Руслан Гартман
Тьма ближе, чем кажется

Глава 1. Тьма ближе, чем ты думаешь.

Прошло уже два года с момента гибели моих родителей в авиакатастрофе. Они должны были вернуться из очередного отпуска, который они решили провести в Марокко, на берегах атлантического океана. Они четыре раза в год летали в разные страны, придерживаясь правила, как его называла мама «живых денег», которое говорило о том, что половина заработанных средств должна быть потрачена на заслуженный отдых. Но на этот раз они отправились в бессрочное путешествие. Никто не предполагал, что их самолёт был не исправен, но официальная информация, из-за которой он упал, не успев набрать высоту был отказ двух двигателей.

После очередного длительного лета и кучи выпускных экзаменов, в определённый момент в жизни каждого подростка наступает пора, когда необходимо определиться чем ты хочешь заниматься и предстоит сделать выбор относительно места куда ты будешь поступать. Для каждого ребёнка это волнительный от которого будет зависеть его ближайшее будущее. Родители указывают тебе на то, кем они хотят тебя видеть, интересуются как планируешь прожить свой следующий этап в жизни, и одновременно намекают на то, что пора становиться самостоятельным, а также сваливать из родительского дома. Но этих разговоров я смог избежать, не по своей вине.

Утро. За окном позднее лето. Начало Августа. Я отдыхаю от прошедшей вечеринки по поводу окончания школьной жизни. Ничего не предвещало беды, как вдруг, неожиданное движение в моём кармане заставило проснуться, и лицезреть как кто-то в него пытается залезть. Тяжелые веки неохотно открывались и закрывались. Спустя несколько секунд, приоткрыв глаз, я улицезрел соседского кота, пытавшегося достать своим языком до пятна от рыбы на моих штанах, которое я получил во время праздничного застолья в местном ресторане.

Место, куда нас отправили родители было непримечательным. Внешний вид соответствовал стилю города. Двухэтажное здание с тремя залами внутри. Каждый из залов был сделан под определённую категорию людей. Самый большой был рассчитан на более взрослую аудиторию, которая приходит сюда ради того, чтобы выпить, расслабиться и подцепить кого-то. Малый зал представлял собой некую молодёжную комнату, обставленную в минималистском стиле, с большим открытым пространством, выделенным для развлечений. Эту комнату обычно снимали взрослые для проведения выпускных или дней рождений детей. Это место пользовалось популярностью в городе, поэтому места бронировали обычно за несколько недель. И третий зал, находившийся на крыше лофт, это такая зона отдыха, для семейных пар и любителей понаблюдать за людьми и ночным небом, вход на которую никак не был органичен.

После недлительной паузы я попытался встать с дивана. Поднявшись, я чувствовал невероятно невесомое состояние и остатки витавшего в воздухе алкоголя. Немного постояв голова неспешно включилась, и я смог достаточно быстро добраться до ванной комнаты, находившейся на первом этаже, сбрасывая по пути с себя одежду. Прохладная струя воды скользила по всему телу и окончательно перевела организм в активное состояние, чему свидетельствовало своевременно нахлынувшее возбуждение и дикое желание расслабиться. Для выплеска необузданной энергии мне было достаточно пары минут, после чего я принялся смывать все следы со стены, выключил воду и вылез из душа. Быстрым темпом я вытер оставшиеся капли и обернул полотенце вокруг торса. В зеркале напротив меня отражался слегка худощавый, высокий парень дерзко ухмыляющийся мне в ответ. Вдоволь налюбовавшись своим телом нужно было продолжать приводить себя в порядок. Принявшись чистить зубы, я вдруг вспомнил что нужно закинуть одежду в стирку, пока пятна еще возможно вывести. С щеткой во рту, я собрал грязные вещи и поднялся на второй этаж, на тот момент казавшись мне по бесконечной лестнице, быстро забежал в свою комнату и схватил чистые трусы и майку.

Разбросанные вещи и не застеленная кровать в моей комнате на втором этаже напоминали о том, в какой спешке я собирался на гулянку и с какой нерешительностью перебирал свой гардероб. Соседняя комната, как всегда, была убрана и чиста. Блеск слегка пробивающихся через шторы солнечных лучей отражался от стоящего у противоположной от окна стены зеркального шкафа и наполнял её удивительным летним теплом. Каждый раз, когда кто-то из друзей оставался ночевать в этой комнате всегда, по привычке, приходилось тщательно заметать все следы их присутствия там. Это место принадлежало родителям. Они не любили, когда в их отсутствие нежеланные гости хозяйничали здесь. Мама всегда сердито говорила, что «присутствие здесь чужих людей крадёт частичку нашей семейной идиллии». На их кровати, развалившись как хозяин, уже беспечно спал тот самый бенгальский кот наших соседей, который иногда забегал ко мне, зная, что его никто не выставит на улицу.

По пути назад невооруженным взглядом был заметен небольшой бардак, воцарившийся в доме, создававший стойкую атмосферу мужского холостяцкого жилья.

Из-за угнетающего окружения празднование в ресторане закончилось довольно быстро. Спустя не более чем через пару часов, всем присутствующим друзьям уже надоедало постоянно переглядываться и искать возможность побыстрее отсюда свалить. В помещении было ужасно жарко и уныло отчего женской половине стало очень некомфортно в своих пышных платьях, с макияжем и прической. Как только они ушли в туалет и начали там собираться, у меня в голове вздрогнула единственная, еще не прямая, извилина и я предложил всем желающим в уже неформальной свойской обстановке продолжить вечер у меня в свободном доме. Некоторые из нас, не думая сразу же отказались, потому что были немного отдалены от всего класса и мало с кем за эти годы наладили близкий контакт, но большинство без капли сомнений поддержали эту идею. Мы договорились разъехаться по домам, принять человеческий удобный облик и выдвигаться по готовности в мою сторону. Через несколько минут родители Тима уже закрыли счет за наш стол, и мы отправились переодеваться.

Выйдя из дверей этой забегаловки, я почувствовал слегка спёртый и тухловатый запах, резко окутавший меня. Он доносился из мусорных баков, находившихся неподалеку. По ощущениям, эти баки стояли тут уже несколько недель и в них явно кто-то сдох. Пройдя несколько метров вперёд, я достал телефон из кармана и принялся вызывать такси. Водитель не заставил себя долго ждать, машина была припаркована на стоянке около места, которое я только что покинул.

Когда я сел на заднее сидение машины и закрыл за собой дверь, я увидел пристальный взгляд через зеркало заднего вида прикованный ко мне.

‒ Добрый вечер. ‒ сказал я, уводя свой взгляд в сторону окна.

‒ Здравствуй, это ваш адрес, всё верно? – спросил он.

Водитель указал пальцем на экран телефона, где был подсвечена конечная точка маршрута.

‒ Да.

Водитель вбил адрес в навигатор, и мы начали движение.

Проехав буквально 200 метров в полной тишине, он внезапно решил прервать молчание.

‒ Я в этом ужасном месте питаюсь уже вторую неделю. Никак не пойму, чем они так цепляют меня, но готовят отменно.

‒ Так почему же тогда в «ужасном»? – подхватил его начало диалога.

‒ Да потому что они никак не могут разобраться с тем бардаком что творится на заднем дворе. Постоянно разбитые стёкла на парковке и этот, въедающийся в кожу, стрёмный смрад, витающий вокруг заведения. – с небольшой злостью он продолжал возмущаться.

На секунду я действительно почувствовал этот запах на себе и немного смутился.

‒ Порой мне кажется, что внутри этих баков они прячут разделанные трупы недовольных клиентов, которые им прямо об этом говорят, и потом они там гниют и разлагаются. – продолжал он.

Водитель выглядел как обычный мужик-работяга лет сорока, с ярко выраженной залысиной на голове. В правом ухе был пирсинг и блестело маленькое серебряное колечко. Его небрежная щетина говорила о том, что он явно не любил ухаживать за собой и выглядеть опрятно. Заметив, что я его разглядывал он резко сказал:

‒ Ты не бойся, это я так для придания эффекта сказал. Я говорил менеджеру что вонь стоит, а он ответил, что сейчас у них какие-то временные проблемы с вывозом мусора.

