Энн Лян
В этот раз по-настоящему

Всем циникам, которые до сих пор тайно верят в любовь

© 2023 by Ann Liang.

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Забияка А., перевод, 2023.

© Нестерова А., иллюстрация, 2023.

© Издание на русском языке, оформление. Строки

Глава первая

Как только я начинаю переодеваться в школьную форму, замечаю, что за окном моей спальни парит мужчина.

Я делаю шаг к окну, все еще сжимая в руке юбку и чувствуя, как бьется пульс в ушах, и понимаю: парит – неправильное слово. Мужчина болтается. Его туловище подвешено на двух металлических тросах, которые выглядят опасно тонкими, – учитывая, что мы на двадцать восьмом этаже, а летний ветер в полдень дует особенно сильно, закручивая листву и пыль в мини-торнадо.

Качаю головой, недоумевая, с какой стати кому-то понадобилось делать подобное. Что это – новый экстремальный вид спорта? Посвящение в банду?

А может, кризис среднего возраста?

Мужчина ловит мой растерянный взгляд и приветственно взмахивает рукой – можно подумать, ему не грозит свободный полет до земли из-за неисправной страховки, ослабленного узла или особо агрессивной птицы. А затем – все так же непринужденно – вытаскивает из кармана мокрую тряпку и принимается тереть разделяющее нас стекло, оставляя разводы белой пены.

Ну да. Конечно.

Мои щеки вспыхивают. Меня не было в Китае столько времени, что я совершенно забыла: так моют окна жилых многоэтажек. Точно так же у меня вылетело из головы, как работают линии подземки, или что нельзя смывать туалетную бумагу, и что торговаться можно только в определенных магазинах, иначе рискуешь показаться нищим или скрягой. Столько всего изменилось за те двенадцать лет, которые я и моя семья провели за океаном: местные, например, больше не пользуются наличкой.

Серьезно, на прошлой неделе я попыталась дать официантке сто юаней одной купюрой, и она посмотрела на меня так, словно я путешественница во времени, прямиком из семнадцатого века.

– Эй… привет. Элиза? Ты все еще там?

Я едва не ударяюсь об угол кровати, пока в спешке пытаюсь пробраться к ноутбуку, стоящему на двух картонных коробках с пометками «НЕ ОСОБО ВАЖНОЕ БАРАХЛО ЭЛИЗЫ» – распаковать их руки у меня пока не дошли, в отличие от коробки с «ОСОБО ВАЖНЫМ БАРАХЛОМ». Ма думает, что в моей системе маркировки есть пробелы, зато вот в неумении расставлять приоритеты меня точно не упрекнешь.

– Э-ли-за?! – Голос Зои – до боли знакомый даже сквозь динамики – становится громче.

– Да тут я, тут, – откликаюсь я.

– О, хорошо, потому что я не вижу ничего, кроме очаровательной пустой стены. Кстати говоря… Когда ты украсишь свою комнату хоть чем-нибудь? Три месяца прошло, а она до сих пор выглядит как отель. То есть, конечно, весьма милый отель, но…

– Это осознанный выбор! Знаешь, минимализм, все такое.

Она фыркает. Врать я умею отлично, но проблема в том, что Зои отлично умеет на мою ложь не вестись.

– Да ладно?

– Конечно, почему нет, – продолжаю я и поворачиваю ноут к себе. На левой части экрана – эссе к уроку английского и миллиард вкладок «как написать правдоподобную сцену поцелуя тому, кто ни разу не целовался»; на правой – очаровательно ухмыляющееся лицо моей лучшей подруги.

Зои Сато-Мейер восседает у себя на кухне, на ее хрупких плечах любимый твидовый жакет. Собранные в высокий хвост тяжелые черные локоны подсвечены лампами люстры, находящейся у нее за головой, и этот «нимб» придает Зои вид стильного семнадцатилетнего ангела. Кромешная темнота в окнах позади нее и упаковка дымящейся быстрорастворимой лапши на кухонной стойке (так подруга представляет себе ночной перекус) – единственные подсказки, что прямо сейчас в Лос-Анджелесе ближе к полуночи.

Я настраиваю камеру ноутбука.

– О боже мой! – Взгляд Зои скользит к моей поношенной блузке в горошек. – Поверить не могу, что эта кофта до сих пор с тобой! Это та, которую ты носила еще в восьмом классе?

– Ну и что? Она удобная, – говорю я, и это чистейшая правда. Но кажется, правда и то, что эта поношенная блузка – одна из немногих вещей, оставшихся неизменными в шести разных странах и двенадцати школах.

– Ладно, ладно! – Зои поднимает руки вверх. – На вкус и цвет… Но тебе не кажется, что стоит поработать над стилем? Хотя можешь приберечь эту вещицу для будущих родительских собраний…

Мое внимание привлекает юбка с непривычном логотипом, вышитом на жесткой, напоминающей пластик ткани: «ПЕКИНСКАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ ШКОЛА “УЭСТБРИДЖ”». В животе закручивается узел.

– Угу… – бормочу я. – Мне и правда пора сменить имидж.

Мойщик окон по-прежнему снаружи, так что я задергиваю шторы – но успеваю бросить взгляд на раскинувшийся внизу жилой комплекс. Хоть место и называется «Лазурное озеро», голубого цвета среди аккуратных рядов построек и ухоженных газонов очень мало, но зато полно зеленого: искусственное озеро в центре комплекса и прилегающие к нему пруды с лотосами; просторное поле для мини-гольфа и теннисные корты у парковки; пышная трава вдоль посыпанных галькой дорожек и деревья гинкго. Когда мы только заселились, район напомнил мне модный курорт, и в этом есть доля истины – вряд ли мы останемся здесь дольше, чем на год.

Пока я влезаю в форму, Зои щелкает пальцами и говорит:

– Напомни-ка мне, зачем ты пишешь о несуществующем парне?

– Не пишу. Уже написала, – поправляю я, натягивая рубашку через голову. – Работа сдана. У меня не было никакого желания выдумывать историю об идеальных отношениях, но о чем еще… – Прерываюсь, чтобы высвободить длинную прядь иссиня-черных волос, запутавшихся в пуговицах блузки. – Это задание сдаем сегодня, и это часть итоговой работы, так что… сама знаешь. Пришлось проявить изобретательность.

Зои снова фыркает – на этот раз так громко, что микрофон трещит.

– Ты в курсе, что в таком эссе обычно пишут правду, да?

– Нет, – говорю я невозмутимо. – Нельзя врать в эссе о себе? Офигенно! Я в шоке. Вся моя жизнь – ложь.

Честно говоря, я не просто так решила превратить серьезное домашнее задание в романтическую историю на четыре тысячи слов. Просто оно предполагало рассказ о личном. Всему виной глупый роман, который мы изучали в первую неделю занятий: «В книге “Когда соловьи запели в ответ” говорится, что у Люси и Тейлора есть собственный тайный язык, которого никто больше не знает. С кем у вас общий тайный язык? Как он сформировался? Что этот человек значит для вас?»

И если бы дело было только в этом, я, возможно, стиснула бы зубы и написала лишь слегка приукрашенный текст об одном из родителей, или о моей сестренке, или о Зои… только вот мы должны опубликовать законченное сочинение в блоге школы «Уэстбридж». То есть на публичной платформе, где кто угодно – любой одноклассник, для которого я Новенькая или Та-что-недавно-переехала-из-Штатов, – сможет увидеть его и оставить комментарий.

Ни за что не стану делиться подробностями своих отношений с близкими. Даже в вымышленном тексте некоторые детали кажутся слишком уж откровенными: например, как я водила пальцами по линиям ладони вымышленного парня, делилась секретами в полутьме, говорила, что он для меня целый мир, что с ним я чувствую себя дома.

– …вообще не волнуешься, что в школе могут… ну не знаю, прочесть эссе и потребовать рассказать о твоем парне больше? – не сдается тем временем Зои.

– Я все предусмотрела, – утверждаю я, снова распахивая шторы. Комнату мгновенно заливает светом, крохотные пылинки плавают перед теперь уже пустым окном. – Я не называла имен, так что никто не сможет выследить этого вымышленного парня. К тому же я написала, что встретила его три месяца назад, пока родители искали квартиру, – весьма правдоподобно, и никаких намеков на то, в какую школу он ходит. И раз уж мы вместе недавно и не хотим торопить события, нам нравится встречаться тайно. Видишь? – Я встаю перед камерой и обвожу руками воздух. – Элементарно!

– Вау! – Зои делает вдох. – Вот это уровень подготовки! – говорит она, раздраженная и заинтригованная одновременно. – И все ради того, чтобы не писать правду?

– Таков план.

Следует краткая пауза, нарушаемая лишь чавканьем Зои, которая всасывает лапшу по ту сторону экрана, и стуком шагов за дверью моей комнаты. Затем подруга вздыхает и как-то слишком обеспокоенно спрашивает:

– У тебя точно все хорошо в новой школе? Ты… э-э-э… осваиваешься?

– Что? – Ее тон мне не нравится. Я чувствую, как внутри все замирает, а мышцы напрягаются, будто в ожидании удара. – А почему… почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. – Зои дергает плечом, ее «конский хвост» подпрыгивает в такт движению. – Просто… чувствую.

От неловкого разговора меня спасает оклик Ма, который доносится из холла с громкостью, куда более уместной для поисково-спасательных миссий:

– Ай-Ай! Водитель ждет!

Ай-Ай – мое китайское прозвище, которое можно перевести как «любовь». Если исключить вымышленные отношения, не могу сказать, что соответствую ему.

– Иду! – кричу я в ответ, затем оборачиваюсь к экрану. – Надо бежать.

Зои ухмыляется, и я выдыхаю, испытывая облегчение от того, что наш разговор по душам не состоится.

– Ага, думаю, это слышала вся планета. Передавай маме привет от меня.

– Хорошо. – Прежде чем выключить ноут, я складываю сердечко из большого и указательного пальцев (жест только для Зои, ни для кого больше!). – Скучаю по тебе.

– А я по тебе. – Зои посылает мне воздушный поцелуй, и я смеюсь.

Тугой узел в животе немного ослабевает. С тех пор как два года назад я уехала из Лос-Анджелеса, мы завершаем каждый звонок именно так – и неважно, насколько мы заняты или устали, как долго говорили или как много времени пройдет, прежде чем нам удастся поболтать снова.

Скучаю по тебе.

Конечно, это не сравнится с ночевками у нее дома, где мы валялись на диване в пижамах, пока на ноутбуке был включен какой-нибудь сериал «Нетфликса», а между нами из рук в руки передавалась тарелка приготовленных ее мамой рисовых шариков. И уж точно не сравнится с нашими поездками на пляж по воскресеньям, где калифорнийское солнце припекало кожу, а ветер развевал спутанные солью волосы… Разумеется, нет.

Но сейчас и этого маленького простого ритуала достаточно.

Потому что это наше.

Водитель припарковал машину сразу за жилым комплексом, в пятнистой тени ивы.

Формально Ли Шушу [1] не наш семейный водитель, а мамин – преимущество занимать руководящую должность в суперпрестижной международной консалтинговой компании, побочный эффект – «прости-что-заставляю-тебя-переезжать-с-места-на-место-почти-каждый-год!». И поэтому, выскочив из автомобиля, Ли Шушу приветствует Ма первой.

– Юй-нюйши, – говорит он, с легким поклоном открывая для нее дверцу. «Мадам Юй».

Подобная обходительность, даже по отношению к кому-то другому, каждый раз вызывает у меня необъяснимый дискомфорт, однако Ма просто улыбается водителю и грациозно садится в машину. Глядя на нее в этот момент – фарфоровая кожа, солнцезащитные очки, идеально сидящий костюм и безупречная стрижка, – ни за что не догадаешься, что она росла в бедном провинциальном городке, отвоевывая еду у шести братьев и сестер.

Остальные втискиваются на заднее сиденье в обычном порядке: мы с папой возле окон, моя девятилетняя сестра Эмили – посредине.

– В школу? – заводя двигатель, спрашивает меня водитель, медленно и четко выговаривая слова мандаринского наречия. Запах новой кожи и паров бензина наполняет замкнутое пространство. Ли Шушу пробыл рядом уже достаточно долго, но все еще не уверен в моем уровне владения китайским.

– В школу, – подтверждаю я, старательно игнорируя спазмы в животе. Я и так ненавижу ходить в «Уэстбридж», а в дни родительских собраний – тем более. Если бы не тот факт, что Эмили посещает ту же самую школу и у нее тоже сегодня собрание, я бы обязательно придумала, как оставить нас всех дома.

Но уже слишком поздно.

Я откидываюсь на сиденье и прижимаюсь щекой к прохладному стеклу, наблюдая, как наш жилой комплекс становится все меньше и меньше, пока не исчезает полностью, сменившись шумной картиной города.

С тех пор как мы вернулись, это мой любимый способ проводить время в машине. Прилипнуть к окну и всматриваться в зигзаги пекинской линии горизонта, путаницу перекрестков и кольцевых дорог, яркие скопления ресторанчиков и переполненных гастрономов.

Пытаясь запомнить все это – точнее пытаясь вспомнить.

Меня всегда удивляло, как обманчивы самые популярные фотографии Пекина. Они либо изображают город огромным постапокалиптическим миром, отравленным смогом и битком набитым людьми в дыхательных масках, либо показывают его похожим на нечто прямиком из высокобюджетного фантастического фильма: сплошь элегантные небоскребы, ослепительные огни и кричащая роскошь.

Снимки редко передают истинную энергию города, ту энергию, что бурлит везде, как дикое подводное течение. Кажется, все без исключений толкаются, спешат, стремятся к большему, снуют туда-сюда: будь то курьер, лавирующий в потоке машин позади нас на скутере, навьюченном десятками коробочек с едой, или бизнесвумен, лихорадочно с кем-то переписывающаяся в «мерсе» слева от нас.

Мое внимание привлекает песня известного китайского рэпера, заигравшая по радио. Через зеркало заднего вида замечаю, что Ма снимает очки и заметно морщится.

– Почему он издает эти звуки: «си-гэ си-гэ»? – спрашивает она секунды через три. – У него что-то в горле застряло?

Я давлюсь смехом.

– Так звучит современная музыка, – говорит Ба [2] на мандаринском, как всегда дипломатично.

– Как по мне, это даже мило, – встреваю я, покачивая в такт головой.

Ма оглядывается на меня с равнодушно-хмурым видом:

– Не верти так головой, Ай-Ай. Выглядишь как цыпленок.

– В смысле, вот так? – Я качаю головой сильнее.

Ба прикрывает улыбку рукой, Ма цокает языком, а Эмили – мне всегда казалось, что на самом деле она восьмидесятилетняя старушка, заключенная в крошечном теле девятилетки, – испускает долгий, театральный вздох.

– Подростки, – бормочет она.

Я подталкиваю ее локтем в ребра, на что она отвечает тычком, между нами завязывается шуточная борьба, которая прекращается, только когда Ма грозит накормить нас на ужин пустым рисом.

