Бриджит Делейни
Не парься

* * *

© 2022 by Brigid Delaney. This edition published by arrangement with Allen and Unwin PTY Limited and Synopsis Literary Agency

© Бриджит Делейни, 2024

© Мария Сухотина, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

* * *

Требуется великое мужество, чтобы видеть мир во всем его двусмысленном блеске и все равно любить его.

Оскар Уайльд

Приспособляйся к обстоятельствам, выпавшим на твою долю. И от всего сердца люби людей, с которыми тебе суждено жить.

Марк Аврелий

Бывают времена, как будто предназначенные для великих людей. Могучий дух рождается не из житейского покоя, не из мирного благоденствия. Поистине живой ум закаляется в борьбе с тяготами. Великая нужда создает великие добродетели.

Эбигейл Адамс. Письмо Джону Куинси Адамсу. 19 января 1780 года

Предисловие

Ну что за времена нам выпали! Эту фразу я твердила каждый день, согнувшись над ноутбуком, яростно мигая усталыми глазами и шалея от новостей, которые потоком лились с экрана. Казалось – да и теперь кажется, – что мы живем в состоянии непрерывного кризиса: один глобальный катаклизм переходит в другой, не давая даже перевести дух и сориентироваться в изменчивой, все более мрачной реальности.

Проблемы внешнего мира у всех на слуху: пандемия, расизм, вопиющее социальное неравенство, инфляция, войны, рост числа психических заболеваний… Но ведь есть еще выгорание, наркомания, алкоголизм, интернет-зависимость, разобщенность, затворничество, агрессия в социальных сетях, мониторы, платформы, эхо-камеры, информационные пузыри – экзистенциальные недуги, вызванные отсутствием сообществ, ритуалов и общих смыслов в жизни современного человека.

Жить в наши дни – все равно что стоять под струей воды из пожарного шланга. Тебя хлещет с бешеным напором – так сильно, что нельзя даже на миг приоткрыть глаза.

И все же, все же… у меня появилась пища для размышлений. В первые дни пандемии в воздухе было разлито почти лихорадочное чувство: что-то наконец происходит. Барьеры между людьми – и близкими, и чужими друг другу – ненадолго рухнули, впустив в нашу жизнь непривычную, почти головокружительную радость общения. В те странные дни весны 2020 года человечество как будто увидело впереди проблеск новой жизни – казалось, нужно просто пойти на свет.

* * *

Я много лет зарабатываю на жизнь производством смыслов. Смысл может стать дорожной картой, а карта помогает найти путь к спасению. Мне казалось: если извлечь осмысленный урок из этих лет хаоса и слепого блуждания, если понять, как лучше всего переживать такие времена, можно подготовиться к любому, даже самому мрачному будущему. Ведь впереди ждали новые потрясения – быть может, еще серьезней нынешних.

Проблема лишь в том, что наша культура не снабжала и до сих не снабжает человека ориентирами или дорожной картой, чтобы выбраться из тумана тяжелых лет. В нашем светском обществе больше нет религии, как нет и единого набора социально-психологических инструментов, которые помогли бы справиться с новыми, неожиданными испытаниями. Каждому из нас приходится действовать методом проб и ошибок. Откуда же человеку взять надежную систему координат в эпоху полной неопределенности? Как обрести почву под ногами и не поддаться страху всеобщего распада? Как сохранить надежду и способность к осмысленным действиям перед лицом хаоса? Да и вообще, что это значит – быть достойным человеком и совершать достойные поступки? В современной культуре я не находила ни одного надежного смыслового якоря.

Чтобы без потерь пережить суровые времена, мне нужна была мощная доза мудрости. Но где же ее взять?

Мои предыдущие книги об интернет-культуре и глобализации («Беспокойная жизнь») и о велнес-индустрии («Wellmania. Злоключения в поисках ресурса») родились в поисках ответа на мысленно заданный вопрос. Приступая к работе над этой книгой, я тоже искала ответ на вопросы. Только теперь я искала их не во внешнем мире, а внутри.

Мне нужны были инструменты, которые помогли бы обрести внутренний стержень, устойчивое душевное равновесие. Вот бы получить систему координат, которая заново определит все: мое самоощущение, отношение к другим людям, место в мире, реакцию на потери и разочарования, радости и победы. Пусть будет мне путеводителем и моральным ориентиром, пусть научит быть смелой и спокойной во времена глобальных потрясений и личных невзгод.

По счастливой случайности (подробнее расскажу чуть позже) я нашла ту мудрость, которую искала, в древней греко-римской философии, называемой стоицизмом.

Вечно актуальное учение стоиков в марте 2020 года оказалось просто незаменимым.

Древние философы нашептывали мне из глубины веков: «Мы здесь, мы здесь… мы всегда рядом».