Я не специально вглядывался в него, но это кольцо моментально приковывало своё внимание. Весь последующий путь мы ехали практически по пустой дороге, в полной тишине, лишь изредка звук приходящих уведомлений на его телефон прерывал её. Я обратил внимание на то, что сообщения приходили от девушки по имени Кира, которая интересовалась как скоро он будет дома и что приготовить на ужин. Он старался не обращать на них внимание, чтобы не сбиться с маршрута.

Вскоре мы уже подъезжали к моему дому и его приложение это подтвердило, громким звуком похожим на удар в гонг.

‒ Мы приехали, оплата прошла, приятной ночи. – быстро сказал водитель.

Выйдя из машины и направившись в сторону дома, я услышал, как водитель развернувшись посигналил мне, тем самым поблагодарил за скромные чаевые, которые пришли ему за заказ. На улице стоял небольшой туман и накрапывал прохладный дождик. Приглушенные звуки разговоров доносились откуда-то из темноты, окутавшей наш район.

Как только открыл входную дверь и перешагнул порог я подумал о том, как разнообразить нашу намечавшуюся тусовку, что этот вечер должен пройти не как обычная алкогольная вечеринка, должно быть нечто иное, запоминающееся не на один десяток лет. Было не много времени чтобы включить фантазию и придумать что-либо, поэтому, разувшись и поставив обувь в прихожей около двери, я продолжил в движении снимать одежду и подниматься в свою комнату. За это время в моей голове так и не вспыхнули никакие идеи. Раздевшись и сложив вещи на свободный компьютерный стул, одиноко стоявший в углу комнаты, я схватил полотенце, висевшее у меня на двери шкафа вместе с айподом, лежавшим на столе и направился в ванную.

Включив свет, комнату заполонил тусклый, холодный белый свет. Я открыл кран из которого полились медленные потоки воды, призванные неспешно наполнить ванную. Я люблю, когда тёплая вода не сразу поглощает меня, а постепенно обволакивает каждую частичку моего тела. Несмотря на то, что в доме кроме меня никого не было, я закрыл дверь на замок и забрался в ванную. Приняв удобное положение и надев наушники, я капнул в воду чуточку геля, который заполнял поверхность воды мягкой пеной. В плеере проигрывался Prayer in C, французских исполнителей Lilly Wood & The Prick, позволявший расслабиться и ощутить невесомую слабость. В такие моменты всегда кажется, что все мои нервные клетки начинают восстанавливаться и медленно пританцовывать в такт с играющей музыкой, тем самым время от времени пуская волну мурашек по всему телу, давая знак что пора заканчивать водные процедуры.

Прослушав несколько треков, в момент переключения на следующий, я услышал, как звонит мобильник. Быстро выпрыгнув из ванной и смахнув полотенцем с себя капли воды, я рванул в комнату, в надежде успеть принять вызов. Но как только я зашел в комнату, телефон предательски замолчал. Взяв его в руки, я увидел два уведомления из нашего общего диалога с друзьями, который мы создавали еще год назад для обмена мемами и один пропущенный звонок со скрытого номера. Абсолютно не представляя кто бы это мог быть, я вернулся в ванную и продолжил как следует вытирать оставшиеся мокрые следы на своём теле. Сразу же после этого я повесил полотенце на сушилку и засунул в рот зубную щётку. Не успев продвинуть её вглубь, в комнате снова начал завывать телефон. Сплюнув в раковину всё содержимое рта, я побежал к нему. Когда я подхватил его во второй раз, на экране отображался входящий, идущий с неизвестного номера. Смахнув пальцем слева направо, я принял его и поднёс телефон к уху.

‒ Да, я Вас слушаю, кто это?

Тихое шипение просачивалось всё глубже и глубже в мою ушную раковину. Никто не отвечал.

‒ Говорите, алло…

Никаких звуков так и не поступило в ответ на мой голос. Спустя мгновение быстрые гудки один за одним, дали понять, что на том конце линии просто положили трубку или звонок оборвался. Я стоял в раздумьях и пытался понять кто бы это мог быть. В этот момент тело начало покрываться мурашками, толи от приятной летней вечерней прохлады, пробивавшейся через приоткрытое окно, толи от небольшой паники, вызванной звонком. Не успел я опомниться как в дверь раздался стук, сопровождавшийся голосами Элли и Тима, первыми прибывшими ко мне домой. Быстро натянул боксеры и взяв с полки растянутую домашнюю майку и спортивки, я быстро направился встречать друзей, натягивая вещи на ходу.

Как только дверь открылась, влюблённая парочка, в уже более приподнятом настроении нежели чем в ресторане, перешагнули через порог и любопытно продолжили осматриваться. Я не могу сказать про себя, что не являюсь гостеприимный, но последнее время редко кто захаживал в мою обитель. Свои отношения они скрывали ото всех более полугода, на публике не сюсюкались и старались никак не проявлять свою симпатию. Несколько раз даже специально измывались друг на другом в слегка грубоватой форме. В нашей компании это было нормальным явлением, обзываться, изощрённо издеваться и подкалывать кого-то из этого узкого круга. Но у Элли и Тима последнее время получилась слишком наиграно передразниваться, и в один такой момент их ссора переросла в лёгкую потасовку, закончившись сладким поцелуем у вас на глазах.

Не успев далеко отойти от входа на дороге раздался визг шин. Узнаваемый почерк старшего брата Александра – Марка никого уже не удивлял. Алекс, достал спортивную сумку с заднего сидения старенькой ауди, захлопнул дверь и направился в сторону дома. Как всегда, высокомерно ухмыляясь он забежал в прихожую.

– Не стоило ждать меня на пороге, могли бы сделать вид, что не я главный гость! – продолжая улыбаться, с теплой иронией вымолвил парень.

С лёгкой завистью от его самоуверенности Тим изменился в лице. Было заметно, что еще одна резкая фраза переведёт его в обозлённое состояние.

– Полегче, красавчик. Мы еще не забыли, чем закончилась твоя звёздная ночь в баре на моём дне рождения. – игриво Элли попыталась поставить его на место.

Все дружно принялись хохотать, вспоминая что, перебрав с выпивкой он начал приставать к каждому из нашей компании и признаваться во всепоглощающей страстной любви. И как это обычно в таких случаях бывает, не справившись с контролем своего внутреннего «Я», он не успел дойти до туалета и содержимое своего желудка благополучно спрятал в стоявшем неподалёку глубоком вазоне. Ничуть не смутившись Алекс попросил аккуратно поставить сумку куда-нибудь доме. Атмосфера, наполнявшая дом в миг стала более разряженной и семейной, гневность Тима моментально улетучилась. Когда ребята скинули свою обувь, все разбрелись по дому и начали готовиться к вечеринке.

Звенящий звук, исходивший из сумки, сразу дал понять, что там не спортивные вещи. Марк всегда покупал алкоголь, когда Алекс его просил об этом, так он хотя бы знал где, что и с кем он будет вытворять этой ночью. Поставив сумку около лестницы, ведущей в подвал, я поднялся наверх, нужно было открыть пробку в ванной, чтобы вода ушла. Через несколько минут, после небольшой уборки в комнате, снизу начал доноситься переливающийся смех парней, которые усевшись на широком диване смотрели Рика и Морти. В это время Элль занималась приготовлением закусок из всего, что смогла найти на кухне.

– Эй Дэээ-эээ-йв, ты так и будешь там наверху свою красоту наводить? – томно крикнул Тим.

– Уже спускаюсь!

Я не стал закрывать двери на втором этаже, чтобы небольшой поток свежего воздуха разливался по дому и заодно высушил лужи, оставшиеся в ванной после меня. Прыгая через ступеньки, я быстро спустился к ребятам и стремительно направился в сторону кухни, но так и не успев дойти, раздался очередной звонок на телефон. На экране была Ашанти.