Если честно, именно в эти моменты – когда машину наполняет музыка, за окнами свистит ветер, послеполуденное солнце золотит деревья, а моя семья здесь, рядом со мной, – я чувствую… счастье. Подлинное, истинное счастье, вопреки всем переездам, расставаниям и новой жизни. Вопреки всему.

Глава вторая

Но вскоре мое настроение меняется.

Как только мы подъезжаем к воротам школы «Уэстбридж», я осознаю роковую ошибку. Все одеты во что угодно, но только не в юбки и белые рубашки. Милые летние платья. Кроп-топы и джинсовые шорты. Преподаватели не уточнили, какой должна быть одежда, и я наивно предположила, что, как и в моей прошлой школе, все каждый день ходят в форме.

Когда мое семейство начинает выходить из машины, к горлу подкатывает приступ паники. Нет, конечно, у меня не будет неприятностей из-за того, что на мне надето, – просто я выгляжу глупо и буду выделяться. Как Бестолковая Новенькая – которой, по сути, и являюсь, но от этого не легче.

– Ай-Ай! – Ма стучит в окно. – Куайдянь!

«Шустрее».

Я быстро благодарю водителя и выхожу на улицу. Ну хотя бы погода хорошая: ветер утих, превратившись в мягкий, шелковистый бриз, долгожданная передышка от жары. И небо! Красивое небо, сочетание пастельно-голубых и приглушенно-розовых оттенков.

Вдыхаю. Выдыхаю.

«Все будет хорошо, – говорю я себе. – Все хорошо».

– Идем, Баба, – говорит Эмили и тащит Ба в секцию кампуса начальной школы, ее стены выкрашены в яркие цвета. Тошнотворно яркие, если хотите знать мое мнение. – Ты обязан поговорить с мисс Хлоей. Я рассказала ей, что ты поэт и что раздаешь автографы в больших-больших книжных магазинах, – она та-а-а-ак впечатлилась! Сначала она мне не поверила, но я попросила ее погуглить твое имя, и потом…

Со стороны кажется, что Эмили чувствует себя прекрасно. Потому что так и есть. Куда бы мы ни поехали, у сестренки ни разу не было проблем с адаптацией. Кажется, мы могли бы отправить ее в Антарктиду и спустя две недели найти тусующейся вместе с пингвинами.

Мы с мамой идем в противоположном направлении – туда, где находятся аудитории старших классов. В широких серых коридорах уже довольно много родителей и учеников – одни направляются внутрь, другие пробираются наружу. Как я и ожидала, глаза нескольких учеников задерживаются на моей плотной юбке и блейзере, который явно мне великоват. Прежде чем они отворачиваются, на их лицах мелькает смесь жалости и насмешки.

Я выпрямляю спину и поднимаю подбородок. Ускоряю шаг.

«Все хорошо».

Мы доходим до кабинетов старших классов слишком быстро.

Внутри шумно. Повсюду одноклассники; учителя ждут за столами начала занятий. Никто не здоровается со мной, и я отвечаю взаимностью.

Хотя занятия в школе начались почти месяц назад, я так ни с кем и не успела познакомиться. Все имена, лица и кабинеты просто слились воедино. Мы все равно выпустимся через год, ни к чему «привлекать к себе внимание», как любили говорить мои прежние учителя, и привязываться к людям, чтобы потом через несколько месяцев перестать общаться. Поскольку из-за маминой работы мы все время переезжаем, такое случается со мной постоянно: эта медленная, болезненная, чересчур предсказуемая трансформация из незнакомцев в приятелей или друзей и обратно в незнакомцев, как только очередная школа остается позади.

Я не мазохистка, чтобы проходить через это снова.

К тому же во всей моей параллели меньше тридцати учеников, и каждый из них уже явно выбрал себе компанию. Справа от меня группа девчонок визжит и обнимается так, словно с момента их последней встречи прошли годы, а не часы. Где-то поблизости другая компания что-то бурно обсуждает, переключаясь между тремя языками – английским, корейским и каким-то еще. Что ж, обычное дело для международной школы.

– Ах! А вот и вы!

Мой учитель английского и классный руководитель, мистер Ли (европеец, несмотря на фамилию), машет мне рукой, его глаза блестят за толстыми очками с громоздкой оправой. Его словно прокляли этим младенчески-круглым лицом и непослушными волосами с проседью, что в совокупности дает эффект, будто ему то ли слегка за тридцать, то ли хорошо за пятьдесят.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – говорит он бодро, указывая на пару стульев у своего стола. Затем переключает внимание на Ма, и его улыбка становится шире. Так смотрят на симпатичного малыша в парке. – А вы… мама Элизы, полагаю?

– Да. Я Ева Юй, – говорит Ма, тут же включая Жизнерадостный Деловой Тон, который использует при общении с белыми людьми, чтобы звучать «по-американски». Она протягивает руку с безупречным маникюром. – Приятно познакомиться.

Мистер Ли немного хмурит брови, пожимая ее ладонь, а затем хмурится сильнее, когда осознает силу рукопожатия. Я догадываюсь, что он пытается сопоставить свое впечатление от реальной Ма с теми стереотипными ожиданиями, которые у него появились, как только он обратил внимание на ее незападную фамилию.

Ма отпускает его руку первой и откидывается на спинку стула с легкой самодовольной улыбкой.

Я знаю: ей это нравится. Ей всегда нравилось удивлять людей – а это бывает часто, поскольку они вечно ее недооценивают. Одной из главных причин, по которой она занялась консалтингом, было шутливое замечание друга, что ей никогда не выжить в мире больших корпораций и многомиллионных счетов.

– А теперь… – Мистер Ли прочищает горло и снова поворачивается ко мне. – Поскольку ты здесь новенькая, давай я еще раз быстро повторю правила, хорошо? – Он не ждет, пока я отвечу. – А потом минут десять я поговорю с твоей мамой о твоей текущей успеваемости на уроках английского, твоем отношении к учебе, предметах, на которые стоило бы обратить внимание, – и все такое прочее. Так вот, правила: не перебивать, не задавать вопросов и не отвлекать нас, пока я не закончу и не обращусь к тебе. Это ясно?

Мое лицо становится каменным.

И после этого у кого-то остаются вопросы, почему для подростков не существует авторитетов среди взрослых?

– Смотрю, ты быстро схватываешь, – весело говорит мистер Ли, махая рукой перед самым моим носом.

Я продолжаю смотреть в пустоту.

В другом конце комнаты вдруг замечаю парня, чье лицо мне точно знакомо.

Кэз Сонг.

На самом деле практически невозможно не знать, кто он такой. Модель. Актер. Бог – судя по тому, как все им восхищаются и следят за каждым его перемещением. Что странно, ведь он никогда ничего не делает, просто ошивается где-то поблизости, как всегда до неприличия смазливый. Даже сейчас, в этом унылом классе под взглядами учителей вокруг него уже собралась внушительная толпа школьниц с разинутыми ртами. Одна девочка хватается за бок, истерически смеясь над его фразой, которая, скорее всего, даже не была шуткой.

Борюсь с желанием закатить глаза.

Я искренне не понимаю ажиотажа вокруг него – ничего, кроме приятной внешности. Но да, есть определенная элегантность в его линии подбородка, слегка пухлых губах, резких очертаниях худощавой фигуры. В его темных волосах и еще более темных глазах. Черты его лица нельзя назвать ангельски прекрасными и все такое, но вместе они работают.

Однако у меня есть ощущение, что он знает об этой своей особенности так же хорошо, как и обожающие его фанатки, и это все портит. Ну и конечно же, его любят журналисты: буквально на днях я наткнулась на статью, автор которой назвал его одной из «восходящих звезд китайского шоу-бизнеса».

Сейчас он стоит прислонившись к дальней стене и сунув руки в карманы. Похоже, это его обычное состояние: подпирать что-либо – двери, шкафчики, парты, что угодно – ему лень стоять самостоятельно?

Кажется, я таращилась слишком долго, слишком пристально. Чувствуя мой взгляд, Кэз поднимает голову.

Быстро отвожу глаза. Снова включаюсь в беседу – как раз вовремя, чтобы услышать, как мистер Ли говорит:

– Ее английский довольно хорош…

– Ну, вообще-то, английский я выучила еще в детстве, – подчеркиваю я прежде, чем успеваю себя одернуть. Годы снисходительных комментариев о том, насколько «хорош» мой английский и что у меня «даже нет акцента», при этом почти всегда произносимых с ноткой удивления, если не растерянности, выработали этот рефлекс.

Мистер Ли моргает, глядя на меня. Поправляет очки.

– Точно…

– Просто решила напомнить. – Я откидываюсь на спинку стула. Должна ли я ощущать триумф? Или все-таки вину за то, что перебила его? Вдруг учитель имел в виду «Она-и-правда-хорошо-разбирается-во-временах», а не «Не-ожидал-что-люди-с-ее-внешностью-вообще-говорят-по-английски»?

Похоже, Ма склоняется к первому варианту, потому что тут же бросает на меня уничтожающий взгляд.

– Простите. Продолжайте, – бормочу я.

Мистер Ли обращается к Ма:

– Итак, если вы не возражаете, мне любопытно узнать немного о прошлом Элизы. До того, как она приехала сюда…

Ма кивает. Она привыкла к подобному, поэтому начинает уже отработанную речь: «Родилась в Китае, уехала в возрасте пяти лет, ходила в такую-то и в такую-то школу и снова переезжала из одной страны в другую…»

Я стараюсь не ерзать на стуле и не предпринимать попыток к бегству, но это непросто. Когда обо мне говорят в таком ключе, все зудит с ног до головы.

– Самое замечательное, что она жила везде! Так что ее дом может быть где угодно. – Мистер Ли широко разводит руки в жесте, который, кажется, означает «где угодно», и при этом опрокидывает коробку салфеток. Повисает неловкое молчание. Затем он поднимает ее и – невероятно, но факт – продолжает с того же места, на котором остановился: – Вам следует знать, что Элиза – не гражданка одной страны и даже одного континента, а скорее…

– Если он скажет «гражданка мира», меня вырвет, – бормочу я себе под нос, достаточно тихо, чтобы не быть услышанной.

Мистер Ли наклоняется вперед.

– Прости, что?

– Ничего. – Я мотаю головой. Улыбаюсь. – Ничего.

Краткая пауза.

– Ну, раз уж мы говорим о жизни Элизы… – деликатно и робко говорит мистер Ли (кажется, я знаю, что за этим последует). – Я правда тревожусь, что ей нелегко… освоиться.

У меня перехватывает дыхание.

Вот. Вот поэтому я ненавижу родительские собрания.

– Освоиться, – нахмурившись, медленно повторяет Ма, хоть и не выглядит особо удивленной. Просто грустной.

– Похоже, она пока не нашла общий язык ни с кем из класса, – уточняет мистер Ли. Ребята, ведущие разговор на трех языках, выбирают именно этот момент, чтобы разразиться громким смехом; звук отражается от всех четырех стен. Мистер Ли повышает голос, почти выкрикивая: – То есть меня правда беспокоит, что у нее до сих пор нет друзей здесь.

К несчастью для меня, на середине его фразы уровень шума вновь снижается.

Разумеется, все слышат все до последнего слова. Повисает неловкая пауза. Около тридцати пар глаз прожигают дыры в моем черепе. Мое лицо вспыхивает.

Встаю с места, мысленно морщась, когда ножки стула со скрипом царапают полированный пол, и что-то мямлю насчет того, что мне нужно в туалет.

И как можно быстрее сматываюсь оттуда.

В свое оправдание скажу, что обычно я довольно хорошо – можно сказать мастерски – владею своими чувствами и могу отключаться от всего, но иногда меня настигает оно: это ужасное, сокрушительное ощущение неправильности, чужеродности. Без разницы, единственный ли я ребенок-азиат в элитной женской католической школе в Лондоне или единственный новичок в крохотном классе выпускников китайской международной школы. Порой мне кажется, что так и проведу остаток своей жизни. Одна.

Иногда я думаю, что одиночество – моя настройка по умолчанию.

К счастью, полутемный коридор кампуса пуст. Я забиваюсь в самый дальний угол, сползаю по стене вниз и достаю смартфон. В течение минуты бездумно листаю ленту соцсетей. Перебираю пальцами фенечку из грубых нитей, повязанную вокруг запястья, – подарок Зои, – позволяя ей успокоить меня.

«Все будет хорошо».

Затем открываю сайт «Крейнсвифта».

Я открыла его для себя пару лет назад, взяв одну из листовок на лондонском вокзале, и с тех пор читаю его регулярно. Большим количеством читателей он похвастаться не может, зато качеством редакционных материалов и репутацией – вполне. В принципе, все, кому когда-либо посчастливилось опубликовать свои статьи в «Крейнсвифт», достигли успеха, о котором можно только мечтать: премии в области журналистики, престижные нью-йоркские стипендии для авторов публицистики, международное признание. И все благодаря словам – элегантным и глубоким.

Писательство меня по-настоящему трогает. Красивая фраза способна проникнуть под кожу и вызвать душевный отклик, подобно отрывку музыкального произведения или сцене фильма. Хорошо продуманная история способна заставить меня смеяться, затаить дыхание или плакать.

Вчитываюсь в одно из недавних эссе, опубликованных под знакомым светящимся синим баннером сайта. Оно о соединении родственных душ, которым посчастливилось повстречаться в самых неожиданных местах. Через пару предложений ощущаю, как оцепенение, сковавшее мои плечи отступает, а напряжение в теле уходит…

Со скрипом открывается дверь аудитории, выпуская шум, доносящийся изнутри.

Я замираю и, прищурившись, всматриваюсь. Выходит Кэз Сонг. Один. Взгляд его скользит мимо, как будто я вообще не здесь. Кэз выглядит расстроенным.

– …все тебя ждут, – говорит он. Между его бровей залегла тень, голос неожиданно резкий. Он всегда казался мне манекеном, сошедшим прямо с обложки журнала: глянцевый, отретушированный и холодный. Но прямо сейчас он возбужденно расхаживает по кругу, его шаги такие легкие, что почти не издают звуков. – Это встреча с родителями. Я не могу прийти на нее один.

На мгновение я решаю, что Кэз разговаривает сам с собой или тренирует какую-то странную актерскую технику, но затем слышу приглушенный женский голос, доносящийся из динамиков его телефона:

– Знаю, знаю, но я сейчас очень нужна пациенту. Не мог бы ты сказать учителю, что в больнице кое-что случилось? Хао эрцзы, тинхуа. – «Хороший ребенок. Слушайся». – Возможно, мы сумеем перенести встречу на следующую неделю – как было в прошлый раз, помнишь?

Я наблюдаю, как Кэз делает вдох. И выдох. Когда он заговаривает снова, голос его удивительно спокоен.

– Все в порядке, мам. Я… скажу им. Уверен, они поймут.

– Хао эрцзы, – снова говорит женщина, и даже с такого расстояния мне слышен шум на заднем плане. Лязганье металла. Сигналы больничного монитора. – Ах да, кстати – что они сказали про заявки в колледж?