Итак, я погрузилась в историю. Эпоха, в которую жили стоики, чем-то напоминала нашу: хаос, войны, болезни, предательство, взятки, чревоугодие, неуверенность в завтрашнем дне, страх перед стихийными бедствиями. Люди задавались теми же вопросами, что волнуют и нас. Как и мы, древние стоики искали смысл жизни; хотели обрести покой, любить и быть любимыми; стремились к семейной гармонии; мечтали об интересной и плодотворной работе, о крепкой дружбе, о душевной близости; им тоже было нужно чувство сопричастности к чему-то большому и важному, ощущение пользы, приносимой сообществу; их приводила в восторг красота природы и манила тайна бытия; они пытались понять, с чего началась жизнь на земле, и примириться с мыслью о том, что для них самих жизнь однажды кончится.

«Мы здесь, мы здесь… мы всегда были рядом». Итак, я обратилась к учению стоиков, чтобы узнать, поможет ли древняя мудрость.

Как и почему я написала эту книгу

Впервые я познакомилась с философией стоицизма в 2018 году, решила написать о ней книгу в 2019 году, а осуществила свой замысел к середине 2022-го.

Время работы над книгой было странным, сумбурным и нервным, а материал оказался настолько ему созвучен, будто меня направляла какая-то высшая сила. В разгар пандемии знакомство с учением стоиков было подарком судьбы. Я чувствовала себя наделенной суперсилой героиней научно-фантастического романа, которая попала в будущее и теперь должна освободить все человечество.

Однако моя первая встреча с философской традицией, которая дошла до нас (за немногими важными исключениями) в виде разрозненных фрагментов и ученических заметок, была, в общем, случайной.

В сентябре 2018 года моя подруга и коллега из редакции газеты The Guardian, Бонни Малкин, переслала мне интересный пресс-релиз. Его заголовок гласил: «Хотите быть счастливыми? Проживите неделю как древние стоики!» Ученые из Эксетерского университета (Великобритания) решили провести онлайн-эксперимент: около 7000 участников должны были прожить неделю в духе стоиков Древней Греции и Рима, каждый день выходя на связь для совместных чтений и дискуссий. В начале и в конце недели участники проходили тест для измерения уровня счастья. Исследователи хотели выяснить, может ли стоический образ жизни сделать человека счастливее. «А что, если мне написать об этом развлекательную колонку?» – предложила Бонни.

Если верить университетскому пресс-релизу, жизнью настоящего стоика правят пять основных принципов. И теперь, несколько лет спустя, я часто вспоминаю эти принципы.

Признай, что многое в жизни тебе неподвластно.

Пойми, что твои чувства определяются твоим мировоззрением.

Смирись с тем, что время от времени с тобой будут происходить несчастья – как и с любым другим человеком.

Воспринимай себя как часть большого целого, а не как отдельную единицу: часть природы, часть человечества.

Помни: все, что у тебя есть, дается на время, словно бы взаймы. Однажды долг придется вернуть.

Одной недели было слишком мало для серьезного знакомства с учением стоиков. Многие принципы излагались в сложной форме, с дополнениями и оговорками, со ссылками на непонятные правила и незнакомые теории. Стиль был старинный, непривычный; местами приходилось буквально продираться сквозь витиеватые фразы перевода. Чтобы понять смысл предложения, я несколько раз перечитывала его вслух.

Итогом стала ироничная статья о том, как я стойко – или стоически – осваивала древнюю философию, маясь от похмелья.

Иными словами, я упустила самое важное.

И все же этот опыт меня чем-то зацепил. На следующий год я к нему вернулась и решила устроить собственную философскую неделю, только посерьезней. Я собрала группу друзей, и мы стали встречаться в Сиднее, а еще завели чат в WhatsApp, чтобы обсуждать прочитанный материал и его отношение к современной жизни. В нашей разномастной группе возрастом от 30 до 45 лет (включая риелтора из Байрон-бей, обозревателя из деловой секции журнала The Australian, активиста политической организации GetUp!, студента-юриста и ученика духовной семинарии) ощущалась потребность в правилах и ориентирах, в логичной и цельной картине мира. Все это, несомненно, было в учении стоиков. Древние философы не боялись смотреть жизни в лицо и умели принимать ее такой как есть, горячо любить (благодаря и вопреки) – и в конце концов отпускать ее от себя.

Суровая, неоспоримая мудрость стоиков и та неуклонная решимость, с какой они признавали даже самую горькую истину, восхищали меня в их философии, хоть многого я пока не понимала.

Чтобы как следует разобраться, нужно было побольше времени. Вторая «неделя стоиков» подошла к концу, онлайн-группа распалась. На несколько дней мне приоткрылся новый взгляд на мир, новый образ жизни, который на самом деле был очень старым. Теперь мне нужен был учитель – собеседник, с которым можно обсуждать идеи стоиков, спорить, проверять собственные мысли на практике.

Надеюсь, что благодаря этой книге я стану таким собеседником для вас. Но давайте вернемся к началу и посмотрим, кого нашла я.

* * *

В июле 2019 года я встретилась с одним давним приятелем по имени Эндрю. Он вращался в деловых кругах, но случайная встреча на презентации какой-то книги положила начало дружбе, основанной на общей любви к дискуссиям и дебатам. За обедом я рассказала Эндрю про свое знакомство со стоиками. Их труды сложны для восприятия, и, на мой взгляд – взгляд человека, испорченного поверхностной полемикой в соцсетях и культурными войнами, – их суровый аскетизм вряд ли близок и понятен современному пресыщенному читателю.