– Ди, можешь выскочить и встретить нас, мы с Лизой уже подъезжаем. У нас две тяжелые сумки!

Эш, так сокращено мы называем Ашанти, и Лиза были лучшими подругами, которые выросли вместе. Две полные противоположности неразрывно связанные между собой.

Пепельные длинные волосы, холодный бледноватый тон кожи, удивительно глубокие и выразительные голубые глаза приковывали взгляды многих парней к Лизе, на что она старательно не обращала внимание каждый раз. Её не интересовали отношения, пока присутствовала бесконечная тяга к различным электронным безделушкам. Как-то раз она сказала, что купила электромагнитный нано-уменьшитель вещей, но при включении он всех бил лишь током. Она могла часами на пролёт возиться в своей комнате разбирая не подающие признаков жизни игрушки, и пытаясь реинкарнировать их. Но Эш не понимала этого увлечения и каждый раз старалась оторвать её от этих развлечений.

На первый взгляд нельзя было сказать, что Ашанти выглядела на свой возраст. Густые кудрявые волосы, смуглая кожа, золотисто-карие глаза и небольшая родинка под левым ухом в комплекте с пушными губами и небольшим прямым носом достались ей от родителей, которые были родом из Эквадора. Она везде ходила со своим фотоаппаратом и очень редко выпускала его из рук. Иногда фотографии, сделанные исподтишка, попадали в портфолио, красовавшееся на личном сайте, который ей сделала Лизи. Некоторые изображения были настолько качественными, что время от времени её приглашали подработать внештатным фотографом на небольших мероприятиях, на что она желанно соглашалась. Но в начале лета она привлекла внимание популярного местного глянцевого журнала, который предлагал приличную сумму за использование её работ и место в редакции.

Когда я вышел на улицу, никаких признаков движения кого-либо не было видно. Мертвая тишина, леденящая душу, стояла вокруг. Ни у кого из соседей не горел в окнах свет. В такие моменты казалось, что все люди с нашей улицы в спешке побросали свои дома и скрылись в неизвестном направлении. Лишь отдалённый фонарь, вкопанный около съезда с трассы в гордом одиночестве, освещал поворот. И вот, на том конце улицы две яркие фары загорелись и повернули в сторону моего дома. Машина не спешно подъехала и остановилась. Задние двери раскрылись очень широко, и на секунду показалось, что не хватало лишь красной ковровой дорожки, ведущей ко входу. Эш и Лиза выпрыгнули из неё и попросили открыть багажник.

– Ну и какого хрена ты стоишь как вкопанный, подойди пожалуйста и помоги достать пакеты.

– Вы чего там набрали с собой? Мы же не договаривались ничего покупать. – выходя из ступора удивлённо вскрикнул я.

– Тут только необходимое. Мы с Лиз подумали, что нужно прикупить чего-нибудь вкусненького и написали Эль, а она скинула небольшой списочек.

Клёво, в очередной раз, девчонки без нашего ведома решили все вопросы. Иногда было такое стойкое ощущение, что они никогда не советуются с нами, лишь потому что мы парни.

Забрав пакеты и освободив машину, мы вместе зашли в дом. Лиз не раздумывая, послала с порога воздушный поцелуй в сторону Элли и упала на диван между парней, принявшись смотреть мультик. Эш приказательным тоном пальцем указала мне в сторону кухни и пошла в туалет, находившийся прямо напротив входа на первом этаже, мыть руки. Когда я начал выполнять поступившее указание от Эш, Алекс резко подорвался с дивана и пошел следом за мной.

– Негласное правило! Семеро одного не ждут! Мы собрались мультики смотреть или как?

– Дэйв, куда ты дел мою сумку? – оглядываясь по сторонам, спросил Алекс.

Я указал ему на дверь, находившуюся под лестницей на второй этаж, которая вела в подвал. Явно будучи в нетерпении больше ждать он с дикой жаждой дёрнул дверь так, что было слышно, как зазвенели петли. Увидев сумку, он открыл её и начал доставать алкоголь. Сперва он достал несколько бутылок пива, лежавших сверху и явно намекавших что это лишь только начало. Следом за ними он извлёк три бутылки вискаря, две бутылки текилы и два джина.

– Кто с чего начнёт? – спросил Александр.

– Мы с Эль будем джин! – радостно воскликнула Эш, порубливая салат.

– Можно мне пиво, плиз. – не отрывая взгляд от телика сказала Лизи.

– А мы с тобой и Тимом, сразу будем виски, если ты не против.

Я не стал отнекиваться, так как было всё равно что пить, и Тим согласно кивнул головой, поднялся с дивана и пошел за столом, стоявшем на террасе, переход в которую был сразу за кухней. Вдвоём мы перенесли его в гостиную, и принялись таскать всё с кухни и расставлять на нём.

В первую очередь раздав всем напитки, Алекс торопясь начал забирать готовые салаты и нарезки, заставляя ими пустой стол, в то время как Тим, остановился около Элли и помог ей открыть железную банку с ананасами. В самый разгар всей суеты я не услышал, как начал звонить мой телефон. Он лежал на спинке дивана, на котором расслабленно расположилась Лиза.

– Ди, тебя кто-то хочет, еще и скрыл свой номер. Я подниму трубку! – крикнула она.

Я не услышал что она сказала и продолжил заполнять едой стол.

– Алё, привет. Дэйв сейчас занят, но я могу ему передать что ты хотел или хотела.

В ответ опять было слышен лишь серый шум и небольшой треск.

– Если что он дома, заглядывай, чао! – не долго прождав ответа Лизи сбросила входящий, положила телефон туда же откуда его и взяла, и продолжила смотреть телевизор.

Все приготовления были завершены, оставалось только разогреть мясо и некоторые закуски, которые родители девчонок забрали с выпускных застолий, и можно было приступать к основному делу, ради которого мы все здесь и собрались. Одновременно со звуковым оповещением завершения работы духовки раздался звонок в дверь. Это был последний, ожидаемый сегодня гость на нашем вечере, Майя.

Друзья считали её моей старшей сестрой, потому что после смерти моих родителей, её мать, Лилиан, формально усыновила меня, чтобы никакие социальные службы не вмешивались в мою жизнь. Они переехали в наш город, когда умер отец Майи, около десяти лет назад, из маленькой деревни, находившейся в лесу и какое-то время, жили в соседнем доме. На следующий день, после перевоза последних вещей, их семья пришла знакомиться к нам. Не большого роста девочка была старше меня на полтора года. Эта милая, по-детски чистая, русая принцесса с разноцветными глазами смотрела на меня с порога и улыбалась. С тех самых пор, мы проводили с ней большую часть нашего юношества вместе, пока они не переехала в другую часть города. Она не училась в нашей школе, потому что предпочитала домашнее обучение. Из-за этого Майя не сразу познакомилась с моей компанией. Расстояние между нами увеличилось не только в буквальном, но и в переносном смысле. Со временем, мы стали реже встречаться, но всё также оставались очень близки. Она постоянно прикрывала меня перед родителями, любила читать нотации по поводу и без, и всегда старалась контролировать меня. Майя создавала впечатление скрытной и тихой девушки. Я знал о существовании дневника, который она начала вести несколько лет назад, но никогда не имел желания туда заглянуть, потому что был уверен, что она рассказывала мне всё, что приключалось в её жизни. На шее у неё красовалась татуировка, выглядевшая как млечный путь, состоявший из многих миллиардов звёзд, который плавно переходил в район спины, скрываясь под футболкой. Лилиан очень бурно отреагировала на её выходку и сильно ругалась первые дни, но потом, со временем, привыкла и напоминала себе, что теперь дочь взрослая и вправе сама делать свой выбор. Неотъемлемым атрибутом её стиля были различного размера и вида серьги, любовь к которым она еще с детства развила в себе и с тех пор носила всякие безделушки на своих ушах.