Заявки.

Я прокручиваю в голове услышанное. Для меня это новость. Я-то думала, что такие как Кэз не учатся в колледже, они строят актерскую карьеру.

Но в этот самый момент наша Восходящая-Звезда потирает челюсть и говорит:

– Все… в порядке. Они говорят, что если я напишу действительно впечатляющее вступительное эссе, это сможет компенсировать мои оценки и посещаемость…

Из динамиков доносится вздох.

– Что я говорила, а? Сначала оценки, в первую очередь оценки. Думаешь, приемную комиссию колледжа заинтересует, что ты сыграл главную роль в школьном театре? Думаешь, они вообще знают каких-нибудь азиатских звезд кроме Джеки Чана? – Прежде чем Кэз успевает ответить, его мать снова вздыхает. – Ладно, проехали. Теперь уже слишком поздно. Просто сосредоточься на эссе – ты же почти закончил, да?

Может, мне так показалось из-за тусклого света в коридоре, но я уверена, что вижу, как Кэз морщится.

– Вроде того.

– Что значит «вроде того»?

– Я… – Он стискивает зубы. – Мне еще нужно продумать, составить план и… написать его. Но я справлюсь, – быстро добавляет он. – Обещаю. Правда, мам. Я тебя не подведу.

Следует долгое молчание.

– Хорошо. Ладно, мне пора, меня зовет пациент, но скоро поговорим, ладно? И обязательно сосредоточься на эссе. Если ты отнесешься к нему хоть вполовину так же серьезно, как к запоминанию сценариев, тогда…

– Я понял, мам.

Что-то вроде тревоги на мгновение искажает его черты, когда он завершает звонок.

Затем, развернувшись, чтобы уйти, он замечает меня, сидящую на корточках в сумраке коридора, и ловит мой взгляд второй раз за этот день.

– Ох, – говорит он.

В то же самое время я встаю и выдаю:

– Извини!

Мы продолжаем, перебивая друг друга:

– Я не видел…

– Честно, я не пыталась…

– Это круто…

– Мне как раз нужно идти в…

– Ты же Элиза, верно? Элиза Линь?

– Да, – говорю я медленно и даже сама слышу настороженность в собственном голосе. – А что?

Он приподнимает одну бровь, следы тревоги уже начисто исчезли с его лица. Как-то подозрительно быстро – может, у меня галлюцинации?

– Ничего. Просто стараюсь быть дружелюбным.

Безобидный ответ. Вполне разумный.

И все же…

У нее до сих пор нет друзей здесь.

– Ты… слышал, что сказал мистер Ли? – Жалею в ту же секунду, как только эти слова слетают с моих губ. Хочется стереть это мгновение. Есть определенные вещи, о которых лучше не упоминать, даже если оба собеседника в курсе проблемы. Например, прыщи. Или классный руководитель, заявляющий перед всеми, что у тебя нет друзей.

Тот факт, что новые друзья мне, вообще-то, не нужны, ни на что не влияет.

На секунду Кэз задумывается. Прислоняется к ближайшей стене, так что оказывается ко мне вполоборота.

– Ага, – признает он. – Слышал.

– Надо же!

– Что?

Я издаю неловкий смешок.

– Думала, ты соврешь. Ну, знаешь. Чтобы пощадить мои чувства, или что-то в этом роде…

Вместо того чтобы продолжить тему, он наклоняет голову и настороженно спрашивает:

– Слышала, как я говорил по телефону?

– Нет, – отвечаю я, не подумав, но тут же начинаю мямлить: – Ну почти…

– Очень мило, что ты пытаешься пощадить мои чувства, – говорит он. В его голосе столько иронии, что мне хочется испариться на месте.

Меня посещает ужасающая мысль: а если он подумал, что я его фанатка? Охотница за айдолами? Еще одна наивная влюбленная одноклассница, из тех, что ходят за ним хвостом? Поджидаю его тут по углам, чтобы привлечь внимание. Я и сама много раз видела, как это бывает: ученица прячется за мусорным баком или стеной – и, оп! – тут же выскакивает на Кэза, стоит ему завернуть за угол.

– Я не хотела подслушивать, – говорю я в отчаянии, поднимая обе руки вверх. – Я даже не знала, что ты придешь сюда.

Он пожимает плечами, его лицо невозмутимо.

– Хорошо.

– Честно! – почти молю я. – Клянусь тебе!

Он смотрит на меня долгим взглядом.

– Я же сказал: «хорошо».

Но по его голосу не скажешь, что он поверил мне до конца. Мою кожу покалывает, смущение и раздражение согревают щеки. Видимо, чтобы испортить все окончательно, я произношу:

– Я не… я даже не фанатка.

Проходит секунда, на миг его лицо принимает выражение, которое трудно прочесть. Что это, удивление? Я чувствую, как внутри все переворачивается, а сердце стучит так сильно, что вот-вот выпрыгнет наружу.

– Приятно это знать, – говорит он наконец.

– Ну, я и не то чтобы антифанатка… – лепечу я с тем жутким чувством беспомощности, с которым наблюдаешь за персонажами фильмов ужасов: когда хочешь крикнуть «Стой!», но герой продолжает двигаться все ближе и ближе к собственной гибели. – Мне все равно. Ноль. Э-э… то есть… нормальный человек.

– Угу, я понял.

Крепко сжимаю рот, мои щеки пылают уже вовсю. Поверить не могу, что рядом все еще стоит Кэз Сонг, уникальный талант которого, по-видимому, состоит в том, чтобы заставлять меня чувствовать себя еще более несуразной, чем обычно. Не верится, что мы все еще разговариваем, и что мистер Ли все еще в переполненном классе вместе с Ма, и они думают, будто я все еще в туалете.

Это кошмар! Пора продумывать план побега, прежде чем я опозорюсь еще больше.

– Знаешь, я… – Вытягиваю шею и оборачиваюсь, словно услышала, как меня кто-то зовет. – Почти уверена, что это моя мама.

На этот раз поднимаются обе его темные брови.

– Да? Ничего не слышал.

– А, ну да, у нее тихий голос, – бормочу я, уже проходя мимо. – Э-э… Трудноуловимый. К нему нужно привыкнуть. Так что… эм-м… я, наверное, пойду. Увидимся!

Я не даю ему шанса ответить, просто бегу обратно в класс, готовая схватить маму и умолять Ли Шушу приехать и забрать нас как можно скорее. После такого унижения я больше никогда не смогу заговорить с Кэзом Сонгом. Никогда!

Глава третья

На следующий день я просыпаюсь до рассвета. Жара тяжело обволакивает кожу, одеяла сбились в ком вокруг тела.

Смартфон мигает.

237 новых уведомлений

Щурюсь с минуту, ничего не понимая; рассудок все еще затуманен сном. Но экран то и дело загорается, освещая прикроватный столик мягким голубым сиянием, сквозь мою усталость пробивается приступ тревоги. Обычно никто не пишет мне сообщения в такой час. И уж точно никто – даже Зои – не отправил бы мне столько сообщений подряд.

239 новых уведомлений

240 новых…

Я откидываю одеяла в сторону, теперь уже полностью проснувшись, и проверяю месседжеры. Замешательство быстро сменяется дурными предчувствиями.

Читаю сообщения Зои:

капец.

Ну просто капец!!!!!!

ок я знАЮ ЧТО СЕЙЧАС НОЧЬ

НО

ДА ВОЗЬМИ ТЫ СВОЙ ТЕЛЕФОН

фывапроллдлдд

ты ЭТО ВИДЕЛА что это вообще за нАФИГ

Дальше она скидывает ссылку: какая-то статья. Я слишком напугана, чтобы сразу открыть ее, но после двух секунд пристального изучения экрана, в течение которых сердце пробивает дыры грудной клетке, сдаюсь.

Выскакивает огромный, жирный заголовок:

«Герой ее романа: пост девушки о личной жизни дает нам шанс поверить в любовь».

Мой пульс учащается.

Сперва я не понимаю, что именно вижу. Замечаю лишь отрывок из моего эссе – эссе, которое я вычитала минимум трижды и опубликовала только вчера, – и мое собственное имя, а над всем этим… логотип «БаззФид»! Тот самый «БаззФид», на котором мы с Зои зависали часами, отвечая, например, на вопросы теста «Пицца или начос: какая ты закуска на тусовке?». Бред какой-то. Как мое эссе оказалось на «БаззФид»?

Это как наткнуться на собственное фото в чужом доме – шокирующее сочетание «Эй, это лицо мне знакомо» и «Какого черта оно здесь делает?» Я что, во сне?

Господи, там еще больше! Гораздо больше!

Очевидно, сочинение завирусилось уже вчера вечером, но когда ссылку с моим постом в школьном блоге ретвитнул кто-то популярный, все просто взорвалось. Включаю ВПН, захожу в «Твиттер»[3]. Сердце едва не выскакивает из груди.

Прошлым вечером на меня было подписано всего пять человек, и двое из них без сомнения были ботами.

Сейчас подписчиков уже более десяти тысяч.

– «Нафиг» – это очень слабо сказано, – бормочу я, и звук моего голоса, низкий и чуть хрипловатый после сна, лишь прибавляет происходящему абсурдности. Как это все понимать? Нет объяснения тому, что я просто сижу тут на кровати, глядя, как экран смартфона подсвечивает стены моей спальни, а тем временем этот самый твит, который репостнула себе заботливая толпа пользователей, набрал полмиллиона лайков. И их число продолжает расти.

Мои руки дрожат, когда я листаю комментарии.

@слишкомхорошо13: может парни все-таки заслуживают уважения???

@женачимина: Я действительно плачу боже мой это ТАК. МИЛО. (пжлст нам нужно больше крутого контента моя душа нуждается в этом) ((если они когда-нибудь расстанутся, клянусь, я перестану верить в любовь))

@анжелика_б_смит: Как подростки в наши дни умудряются писать как Шекспир, да еще и про любовь всей их жизни?… я в их возрасте два слова связать не могла.

@пьяныйланьванцзи: не хочу драматизировать и всякое такое но я буквально умру за то, чтобы они просто оставались вместе держались за руки и были вечно счастливы.

@юзер387: пОЖАЛУЙСТА кто нибудь сделайте из этого фильм я УМОЛЯЮ

@эчууули: Мне одной чертовски интересно кто ее парень? (и где мне такого найти??)

Я роняю телефон прежде, чем успеваю дочитать до конца. Тревожная смесь паники и счастья разливается по венам.

Так.

Бред какой-то.

Ощущение, будто мозг сломался. Перегрелся. Люди по всему миру читают мое эссе и представляют, как я валяюсь с парнем на его диване, целуюсь с ним на балконе, шепчу: «Я скучаю по тебе, даже когда мы вместе» или «Ты такой красивый, что рядом с тобой у меня даже мысли путаются».

Люди прочли это и действительно… оценили. Мои слова, мой стиль, мои мысли. Узнали в чем-то себя. Несмотря на смущение, я не могу сдержать расползающуюся по лицу улыбку. «Так вот каково это – быть популярным? – Любопытство побеждает растерянность. – Вот как чувствуют себя знаменитости вроде Кэза Сонга?»

Но к черту. Все это не имеет значения, хоть и очень приятно. Одно дело – просто стать популярной благодаря эссе, это даже здорово, какой-то сюжет из фильма. Но совсем другое дело – прославиться «сказочной историей любви, произошедшей в реальности» (слова @реалкаррьело, не мои), которая на самом деле ложь от и до.

Я уже представляю, как будет выглядеть следующая статья на «БаззФид», если правда вскроется: «Герой не ее романа: нашумевшее эссе девушки о ее личной жизни оказалось фейком».

В течение следующего часа, пока квартира оживает, в ванной поскрипывают краны, а Ма отправляется на кухню, чтобы приготовить молоко из сои, я не могу думать ни о чем другом. Заголовок на «БаззФид». Комментарии. Как сильно эта история тронула людей, сколько из них подписались на меня ради «нового контента», которого у меня нет…

Чувство вины захлестывает меня, хочется кричать.

Но, хвала небесам – а может, годам практики – за завтраком я умудряюсь вести себя так, будто ничего не случилось. Кажется, неправильно было бы выдать домашним что-то вроде «О, кстати, я случайно перепутала эссе с заданием по литературному мастерству, и теперь чуть более миллиона человек думают, что я встретила в Пекине любовь всей жизни», когда еще и восьми утра нет. Поэтому я пью домашнее соевое молоко, жую «мраморное яйцо» [4] и стараюсь не думать о том, что моя жизнь радикально изменилась всего за одну ночь.

– …убивает меня, – говорит Ма, разбивая свое яйцо о тарелку; скорлупа раскалывается с приятным хрустом. – Это абсолютная катастрофа.

Мне даже не нужно вникать, чтобы угадать, о ком речь: Кевин из отдела маркетинга. Какой-то недавний выпускник Гарварда с высоченным ай-кью и – со слов Ма – нулевой способностью принимать здравые решения.

– Прости, что за абсолютная катастрофа? – спрашиваю я, надеясь, что Ма расскажет детали. Пара советов по борьбе с катастрофами сейчас бы не помешали.

– Моя жизнь, – подает голос Эмили с другого конца обеденного стола. Ее школьная форма надета задом наперед, а иссиня-черные волосы до плеч собраны в то, что по моим подозрениям должно было выглядеть как «конский хвост», но больше похоже на росток фасоли. Значит, сегодня обязанность помочь Эмили собраться в школу лежит на Ба.

Мама закатывает глаза.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда тебе будет сорок с небольшим, – говорит она Эмили, затем обращается ко мне. – С каких это пор тебя волнуют мои проблемы на работе?

– Ну, всегда волновали, – невинно говорю я.

– Думала, тебе некомфортно, когда мы об этом говорим, – замечает Ма, передавала мне тарелку с пышными круглыми маньтоу [5] из пароварки, еще теплыми.

– Ну, это потому, что твоя компания настойчиво характеризует себя как «созидательного новатора и лидера», который стремится «влиять на умы людей и вдохновлять» и воплощать в жизнь «ключевые инициативы, меняющие жизнь» или как там. – Я разламываю половинку маньтоу на удобные кусочки, тесто размягчается между пальцами. – А на деле это просто слова. Но я понимаю, что ты к этому всему причастна. Вот так.

Похоже, прозвучало не слишком убедительно для Ма, но она со вздохом объясняет:

– Кевин убедил крупного инвестора подписать с нами контракт.

– И почему это проблема?..

– Они подписали контракт лишь потому, что он сказал, что мы в отличных отношениях с одним популярным техно-стартапом, «СИС». – Она берет одно маньтоу, но не отправляет в рот. Просто оставляет его остывать на тарелке рядом с яйцом. – Вот только мы ни с кем из «СИС» даже не знакомы. Мы вообще никак не связаны.