Однако Эндрю нашел в мудрости древних философов нечто привлекательное для себя. На несколько недель он глубоко погрузился в тему и решил, что учение стоиков, несмотря на моральный релятивизм нашей эпохи, очень подходит ему в качестве жизненной философии. За пивом в одном из пабов Сарри-Хиллз он восторженно рассказывал, как стоицизм помог ему в воспитании детей, в бизнесе, в отношениях с коллегами. Эндрю – куда более ответственный и дисциплинированный человек, чем я, и уж точно не отвлечется на какую-нибудь новомодную велнес-манию.

Он объяснил, почему так проникся трудами стоиков: «Мне нравится, что у них такая логичная, стройная система житейских правил – и при этом очень прагматичная. Все их идеалы достижимы, потому что учитывают сильные и слабые стороны человеческой природы. Нас не заставляют стремиться к чему-то смутному, не навязывают идею успеха, который просто не под силу большинству людей».

Но чем же стоики могли помочь мне? У меня совсем другой склад характера. Моя жизнь – вечный хаос и кавардак. Можно ли приспособить философию стоиков и для моих нужд – или она подходит далеко не всякому? Была середина 2019 года, у меня выдалась пауза между редакционными заданиями, и я подумала: почему бы нет? Логика подсказывала, что терять все равно нечего. Интуиция намекала, что мне самой это будет полезно.

Следующие два года были заполнены обсуждениями, дебатами, чтением и попытками применить уроки древних стоиков ко всем сферам повседневной жизни: работе, финансам, политике, спорту, личным отношениям, воспитанию детей и домашних животных, социальным сетям, карьерному росту, мечтам, надеждам, обязанностям и мыслям о смерти.

В ходе своей неформальной учебы я сделала несколько удивительных открытий. Например, дохристианская философия стоицизма во многом звучит современнее христианства – и гораздо демократичней. Стоики не считали женщину низшим существом и не признавали жестких сословных иерархий. По их представлениям, вершин мудрости – философского аналога святости – способен достичь любой (впрочем, я не знаю, кто мог бы по праву возложить на себя такой венец). Вопреки расхожим представлениям о стоиках как суровых, самодостаточных одиночках, эти древние философы принимали живейшее участие в общественной жизни. Отношение стоиков к природе и мирозданию проникнуто глубокой, восторженной любовью; в их трудах слышатся отголоски языческого поклонения всему живому.

Древние стоики обозначили и состояние души, к которому надлежит стремиться человеку: атараксия (в дословном переводе – «отсутствие волнений»), тщательно выверенное душевное равновесие. В нем нет места бурной радости, ликованию, религиозному или мистическому экстазу; оно не походит и на ту эйфорию, которую современный человек испытывает под воздействием любви или наркотиков. Атараксия – это глубинный, невозмутимый покой: мир может рушиться у вас на глазах, но душа остается безмятежной.

Больше всего меня восхитило отношение стоиков к человечеству – предельно реалистичное, но лишенное всякого цинизма. В небесах нет богов, которые придут на помощь в грозный миг. Загробной жизни тоже не существует. У нас есть только мы и наши близкие – и, несмотря на все человеческие изъяны, этого достаточно. Но раз у человека есть лишь он сам и те, кто рядом, философия стоиков требует возвыситься и проявить себя с лучшей стороны: ответственно выполнять любую задачу, руководствоваться разумом и логикой, стараться жить добродетельно (о том, что это значит, поговорим позже), относиться к другим людям так, как относился бы к родным братьям и сестрам. Вот что подвластно и посильно каждому из нас.

Стоики трезво оценивали способности и ограничения человека. По их словам, можно попытаться убедить другого поступить так, как нужно тебе, но результат от тебя не зависит. Поэтому не стоит тратить время и силы в тщетных попытках кого-то изменить.

К смерти стоики тоже относились предельно трезво – думали о ней каждый день, потому что знали: с каждым днем человек понемногу умирает. Стоики понимали, как важно чтить память ушедших, но не позволяли горю отнять у них все силы. Когда кто-нибудь из моих друзей переживает тяжелую утрату и нуждается в моральной поддержке, я советую обратиться к трудам стоиков, написанным около двух тысяч лет назад.

* * *

В ходе работы над книгой философия стоицизма глубоко запала мне в душу. Это произошло не сразу, постепенно. Я начала прибегать к ней в сложных жизненных ситуациях и обнаружила, что она хороша не только как руководство к действию, но и как система ориентиров, помогающих осмыслить мир. Учение стоиков стало для меня универсальной смысловой опорой, которую можно использовать в течение всей жизни – и даже на пороге смерти.