У неё был свой ключ от моей двери, но она пользовалась им редко. Лилиан сделала его, чтобы при удобном случае приходить ко мне и проверять, как я живу один, но потом отдала его ей. Открыв дверь, я увидел её, это действительно была Майя. Порванные светлые джинсы, оверсайз худи молочного цвета с изображением бруклинского моста, тёмно-бардовая бейсболка с двумя кольцами на козырьке и небольшой серый рюкзак висящий на плече, в этот момент дополняли её образ.

– Мы так и будем стоять на пороге или я всё-таки пройду?

Обхватив её руками и слегка приподняв, я затащил её в дом и принялся кружить от радости, что она не отказалась от приглашения и пришла. Ребята приветливо начали выкрикивать различные приветствия, кто что и махать, зазывая уже присоединиться к нашему застолью. Поставив все свои телефоны на беззвучный режим, мы наконец-то начали этот долгожданный вечер.

Никто не обращал внимание на происходящее вокруг, вечер лишь только начинался. Но незнакомый номер продолжал, со строгой периодичностью раз в час, оставлять свои пропущенные на моём телефоне вплоть до полуночи.

Глава 2. Прошлое вечно, если помнить.

Утро следующего дня началось в абсолютно ожидаемой обстановке, которая обычно следует за божественными вечерами, проводимыми в компании близких друзей. Слегка душистые медово-пряные нотки, от оставшегося виски в бокале, запах копченной рыбы и поджаренных тостов, развеивались по всему дому и доносились с первого этажа.

Без малейшего желания спускаться вниз, я в полупробужденном вегетативном состоянии лежал на своей кровати, подминая под себя теплое пуховое одеяло, под которым я спал в любое время года вне зависимости от погодных условий. Утренняя прохлада сквозняком пронеслась между комнатами на втором этаже. Осознание что двери в соседних комнатах открыты заставило меня понять – никто в них на ночь решил не оставаться, и мне действительно пора подниматься и осматривать масштабы бедствия, которые остались от минувшей ночи. Никуда не торопясь, неохотно изгибаясь на кровати, я симулировал что-то вроде зарядки, чтобы хоть как-то заставить кровь в моём организме разогнаться, ну или по крайней мере, то что её на данный момент заменяло. Поднявшись и сев на угол кровати, я почувствовал лёгкий голод и слегка тяжелую голову, которая напоминала о том, что смешивать алкоголь всё же не стоит в таких ситуациях.

Немного пошатнувшись, я всё же встал и пошел осматриваться и восстанавливать картину, которая произошла минувшей ночью. Перед тем как спуститься, моё тело самопроизвольно вильнуло в ванную и опёрлось на раковину.

– Зеркало не разбилось из-за моего фэйса, уже хороший знак. – подумал про себя.

Стандартный утренний ритуал немного приободрил меня. Вытерев лицо вафельным полотенцем, висевшим на сушилке для белья, я аккуратно повесил его обратно и направился в сторону лестницы.

Как и следовало предполагать, в таких ситуациях, поле боя всегда не обходится без жертв. Сойдя с последней ступени, взгляд автоматически упал на входную дверь, на которой была приклеена на что-то липкое записка: «Чувак, мы всё убрали, правда в подвал, но ты уж тут дальше сам. Удачи!». Не вдаваясь в подробности, я не стал сразу же спускаться туда, и пошел осматриваться дальше.

Как ни странно, ничего выбивавшегося из общей картины не заостряло на себе внимание. Диван, стоящий посреди гостиной, как и обычно, был прилично застелен, подушки лежали на своих местах. Между двух подголовников был заметен провод от наушников Лиз. Стол, который мы перенесли вечером уже стоял на своём исходном месте. В углу зала, под шторой, которая закрывала окно разделяющее прихожую комнату и гостиную, лежала, по своему виду, уже опустевшая сумка Алекса, которую он, как и обычно решил не забирать. Он постоянно проделывал этот трюк, тем самым оправдывая свои частые визиты ко мне, и как бы метил свою территорию. Перейдя дальше на кухню, я увидел на барном столе две бутылки пива и вчерашний поджаренный тост, который лежал в тарелке, накрытой фольгой. На столе для подготовки и хранения еды было аккуратно расстелено полотенце, сверху которого располагались педантично расставленные и начисто вымытые бокалы и тарелки, напомнившие сразу же об Элли. Варочная панель была слега заляпана маслом, капельные подтёки застыли на бордовом глянцевом фасаде противоположной стороны кухни, на которой располагались раковина, встроенная посудомойка, выдвижные ящики со всей утварью и самодельно врезанный выкатной отдел для алкоголя, который отец сделал сразу же после покупки этого дома. Хоть он и не часто пользовался его благами, и мама была против такой модернизации, всё же мне пришелся этот ящик по душе, и я периодически оставлял в нём некоторые дорогие напитки, с целью сбора своей собственной коллекции, но не смотря на такое желание, до него вечно добирались самые ненасытные друзья.

Мои родители были самыми обычными людьми, чье существование не вызывало особой зависти или переизбытка внимания со стороны друзей, знакомых или случайных временных попутчиков их судьбы.

Мать – Оливия – высокая, хрупкого телосложения девушка, но с неповторимой легкостью и грацией в движениях. Её светлые, почти белые прямые волосы в комплекте с глазами холодного голубого оттенка, имели необычный эффект и способность становиться пронзительно острыми во время её сеансов психотерапии. Она любила естественность и практически не пользовалась макияжем, предпочитала одежду нейтральных тонов, что вместе придавало ей элегантности и завораживающее действовало на окружающих. Они никогда не пользовалась положением своим небезызвестных обеспеченных родителей, которые имели своё крупнейшей текстильное производство в округе. Закончив школу с отличием, она спонтанно приняла решение о своём переезде и поступлении в не самый статусный, но не менее перспективный университет психологии и психоанализа. Начиная с первого курса основным увлечением была экспериментальная психология, которая в последствии и отразилась в её методах терапии. Её работы о влиянии травматического опыта на формирование личности и выявления имплантированных воспоминаний с помощью контролируемого стресса даже публиковались в научных журналах. Эти исследования сделали её личность одновременно уважаемым и опасаемым специалистом среди коллег. Некоторые её открытия до сих пор считаются «слишком непрофессиональными» для официальной науки.

Отца звали Роберт. Не менее привлекательный чем мать, высокий, широкоплечий, с сухопарым телосложением парень. Короткостриженые тёмные волосы, резкие скулы, не большой глубины ямочки на щеках, выделяли его среди других представителей сильного пола. В отличии от Оливии он выбрал этот универ без своего желания. Еще в юношеские годы его папа часто брал с собой на работу, так как он рос без матери и его не с кем было оставить. Дедушка был старшим дознавателем по особо важным делам в местном специальном полицейском управлении. Он с ранних пор впитывал всё, во что был погружен этот, тонувший в делах, отдел. Именно эти годы и определили перспективу будущего. Роберт без особых раздумий определил своё место учёбы. Его специализацией была криминальная психология, и его главная исследовательский проект был посвящен профилированию серийных преступников, который позже лег в основу методики, которую использовали во всех федеральных органах.

Впервые они начали пересекаться в университете, на факультете психологии, где оба осваивали когнитивные науки и поведенческие расстройства.

Однако сблизил их по-настоящему нелепый случай: на втором курсе они записались на один и тот же спецкурс по девиантному поведению, который пользовался исключительным спросом среди студентов. Роб, как часто это бывало, опоздал на первую лекцию, и единственное свободное место было рядом с Лив. На семейных вечерах мама иногда предавалась воспоминаниям, и рассказывала, что он тогда прошептал ей: «Если нам будет скучно, готов стать твоим подопытным по этому предмету, и гарантировать тебе беспроигрышный вариант на защите зачетного проекта» – на что она не смогла сдержать смех. Так началось их общение – сначала академическое, потом дружеское, а через полгода это переросло в нечто большее, в последствии приведшее к их самому удачному совместному эксперименту, и его побочному эффекту в виде меня.