– А. – Я медленно киваю, подавляя приступ тошноты от того, что эта история мне явно кое-что напоминает. – Да, это может быть непросто. – Затем, надеясь, что не выгляжу слишком заинтересованной, небрежно отпиваю глоток соевого молока и спрашиваю: – Итак… эм… что будете делать? Вы собираетесь сознаться, или…

– Боже, нет. Конечно нет. – Ма искренне смеется, будто эта идея совсем абсурдна. – Мы пытались привлечь этого инвестора уже несколько лет. Нам просто придется действовать наоборот: обратиться к «СИС», наладить контакт и делать вид, что мы были близки все это время. Может, обратись мы сначала к одной из их маркетинговых групп или к тому парню, который отвечал за рекламу в «Картье»… – В ее глазах появляется тот отстраненный, почти лихорадочный блеск, как и всякий раз, когда Ма обдумывает рабочие вопросы. Затем она вспоминает, с кем говорит. – Но врать нехорошо, – поспешно добавляет она, бросая на меня и Эмили суровый взгляд.

– Принято к сведению, – говорю я и не без труда проглатываю остатки молока. Мякоть сои царапает горло, как песок.

Когда завтрак заканчивается, я помогаю Ма убрать со стола и мы спускаемся к машине. Смартфон прожигает дыру в кармане моего блейзера. С самого утра я не проверяла соцсети, но уведомления все поступают. К тому моменту, как мы высаживаемся около школы, у меня 472 непрочитанных сообщения и черт знает сколько упоминаний в «Твиттере».

А затем все становится еще удивительнее.

Как обычно, я прихожу на урок математики раньше всех.

Не потому, что я боюсь опоздать или фанатею от квадратных уравнений, просто это единственное место, где мне нравится быть. В свободные минуты перед занятиями и на переменах народ любит собираться у шкафчиков раздевалки, толпиться в коридорах, болтать и смеяться так громко, что кажется, будто стены дрожат.

Однажды, на третий день учебы, я тоже попробовала постоять с ними, но лишь почувствовала себя еще более нелепо. Нелепо и немножко грустно, потому что мне было некого дожидаться. В итоге я просто стояла посреди коридора, крепко сжимая в руках сумку и молясь, чтобы скорее прозвенел звонок.

После этого я решила, что могу с тем же успехом ждать в классе, раскладывая книги и ручки, как будто и правда так сильно стремлюсь к учебе.

Я притворяюсь, что повторяю домашнее задание, когда слышу приближающиеся шаги. Они затихают аккурат перед моей партой. Затем…

– Эй, Элиза!

Я удивленно вскидываю голову.

Две девочки, которые до этого даже не заговаривали со мной ни разу, улыбаются мне – сияя при этом так, будто мы лучшие подруги. Я даже не знаю, как их зовут!

– Привет? – Мой ответ звучит скорее как вопрос.

Они воспринимают его как приглашение сесть на два пустых места передо мной и продолжают улыбаться так широко, что я могу пересчитать все их жемчужно-белые зубы. Когда одна из них подталкивает другую локтем и они быстро многозначительно переглядываются, я начинаю догадываться, почему они здесь.

– Мы прочли тот пост, – выпаливает высокая и загорелая девушка слева, подтверждая мои подозрения.

– О, – говорю я, не зная, как еще реагировать. – Эм-м… круто. Я рада.

– Мне просто… боже, мне так понравилось, – продолжает она весело, будто сейчас последует длинная, эмоциональная речь. – Я буквально всю ночь не спала, перечитывая твое эссе, и…

– Оно такое… клевое! – подхватывает другая девушка и кладет руку на сердце.

Ладно. Этого я определенно не ожидала. Этой легкой, непроизвольной улыбки, тронувшей мои губы.

Вскоре девушки уже говорят, перебивая друг друга и отчаянно жестикулируя. Их голоса становятся все громче и громче от возбуждения:

– Мой любимый момент – тот эпизод в магазине, божечки…

– А я и не знала, что ты с кем-то встречаешься! Ты кажешься такой скромняшкой…

– У тебя есть его фотка? Ты, конечно, можешь не показывать, если не хочешь, но…

– Как его зовут? Он ходит в нашу школу?

– Он в нашей параллели?

– В нашем классе?!

Широко раскрыв глаза, обе поворачиваются к двери аудитории, в которую стекается все больше учеников, как будто один из парней может внезапно выйти вперед и объявить, что мы встречаемся. Естественно, ничего подобного не происходит, но ребята все же замедляют шаг и смотрят на меня так, будто видят впервые. Так, будто надеются, что я и с ними поделюсь подробностями моей фейковой личной жизни.

Единственный, кто идет прямо к своей парте в самом конце класса, – Кэз Сонг. Руки в карманах, один AirPod в ухе, скучающее выражение на лице. Совсем как вчера. Он бросает в мою сторону краткий, невозмутимый взгляд, затем отворачивается.

И хотя сейчас это наименьшая из моих забот, внутри все равно все сжимается. Даже не знаю, на что я надеялась, почему думала, что он признает мое существование после того случайного разговора в коридоре. Мы с Кэзом Сонгом непохожи настолько, что могли бы жить на разных планетах.

– Ну? – напирает девушка слева от меня, возвращая внимание к ней и к ее подруге. – Это правда?

Я всматриваюсь в их лица в попытке найти подтверждение тому, что они издеваются надо мной. Но обе улыбаются, и я замечаю легкую россыпь веснушек на носу высокой девчонки и желтую заколку в форме бабочки в волнистых локонах другой. Они кажутся… милыми. Искренними и дружелюбными…

– Эм-м… я больше ничего не могу рассказать, – говорю я с легкой, извиняющейся улыбкой в надежде, что на этом разговор завершится. – Хотела бы, но… сами знаете. Мы не так уж давно вместе, так что пока решили держать все в тайне.

– А-а-а. – Они обе медленно кивают. Продолжают улыбаться. Ни одна из них не двигается с места. – Ясно.

Да, допустим, у меня есть план, я продумала все до мелочей, когда писала эссе. Но это лишь подстраховка, а не готовая легенда для многих сотен людей по всему миру. Как спасательные жилеты в самолетах – никто не думает, что ими и правда придется пользоваться.

Мой телефон на парте опять мигает.

531 новое уведомление

Девушка повыше замечает это прежде, чем я успеваю перевернуть экран вниз.

– Вау! – говорит она, наконец-то начиная доставать свои школьные принадлежности. Макбук в золотистом корпусе. Маркеры и ручки с миленькими рисунками по всей длине. Толстый ежедневник, с виду почти новый, но с яркими цветными закладками по бокам и гигантским стикером какой-то кей-поп группы на обложке. – Бурное у тебя сегодня утро, а?

– «Бурное» – подходящее слово, – говорю я, радуясь, что по крайней мере сейчас не соврала.

– Мне всегда было интересно, каково это – проснуться популярной, – размышляет другая девушка. Она достала только свой ноутбук. Вообще-то, у учеников в этой школе так принято. В предыдущем классе нам разрешали делать записи только от руки, поэтому до моего первого урока в «Уэстбридж» я даже не подозревала, что нужно взять ноутбук, и когда все работали в текстовых документах, у меня оказались при себе лишь тетрадь и карандаш.

– Надя, а разве твой пост в «Доуинь [6]» не попадал в тренды в прошлом месяце? – говорит высокая.

– Тот видос набрал… тысяч двадцать просмотров. – Надя пренебрежительно взмахивает рукой. – Мне кажется, это не сравнится с тем, когда твой текст прочитали почти миллион человек. К тому же, – она морщит нос, – была куча стремных комментариев насчет моих ног.

– Точно. Приятного мало.

Они вдвоем начинают хихикать, а я чувствую укол тупой боли в груди. Все отдала бы за такое – сидеть рядом с Зои, смеяться над какой-нибудь глупой шуткой, понятной только нам двоим, и не париться, что уже через год я уеду. Ощущать себя так же комфортно, легко, уверенно. Ощущать себя дома.

Должно быть, что-то отражается на моем лице, потому что высокая девушка прекращает смеяться и с тревогой поворачивается ко мне.

– Все в порядке, Элиза?

– Эм-м? – Я изображаю недоумение, затем притворно улыбаюсь. – Да, конечно. Просто… думаю об эссе. И о том, что мне дальше с ним делать.

Обе издают протяжные ахающие звуки и опять синхронно кивают.

– Это хорошая мысль, – говорит высокая. – Ты обязательно должна с ним что-то сделать. Ты должна… О! Ты должна монетизировать свою популярность.

– Да! – Надя азартно тычет в меня пальцем и чуть не выкалывает мне глаз. – Упс! Извини. Но Стефани права. Когда пост залетает в «Твиттере», люди начинают делать рекламу другим блогерам или набирают еще больше подписчиков через кросс-промо, постят аккаунт подруги-кондитера, например.

– У тебя что-нибудь на примете? – спрашивает Стефани, перегибаясь через спинку своего сиденья.

– Что, подруга-кондитер?

– Что-то, что нужно прорекламировать, – со смехом уточняет она.

И хотя это глупо – и сейчас совершенно не имеет значения, – я ловлю себя на том, что все-таки думаю о популярности, снова ощущая то же головокружительное чувство, как и утром. Я всегда мечтала, чтобы люди читали мои тексты – и получали от них удовольствие – и теперь, впервые в жизни, у меня есть аудитория. У меня есть читатели. Возможно, если бы я опубликовала новые посты, пока у людей еще держится интерес, то могла бы… Не знаю. Начать карьеру писателя. Сделать себе имя. Я могла бы стать Автором, а не просто любительницей складывать слова в предложения.

Но с той же скоростью, с какой надежда прорастает в моей груди, я загоняю ее обратно.

Люди всего лишь хотят услышать подробности, раз уж думают, что мой пост был правдивым. Они думают, что я встречаюсь с милым парнем, который устраивает мне спонтанные прогулки на мотоцикле по городу, и однажды танцевал со мной среди полок супермаркета, и пишет мне «спокойной ночи» каждый вечер. Они влюблены в мою историю любви.

Если я хочу продолжать писать и, как выражается Стефани, «монетизировать славу», мне придется продолжать врать.

– Я не знаю, – медленно говорю я. – Может быть…

Прежде, чем я успеваю закончить, распахивается дверь, и все замолкают.

Наша учительница математики, мисс Суй, шагает к доске. На одной руке балансирует устрашающая стопка бланков, в другой покачивается кейс. Она напоминает мне преподов из моих прошлых китайских школ. Все в ней резкое: взгляд, голос, крой белоснежного блейзера. Ее манеры тоже напоминают мне о тех преподавателях.

Она не здоровается. Она просто со зловещим глухим стуком роняет бланки на стол и велит Стефани помочь их раздать.

Каждый из нас получает полсотни двусторонних листов математических задач, напечатанных мельчайшим шрифтом, и все нужно сдать завтра утром. Это вообще законно? Кто-то издает сдавленный возглас, быстро замаскированный под кашель.

И все же я почти благодарна за безумный объем работы, за сосредоточенную тишину, которая царит на протяжении всего урока. Может, я и хорошая лгунья, но честно не знаю, сколько еще вопросов сумела бы выдержать, не проболтавшись.

Спустя пару часов, к обеду, я за день успела пообщаться с бóльшим количеством одноклассников, чем за все время в этой школе. Они продолжают подходить ко мне, окликать в оживленных коридорах между уроками, в начале сдвоенного занятия по английскому, даже когда я направляюсь в туалет – и вот теперь здесь, посреди очереди в столовой.

Кто-то трогает меня за плечо.

– Эй, это же ты та девушка, о которой писали в «Твиттере», верно?

Кажется, это мое новое прозвище: не Новенькая-из-Америки, а Девушка-из-Твиттера. Прогресс – правда, все омрачается вероятностью через пару недель стать Девушкой-Которая-Соврала. Интересно, как долго я смогу притворяться?

Я оборачиваюсь и вижу целую толпу девчонок и троих парней, уставившихся на меня.

Они выглядят на пару лет младше – возможно, девятый или десятый класс. Лица некоторых из них еще сохранили детскую полноту, но у девочек боевой раскрас, а шевелюры мальчиков щедро зализаны гелем для волос. Тщетные попытки «выглядеть старше».

– Угу, – отвечаю я, улыбаясь через силу. – Да. Это я.

– Видишь, я говорила тебе, – сообщает одна из девчонок парню рядом, на что тот отвечает сердитым взглядом. – Она выглядит прямо как на фото.

Я моргаю.

– Э-э… фото? Что еще за фото?

Глаза девочки расширяются, ее друзья хихикают.

– Разве ты не видела? Оно же повсюду – довольно удачное, – торопливо прибавляет малявка, и это заставляет меня засомневаться в ее правоте. Очередь снова движется, и мы делаем шаг вперед, а девочка выуживает из кармана свой телефон и машет им перед моим лицом.

И я не знаю, плакать мне или смеяться.

В статье какого-то онлайн-журнала для подростков (озаглавленной «Почему все мы без ума от истории любви этой старшеклассницы») одна из моих старых школьных фоток, сделанная, когда я еще жила в Штатах. Поразительно, как они умудрились найти самую ужасную из моих фотографий. На ней мои волосы затянуты в супертугой высокий хвост, который не виден за головой, так что я выгляжу почти лысой, а глаза полуоткрыты и слезятся оттого, что я только что чихнула.

Помню, как умоляла школьного фотографа – чуть не пошла на взятку – сделать мне новое фото, а тот отмахнулся с жизнерадостным «Не волнуйся! Это все равно увидят лишь твои родители!»

Кто знал, чем это обернется!

– Вау, – говорю я. – Это просто… здорово.

– Я знаю, ага. – Девчонка сияет, либо не замечая мой сарказм, либо решив проигнорировать его. – Теперь ты вроде как знаменитость.

Знаменитость.

Интересное слово, не могу сказать, что у него негативная окраска. В нем есть нечто крутое, эффектное, яркое и желанное – все то, что я не особо надеялась обнаружить в себе. Правда, мне хотелось, чтобы знаменитым было только мое творчество, а не я сама.

Под выдавленный из себя нечленораздельный звук я беру пустой поднос. Пробую сосредоточиться на еде. Если в международной школе «Уэстбридж» что-то и делают хорошо, так это готовят. Школьные повара собирают полноценные обеды из трех блюд, и меню каждый день меняется. На этой неделе мы уже ели жареный рис с ананасами, тушеную курицу и шелковистый тофу. А еще димсамы, пельмени с креветками, с пюре из свежих манго и еще чем-то на следующий день.

Сегодня подают жоуцзямо – измельченную свиную грудинку и нарезанный зеленый лук, уложенные между двумя слоями хрустящих, золотистых лепешек бин.

Я кладу на поднос четыре штуки и разворачиваюсь, чтобы уйти, но дети позади меня еще не закончили.

– Это правда, что имя твоего парня держится в строжайшем секрете? – спрашивает та же девчонка.

Мое тело напрягается, но голос остается ровным.

– Нет. В смысле… Нет, я бы так не сказала.

– Значит, ты можешь сказать нам, кто он? – подхватывает другая девочка.

– Тоже нет.

И хотя я вижу их лишь краем глаза, практически ощущаю их разочарование.