В разгар моего творческого процесса началась пандемия. Трудно было не заметить странную перекличку с той эпохой, которую мы с Эндрю изучали по текстам стоиков (болезни, моровые поветрия, неустанная подготовка к смерти). Когда ковид впервые заявил о себе, я была в Камбодже. Огромная стоянка возле храмового комплекса Ангкор-Ват пустовала, по ней слонялись хмурые велорикши; древние руины полыхали червонным золотом в лучах восходящего солнца; одинокая буддийская монахиня просила подаяния; вороны гнездились в развалинах стены; туристов нигде не было. Я прилетела домой, в Сидней, и через неделю границы закрыли. В первое время, когда все были сбиты с толку и перепуганы, рабочие места сокращались, дверные ручки вызывали страх, а овощи с фруктами на всякий случай обдавались кипятком, друзья назначили меня проводником древней мудрости. Мне задавали вопрос: «А что сейчас сделал бы стоик?» И просили: «Выдай нам дозу стоицизма».

Поначалу я воспринимала свою новую миссию вполне серьезно: даже завела аккаунт в Instagram[1], где публиковала советы стоиков в форме простых, доступных афоризмов или притч, напоминавших коаны дзен-буддизма. Но ведь за этими немудрящими цитатами из Марка Аврелия, Эпиктета или Сенеки крылась богатая, разветвленная система идей и воззрений – дорожная карта или прикладное руководство для жизни в трудные времена.

В общем и целом стоицизм оказался на редкость полезным и конструктивным учением. Он не просто помог мне сохранить душевный покой во время пандемии, но и добавил маленьких повседневных радостей (помимо выпечки, которой я занималась на досуге). Более того, стоицизм изменил меня как личность. Он полностью оправдывает мнение французского философа Жан-Поля Сартра: «Философия, направленная на полную экзистенциальную трансформацию индивида; философия, которая может научить его жить». Иначе говоря, стоицизм может изменить вашу жизнь – как изменил мою.

Мне есть за что сказать спасибо древним стоикам. Я чувствую к ним особую близость, хоть они давно покинули наш мир.

Философы, с которыми вы познакомитесь на этих страницах, – Эпиктет, Сенека и Марк Аврелий – жили сотни лет назад, но во многих отношениях они так похожи на нас, их чаяния и тревоги настолько актуальны сегодня, что порой кажется: обернись, и увидишь их за спиной.

* * *

Не могу сказать, что философия стоиков – сплошной бальзам на душу. Некоторые их идеи вызвали у меня отторжение, да и с Эндрю мы часто расходились во мнениях. Может ли человек быть счастлив, или покой – это предел того, на что нам стоит рассчитывать? Как насчет чувств? А желаний? Разве можно их контролировать? Победа разума над материей – это прекрасно, но ведь есть еще и гормоны! А как насчет нейронных связей? Или подсознания? К тому же нам обоим закрадывалась мысль, что запрос на социальную справедливость и перемены в общественной жизни плохо совместим с одним из важнейших принципов стоицизма: человек отвечает лишь за себя, а внешний мир ему неподвластен.

Мы с Эндрю бродили по улицам, разговаривали, спорили, читали – и пытались хорошенько во всем разобраться. Во второй половине 2020 года мы оказались соседями в маленьком пригороде Сиднея – Тамараме – и часто гуляли по берегу, вдоль утесов Бонди и Бронте. Обменявшись парой вежливых фраз, мы тут же переходили к главному предмету: учению стоиков. Что значит быть достойным человеком? Куда мы попадаем после смерти? Как совладать с гневом? Правильно ли только давать и давать, ничего не получая взамен? Лишь через пару месяцев таких бесед я наконец поняла, что́ пытаюсь сделать. Я пыталась понять, как лучше всего жить.

Многое в этой книге родилось из наших дебатов.

Чем стоицизм помог мне

Я не философ и не историк. Мой хлеб – журналистика. Двадцать лет я работаю с информационным потоком, из которого нередко приходится вычленять сложные идеи, а потом в доступной форме излагать их читателям.

Я не считаю себя экспертом. Существуют куда более солидные и академичные труды по философии древних стоиков. Многие из них упомянуты на этих страницах.

Моя книга – результат эксперимента: что будет, если применить учение стоиков к реальности XXI века и посмотреть, насколько его ключевые принципы актуальны сегодня?

С радостью сообщаю: вполне актуальны.

Кто такие стоики?

В этой книге вам встретятся три философа-стоика: Луций Анней Сенека (ок. 4 года до н. э. – 65 год н. э.), Эпиктет (ок. 50–135 года н. э.) и Марк Аврелий (121–180 н. э.). Историки относят их работы к периоду Поздней Стои, или римского стоицизма.

Чем важны именно эти три фигуры? Прежде всего тем, что их наследие дошло до нас в целости и сохранности, тогда как работы более раннего греческого периода (начало – середина III века до н. э.) частично утрачены.

Каждый из трех философов привнес в традицию стоицизма нечто уникальное. Жизнь Эпиктета была нелегкой. Он родился рабом; вероятно, охромел от побоев жестокого хозяина; получив свободу, основал в Никополе философскую школу. Выдержки из его наставлений дошли до нас в записи ученика по имени Арриан. Их собрание озаглавлено «Энхиридион» (в переводе с древнегреческого – «Руководство»). В этих заметках простым, ясным и убедительным слогом изложены основы стоического мировоззрения.