Окончательно прибравшись, я лёг на диван и включил телевизор. Как обычно с самого утра там показывали новости, которые плавно перетекали в банальные многосерийники или ситкомы, разрушающие подростковую психику, однако, я не был брезгливым, и осознавал, что мне терять нечего и не переставал их смотреть. Неожиданно для меня в дверь раздался звонок. Но как бы я не хотел открывать её, за ней был слышен знакомый голос, который параллельно вёл активную беседу с человеком, на той стороне трубки своего старенького телефона. Из отрывка разговора отдалённо было понятно, что велись переговоры по поводу поставок редких цветов, необходимых для оформления чьей-то помолвки.

Сделав бодрый вид, я начал прокладывать свой тяжелый путь к ней на встречу. Дав себе несколько пощечин и трижды запутавшись в своих ногах, я наконец-то добрался до двери и без раздумий её открыл. Моментально положив телефон в карман, женщина полная невероятнейшего оптимизма и легкой раздраженности, с теплотой смотрела на меня снизу-вверх.

Дверь распахнулась, и в голубоватом дождевике с очень большим капюшоном, от которого пахло свежепролившимся дождём, ветром и остатками дорогих духов, на пороге стояла Лилиан. Её рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, слегка растрепались от порывов ветра, а в глазах светилась та самая энергия, которая заставляла даже самых угрюмых людей улыбаться. На плечах висел рюкзак, который, как правило она берёт, когда направляется за покупками.

Она моментально ворвалась в дом, словно ураган, несущий с собой тепло и хаос одновременно, прижала меня к себе, и я на мгновение утонул в этом знакомом запахе – смеси лаванды и чего-то тёплого, пряного, напоминающего мне о детстве.

– Дэйв, родной, ты выглядишь так, будто тебя переехали грузовиком – сказала она, отстранившись и пристально разглядывая моё лицо.

В этот момент, она еще не до конца понимала, что приехала не совсем в подходящий момент.

Я хмыкнул. Лилиан всегда говорила прямо, без обиняков¹. Она не была мне матерью по крови, но, из-за сложившихся обстоятельств, за последние несколько лет стала ближе, чем кто-либо.

Не успев что-либо ответить, как её взгляд уже свободно блуждал по дому и улавливал состояние дома. Паззл у неё в голове сложился слишком быстро, брови медленно поползли вверх, а губы сложились в укоризненную улыбку.

– Ох, я вижу, вчерашний вечер всё-таки удался, – сказала она, проходя мимо меня и оставляя за собой мокрый шлейф и легкий беспорядок.

– Где же твои друзья? Разбежались или спрятались в подвале, как крысы?

– Они… эм… ушли, – пробормотал я, закрывая дверь и следуя за ней на кухню.

– В кафешке вчера было реально тухло, но ночь всё же была частично спасена… – продолжал я.

Она неспешно прошла на кухню, сняла и повесила дождевик на сушилку для вещей, стоящую на террасе, и сразу же принялась осматривать помещение, будто искать следы преступления. Её взгляд скользнул по пустым бутылкам, стоящим под раковиной, сушащейся посуде, слегка помятому дивану и идеально блестящей плите.

– Ничего не изменилось, – мягко вздохнула она. – Ты и твои друзья так же тщательно всё подчищаете, но почему-то ленитесь полностью скрыть улики. Отец был бы не доволен.

Я хотел возразить, но она уже с видом профессионального ревизора открыла холодильник и замерла на секунду, глядя на его полупустые полки.

– Ладно, – сказала она, доставая из рюкзака пакет с продуктами. – Перед тем как зайти, я хоть что-то прихватила по пути в магазине.

Я молча наблюдал, как её быстрые и уверенные руки раскладывали еду по полкам. Лилиан постоянно была в движении, будто боялась, что если остановится, весь окружающий её мир сразу рухнет.

Среди продуктов был абсолютно стандартный домашний набор: свежий хлеб, колбаса, сыр, зелень, фрукты и бутылка домашнего лимонада, который очень любит Майа.

Она продолжала раскладывать продукты. В каждом жесте читалась забота, выработанная годами – сначала о муже, потом о дочери, а теперь и обо мне. Она словно пыталась компенсировать едой всё то, что иногда не могла дать словами.

Майа. Единственная дочь Лилиан, на первый взгляд, спокойная, светловолосая и хрупкая, но внутри невероятно мечтательная и дерзкая авантюристка, каким был её отец Дэниэл, с таким же упрямым взглядом, как и у её матери. Она появилась на свет через год после свадьбы её родителей. Но, по раковому стечению обстоятельств, Дэн так и не успел встретить в этом мире свою дочь. Он работал шахтёром на близлежащей шахте. Спустя четыре года после своего трудоустройства он, как обычно, пришел на смену и последний раз спустился в шахту, откуда вернуться ему было не суждено. Обрушение конструкций. Шесть погибших. Ни виновных, ни объяснений – только чёрный угольный пласт, навсегда поглотивший тех, кто рискнул к нему прикоснуться.

Лилиан тогда была на пятом месяце беременности. Говорят, стресс мог бы покалечить или даже убить ребёнка, но Майа чудом родилась здоровой, будто решила с первого вздоха бороться за место в этом мире. Возможно, именно поэтому её мать так цепко держалась за неё все эти годы. Она не просто растила дочь – она отчаянно пыталась сохранить последнюю кровную нить, связывающую её с тем, кого больше не было.

Майа была вынуждена расти под двойным гнётом: материнской любви и материнского страха. Лилиан опекала её так, будто за каждым углом таилась угроза. Школа – только та, что не больше чем в одном квартале от дома. Друзья – только те, кто не вызывал подозрений у Лилиан. Поездки – никогда в одиночестве, без знакомых людей и дальше соседнего города.

В подростковом возрасте у Майи, как и ожидалось, случился переходный момент, когда она начала бунтарствовать. Сначала это проявлялось в мелочах – опаздывала домой, красила волосы в яркие цвета, слушала музыку, от которой у Лилиан сводило скулы. Потом она зашла дальше – иногда сбегала на выходные из дома, чаще ко мне, но и иногда к подругам, которых у неё было не много, носила мрачную одежду, а однажды даже проколола ухо без разрешения, что и стало её последующим отличительным знаком. Каждую такую выходку Лилиан воспринимала как личное поражение. Она не кричала, не наказывала – она просто смотрела на дочь тем взглядом, в котором читалось: «Я теряю тебя, и я не знаю, как это остановить».

Но Майа не была жестокой. Она периодически замечала, как мать по ночам сидела в своей комнате, сжимая в руках потрёпанную фотографию отца. Видела, как дрожали её плечи, когда она думала, что никого вокруг нет. И тогда, сквозь весь свой противоречивый дух, Майа находила способ показать Лилиан, что не собирается её оставлять, и ей нужна лишь доля свободы. В такие моменты она приносила чай и часто оставалась лежать с ней в обнимку на двуспальной кровати. Последнее время она всё чаще обделяла её должным вниманием, но всегда оставляла на холодильнике записку: «Мам, я тебя люблю, не переживай».

Я наблюдал, как Лилиан нарезает хлеб параллельно складывая его в корзинку, и осознавал, что её руки – это отдельная нелёгкая история. Редкие шрамы от ожогов, подчеркивающие что она никогда не умела аккуратно готовить, коротко подстриженные ногти, чтобы не мешали работе, тонкие серебряные кольца, полученные в подарок от Майи на последний день рождения. Эти руки держали дочь в первые минуты её жизни и не отпускали даже тогда, когда та старательно пыталась вырваться.

Лилиан убрала, стоявшие передо мной бутылки, взяла тарелку с бутербродом, сняла с неё фольгу и поставила её в микроволновку разогреваться.

– Ты вообще ешь? Выглядишь так, будто последний раз делал это неделю назад. И не смей при мне пить, я всё понимаю, возраст, но поимей хотя бы чуточку уважения.