– Может, вы ее уже отпустите?

Это говорит девушка из моей параллели, мы едва знакомы. Имя ее начинается на «С»: Саманта, или Салли, или Сара… Нет, Саванна. Она стоит в начале очереди, уперев одну руку в бедро; на ее подносе громоздится как минимум шесть жоуцзямо.

После короткой паузы ошеломленные девятиклассники бормочут извинения и отступают. Мне их даже жаль. Саванна – из тех, кто крут от природы и наводит ужас одним своим присутствием. Стрелки на ее веках выведены подводкой настолько остро, что ими можно резать стекло, и она такая высокая, что мне приходится немного вытянуть шею, просто чтобы увидеть ее лицо. Вдобавок она встречается с одним из друзей Кэза Сонга, а любой, кто хоть как-то связан с Кэзом Сонгом, моментально получает членство в школьном кружке Знаменитостей-Которым-Абсолютно-Все-Сходит-с-Рук.

– Эм-м… большое спасибо, – выдавливаю я.

– Ерунда.

У Саванны легкий нью-йоркский акцент, и кажется, я где-то слышала, что она американка вьетнамского происхождения. Многие студенты здесь смешанной расы: американские китайцы, австралийские корейцы, британские индийцы. Все – дети, выросшие в окружении разных культур. Дети, подобные мне.

– Наверное, это подбешивает, да? Получать подобные вопросы целый день.

– Все ок. – Я пожимаю плечами, стараясь изобразить невозмутимость. – Могло быть и хуже.

– Ага, ты могла попасть на видео, попытавшись подняться по едущему вниз эскалатору посреди забитого людьми супермаркета, но в итоге упав и сбив с ног чувака в ростовой кукле гигантского цыпленка.

Я таращусь на нее.

– Весьма… оригинально.

Саванна смеется.

– На днях это было в трендах. Вообще-то, думаю, твой пост занял его место.

– Это же хорошо, да?

– Огромное достижение, – шутливо соглашается она. – Можешь гордиться собой.

Мы тем временем уже возле столиков буфета, и секунду я раздумываю спросить у нее, не хочет ли она пообедать вместе. Но это глупо. Не то чтобы я ни разу не заводила новых друзей, просто не верю, что дружба, начавшаяся с вранья, продлится долго. И, как она сама сказала, то, что она за меня вступилась, ничего не значит.

Кроме того, внимательно оглядевшись по сторонам, я замечаю, что ее парень – Дайки, вспоминаю я из переклички – ждет ее за самым большим угловым столиком, а вместе с ним Кэз Сонг, Стефани, Надя и еще группа шумных, великолепно одетых, крутых ребят с нашей параллели. Они вместе смеются над какой-то шуткой, только что рассказанной Кэзом, – с широко открытыми ртами, некоторые вообще согнувшись пополам от хохота. Не в силах удержаться, я пялюсь на них пару мгновений – в животе у меня застрял непрошеный, неоправданный комок зависти.

– Что ж, еще раз спасибо, – говорю я Саванне и вяло машу рукой, страстно желая побыть одной. – Эм-м… пока.

Она выглядит удивленной, но кивает мне. Улыбается.

– Всегда пожалуйста.

Я оставляю ее, выхожу из столовой и взбираюсь по пяти лестничным пролетам на самый верх здания, все еще крепко сжимая в руках поднос с обедом. Вскоре гул голосов и звон тарелок стихают, и я оказываюсь в одиночестве на крыше. Вокруг меня струится теплый, маслянистый солнечный свет.

Впервые за сегодняшнее утро я чувствую, как расслабляюсь.

Люблю подниматься сюда – не только потому, что здесь тихо и чаще всего пусто, но и потому, что тут очень красиво. Крыша оформлена как сад: яркие мандариновые деревья, стройный бамбук и корявое на вид растение, название которого я не помню, обрамляют стены, а яркие цветы жасмина – мамины любимые – цветут повсюду, как маленькие скопления звездочек, и наполняют воздух благоуханием. Есть даже гирлянды, развешанные вокруг перил и над стоящими в углу деревянными качелями, хотя я никогда не оказывалась тут вечером, чтобы посмотреть, как эти украшения светятся.

Вид с крыши тоже великолепный. Отсюда можно увидеть всю территорию школьного кампуса – и возвышающийся над ним Пекин со всем блеском стекла и стали, отражающих плывущие по небу облака.

Проверенный трюк для выживания в новой школе: найди место вроде такого – то, где никто не потревожит, – и предъяви на него свои права.

Трюк, особенно полезный теперь, когда мне нужно собраться с мыслями.

Я опускаюсь на качели и, разместив поднос на коленях, откусываю щедрый кусок жоуцзямо. А затем делаю то, что откладывала весь день: проверяю телефон.

Вообще-то, я стараюсь, насколько это возможно, держаться подальше от социальных сетей. Каждый новый пост моих старых подруг служит болезненным напоминанием: вот их нынешняя жизнь, без тебя. Вот их компания лучших друзей, вот их парни, о которых они тебе не рассказали, вот они продолжают жить дальше. Доказательство того, что все их обещания помнить тебя и не терять контакт оказались ложью. Иногда я вижу пост кого-то из тех подруг, с кем близко дружила в Лондоне, Новой Зеландии, Сингапуре, – на ее новый цвет волос, широкую улыбку, укороченный жакет, в котором ее невозможно было представить раньше, – и ощущаю странное чувство, будто обнаружила в своей ленте незнакомку.

Но сегодня хлынул такой поток сообщений, что телефон зависает на целую минуту. И сердце мое тоже зависает. Те, с кем я не разговаривала годами – персонажи из начальной школы, например, – написали мне, приложив скриншоты сообщений или прочие вариации на тему «боже, у тебя получилось!» Некоторые из них все же добавили вопросы из серии «Как поживаешь?» или «Сколько же мы не виделись!». Но вся их эта напускная вежливость на фоне бесконечных переписок ни о чем и тонны смайликов, которые мы когда-то слали друг другу не задумываясь, лишь вызывают в животе новый укол боли.

И все, о чем я могу думать, – это: «Слава богу, что есть Зои».

Она единственная, кто до сих пор есть в моей жизни. Единственная, кто остался спустя годы. И единственная, кто прислал мне сообщение с абсолютно неприличным количеством восклицательных знаков, требуя объяснений.

Отстреливаюсь быстрым ответом, обещая рассказать все, когда мы снова созвонимся, и открываю дрожащими пальцами папку «Входящие». Во рту пересохло. Я едва могу сглотнуть.

Внутри как минимум двадцать новых писем от журналистов и писателей из самых разных медиа: одни просят об интервью, другие запрашивают эксклюзивный материал (в том числе парочку селфи). Я воображаю, как позирую, обнимая одной рукой воздух или картонную фигуру кого-то из этих кей-поп айдолов, и к горлу подступает комок.

Но поток оповещений не прекращается. Несколько человек отправили мне ссылки на статьи, вдохновленные моим эссе. «История первой любви, о которой не прекращают говорить: нежность в эпоху цинизма», – гласил один заголовок. Другой журналист связал «удивительный успех» моего эссе с возрождением любовного романа, а также с «нарастающей разочарованностью» моего поколения дейтинговыми приложениями вроде «Тиндера». Еще один умудрился притянуть в свой материал мою расовую принадлежность, заявляя, что все это может быть заговором китайского правительства с целью «смягчить имидж быстро развивающейся тоталитарной сверхдержавы».

Вопреки ужасу, бурлящему в животе, с губ срывается истерический смех – я ничего не могу с собой поделать. Безусловно, это самая нелепая вещь, которая когда-либо случалась со мной. И наверняка которая когда-либо случится со мной.

Но затем с негромким звоном приходит очередное уведомление, и при взгляде на поле «отправитель» мой смех сменяется изумлением.

Глава четвертая

Дорогая Элиза,

Меня зовут Сара Диаз.

Вчера вечером я получила огромное удовольствие, читая твое нашумевшее эссе «Любовь и прочие сакральные вещицы», и обнаружила, что чрезвычайно тронута твоей историей (что редкость для циника вроде меня). Временами я громко смеялась; временами мне хотелось плакать, в наилучшем смысле этого слова. Все это означает вот что: думаю, ты очень талантлива, и я бы с радостью хотела предложить тебе вакансию в нашем «Крейнсвифт».

Это будет оплачиваемая стажировка сроком на шесть месяцев, и по завершении работы, если ты согласишься, я с удовольствием напишу тебе рекомендательное письмо…

В машине по пути домой я в сотый, наверно, раз перечитываю это письмо, дыхание перехватывает.

«Крейнсвифт».

Мне страшно, что, если я выдохну, слова на экране растворятся. Люди из «Крейнсвифта» пришлют еще одно письмо, извинятся за поспешные выводы и скажут, что еще раз перечитали эссе и осознали, насколько были неправы.

Потому что это… все, чего я хотела в этой жизни! Нет, не так, я даже не осознавала, что хотела этого, потому что не смела и мечтать пройти стажировку в журнале, с которого начиналась карьера многих всемирно известных писателей.

А Сара Диаз – один из лучших авторов «Крейнсвифта». Возможно, один из лучших современных журналистов, которых я знаю. С блокнотом, под завязку заполненным цитатами из статей Диаз и моими комментариями к ним, я не расставалась, кочуя из города в город. Два года назад она выставила на какой-то аукцион тридцатиминутный персональный мастер-класс, и победитель заплатил за эту честь пять с лишним тысяч. Вот как большинство начинающих журналистов жаждут ее отзывов!

Если она действительно хочет, чтобы я работала на нее – работала с ней, – то как можно сказать «нет»?

Однако как быть с моими выдуманными отношениями, если я скажу «да»?

– Цзе [7], а почему в школе говорят, что у тебя есть парень?

Я резко поднимаю голову.

Эмили с любопытством следит за мной с другого конца сиденья. В данный момент в машине только мы и водитель, занятый прослушиванием своей любимой радиостанции, транслирующей записи пекинской оперы.

Хвала небесам! Не знаю, как бы я отпиралась, будь здесь Ма или Ба.

– Не знаю, – со смехом говорю я ей, пытаясь отшутиться. – Не слушай их.

– Но у тебя же есть парень? – настаивает Эмили, распахнув глаза шире.

– Это… не твое дело.

Зря я так сказала. Эмили отстегивает ремень безопасности и придвигается ближе, наплевав на мои протесты.

– Очень даже мое, – говорит она, выпрямляясь, чтобы казаться выше и солиднее. – Я твоя сестра. Ты обязана мне рассказать.

– Ты еще ребенок.

Она бросает на меня взгляд, полный негодования.

– Мне уже десять!

Я невольно фыркаю.

– Аргумент не принят. И кстати, тебе девять.

– Мне исполнится десять меньше чем через полгода, – спорит она голосом, граничащим с нытьем. – Это одно и то же.

– Что не меняет того факта, что я старше тебя.

Она замолкает, но я знаю, что разговор не окончен. Сестренка просто берет паузу, чтобы придумать хороший довод, в этом смысле мы обе похожи на Ма.

Я раздумываю тоже – о том, как мне теперь выкрутиться, какую легенду придумать. Спасает, что Эмили не разрешат пользоваться соцсетями, пока ей не стукнет тринадцать, поэтому она не может знать деталей моего эссе. Но в школе продолжат болтать…

Я откидываюсь на мягком кожаном сиденье и закрываю глаза, чувствуя, как от стресса начинает болеть голова.

Когда я снова их открываю, Эмили достает из ранца коробочку глазированных палочек со вкусом зеленого чая, на ее лице предвкушение блаженства.

– Что? – говорю я.

– Ничего. – Но теперь она улыбается. Опасный знак. – Просто… возможно, ты не обязана рассказывать мне, но тебе придется рассказать Ма и Ба, так ведь?

Мой пульс подскакивает.

– Эмили, даже не смей…

– Тогда просто ответь на вопрос, – наседает она, вскрывая упаковку. – Я сохраню это в тайне. Клянусь!

Я сжимаю челюсти, просчитывая следующий шаг. По сути, варианта два: подкуп или шантаж. Затем взгляд падает на палочки «Поки» в ее руке.

«Идеально».

– Я все расскажу, когда буду готова, – говорю я. Сестренка открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю громче: – А до тех пор ты должна пообещать, что ни слова не скажешь об этом родителям. Если сдержишь обещание, куплю тебе десять «Поки».

Она замирает с полуоткрытым ртом. Если и существует в этом мире что-то, ради чего Эмили охотно пойдет на сговор, так это еда.

– Ладно, – выдавливает она в конце концов, и я испускаю тихий вздох облегчения. По крайней мере, одним поводом для беспокойства меньше. Временно. Затем Эмили скрещивает руки на груди, выпячивая вперед подбородок. – Но я хочу пятнадцать коробочек, и еще я хочу те, что со вкусом Oreo и сливок.

Я хмурюсь.

– Получишь тринадцать. С Oreo и сливками – только если такие будут, а если нет – с темным шоколадом. Сделка заключена.

Увидев счастливый блеск в ее глазах, я понимаю, что сестричка спланировала это заранее, – она изначально хотела двенадцать или тринадцать. Придется быть осторожнее с ней, когда она подрастет. Она уже перенимает кое-какие из маминых переговорных тактик.

Не уверенная, раздражаться мне или впечатляться, я протягиваю ладонь.

– Хм… ты собираешься пожать мне руку? – спрашивает Эмили.

– Нет. Я прошу палочку, я не пообедала. – Как по команде, мой желудок урчит. Какими бы вкусными ни были жоуцзямо, в итоге я осилила всего пару кусочков. Получив письмо от Сары Диаз, я была слишком ошарашена, чтобы съесть что-то еще. От осознания шанса, которому под силу изменить ход всей моей карьеры – всей моей жизни. При одной лишь мысли об этом у меня слегка кружится голова даже сейчас.

– Это не моя вина, – протестует Эмили, прижимая коробочку с печеньем к груди. Но затем неохотно протягивает мне три палочки.

– Спасибо, малыш. – Я ухмыляюсь, и она корчит мне рожу – терпеть не может, когда ее так называют.

До конца поездки мы обе молчим: Эмили – потому, что ест, а я – потому, что пробую набросать ответ «Крейнсвифту». Наконец, после нескольких попыток я убираю телефон обратно в карман, так и не отправив письмо.

Я не знаю, что мне написать. В этом и проблема. Я даже не знаю, в чем суть этой стажировки и каковы будут последствия, если в моей истории найдут несостыковки.

Знаю лишь то, что мне нужен четкий план, и как можно скорее.

Остаток дня проходит в попытках продумать дальнейшие шаги и одновременно сделать домашку по математике, но единственное, что у меня получается, – куча неверных ответов и усиливающаяся мигрень.

И поэтому после ужина я решаю сделать перерыв и присоединиться к семье в гостиной.

Таков заведенный порядок: каждый день в девять вечера мы вчетвером устраиваемся на диване с тарелкой нарезанных фруктов или жареных семечек и смотрим один эпизод китайского сериала.