Луций Анней Сенека достиг высот могущества и славы. Он был одним из богатейших римлян своего времени, наставником и политическим советником императора Нерона, талантливым поэтом и драматургом. Ученые подчас упрекают его в лицемерии: ведь, проповедуя стоицизм, он вел роскошную жизнь и служил тирану. Но давайте оставим такие дебаты историкам. Сенека был ярчайшим мыслителем, а его сочинения – прежде всего «Нравственные письма к Луцилию» – сегодня кажутся не менее актуальными, чем в древнеримскую эпоху. «Нравственные письма» (название современное) – сборник, включающий в себя 124 послания Сенеки к его младшему другу Луцилию, написанные после того, как философ оставил службу у Нерона. Во время пандемии коронавируса мудрые советы Сенеки вновь обрели популярность.

И, наконец, Марк Аврелий – некогда один из самых блистательных государей мира. Император-философ еще в детстве познакомился с учением стоицизма под руководством лучших наставников и не раз имел случай применить его на деле. При всем своем богатстве и могуществе Марк Аврелий жил в эпоху войн и моровых поветрий, потерял девятерых из четырнадцати детей и сам подолгу страдал от недугов.

Его труд «Рассуждения о самом себе» входит в число самых популярных книг всех времен и народов. На сайте The Daily Stoic отмечено, что афористические мысли Марка Аврелия вдохновляли и вдохновляют многих знаменитых американцев – от президентов страны до звезд футбола и крупных предпринимателей. Ими руководствовались самые разные политики и общественные деятели, например английская социалистка Беатриса Вебб и бывший премьер госсовета КНР Вэнь Цзябао. А ведь «Размышления» вовсе не предназначались для широкой публики: Марк Аврелий просто вел личный дневник.

Но сперва давайте перенесемся в древние Афины, где и зародилась философия стоицизма. Это произошло в начале III века до н. э. То была эпоха расцвета научной мысли: открытий и поисков в сфере метафизики (естествознания), этики, медицины, логики. Обществом правили разум и здравый смысл, но человеческую жизнь омрачали многочисленные трагедии: войны, рабство, насилие, эпидемии. Люди искали советов и наставлений, которые помогли бы справиться с горем, выдержать внезапные суровые испытания. Древнегреческий пантеон был велик и разнообразен – помимо двенадцати богов-олимпийцев, в него входили титаны и прочие младшие божества, однако у людей все чаще возникала тяга к философии, которая учила стойкости духа, ответственности, справедливости.

Многие философские школы Античности зародились в Афинах – там любовь к мудрости процветала со времен Платона и его младшего друга Аристотеля. В Древней Греции любой мог выбрать школу по душе и слушать речи и беседы наставников.

В начале III века до н. э. в Афинах существовала не только школа стоицизма, основанная Зеноном Китийским, но и Ликей Аристотеля. В одном из афинских предместий собирались ученики Эпикура, считавшие удовольствие одним из высших благ жизни. В другом местечке заседали куда более сдержанные и аскетичные киники.

Идеи стоицизма зародились в те дни, когда Зенон Китийский – купец родом с Кипра – перевозил морем ценнейший груз редкого и очень дорогого финикийского пурпура (природного красителя для тканей). Его корабль потерпел крушение; сам Зенон оказался в чужом краю без денег, а весь товар пошел ко дну. Не зная, что делать, Зенон отправился в Афины и присел отдохнуть в лавке торговца папирусами. Он спросил владельца лавки, где в городе можно найти достойного философа. Мимо как раз проходил некий Кратет, известный философ-киник. Торговец сказал Зенону: «Следуй за этим человеком», и Зенон выполнил совет в буквальном и переносном смысле. Он стал учеником Кратета. Несколько лет спустя Зенон основал собственную философскую школу, частично опираясь на идеи Кратета. Его последователи встречались в Пестром портике, или «стое» – крытой галерее на рыночной площади в самом центре Афин. Поэтому их стали называть стоиками. Любой желающий мог подойти и послушать рассуждения Зенона на самые разные темы – от человеческой природы до закона, справедливости, воспитания, поэзии, риторики, морали.

Публичные выступления Зенона, которые после его смерти продолжили ученики Клеант и Хрисипп, легли в основу той философии стоицизма, что известна нам сегодня. Сотни лет спустя это учение добралось до Рима. Его отголоски явственно слышны в дошедших до нас трудах Сенеки, Эпиктета, Музония Руфа, Цицерона, Марка Аврелия и других древнеримских мыслителей.