Достав теплую тарелку, она демонстративно поставила её передо мной, параллельно заваривая себе и мне горячий кофе. Я поднял бутерброд, но не откусил сразу. Вместо этого моё внимание притянула фотография, висевшая на холодильнике – Мои родители и Лилиан стояли в обнимку, между ними были маленький я в несуразном костюме дровосека и Майа в забавном платьице феи. Этот момент был запечатлен, после одного из концертов, поставленных в детском саду. Еще тогда все искренне наслаждались такими яркими моментами, и даже не предполагали, как в одно мгновение всё может кардинально измениться.

– Моя девочка еще не поднималась? – неожиданно спросила Лили.

Она прекрасно знала, что, если бунтарка брала верх над её дочерью, и та не приходила домой, то чаще всего её можно было найти у меня. Но в эту ночь, в доме кроме меня никого не было.

– Майа не оставалась сегодня здесь, я думаю её забрали с собой девчонки, когда уходили, чтобы как обычно провести очередное собрание сплетнического совета, – ответил я, протянул тост в рот и откусив его положил на тарелку.

– Она опять не ночевала дома, каждый раз как в первый, ни о чем не могу думать, и спать, – продолжала она, вместе с этим пододвигая кружку с горячим напитком мне под руку.

Дождь заметно усиливался, барабаня по крыше и окнам, словно пытался пробиться внутрь. Я наблюдал как Лилиан допив своё кофе стала методично проверять аккуратно сложенные вещи, оставшиеся в рюкзаке. Её движения были точными, почти механическими, как у супер педантичного человека, который часто перепроверял всё и повторял эти действия.

– Ты уже уходишь? – спросил я, хотя уже догадывался что услышу в ответ.

– Ну да, мне правда пора на работу, сегодня и так была сумасшедшая ночь у нас у всех, – просто сказала она, накидывая свой дождевик.

– Лили, не беспокойся о Майе, она не со зла заставляет тебя нервничать, это пройдёт…

– Я понимаю, но нельзя заставить душу бестрепетно ждать…

Одна фраза, не отпускавшая её, как якорь на дне сознания.

Она подняла на меня глаза, в которых проглядывалась грусть, неумело скрывавшаяся за завесой бесконечного оптимизма, от чего у меня пробежали мурашки по рукам и спине.

И в этот момент я начал ощущать, как окружение начало неумолимо сжиматься будто сама вселенная, скрипя зубами, решила выжать меня из своего пространства. Воздух густел до состояния ртути, каждый вдох обжигал лёгкие. Стены упорядоченно приходили в движение, а в голове нарастал гул – будто звучали голоса целой толпы, уже протягивавшей леденящие руки сзади, пальцы которых вот-вот должны были впиться в плечи, чтобы развернуть меня лицом к тому, на что не было сил смотреть. Я знал – стоит обернуться, и эти голоса обретут лица. А может, и не обретут… что было бы страшнее.

Их смерть оставила после себя не пустоту, а нечто худшее – зияющую рану в реальности, через которую в мою жизнь иногда просачивались призраки прошлого. Каждая годовщина словно становилась вратами, через которые они возвращались, чтобы утешить меня, и просто показать, что они всегда будут рядом, но это заканчивалось всегда одинаково. Покрываясь холодным потом, я чувствовал, как пол стремительно уходит из-под ног, сознание начинает меркнуть, и тело перестаёт слушаться. Когда реальность давала трещину, я падал не на землю – а в какую-то бездну, где не было ни начала, ни конца. Последнее, что я видел перед тем, как сознание гасило свет – их лица, искаженные то ли горем, то ли отчаянием. Они тянулись ко мне, но не могли удержать.

Такие приступы, изредка, начали проявляться после гибели родителей, на что врач просто закрывал глаза и твердил про логически оправдываемые панические атаки. Но в подобные моменты мне казалось лишь то, что это не просто сбой психики, а настоящая кара.

Как раз, когда Лилиан приблизилась к выходу, и я следовав за ней чтобы проводить, начал проваливаться в обморок, она успела подхватить меня и толкнуть на диван. Спустя несколько минут моё сознание пришло в стабильное состояние, мушки перед глазами предательски исчезали, и ощущение свежей прохлады окончательно перевело мои часы в положение «Зарядка окончена».

– Я наверное останусь, у тебя опять был приступ. – успокаивающе говорила Лили.

– Это не обязательно, чуть позже должен прийти Тим, нас тоже сегодня попросили выйти на смену. – неторопливо ответил я.

Она, поглядывая на часы, висящие на стене позади, встала с дивана.

– Хорошо, я позвоню Майе, может она рядом.

Лилиан быстро оказалась около двери, за секунду впрыгнула в свою обувь, посмотрев на меня сквозь окно между комнатами – помахала, и хлопнув дверью, вышла наружу.

Она подбежала к своей машине и села в неё – старый внедорожник, который Дэн купил незадолго до смерти. Лилиан так и не решилась от него избавиться. Двигатель шумно заурчал, и ориентируясь на звук, я ощущал, как она начала отдаляться от дома, спустя мгновение скрывшись за поворотом, следовавшим за продолговатым выездом, идущим в гору.

Окончательно вернувшись к жизни, я начал рыскать руками под подушками, пытаясь найти свой телефон.

Глава 3. Тени вступают в игру

Лёгкий запах плесени витал в воздухе в подвальном помещении, со скрытой от лишних глаз комнатой, смешиваясь с ароматом старой бумаги. Это место было оборудовано специально для таких случаев, когда нужно действовать без промедления. Я наблюдал через монитор, как Майя выходит из анабиоза и начинает медленно приходить в сознание. Её вялый взгляд спокойно осматривает комнату – он скользит по этим глухим металлическим стенам, нарисованному одинокому окну, удобной железной кровати, и вмонтированными в стену полкам с медицинскими журналами, скрытыми за прозрачной пластиковой дверцей. Она уже трижды коснулась пальцами своего левого запястья – новый нервный тик, которого не было в моих предыдущих наблюдениях.

Немного погодя я нажал на кнопку около двери и замок томно издавал звуки отворяющихся механизмов. Она слегка вздрогнула, но быстро взяла себя в руки, и не подавая признаков паники лежала на кровати. Я вошёл, с подносом с едой – свежий куриный бульон, чёрный хлеб, сваренное яйцо и стакан воды. Именно такую пищу её организм усваивал лучше всего, согласно медицинской карте, которую я достал из клиники.

– Ты не имеешь права причинять мне вред, – сказала она, прежде чем я успел открыть рот.

Голос ровный, почти спокойный, руки скрещены на груди, учащенный пульс – примерно 90-100 ударов в минуту, частота тревоги. Я поставил поднос на тумбочку рядом с ней, взял с полки две папки и сел в кресло напротив, скрестив ноги.

«Майя Роу, рост 173 см, вес 52 кг, группа крови AB отрицательная».

«Дэвид Слоан, рост 185, вес 76, группа крови О отрицательная».

Мои пальцы постукивали по подлокотнику в том же ритме, что и её. Интересно, что сейчас творится у неё внутри. Хладнокровие или паника, отчаяние или оптимизм, возмущение или нотки угасающей надежды.

– Кто ты, где я и зачем ты меня сюда притащил? – один за одним посыпались вопросы.

– Не спеши, тебе ничего не грозит, по крайней мере сейчас. – вынужденно ответил я.

Отложив папку с её именем, открывая другую, я заметил, как взгляд Майи судорожно скользнул к её содержимому. Первым, на что попало её внимание был небольшой планшет, с открытой картой и тактично мигающей на ней точкой.

Дэвид сейчас на углу 5-й авеню, у себя дома. Странно, почему он еще не на работе?

Её глаза заметно расширились – вероятно сначала от шока, потом от понимания.

– Ты… ты следишь за ним? Зачем? – задала вопрос Майя.

– Не только за ним, но в том числе. Мне нельзя опять потерять его, и похожих на него детей. – улыбнулся я, глядя как её лицо бледнеет.