– Итак, – говорю я, устраиваясь поудобнее и накрывая ноги тонким пледом. – Чья очередь выбирать?

Эмили сияет.

– Моя.

Ма вздыхает рядом со мной.

– Хочешь дораму с очередным сяо сянь жоу в главной роли, да?

«Сяо сянь жоу» – одно из тех сленговых выражений, которое я узнала лишь после возвращения в Пекин. Буквально это значит «кусочек свежего мясца» (понимаю, звучит немного дико) – так называют самых симпатичных молодых знаменитостей мужского пола.

– А как ты думаешь? – Улыбка Эмили становится шире. Затем, замечая на мамином лице подходящее случаю выражение отчаяния, она добавляет: – Не волнуйся, Ма. В следующий раз выберешь ты.

– Когда уже моя очередь? – ворчит Ба, потирая глаза. – Ты же знаешь, как я отношусь ко всем этим мелодрамам. Почему в них люди постоянно врезаются друг в друга? И почему главные героини все время подбадривают себя фразой «поддай масла [8]»? Никто так не говорит!

– Твоя очередь была в прошлый раз, – напоминаю я ему. – Помнишь сцену пыток из того фильма, где еще кровища и кишки повсюду? Эмили еще жаловалась, что не смогла заснуть после нее.

Ба моргает, затем вжимается в спинку дивана.

– Там почти не было крови…

Мы с Эмили одновременно громко протестуем.

– О господи, Ба, там было столько кровищи…

– Полы были ярко-красными…

– Даже лицо актера нельзя было разглядеть…

– Мои глаза закровоточили…

– А в конце все умерли.

– Хорошо, хорошо, – поспешно говорит Ба, обмениваясь быстрым веселым взглядом с Ма. – Выбирайте, девочки.

Эмили вздергивает подбородок и шмыгает носом.

– Отличненько.

Поскольку наши зрительские пристрастия такие разные, у нас действует нечто вроде соглашения: Ба любит старые военные драмы, где персонажи только и делают, что вопят во всю глотку «предатель!» и гибнут под градом пуль в замедленной съемке; Ма предпочитает сериалы о бизнесе, хотя и проводит половину времени, усмехаясь и выкрикивая в экран что-то никому из нас не известное вроде «Пэкаэмы так не делают!». Ну а мы с Эмили охотно смотрим практически любую романтику, лишь бы там был симпатичный главный герой.

Впрочем, есть у меня теория, что дорамы нравятся маме так же сильно, как и нам, только она этого не показывает. Когда была моя очередь, я заставила всех посмотреть «Неукротимого», и кажется, Ма прониклась персонажами больше нас всех вместе взятых.

Эмили хватает пульт и запускает первую серию какой-то милой дорамы про студентов. Папины глаза немного стекленеют, а Ма ворчит что-то насчет того, насколько одинаковыми выглядят заставки фильмов в наши дни, но я наклоняюсь ближе к телику. Это именно то, что мне сейчас нужно: чистый, радостный эскапизм.

Примерно через две минуты с начала первой сцены (в которой – вот неожиданность – главная героиня и объект ее обожания сталкиваются друг с другом в коридоре и случайно обмениваются телефонами) до меня доходит, что главный актер выглядит знакомо.

Очень знакомо.

У него та же резкая линия подбородка, тот же темный взгляд и безукоризненно взъерошенные иссиня-черные волосы. Те же изящные скулы и острый нос. И хотя осанка персонажа иная – он в кои-то веки не сутулится и ни на что не опирается, – выражение его лица и то, как он смотрит на героиню с обезоруживающей смесью раздражения и веселья, знакомо до боли.

Кэз Сонг.

Я смотрю один из сериалов с Кэзом Сонгом в главной роли.

Что ж. Вот вам и эскапизм.

Вопреки этому открытию я пытаюсь вести себя как обычно – все-таки сегодня случались и куда более удивительные вещи, – но ощущение, конечно, весьма необычное: видеть, как один из твоих одноклассников флиртует с известной актрисой на экране в твоей собственной гостиной. Почему-то это смахивает на вторжение в личную жизнь, хотя и не уверена, его это личная жизнь или моя. Возможно, и то и другое.

– А он горячий, – комментирует Эмили, когда камера увеличивает его глаза, а следом – полные, от природы чувственные губы.

Я чуть не подавилась.

– Не… говори таких вещей, Эмили.

– А что? Так и есть. – Эмили оборачивается за поддержкой к маме. – Разве он не милый, Ма?

Ма внимательно изучает экран.

– М-м-м. Красивее, чем большинство сяо сянь жоу, которых я видела. – Затем, поймав папин взгляд через диван, она чуть громче добавляет: – Но все мы знаем: самый красивый парень на свете – ваш отец.

– А то ж, – подтверждает тот.

Эмили фыркает.

– То-очно.

– Вообще-то, не думаю, что он такой уж горячий, – ворчу я, натягивая плед до подбородка. Тем временем экранный Кэз гладит девушку большим пальцем по щеке, и я чувствую, как краснеют мои собственные щеки. – Наверное, это просто грим. И монтаж.

Но точно знаю: это не грим и не монтаж, потому что так Кэз выглядит всякий раз, когда я вижу его в школе. Но я ни за что не признаю его симпатичным вслух, да еще при моей семье.

– У тебя слишком высокие стандарты, Цзе, – говорит Эмили.

– Она права, – соглашается Ма, похлопывая меня по колену. – Ты никогда не найдешь парня, если тебя не привлекает даже кто-то вроде него.

Эмили открывает рот, словно хочет добавить что-то еще, и мое сердце замирает. Но затем она подмигивает мне и изображает, будто застегивает губы на молнию. Я где-то читала, что сестры развивают нечто вроде телепатии, и это, похоже, правда: я на все сто уверена, что знаю, какое безмолвное сообщение шлет мне Эмили. «Помни о "Поки"».

«Конечно, я помню, – шлю я в ответ, свирепо глядя на нее. – Просто помалкивай».

«Поняла, – отвечает она. – Кстати, можешь принести мне воды?»

Я закатываю глаза, но встаю и наливаю всем по стакану теплой воды из чайника, а в приступе вежливости еще и нарезаю манго. Вернувшись на диван, я не могу удержаться и снова перечитываю на смартфоне письмо от Сары Диаз. Оно по-прежнему там – все такое же реальное, ощутимое свидетельство того, что меня приглашают на работу в «Крейнсвифт», но также и того, что мне понадобится помощь, если я хочу продолжать скрывать свою ложь. Мой взгляд цепляется за одно из условий стажировки:

«Будет здорово, если ты сможешь раскрыть в своих постах больше деталей о ваших отношениях и опубликовать фотографии, на которых вы вдвоем…»

И где, черт побери, мне достать фотографии? Арендовать кого-нибудь на сомнительном сайте вроде «Мужчина напрокат»? Прифотошопить случайного парня к моему селфи? Но нет, и то и другое звучит бредово. А если учесть, как быстро расползаются подобные сплетни, не сомневаюсь, что уже на следующий день все будут знать правду. Это должен быть кто-то, кого я действительно знаю, с кем вместе мы будем смотреться убедительно…

– Цзе, ты вообще смотришь? – окликает Эмили.

– Хм? О… да. Конечно. – Я вскидываю голову как раз в ту секунду, когда экранный Кэз Сонг приглашает главную героиню сесть на заднее сиденье своего мотоцикла. Наблюдая, как они вдвоем едут по городу, а над ними движется искусственный солнечный свет, меня осеняет.

Смехотворная, абсолютно нелепая идея. Идея, которая может усложнить все еще больше.

Но которая может сработать.

Позднее тем же вечером, когда все спят, я включаю свой ноутбук. Делаю глубокий вдох. Затем, отчего-то чувствуя себя до странности неловко и почти нервно, вбиваю в поисковик запрос «Кэз Сонг».

Система тут же отвечает.

Интервью и статей огромное количество, потому что – к моему легкому ужасу – Кэз Сонг оказался даже популярней, чем я думала. Больше пяти миллионов подписчиков только у официального аккаунта в «Вэйбо [9]», немыслимое количество фандомных страниц, участники которых клянутся в вечной любви к нему, целый ряд профессиональных фотосессий и рекламных съемок для брендов. И на каждом из них он красив настолько, что выглядит ненастоящим. Его совершенство – почти оскорбление. Мечта всех девочек-подростков во плоти.

Есть что-то необычное в мысли, что этого парня, которого я вижу в коридорах школы и столовой и рядом с которым каждый день страдаю над задачами по алгебре, знают миллионы людей по всей стране. И не только знают, а любят. Обожают до такой степени, что кто-то оставил под одним из его видео комментарий в шесть абзацев с советами хорошенько высыпаться, пить достаточно воды и заботиться о своих комнатных растениях.

Затем вспоминаю, что мой пост тоже увидели миллионы, а значит, теперь все эти люди знают меня. От осознания взрывается мозг, что возвращает меня к мысли, зачем я вообще это делаю.

Зачем мне нужно это сделать?

Прежде чем потерять самообладание, я начинаю с основ: страничка Кэза в «Байкэ».

По сути, это эквивалент «Википедии» – биографическая справка о конкретной знаменитости, аккуратно поделенная на рубрики.

Кое-что я уже поневоле выяснила из подслушанных в школе разговоров. К примеру, что родился он в Америке, но когда ему было девять, переехал в Пекин. Или что его родители – врачи, оба родом из крошечного городка на юге Китая. Или что он серьезно занимался боевыми искусствами, играет на десятке различных инструментов, стреляет из лука и умеет ездить верхом.

Но в статье перечислены и другие важные детали, о которых я не знала…

Например, что мы живем в одном доме.

Сердце подпрыгивает. Идеально. Почти сверхидеально, как будто уготовано судьбой или, может, даже самим Богом, если бы Его интересовали мелкие переживания несуразных подростков.

Я пролистываю страницу дальше, быстрее, переходя к более словоохотливым фанатским сайтам.

Самая просматриваемая статья опубликована всего пару недель назад. Очевидно, на какой-то грандиозной церемонии награждения разгорелся скандал, и все из-за того, что Кэз Сонг не удосужился помочь сесть одной почтенной актрисе. В комментариях, естественно, настоящая битва. Некоторые так взбешены его поведением, что можно подумать, будто он столкнул ту женщину со сцены и рассмеялся ей в лицо. «Извините, но с сегодняшнего дня я его терпеть не могу», – написала одна девушка. «Раньше я думала, что он внимательный, галантный, прямо идеальный парень, но у него нет даже элементарных манер. Прощай, Кэз. А все так хорошо начиналось». Но фанатки бросились ему на защиту: «А может, он ее не видел!» Или: «Ага, а помоги он, все бы потом говорили, что он не уважает ее личное пространство. Повод наехать всегда найдется!»

Все это бред, но что еще хуже, после скандала крупный косметический бренд разорвал с Кэзом Сонгом контракт, потребовав оправданий и заявив, что его амбассадоры должны быть «заботливыми», «чуткими» и «вежливыми». Кто-то даже сделал видео с разбором ситуации, я кликаю на него и просматриваю. За ним идет другое: «Все интервью Кэза Сонга, ч. 1»…

Я не замечаю, как глубоко забралась в эту кроличью нору, пока не обнаруживаю себя за просмотром двадцатиминутного фанатского видео с нарезкой кадров, где Кэз Сонг пьет воду.

– Ерунда какая-то, – бормочу я себе под нос, быстро захлопывая ноут. – Чем я занимаюсь?

Какое-то время я просто сижу в молчании, прислушиваясь к дыханию квартиры вокруг. К щебетанию птиц в ночной дали. К глухому сумбуру фортепьянных аккордов от соседа несколькими этажами ниже.

Затем хватаю телефон. Перечитываю письмо, которое уже фактически знаю наизусть.

«Вчера вечером я получила огромное удовольствие, читая твое нашумевшее эссе “Любовь и прочие сакральные вещицы”, и обнаружила, что чрезвычайно тронута…»

И решимость внутри меня крепнет. Снова открываю ноутбук и создаю пустую презентацию, внезапно благодарная за все те случаи, когда Ма просила меня посмотреть ее выступление накануне совещания. Этот опыт мне пригодится.

Большими, жирными буквами я вывожу на первом слайде:

«СТРАТЕГИЧЕСКИ ВЫГОДНЫЙ И РОМАНТИЧЕСКИ ОРИЕНТИРОВАННЫЙ АЛЬЯНС С ЦЕЛЬЮ ПРОДВИЖЕНИЯ НАШИХ КАРЬЕР».

Глава пятая

Вскоре я понимаю, что серьезный недостаток моего плана – необходимость поговорить с Кэзом Сонгом наедине.

Потому что Кэз никогда не бывает один. Вообще.

Рано утром возле шкафчиков раздевалки я нахожу его в окружении по меньшей мере половины учеников нашей параллели, завороженных тем, как он разбирает свой рюкзак. Затем, на уроках, они усаживаются рядом с ним и иногда подходят к нему за помощью – это при том, что он далеко не отличник. Даже его прогулки в школьную столовую каким-то образом превращаются в групповые шествия: за ним по пятам следуют как минимум десять человек, предлагая угостить его обедом или пересказать сегодняшнее меню.

К концу физкультуры, пятого урока, я начинаю испытывать беспокойство.

Нет, отчаяние.

Поэтому, когда всех отпускают раньше и мы идем переодеваться, «благоухая» по́том и древним спортивным инвентарем, я облачаюсь в школьную форму так быстро, как только могу, собираю свои вещи и жду возле раздевалки для мальчиков.

Первыми выходят несколько парней с волосами, все еще мокрыми после душа (никогда не понимала, как парни вообще могут принимать в школе душ), и вздрагивают при виде меня. Я неловко машу им рукой.

– Не на что смотреть, – пытаясь выглядеть весело, заявляю я и отступаю в сторону, чтобы пропустить их. – Просто проходила мимо…

К моему безмерному облегчению, следующим появляется Кэз Сонг. Его волосы – не мокрые, а просто влажные – падают на лицо спутанными блестящими черными прядями, и на миг я вспоминаю, как он выглядел на экране прошлом вечером. Как он коснулся щеки той актрисы.

– Привет! – Мой голос звучит громче и выше, чем я рассчитывала, отражаясь от унылых кафельных стен вокруг.

Он замирает. Смотрит на меня.

– О, гляньте-ка! – говорит он наконец; губы его изгибаются во что-то слишком сдержанное, чтобы сойти за улыбку. – Это моя не-фанатка.

Я подавляю дрожь и продолжаю, как будто не услышала его.

– У тебя… у тебя есть минутка?

Мой пульс учащается. Никогда не делала этого раньше, никогда не подходила к парню ни с того ни с сего – а уж тем более к знаменитости. Мы стоим так близко, что я улавливаю легкий запах его шампуня: свежий, душистый аромат, который напоминает мне о лете. Кажется, зеленое яблоко.

Кэз пожимает плечами с несколько озадаченным видом.

– Да, конечно. Почему нет?