Вопреки современным представлениям, древнегреческий стоицизм вовсе не был суровым, патриархальным или косным. Первые стоики отличались довольно-таки радикальным пониманием равенства – по крайней мере для своего времени. С их точки зрения, любой, кто наделен разумом, – мужчина или женщина, свободный человек или раб – был равен всем остальным. Последователи Зенона считали, что в идеальном государстве все добродетельные граждане должны иметь одинаковые права, и даже призывали стереть различия между полами, разрешив мужчинам и женщинам одеваться на схожий манер. По словам современного философа Массимо Пильюччи, «стоики были первыми космополитами в истории человечества. Идеальное общество – „Зенонова республика“ – в их представлении имело вид анархической утопии, где мудрые мужчины и женщины живут в полной гармонии, научившись использовать разум во благо человечества». Ранние стоики желали равноправия не только для мужчин и женщин, но и для всех народов. Взять хотя бы Эпиктета, родившегося рабом в Малой Азии. Пятнадцатилетним юношей его в цепях пригнали в Рим с караваном других невольников. Переход был чудовищно тяжелым, и на невольничий рынок Эпиктет попал искалеченным: с раздробленным в пути коленом. Через несколько лет он получил свободу и стал одним из самых влиятельных мыслителей Рима. Его история показывала, что благородное происхождение и физическое здоровье ничего не стоят без добродетели и ясного рассудка.

Увы, сочинения древнегреческих стоиков дошли до нас в виде разрозненных фрагментов. Учение стоицизма мы знаем преимущественно из трудов более позднего римского периода.

Идеи стоиков добрались из Афин до Рима приблизительно к 155 году до н. э. и вскоре обрели популярность среди молодой римской знати.

В Древнем Риме с его жесткой сословной иерархией и патриархальным укладом жизни философию стоицизма изучали только мужчины. Однако римский стоик Музоний Руф полагал, что и женщины должны познакомиться с этой школой мысли. По его словам, к философии восприимчив любой, кто наделен пятью чувствами, способностью к суждению и нравственным чутьем.

Учение стоицизма было почти забыто после смерти императора Марка Аврелия (180 год н. э.) и широкого распространения христианства.

Впоследствии слово «стоик» утратило первоначальный смысл. В наши дни стоиками называют людей, которые тщательно скрывают эмоции, подавляют тяжелые чувства и никогда не плачут. Но настоящие философы-стоики были совсем не такими. Они наслаждались жизнью, любили людей и принимали активное участие в общественных делах. Они стремились как можно острей ощущать радость и не поддаваться унынию. Они знали, что жизнь не обходится без несчастий, потерь и горьких уроков, но старались позитивно или хотя бы хладнокровно воспринимать любые события. Поэтому им удавалось сохранять спокойствие и отгонять от себя страх, что бы ни случилось. Философия стоицизма – это система принципов и воззрений, которыми можно было руководствоваться на протяжении всей жизни.

Стоицизм сегодня

В наши дни стоицизм переживает новый расцвет. В отличие от официальных религий с их сводом жестких норм и правил, философия стоицизма – система гибкая. Она не предполагает наличия центральной фигуры или группы, которая следит за чистотой учения. Никакая секта не сможет поставить ее себе на службу или выдать за собственную повестку. Я сама не раз подмечала отсылки к учению стоиков в сферах, весьма далеких от моей повседневной жизни: военном деле, спорте, в либертарианской среде технарей-айтишников. Как же мне принять философию, популярную в сообществах, где не приняли меня? Однако сама гибкость стоицизма – тот факт, что у него нет ни вождя, ни флага, ни храма, ни страны, ни когорты хранителей, – и делает его общедоступным. В самой этой философии предусмотрено пространство для маневра. Стоицизм – учение, изначально открытое переменам и новым истолкованиям, связанным с развитием человеческого знания, особенно в сфере науки. Сенека писал: «Все, кто до нас занимался тем же, не наши повелители, а наши вожатые. Истина открыта для всех, ею никто не завладел. Немалая доля ее останется и потомкам».

Мне, женщине, да к тому же далекой от философских кругов, не потребовалось особого дозволения, чтобы приобщиться к мудрости стоиков. Отдавая дань гибкости древнего учения, я сделала его собственной житейской философией.

Часть 1
Основы

Что может случиться всякий день, может случиться и сегодня.

Сенека

Счастье твоей жизни зависит от качества твоих мыслей.

Марк Аврелий

Несчастье сильнее всего тяготит тех, кто не ожидал в жизни ничего, кроме счастья.

Сенека

В первую очередь стоицизм – практическая философия. Она необычайно полезна в самых разных обстоятельствах: если вы опоздали на самолет, если кто-то подрезал вашу машину на трассе, если вам поставили нехороший диагноз, если бросил любимый человек… Словом, когда угодно.

Стоицизм может многое объяснить в наших отношениях с самыми разными людьми – от ближайших друзей до злейших врагов. Он же исследует отношение человека к природе и мирозданию.

Стоицизм помогает разобраться и в собственной душе. Как справиться с бурями, потрясениями, желаниями и разочарованиями, которые выпадают на долю каждому из нас? Как пережить горе и боль потери? Как жить с самим собой, если поступил не лучшим образом и теперь пожинаешь плоды ошибок и падений? Как любить жизнь, которая нам дана, и людей, что нас окружают?