– Два года, пять месяцев, три недели и четыре дня, – продолжая свою мысль, поправил очки, наблюдая, как её зрачки отреагируют на это заявление. – С того момента, как ты впервые пришла к нему домой после гибели его родителей.

Она медленно поднесла стакан к губам, но не пила – просто смачивала пересохшие губы.

– Зачем? Что тебе от нас нужно?

Я встал и подошёл к металлическому шкафу у стены. Код – 1709 – дата моего первого визита в клинику, где работала Оливия. Внутри лежали папки, аккуратно рассортированные по цветам: синие – Дэвид, красные – Майя, зелёные – Оливия и Роб, оранжевые – Лилиан и Дэн, белые – все остальные, не требующие особого внимания, но и не лишние.

– Твой отец особенный. Был особенным… – сказал я, доставая оранжевую папку.

– Она видела закономерности там, где другие видели хаос.

Открыл её на странице с фотографией – Дэниэл и Лили стоят около новокупленного Ford Ranger, тёмно-бордового оттенка, без единой пылинки и царапины.

– Ты знаешь моего отца? – Майя резко встала, кровать скрипнула под ней.

Голос дал трещину – первая настоящая эмоция за всё время.

– Да, но об этом позже. – закрыл обе предыдущие папки и положил их друг на друга.

Взяв зелёную папку, из неё выпал билет на рейс, именно того самолёта, в котором они сгинули навсегда. Быстро нагнувшись и подняв его, я открыл её и лицезрел на это завораживающее фото, на котором мать Дэйва сидела в своём кресле в приёмном кабинете, её пальцы сложены в характерную «молитвенную» позицию, которую она принимала, когда сталкивалась с интересными случаями.

Доктор Оливия Слоан была моим… наставником. Я провёл пальцем по фотографии. Она научила меня видеть то, что скрыто. Но в последний год… –перевернул страницу, – она начала что-то подозревать. Сменила машину, изменила маршруты, и старалась никогда не находится в безлюдных местах.

Дочь шахтёра Дэниела и Лилиан Роу, – я достал другую папку, – родилась через три месяца после гибели отца в шахте №17. Воспитывалась матерью-одиночкой, которая внезапно получила анонимные выплаты всё детство. Вынул фотографию – маленькая Майя в школьной форме, её глаза с рождения были разного цвета. – Обычные девочки не попадают в программу наблюдения Оливии Слоан.

Майя, без резких движений, медленно встала и подошла ближе ко мне. Её глаза были неразрывно связаны с моими записями.

– Ты говоришь так, будто… не боишься, что я солью все твои записи, как только выберусь из этого места.

Резким движением руками я захлопнул папку так, что небольшая звуковая волна ушла в тёмные коридоры подвала, ведущего на поверхность.

– Ты не представляешь мне угрозы, ровно также как и я тебе. – перехватив инициативу я завершил её речь.

– Они были особенными, Оливия и твой отец. – Когда ты стала взрослой, неужели ты не спрашивала у Лили, как он погиб? Или, когда не стало родителей Дэйва – почему именно их самолёт упал в этот безоблачный спокойный день?

– Самолёты не падают просто так, девочка. Особенно когда на его борт только что сели двое людей, которые не так давно начали задаваться неудобными вопросами и адресовать их совершенно неправильным ушам.

Мёртвая тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. Её сладкий мягкий голос спустя мгновение нарушил молчание:

– Это ты убил их? Что ты будешь делать если, не собираешься расправляться со мной? – Вопросы прозвучали почти академически, с легкими тембрами злости, будто она задавала его сидя за столом в допросной, как постоянно делал отец Дэвида.

Комната залилась звонким, слегка зловещим, смехом – искренним, от всей души.

– О, Майя… Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже не дышала. – подошёл ближе, наблюдая, как её зрачки расширяются.

– Нет, ты здесь, потому что унаследовала их дар. Ты видишь то, на что другие никогда не обращают внимание, не так ли? Ты нужна мне чтобы закончить то, что начала Оливия.

Сидя на кровати, она немного отступилась назад, спина упёрлась в стену.

Я достал из-за спины небольшую записную книжку – это был её дневник, который она всегда носила в рюкзаке.

– Ты только представь каково это – годами изучать человеческий разум, а потом обнаружить, что один экземпляр… отличается. Затем другой, проявляет аналогичные способности.

Показательно открыв его на случайной странице, я начал зачитывать вслух выделенные мною фразы.

– Твои заметки о Дэвиде – его привычки, циклы сна, реакции на стресс – почти профессиональны. Ты никогда не придавала этому значения?

Она выхватила блокнот из моих рук, так быстро, что бумага хрустнула в её пальцах, и прижала к себе, будто защищая.

– Это не твоё дело! Я… – с разъяренным взглядом вскрикнула она.

– Любишь его? Одержима им? – Я улыбнулся, видя, как её лицо покрывается румянцем. Ещё интереснее. Но скажи мне, Майя… – наклонился ближе, вдыхая запах её страха.

– Разве ты никогда не задумывалась, почему именно он? Почему Оливия переехала именно в ваш район, и помогла твоей семье после смерти отца?"

– Ты ничего не знаешь о наших родителях! – Её дыхание участилось.

Я вернулся к шкафу, достал ещё одну папку – чёрную, без маркировок. Майкл и Джулия Роу, родители Дэниэла. Трагически погибли в автокатастрофе, когда ему было двадцать семь лет. Официальная версия – несчастный случай. Вынул фотографию – разбитая машина, врезавшаяся в отбойник, кроваво-белая заснеженная обочина.

– Держи, посмотри на угол вхождения в поворот. И на эти… – ткнул пальцем в изображение, – следы от протекторов на асфальте.

Майя жадно схватила фото, по её рукам начала гулять легкая дрожь.

– Я никогда не знала своих бабушку и дедушку. Ты хочешь сказать, что подстроил их гибель? – с нарастающим презрением спросила она.

– Они не моя цель. Их всех убирают, девочка. Рано или поздно Вы тоже должны были стать мишенью. Просто некоторые… – я посмотрел на часы, – оказываются живучее, пока не решают поиграть в детективов, и не начинают углубляться туда, где их уже ждут.

– И моя мама в курсе всего этого? – продолжала расспрашиваться она.

– Лилиан знала не многое, но начала догадываться, – получив утвердительный ответ, эмоция на её лице изменилась. Почему думаешь, она так тебя опекала? Почему не отпускала дальше двора? – достал из папки письмо – копию, оригинал остался у меня. Она писала Оливии за месяц до авиакатастрофы. Просила прекратить какое-то расследование, но я так и не успел узнать его детали.

– Какое ещё расследование? Что чёрт возьми происходит вообще? – слеза капнула на бумагу.

В этот момент снаружи за дверью раздался глухой грохот. Майя вздрогнула – надежда мелькнула в её глазах.

Время поджимает, – вздохнул я, доставая шприц из кармана. Не бойся, это просто седативное. Тебе нужно отдохнуть.

Она практически не пыталась сопротивляться, будто бы уже смирилась с тем, что её ждёт. Когда игла вошла в вену, её последними словами были: «Дэвид… он найдёт меня…»

– О, я на это рассчитываю, – прошептал я, укладывая её на кровать.

Потом открыл сейф, достал последнюю папку – с пометкой «Мнемосина». Внутри лежали различные результаты тестов Оливии, фотографии маленькой Майи, Дэйва и других детей в родильных боксах в лаборатории… и письмо, написанное за день до рокового полёта.

«Если ты читаешь это, значит, мы не смогли остановить его. Защити Майю любой ценой. Она лишь маленький ключ к одной из непреступных дверей, стоящих перед нами.»

Я положил письмо обратно, бросил последний взгляд на спящую девушку. Её грудь поднималась ровно, на лице играла тень от покачивающейся лампы.

Шаги наверху становились чётче. Я погасил свет и закрыл дверь, оставив включенным только монитор с изображением Майи, лежащей за дверью.