– Прекрасно.

Не произнося ни слова больше, я хватаю его за запястье и тащу в ближайшую пустую комнату… которая оказывается кладовкой. Ну зашибись!

– Э-э-э… – произносит Кэз, когда я захлопываю за нами дверь. В нос тут же ударяет резкая вонь хлорки и влажных тряпок, и я отчетливо сознаю, что в нескольких сантиметрах от моих волос торчит грязная швабра. – Почему мы стоим в кладовке?

– Это отличный вопрос.

Я рывком открываю свою школьную сумку и копаюсь в поисках ноута, который затем ставлю на полку с антисептиком для рук. Честно говоря, в моем воображении все выглядело иначе: проектор, большой экран для просмотра слайдов, пространство, чтобы можно было размахивать руками и не бояться опрокинуть гигантскую гору туалетной бумаги.

Но и черт с ним! Я умею импровизировать.

– Итак. У меня есть идея, – сообщаю я как можно более официально, пока жду загрузки презентации. – И пусть она прозвучит немного… дико, но, поверь, она будет выгодной. Для нас обоих. Судьбоносной даже.

Кэз выгибает темную бровь.

– Пытаешься завербовать меня в секту, Элиза?

– Что? Нет, я…

– Потому что мне нельзя в них вступать, – перебивает он, прислоняясь спиной к пылесосу и при этом все равно умудряясь выглядеть круто. – По условиям контракта. Мой менеджер не хочет, чтобы я вступал в какое-либо сообщество или организацию, если только это не очередной бойз-бэнд.

Я даже не знаю, что ответить.

– Нет… – выдавливаю наконец и мотаю головой. – Нет, речь не о секте и не о… э-э… бойз-бэнде тем более. А об этом. – Я указываю на экран ноута, где уже отобразился первый слайд – гигантский заголовок, светящийся в сумраке тесной комнаты.

Я не столько вижу, сколько чувствую изумление Кэза.

– Прежде, чем ты скажешь «нет» или разозлишься, – говорю я, пользуясь его молчанием, – просто дай мне договорить, ладно?

– Конечно. – Теперь в его голосе звучит смех – не совсем то, чего я добивалась, но во всяком случае лучше, чем нетерпение или откровенное презрение.

Я кликаю и переключаю слайд: «КОРОТКО О СИТУАЦИИ, В КОТОРУЮ Я ВЛИПЛА», на котором скриншоты с моим эссе, статья в «БаззФид» и пара комментариев из «Твиттера» с наибольшим количеством лайков.

– Все твои слайды такие… многобуквенные? – интересуется Кэз.

Я хмуро смотрю на него.

– Сейчас это вообще не важно.

– Верно, – говорит он и склоняет набок голову. – Так расскажи все-таки, что важнее?

Слабое раздражение поднимается во мне, как от едва слышного жужжания мухи или зуда на коже от бирки с новой одежды. И все же я сохраняю спокойствие и заставляю себя улыбнуться.

– В общем, ты, наверное, в курсе: в своем эссе я рассказала, что встречаюсь с неким парнем с тех пор, как… – Я замолкаю, заметив замешательство на лице Кэза. – Ты не читал мое эссе?

Он дергает плечом.

– Честно? Нет.

Что ж. Это будет сложнее, чем я думала.

– Я могу взглянуть на него сейчас, если это поможет, – предлагает он, доставая телефон.

Мне хочется выбежать из чулана, пока он читает эссе в паре шагов от меня, а я стою и жду его реакции. Но я и правда молча жду, пока он ищет нужную ссылку, тратя на это, по ощущениям, все время на свете.

Когда он ее в конце концов находит, его брови приподнимаются, а губы начинают вздрагивать.

Затем, к моему полнейшему ужасу, он принимается читать вслух:

– «Это был один из тех неприметных, едва уловимых моментов, который вряд ли описали бы в книге или показали в кино. Не играл на фоне пафосный оркестр, не было фейерверков – только бледное летнее небо, мягко мерцающее вокруг нас, легкое покалывание его шерстяного свитера…»

– Боже мой! – говорю я, сгорая от стыда.

Он читает дальше, громче:

– «…на моей щеке. Я скучала по нему. Наверное, звучит нелепо, ведь он был так близко, насколько это вообще позволяли наши тела…»

– Это невыносимо, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Я каждым сантиметром кожи ощущала свое смущение. – Пожалуйста, прекрати.

Он вспыхивает улыбкой, и ее внезапности хватает, чтобы заставить меня запнуться, пусть даже всего на секунду. Затем он говорит:

– Ты уверена? Разве не хочешь услышать, как позволила ему, цитирую, «уткнуться лицом в изгиб моей шеи, словно уставшему ребенку. Я изо всех сил старалась оставаться неподвижной, просто быть рядом с ним, подобно тому…»

– Кэз! – огрызаюсь я.

– Элиза! – вторит он, но, к счастью, прекращает пытку моим собственным текстом. – Знаешь, неприятно тебя огорчать, но если тебе невыносима мысль, что эти несколько предложений прочел я, тебе уж точно не понравится тот факт, что… – он сверяется с экраном телефона, – их прочли уже более миллиона человек.

– Все нормально. Это другое. В смысле, эти люди мне не знакомы.

Подозреваю, что ему этот аргумент не кажется убедительным, но я не знаю, как еще объяснить, что гораздо охотнее я покажу свое творчество случайным людям в интернете, чем тем, кто знает меня лично. Поэтому быстро переключаюсь на другую, более актуальную проблему.

– Однако вот в чем загвоздка, – начинаю я, указывая на светящийся экран. – Только что зачитанное тобой эссе… ну, в общем, эта история – фейк.

– Фейк, – повторяет Кэз. Выражение его лица не прочитать. – Что именно?

– Эм-м… практически все, – выдаю я, как будто это поможет сделать ситуацию менее неловкой. – В смысле, написала-то его я, но… я ни с кем не встречаюсь! Такого парня вообще нет. Просто… Нам задали сочинение, и я не знала, о ком написать, поэтому немного запаниковала и…

– Просто выдумала? – завершает он за меня.

– Ага, – отвечаю я неловко. – Да.

Он кивает. Отводит взгляд. Сперва я боюсь, что расстроила его, – вдруг он из тех учеников, которые слишком серьезно относятся к домашнему заданию, ни разу не обманывали учителя и все в таком духе, и в этом случае я облажалась, – но затем он прижимает ладонь ко рту, и я понимаю, что он пытается не рассмеяться.

Невероятно! Просто невероятно!

– Ничего смешного, – протестую я, скрещивая руки. – Это… серьезная…

Он указывает на заголовок слайда.

– Ситуация?

– Да. И прекрати заканчивать за меня мои же фразы, – раздраженно говорю я ему. – Хватит… смеяться надо мной!

– Ладно, ладно. – Он выпрямляется и с впечатляющей быстротой принимает серьезный вид, начисто стерев все следы иронии с лица. Ну еще бы, ведь он профессиональный актер. – Итак, давай-ка проясним: теперь все болеют за тебя и эти выдуманные отношения, и ты хочешь, чтобы я притворялся парнем из эссе, пока не уляжется шумиха. Так?

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут раздается звонок на перемену – резкий, пронзительный звук, проникающий сквозь закрытую дверь. Через несколько секунд в коридорах раздаются громкие шаги, голоса и смех примерно двухсот разговаривающих одновременно подростков, сопровождаемые хлопаньем шкафчиков, стуками и шелестом книг. Слышно, как приближается толпа. Вот черт! У меня всего десять минут до звонка на урок.

– Вроде того. Но суть в том, что ты тоже получишь от этого выгоду, если согласишься. Я помогу тебе с вступительными эссе, для нача…

– Постой. – Кэз поднимает руку, едва не опрокидывая флакон с чистящим спреем. Он хмурит брови: первая трещинка в его образе Парня-Которому-Все-Равно. Настороженным, вкрадчивым голосом он спрашивает:

– Кто сказал, что мне нужна помощь с вступительными эссе?

– Эм-м… Ты сам. По телефону. Во время родительского собрания…

– Верно, – сухо обрывает он меня, но в его тоне все еще сквозит напряженность, граничащая с раздражением. – В том разговоре, который ты, конечно же, не подслушивала.

Достойного способа ответить на это просто не существует, поэтому я лишь улыбаюсь застенчивой, робкой улыбкой и молюсь, чтобы он как-нибудь забыл об этой маленькой детали. Разумеется, этого не происходит.

– Однако не припоминаю, чтобы я просил помощи, – говорит он, его подбородок выдвинут вперед, темные глаза сверкают. – Это совсем на меня не похоже.

– Не в явной форме, нет. Но мне показалось, что это беспокоит тебя, к тому же – не пойми неправильно, конечно – я читала твои сочинения по английскому, помнишь, мы на уроке проверяли работы друг друга? Не говорю, что твои эссе не очень… эм-м… хороши, но если ты надеешься впечатлить приемную комиссию, небольшая помощь точно не повредит.

Совершенно отстраненным голосом он произносит:

– Знаешь, для той, кто называет себя моей не-фанаткой, ты многовато знаешь.

– Не то чтобы я этого хотела, – парирую я. – Просто ты, ну, как бы повсюду.

Это прозвучало резче, чем мне хотелось, и я быстро иду на попятную, руководствуясь главным принципом ведения бизнеса: не оскорбляй человека, с которым пытаешься заключить сделку:

– Слушай, ты не только получишь сочинения, но и сделаешь себе хорошую рекламу. Загляни в комментарии. – Я киваю в сторону последнего слайда. – Люди уже влюблены в тебя, хотя составили мнение лишь по моим лестным описаниям. А если они узнают, что такой крутой и сногсшибательный актер встречается с малоизвестной писательницей из собственной школы, то вообще придут в восторг! Это же идеальный материал для журналистской сказки. К тому же после того скандала на церемонии вручения…

Что-то мелькает в чертах его лица.

– Так… а об этом ты как узнала?

– Старалась предусмотреть все до мельчайших деталей, – киваю я на ноутбук, но чувствую, как кровь приливает к щекам. Наверное, теперь Кэз представляет, как я «гуглю» информацию о нем; это явно не пойдет на пользу делу, учитывая его уже и без того раздутое эго. – Зато теперь я уверена, что это могло бы помочь сгладить негатив. Благодаря новым постам все узнают, что ты и правда такой милый и внимательный, как они себе нафантазировали. Итак? – Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. – Что думаешь?

Сперва он ничего не говорит, просто смотрит на меня. Его подбородок все еще слегка приподнят, будто для защиты, вся его фигура в напряжении.

«Пожалуйста, скажи “да”, – молюсь я про себя. Мое сердце так сильно колотится, что я боюсь, как бы он этого не услышал. – Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что ты согласен».

– Хм… – Вот и все, что он говорит, сохраняя каменное лицо. – Итак, эти фейковые отношения…

Я бросаю многозначительный взгляд на презентацию в PowerPoint.

– Извини. – Кэз отвешивает легкий шутливый поклон и зачитывает первый слайд: – Этот «стратегический выгодный и романтически ориентированный альянс с целью продвижения наших карьер»…

– Сокращенно эс-вэ-эр-о-а-цэ-пэ-эн-ка, – подсказываю я.

– Хм… не думаю, что так короче. – Кэз прочищает горло. – В смысле, букв действительно меньше, но, знаешь, в плане сложности произношения…

– Ладно. – Я прикусываю язык. – Продолжай.

– Хорошо, что конкретно для этого… потребуется?

В груди теплится надежда. Значит, он обдумывает мою идею. Кэз Сонг действительно может согласиться!

– Ничего совсем уж безумного, – заверяю я его, и мое сердцебиение учащается. Ма говорит, что ощущает подобный «рывок» внутри себя каждый раз, когда сделка вот-вот будет заключена. До этого момента я не понимала, что́ она имеет в виду, но сейчас каждый мускул в моем теле напряжен, можно сказать на взводе. Руки едва не дрожат от переизбытка чувств.

Стремительно вывожу на экран следующий, финальный слайд. На нем я изобразила график с временным отрезком: шесть месяцев, охватывающие период моей стажировки в «Крейнсвифте» и, по моим расчетам, заканчивающиеся ровно в тот момент, когда в эфир выйдет новый сериал Кэза Сонга, – чтобы произвести максимальный эффект. Следом идут все основные правила, например: никаких поцелуев губы в губы, никаких физических контактов, за исключением случайного касания плечом и редких объятий (только в случае крайней необходимости!), никаких других проявлений чувств, если, конечно, мы не на глазах у большой толпы. Этот специфичный список правил я составляла в три часа ночи, что было, кажется, весьма опрометчивым решением.

– Никаких «поцелуев губы в губы»? – читает Кэз, и я вижу, что он делает над собой усилие, чтобы не засмеяться снова. – А что, есть альтернатива?

К своему ужасу, я чувствую, как у меня краснеет даже затылок.

– Ты же понимаешь, что я имею в виду. Это просто… фраза такая.

– Что-то я никогда не слышал, чтобы кто-то так говорил, – сообщает он, скривив губы. Затем – возможно, поймав мой убийственный взгляд, – изображает вялый жест капитуляции и говорит: – Ладно, ладно. По рукам.

– По рукам?

– Я согласен.

Я моргаю, мозг немного заторможен.

– Постой, извини. Ты согласен с…?..

– С этим. – Он кивает на мой ноут. – Эс-вэ-эр-о-а-цэ-пэ-эн-ка. Честно говоря, мне кажется, мы могли бы придумать название получше.

– Правда?

Он замолкает. Наклоняется ближе, пока аромат его яблочного шампуня не вытесняет из воздуха между нами все прочие запахи. Я непроизвольно отступаю на шаг.

– Да, Элиза, – драматично произносит он мрачным голосом. – Я действительно считаю, что нам нужно название получше.

Я так довольна и так ошеломлена собственной победой, что даже не возмущаюсь его шутке.

– Тогда, кажется… кажется, решено, – говорю я неспешно. – Мы в деле. – Я протягиваю ладонь для рукопожатия, чтобы закрепить сделку, а он в этот момент поднимает свою, чтобы «дать пять».

«Стоп. Кто вообще, черт побери, "дает пять" в подобных случаях?!»

– Ок… – медленно выдыхаю я, когда мы оба застываем на месте. – Эм-м… полагаю, мы можем…

Он демонстративно закатывает глаза, но перед этим я успеваю заметить, что его резкие черты лица смягчились. Затем Кэз пожимает мою руку. Его кожа теплая и удивительно гладкая, даже мягкая, если не считать пары мозолей на ладони. И, несмотря на небрежную позу, хватка у него крепкая. Мама одобрила бы – впрочем, это не важно.

Я отстраняюсь первой.

– Так, – повторяю я в каком-то оцепенении. Все происходит слишком стремительно. – Хорошо поболтали. Ну… будем на связи.

Я порываюсь открыть дверь, убежать куда-нибудь в тихое место, чтобы собраться с мыслями, но Кэз преграждает мне путь рукой. Он выглядит так, словно обдумывает что-то, и после паузы говорит:

– Ты же знаешь, что могла бы пойти другим путем, верно?