У стоиков найдется ответ на любой вопрос. Но сейчас давайте начнем с конца.

Как правильно…
Быть смертным

Дни твои, быть может, сочтены. Используй же их, чтобы распахнуть окна души твоей навстречу солнцу. Иначе солнце вскоре зайдет, и ты уйдешь вместе с ним.

Марк Аврелий

Мы не получили короткую жизнь, а сделали ее короткой. Мы не обделены ею, а бессовестно ее проматываем. <…> Нет человека, желающего разделить с другими деньги, а скольким раздает каждый свою жизнь!

Сенека

В 29 лет я впервые со всей остротой ощутила неизбежность собственной смерти. Это был настоящий удар (в прямом и переносном смысле). Я лежала в машине скорой помощи, залитая кровью, одна в чужом, незнакомом городе, по дороге в неизвестную больницу, не зная, что будет дальше. В голове у меня зияла глубокая рваная рана.

Рану я получила в драке с уличным грабителем. В пять часов утра я шла из клуба по темным, узким улочкам в портовом районе Барселоны. У меня украли кошелек. Я сдуру погналась за карманником и даже почти поймала его, но он схватил меня и отшвырнул к стенке дома со странными кирпичными выступами. (Быть может, его придумал Гауди? Судя по ощущениям, вполне вероятно.) Я сильно ударилась головой о выступ и раскроила себе череп над правым виском.

Дальше были тусклые, обрывочные картины: рассвет; машина скорой помощи мчится по улице Рамбла; ночные гуляки бредут домой, шатаются по дорогам, спят на скамейках; продавцы из газетных и цветочных киосков деловито готовятся к новому дню. Что еще? Капли дождя на ветровом стекле, цветные пятна где-то в поле зрения, Готический квартал, площадь Каталонии, фонтан, поворот, широкая улица, серо-золотое, удивительно красивое небо. Я была полна любви и смотрела на все как будто сверху.

Я подумала, что, видимо, умру. В жизни оставалось столько недоделанного, да и лет мне было, в общем, немного. Но мысль о скорой смерти почему-то меня не расстроила. Наоборот, я ощутила странный покой. Сейчас так сейчас. Ничего личного, я понимаю. Жизнь получилась неплохая. Мне двадцать девять, почти тридцать. Не все, конечно, удалось, но довольно многое…

Как видите, я не умерла. Повезло. На память о приключении остались швы (а позже – шрамы) на виске и приступы тревожности. Слепые повороты, темные промежутки между фонарями, шаги за спиной – все это пугало меня некоторое время, а потом, почти незаметно, страх прошел.

Примерно через месяц я перестала вспоминать саму драку и задумалась о том, что чувствовала по дороге в больницу. Почему я так спокойно отнеслась к возможной смерти? А теперь, когда я стала старше, реакция была бы такой же? Проверить это можно было лишь одним способом, но мне совсем не хотелось снова умирать ради ответа на праздный вопрос.

И лишь одно я знала точно: что на смерть близких людей реагирую совсем не так благостно и спокойно.

Через несколько лет после того барселонского эпизода от случайной передозировки наркотиков умерла моя давняя подруга. Это было самым настоящим потрясением. Ее внезапный, нелепый уход из жизни причинил мне немало горя. Но еще острее я ощущала гнев. Умереть молодой – это же так нечестно! Как будто мир перевернули с ног на голову; как будто нарушили молчаливый, но всем понятный договор. Ну, допустим, иногда ты балуешься наркотиками, но потом обязательно приходишь в себя… так ведь?

Смерть подруги задела меня куда сильней, чем собственная встреча с бедой. В те дни я впервые ощутила, что мироздание – не благая сила и не вечный дом, что оно больше похоже на компьютерную игру, где персонажи гибнут один за другим, а игра все длится. Или на шахматную партию, где фигуры вокруг тебя постепенно исчезают с доски, и вот наконец приходит и твой черед… Да и земля, пожалуй, не круглая, а все-таки плоская: человек может подойти к краю и свалиться. Он ускользнет, а ты не поймаешь (да что там, даже не заметишь, что он падает!) и не вернешь. Какая жуткая необратимость! Моя подруга ушла навсегда.

Хоронили ее по католическому обряду. Священник сказал, что все мы встретимся в раю, но я давно уже в это не верила. Сомнения и надежда тем вечером увязались за мной в паб. Я слишком много выпила, и злость потоком хлынула наружу, а сорвать ее можно было разве что на ближайшей урне.

Я принялась изо всех сил пинать железную урну. В туфлях на высоком каблуке получалось плохо. Я вопила: «Сдохни, сдохни, сдохни!» – пока откуда-то из-за угла не появились две женщины в полицейской форме и не велели мне прекратить.

– Вы перебрали шардоне, – сказала одна из них. Это прозвучало укоризненно и до жути прозаично. Шардоне? Мои страдания – невыносимые, возвышенные, достойные пера Шекспира – посторонний глаз расценил как чудачества женщины, которая выпила слишком много белого вина.