Игра только начиналась.

Темнота подвала была густой, почти осязаемой, но я не включал свет. Мне нравилось сидеть в этой тишине, где единственным звуком было ровное, чуть прерывистое дыхание Майи. Она спала – наконец-то. Седативное подействовало, как и должно было. Я наблюдал за ней, отмечая, как ее пальцы иногда подергивались, словно во сне она все еще пыталась схватить что-то или убежать.

Я знал ее лучше, чем она сама себя.

Знакомство с Оливией Слоан началось более пятнадцати лет назад, в ее кабинете на третьем этаже клиники «Хартфорд». Тогда я был просто пациентом – одним из многих, кто приходил к ней с жалобами на бессонницу, тревожность, навязчивые мысли. Но уже на первом сеансе она посмотрела на меня иначе.

– Вы не просто хотите избавиться от симптомов, – говорила она, отложив блокнот. Ее голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь. Вы хотите понять, как это работает. Как работаете вы.

Она была права.

Я приходил к ней неделю за неделей, месяц за месяцем, и с каждой встречей она погружалась глубже. Она не боялась задавать те вопросы, на которые другие врачи даже не осмеливались намекнуть.

«Что вы чувствуете, когда видите чужую боль? Когда вы впервые осознали, что отличаетесь от других? Вы когда-нибудь хотели найти первопричины навязчивых желаний?»

Она не осуждала. Она изучала. И я изучал ее в ответ.

Я запоминал каждую деталь: как она поправляла очки, когда уставала; как ее левая бровь чуть поднималась, когда пациент лгал; как ее пальцы сжимались в кулак, когда она слышала что-то, что ее злило, но не могла показать этого. Она думала, что контролирует процесс. Она не понимала, что процесс уже давно контролировал я.

А потом, сознательно или нет… она начала доверять мне. В ответ на мои откровения – она делилась своими переживаниями, проблемами. Она начала раскрываться мне, также как это сделал я.

Темнота подвала была не просто отсутствием света – она была живой, плотной, словно сотканной из тысячи невысказанных тайн. Воздух, пропитанный запахом старых бумаг и металла, казалось, шептал что-то на забытом языке, а тени от решётчатой лампы на потолке извивались, будто пытаясь сложиться в символы, в предупреждение. Я сидел в кресле, пальцы медленно барабанили по подлокотнику, повторяя ритм, который только что выстукивала Майя. Её сон был беспокойным – веки подрагивали, губы шевелились, будто она вела внутренний диалог с кем-то, кого я не видел.

«Что тебе снится, Майя? Страх? Гнев? Или ты уже начала собирать пазлы, которые я тебе подбросил?»

На центральном экране крупным планом было изображение Майи. Камера высокого разрешения передавала каждую деталь – как дрожание ее ресниц, когда сон пытался удержать ее в своих объятиях, как легкое движение губ, словно она вела беззвучный диалог с кем-то в своем подсознании. Ее грудь равномерно поднималась и опускалась – действие седативного еще не полностью отпустило, но я знал, что скоро наступит момент пробуждения. Я мог буквально чувствовать, как ее сознание, подобно огромному механизму, начинает медленно, шестеренка за шестеренкой, приходить в движение.

Комната, где она находилась, была тщательно спроектирована – каждый элемент, от цвета стен до расположения предметов, имел свое значение. Металлические панели, окрашенные в мягкий серо-голубой оттенок, создавали ощущение стерильности и безопасности. Нарисованное окно на одной из стен – едва уловимый намек на нормальность, якорь для сознания. Полки с медицинскими журналами за прозрачными дверцами – одновременно и источник информации, и тонкий психологический барьер. Все было продумано до мелочей, как шахматная доска перед решающей партией.

Мои мысли прервал едва слышный звук открывающейся двери. Я не обернулся – шаги, легкие, почти бесшумные, были мне хорошо знакомы. Они принадлежали человеку, который знал это место так же хорошо, как и я. В воздухе повеяло слабым ароматом бергамота и чего-то еще – возможно, летнего дождя, принесенного снаружи.

– Ты что сумасшедший? Зачем ты притащил её сюда, – раздался голос за моей спиной.

– Время истекло, – прозвучал голос позади меня.

Низкий, спокойный, с едва уловимой хрипотцой, выдававшей годы, проведенные в напряжении. В нем не было ни тревоги, ни спешки – только холодная констатация факта, как доклад о погоде.

Я медленно повернулся в кресле, ощущая, как кожаная обивка слегка поскрипывает под моим весом. В дверном проеме стояла фигура в длинном плаще из плотной ткани, цвет которой невозможно было определить в этом освещении – то ли глубокий синий, то ли черный с синеватым отливом. Капюшон скрывал лицо, но я и так знал, кто передо мной. Мы работали вместе слишком долго, чтобы мне требовались визуальные подтверждения.

– Время истекло, – прозвучал голос позади меня.

Он звучал нервно, слегка устало, но в этой усталости сквозило что-то ещё – Раздражение? Разочарование?

– Я делаю то, что должен, – ответил я, откидываясь на спинку кресла.

– Ты играешь с огнём. Она не готова.

– А когда, по-твоему, она будет готова? Когда они придут за ней? Когда её мать окажется в том же списке, что и Оливия?

– Ты знаешь, чем это закончится если ты продолжишь, – прошептал он.

Я усмехнулся.

– Я знаю, чем это "может" закончиться. Но есть нюансы. Маленькие, незначительные детали, которые ты упускаешь.

Он подошёл к кровати, посмотрел на спящую Майю. Его лицо оставалось непроницаемым.

– Она ничего не должна знать о нашем деле, особенно правду, которая скрывалась годами ото всех.

– Правду? – я встал, подошёл к шкафу, достал чёрную папку. – Какая из версий для тебя правда.

– Ты не понимаешь, с чем связался.

– О, я понимаю прекрасно. Понимаю, что Оливия была не просто твоей коллегой. Что её смерть – не случайность. Что Майя – часть чего-то большего. И что ты… – я сделал паузу, – ты здесь не просто так.

Он ничего не ответил. Вместо этого повернулся к мониторам, наблюдая за показателями. На экране мелькали показатели – пульс 68, дыхание 12 вдохов в минуту, мозговая активность в тета-диапазоне. Все говорило о том, что седативное еще держало ее в своих объятиях, но понемногу уже начинало отпускать.

– Час – наконец произнес он. – Не больше. После этих слов фигура в плаще развернулась и вышла, оставив за собой лишь легкое колебание воздуха и едва уловимый запах дождя.

Я остался один, если не считать спящей Майи. Мои пальцы снова потянулись к клавиатуре, увеличивая изображение на основном мониторе. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным, но я знал – где-то в глубинах сознания уже начался процесс, который уже нельзя было остановить. Обрывки воспоминаний, фактов, образов соединялись в причудливые узоры, создавая новую картину мира – ту, которую она никогда раньше не видела.

На столе передо мной лежал дневник Майи – тот самый, который она всегда носила с собой. Я осторожно провел пальцем по обложке, ощущая текстуру кожи под подушечками. Не открывая, положил его рядом с папкой. Скоро он ей понадобится.

Взгляд упал на часы – прошло всего пять минут из отведенного часа. Время тянулось медленно, как патока, каждый миг которой ощущался физически. Я встал, чтобы размять ноги, и подошел к стене с медицинскими шкафами. За стеклом аккуратно стояли флаконы с препаратами, каждый с аккуратной этикеткой. Моя рука потянулась к одному из них – прозрачная жидкость внутри казалась невинной, почти как вода, но я знал ее истинную силу.

Подняв её тело с кровати, я осторожно вынес её на поверхность и положил на заднее сидение припаркованной рядом машины, внешне напоминавшей обычное такси.

Примечания

1

«Обиняком» раньше называли намёк, недоговоренность. Т.е. она говорила откровенно, прямо, не прибегая к намёкам и иносказаниям.

Вернуться