Я моргаю и вопросительно смотрю на него.

– На днях ты подслушала мой разговор, – медленно продолжает он, словно в удивлении, что ему вообще приходится что-то объяснять. – Узнала обо мне кое-что личное. А ты писательница. И хорошая, с внушительной аудиторией.

– И?..

– Ты могла заставить меня сотрудничать шантажом. Пригрозила бы написать огромный текст о моих трудностях в учебе, или о моих отношениях в семье, или о чем-то еще, если я не соглашусь на твои условия. И тогда бы не пришлось разрабатывать это взаимовыгодное соглашение. – В его голосе по-прежнему слышна легкая дразнящая нотка, однако взгляд его мрачнее и серьезнее, чем я могла ожидать.

– Такое… никогда не приходило мне в голову, – отвечаю я абсолютно честно, удивленная как самой идеей, так и тем, как быстро ее породил его мозг. Видимо, шантаж и вынужденные сделки – неотъемлемая часть его жизни.

– «Никогда не приходило в голову…» – повторяет он. Затем его лицо смягчается, и он придвигается ближе. – Что ж, менять решение слишком поздно. Начнем прямо сейчас?

– А?

– Это хорошая возможность. – Он указывает на нас, а затем на сумрачный, тесный чулан и дверь, пропускающую поток шума. Прежде чем я успеваю осознать, что Кэз имеет в виду, он взъерошивает рукой свои и без того растрепанные волосы, расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке и покусывает губы, так что они начинают выглядеть слегка припухшими и красными. Словно…

Словно мы только что здесь целовались!

– Ну? – Кэз смотрит на меня выжидающе. Совершенно невозмутимо. Почти со скучающим видом.

Кажется, эта ситуация его вообще не смущает. Наверное, актеры вроде него все время кого-то целуют. Возможно, он снимался и в более горячих сценах, чем простые поцелуи, – с профессиональными камерами, нацеленными на его губы, и полной комнатой наблюдающих за ним людей.

А вот мой первый и единственный поцелуй с мальчиком почти состоялся в седьмом классе, когда я однажды, препарируя лягушку, повернулась одновременно с напарником, и мы едва не соприкоснулись губами. Он психанул и убежал в туалет, всю дорогу отплевываясь и вытирая рот так, будто его отравили, а я съежилась на месте, желая провалиться сквозь землю.

И была очень рада уйти из той школы через пару месяцев после инцидента.

Но я же не могу признаться в этом Кэзу. Наверняка он посмеется надо мной или (что еще хуже) пожалеет меня. Поэтому я достаю тинт, который всегда ношу в кармане, и размазываю вокруг губ, стараясь не думать о том, как нелепо я, должно быть, выгляжу. Теперь я явно больше напоминаю клоуна, чем девушку, только что прервавшую страстный поцелуй. А впрочем, действительно ли поцелуи прерывают? Или же завершают, а может, изящно выныривают из них, подобно сказочной русалке из моря? Нет, тоже не совсем подходит…

Но сейчас это не важно.

– Ну как? – интересуюсь я у Кэза.

Секунду он изучает меня задумчивым взглядом, и что-то меняется в нем. Внутри него. Словно щелкнула камера, и он вживается в новую роль, в другого персонажа: перемена такая стремительная, что это даже пугает.

Затем он тянется к моему «конскому хвосту».

– Можно?

Я даже не знаю, что он имеет в виду, но улыбаюсь. Киваю. Подавляю порыв убежать.

А затем длинные пальцы Кэза касаются моих волос, распуская хвост, и эти движения такие быстрые и легкие, что я едва ощущаю что-либо кроме слабой, приятной щекотки на коже головы. Это скромный, стремительный жест, но в тот момент, когда его ладони в моих волосах и он смотрит мне в глаза, я чувствую… нечто. Нечто вроде смущения, но совсем на него не похожее.

Затем это чувство исчезает. Кэз отстраняется и поворачивается к двери, оглядываясь на меня через плечо.

– Ты готова?

Нет. Вообще ни капли.

Я знаю, что не могу доверять парню передо мной – этому смазливому актеру с его идеальной стрижкой, натренированным обаянием и толпами фанатов. Человеку, которого все жаждут или которым все жаждут стать. Но сейчас у меня нет других вариантов.

– Конечно, – отвечаю я с притворным энтузиазмом.

Впрочем, Кэз, кажется, верит, потому что жестом приглашает меня вперед и распахивает дверь.

Одну краткую, счастливую секунду после того, как мы выходим из каморки, нас никто не замечает.

Ученики по-прежнему толпятся в коридоре, окликая друг друга с противоположных концов коридоров, отпихивая в сторону чужие спины, книги и сумки, чтобы попасть на следующий урок. Никто не обращает внимания на наши взъерошенные прически и распухшие губы, и меня посещает мысль – очень наивная, – что, возможно, это будет не так страшно, как я ожидала.

Но затем, в следующую секунду, замечают все.

Это не похоже на сцену в замедленной съемке из какого-нибудь фильма. Никто не застывает на месте, не спотыкается на лестнице и не роняет в шоке рюкзак. Но шум заметно стихает, и наступает пауза, как на непрогрузившемся видео.

Вокруг нас начинают шептаться.

Кэз, к слову, выглядит абсолютно невозмутимым. У него самодовольный, слегка глуповатый вид парня, которого только что застукали целующимся с девушкой. При этом с девушкой, которая ему нравится, и он не против, чтобы об этом узнал весь мир.

Я же вообще не представляю, куда себя девать. Лицо горит и чешется, а несколько прядей волос прилипли к губам. Сейчас больше, чем когда-либо, я жалею, что не существует инструкции к ситуации, когда всего за пару дней из никому не известной девчонки ты превращаешься в объект всеобщего внимания. Подобное заставит понервничать кого угодно.

– О боже мой! – говорит кто-то слева от меня, и это срабатывает как сигнал для остальных, вызывая серию бурных реакций:

– О боже мой!

– Ты это видишь? Это же Кэз Сонг и…

– В сочинении той девочки был он?

– Ни фига себе! Скажи Бренде – она с ума сойдет…

Я чувствую, как десятки пар глаз прикованы к моему затылку, пока мы с Кэзом идем на английский, так близко, что наши плечи почти касаются.

– Ты в порядке? – шепчет мне Кэз в дверном проеме, одной рукой опершись о косяк за моим плечом. Тысячу раз в фильмах, музыкальных клипах и реальной жизни я видела пары, стоящие вместе совсем как мы сейчас. Однако со мной такое впервые.

Но выдать себя я, естественно, не могу.

– Ага, – отвечаю я, изо всех сил стараясь звучать естественно. – Конечно. А ты?

Он смеется, и только тогда я понимаю, как глупо прозвучал мой вопрос. С чего бы ему не быть в порядке? Он – актер, знаменитость. Быть в центре внимания абсолютно привычно для него.

Снова звенит звонок – финальное предупреждение. Весь класс смотрит на нас.

Я отвожу взгляд от Кэза и спешу к своей привычной парте в центре класса, где всегда сижу одна. К моему удивлению, Кэз садится на пустующее место рядом со мной, причем так естественно, как будто делал это уже миллион раз.

Теперь все глазеют в открытую, словно получили официальное разрешение.

– Что ты делаешь? – едва бормочу я. Хотя на этот счет никаких формальных правил нет, всем известно, что любой класс строго поделен на территории: все отличники и одаренные умники впереди, звезды и спортсмены – последние парты, все остальные – середина. То, что Кэз мигрировал сюда с задних рядов, по меркам старшей школы преступление похлеще пересечения границы Северной Кореи.

– Так проще, – коротко говорит он, отклоняясь на стуле назад.

В класс заходит мистер Ли. Он явно удивлен видеть нас двоих вместе, но изо всех сил старается не подавать виду и принимается раздавать листы с заданиями. Кэз тут же отрывает уголок страницы с текстом о погребальных обрядах, что-то нацарапывает на нем, протягивает скомканную записку мне.

Все это он проделывает практически незаметно, продолжая сидеть со скучающим выражением лица и глядя прямо перед собой.

Что ж, я тоже могу быть хорошей актрисой. Притворяясь, что записываю дату на листе с заданиями, я разглаживаю записку, прикрывая ее одной ладонью от посторонних глаз.

На клочке бумаги номер телефона.

Точно! Чуть ниже я пишу собственный номер, отрываю часть листка и жду, когда учитель отвернется, чтобы незаметно передать его Кэзу.

Никогда раньше не обменивалась телефонами с парнем, да еще тайно, – ощущения такие, словно я готовлюсь ограбить банк. Но нам это нужно для дела. План сработает, только если мы будем придерживаться серьезного профессионального подхода.

Вернувшись домой, я сразу же иду в свою комнату и отвечаю на письмо от «Крейнсвифта».

У меня уходит целый час на то, чтобы набросать три предложения. Половину из этого времени я пытаюсь решить, где и сколько восклицательных знаков поставить. В свое оправдание скажу, что здесь есть очень тонкая грань! Если, к примеру, я использую два восклицательных знака подряд, то рискую показаться слишком напористой и навязчивой. Но если совсем не добавлю восклицательных знаков, то все, что я напишу, будет звучать равнодушно и плоско. В итоге решаю перестраховаться и добавляю всего лишь один восклицательный знак после слова «спасибо».

Затем теряю еще полчаса в попытках подобрать слова, которыми уместнее будет завершить письмо. В одной статье рекомендуют обойтись сухим «С уважением», тогда как автор другой утверждает, что эта фраза – настоящий провал.

Если в этом и заключается Стабильная Работа в Успешной Компании, то, как говорится, «спасибо, не надо».

Как только письмо отправлено, я снимаю школьную форму и плюхаюсь на кровать, не ожидая получить от «Крейнсвифт» ни слова как минимум до следующего утра. Но тут мой телефон динькает: входящее.

Сара Диаз хочет созвониться.

Вот прямо сейчас.

– Ох, блин! – говорю я, вскакивая на ноги. Мое сердце уже колотится в безумном ритме. – Блин, блин, блин…

Свой номер она указала в письме. Я аккуратно вбиваю его в телефон, перепроверяя каждую цифру, затем дрожащими пальцами нажимаю вызов. Пока идет звонок, я смотрю в одну точку на белоснежно-чистой стене спальни и пытаюсь сосредоточиться на собственном дыхании.

Трубку снимают после третьего гудка.

– Алло? – Мой голос звучит слишком пискляво и дрожит. Звучу как первоклашка! Прочищаю горло. – Вы меня слышите? – Черт, теперь он слишком тихий.

Прежде чем я успеваю продумать детали нашей светской беседы, Сара Диаз говорит: «Привет, Элиза, я тебя слышу», – тем ровным, четким, суперпрофессиональным тоном, который я слышу всякий раз, когда Ма общается с клиентами.

– Алло, – повторяю я, словно первого раза было недостаточно. «Возьми себя в руки!» – Мисс Диаз. Так приятно с вами познакомиться.

– О, можешь звать меня просто Сара. – В ее голосе слышен легкий смешок – возможно, она почувствовала мою нервозность и смущение. – Тебе удобно сейчас говорить? Надеюсь, ты не слишком занята…

– О нет, нисколько, – спешу ответить я. – У меня вообще не было никаких планов. Суперсвободна! В смысле, всегда свободна.

– Что ж, рада слышать, – говорит она, и это звучит очень искренне.

Где-то на фоне слышится низкое гудение принтера и щелканье клавиш, и я представляю ее сидящей за элегантным черным рабочим столом с видом на город, с чашкой дымящегося капучино и в окружении глянцевых журналов, разложенных на кофейном столике. Интересно, каково это – жить подобной жизнью? Быть Сарой Диаз?

Она продолжает:

– Для начала я хотела сказать, что мне очень понравилось твое эссе и я рада, что ты приняла наше предложение о стажировке. Как ты уже, возможно, знаешь, мы планируем расширять круг читателей нашего журнала за счет молодой аудитории и ищем специалиста, который сможет нам помочь. Думаем, ты идеально подходишь на эту роль. Ты говоришь с молодежью на одном языке, но при этом в твоих текстах есть глубина, которая найдет отклик у наших постоянных читателей…

«А ну-ка слушай, – велю я себе, плотнее прижимая телефон к уху и чувствуя тепло экрана. – Внимательно слушай. Запоминай каждое слово. Это твой единственный шанс услышать похвалу от человека вроде Сары Диаз».

Но я так стараюсь сосредоточиться на голосе Сары и перестать удивляться тому, что мы с ней говорим по телефону, что на самом деле не слышу ни слова из того, что она говорит.

А потом она спрашивает:

– Тебя все устраивает, Элиза?

– Эм-м… – Я стараюсь не паниковать, когда между нами возникает неловкая пауза. Либо я сейчас просто отвечу «да» и позже узнаю, на что согласилась, либо прошу ее повторить все, о чем она говорила последние пять минут, и выставлю себя полной идиоткой. Так себе выбор. Что бы сделала Ма? – Прошу прощения, не могли бы вы повторить свою последнюю фразу? Я хочу убедиться, что все верно услышала, прежде чем мы перейдем дальше.

– Да, конечно, – говорит Сара все тем же приятным, профессиональным тоном. – Итак, мы предлагаем тебе публиковать еженедельные посты в блоге на нашем сайте, в категории «Любовь и отношения». Воспринимай это как своего рода авторскую колонку или дневник отношений – что вы делаете вдвоем, где проводите время. В общем, чем больше деталей, тем лучше, пусть читатели чувствуют, что они сопровождают вас повсюду. Будет здорово, если эти посты ты продублируешь в социальных сетях – лучше всего в «Твиттере», где твоя аудитория, кажется, растет быстрее всего, хотя это уже на твое усмотрение. В целом, работа не займет у тебя больше пятнадцати часов в неделю. Ах да, и нам бы очень, очень хотелось, чтобы ближе к концу стажировки ты написала большую статью на тему по твоему выбору. Мы напечатаем ее в нашем весеннем выпуске. Что думаешь, Элиза?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дядя Ли, с кит. шушу «младший брат отца» – Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

Папа (кит.).

Вернуться

3

Деятельность компании Meta признана экстремистской на территории РФ.

Вернуться

4

Традиционная китайская еда, обычно продаваемая в качестве закуски. Скорлупа вареного яйца слегка трескается, а затем оно снова варится в чае с соусом или специями.

Вернуться

5

Блюдо китайской кухни – мягкая белая паровая булочка, популярная в Северном Китае.

Вернуться

6

Китайский аналог «ТикТок».

Вернуться

7

Старшая сестра (кит.).

Вернуться

8

Дословный перевод вездесущего китайского выражения ободрения и поддержки. Фраза обычно используется группами на спортивных мероприятиях и соревнованиях как приветствие, а также может использоваться в качестве мотивирующей фразы для собеседника.

Вернуться

9

Популярная китайская соцсеть, гибрид «Твиттер» и «Фейсбук».

Вернуться