В обоих случаях – когда я пострадала сама и когда потеряла подругу – моя реакция на смерть была мгновенной, инстинктивной, даже первобытной. В ней не было ни малейших примесей извне. Мои чувства не разбавлялись, не окрашивались, не смягчались доводами логики, религии, философии. Они шли из самой глубины сердца и казались древними, общечеловеческими. Как же могут люди это выносить: снова и снова видеть смерть совсем близко?

Мы все рано или поздно это переживаем – первую, сокрушительную смерть друга или родственника – и вдруг понимаем, что сами тоже не будем жить вечно. И тогда в сознании происходит сдвиг: как будто нам открыли страшную тайну, которую обязательно должен узнать каждый.

Нет ничего более ошеломительного – и более естественного, – чем осознать, что и мы, и все, кого мы любим, смертны.

Но почему же первая смерть как будто приоткрывает завесу великой тайны?

Быть может, дело в том, что мы слишком оторвались от реальности. Наше общество любит притворяться, что мы никогда не заболеем, не состаримся, не умрем. Истинная тайна заключается не в том, что мы смертны, а в том, что наша культура изо всех сил старается этого не замечать.

Наша культура и вся наша эпоха живет алгоритмом вечной молодости, бесконечным потоком образов в социальных сетях, где царит и восхваляется обыденное, сиюминутное, мелкое, поверхностное: сенсация, шок, мем. Я люблю наши времена – они по крайней мере не скучны, – но бесконечная погоня за свежим контентом, постоянное обновление страницы в поисках горячих новостей не всегда полезны. Из-за них наша культура стала чересчур инфантильной, чтобы осознать смерть.

Эта неспособность поглядеть в лицо смерти (да и жизни тоже) ощущается всюду. В нашем обществе не осталось ритуалов, слов и правил, которые помогают пережить горе. На экранах мы все время видим смерть и насилие, но если в дом приходит настоящая беда, настоящая смерть, мы не находим ни механизмов, ни обрядов, ни поэтических формул, чтобы ее осмыслить. В качестве наглядного примера можно вспомнить реакцию президента США Дональда Трампа на пандемию коронавируса. Когда тысячи американцев стали умирать от болезни, он сказал: «Если б можно было вернуть нашу прежнюю жизнь! У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти». В этих словах звучала наивная растерянность: смерть-то, оказывается, существует! И разве не все мы тогда думали о том же?

Когда жизнь подходит к концу, мы отчаянно боремся за лишнее время: медицина, технологии, деньги – все идет в ход, лишь бы выгадать еще немножко! Но пока все хорошо и впереди вроде бы много лет, мы почему-то их не ценим.

Я часто вспоминаю прекрасный роман Кадзуо Исигуро «Не отпускай меня». Если судить поверхностно, его главные темы – клонирование и донорство. Но мне видится здесь притча об отрицании смертности, характерном для современного человека («У нас была прекрасная, цветущая экономика и не было смерти»). В чем трагедия героев Исигуро? Они появились на свет лишь для того, чтобы умереть. И когда им – а заодно и нам, читателям – становится ясно, что в детстве от них скрывали эту правду, мы испытываем глубокую печаль. Все они обречены. Ну почему нельзя просто дать им жить? И вот тут – ой, погодите минуточку – открывается вторая истина, еще более горькая. Так ведь это и наша судьба, судьба читателей! Мы тоже рождаемся, чтобы умереть, причем не тогда, когда захотим сами. Почему же нельзя дать нам жить и жить без конца?

В рецензии на роман Исигуро обозреватель газеты The Telegraph Тео Тайт написал: «Читатель понемногу осознает, что перед ним – притча о конечности жизни. Голоса обманувшихся учеников Хейлшема, которые рассказывают друг другу жалкие выдумки, лишь бы не признавать мучительную правду о будущем, – это наши голоса. Нам говорили, что все мы умрем; только мы не желали слышать и понимать».

Мы не желали понимать, а вот стоики все жизнь старались усвоить, что в конце концов умрут.

Кроме собственной смерти есть и горе утраты. Современный человек обычно горюет в одиночку. Поддерживают его разве что антидепрессанты и мемориальные странички в соцсетях. Как же нам быть, как справиться с болью – этой стеной огня, этой ледяной равниной, – через которую рано или поздно придется пройти любому? Стоики много размышляли о смерти и горечи утраты, этой теме посвящены их самые важные труды. В трактате «О скоротечности жизни» Сенека писал: «Жить же нужно учиться всю жизнь, и, что покажется тебе, наверное, вовсе странным, всю жизнь нужно учиться умирать».

Что же мы можем сделать? Приготовиться к смерти. Посмотреть правде в глаза. Подготовка к смерти – мрачное, но порой умиротворяющее дело, которым можно заняться в любой момент, вот только мы не торопимся за него взяться. Мы не хотим готовиться. Где-то в глубинах сознания сидит древний предрассудок: готовиться к смерти – значит наклика́ть беду. Кто готовится – зовет смерть, как будто ищет с нею встречи. В плену магического мышления мы убеждаем себя: если сделать вид, что смерти не существует, никто из наших родных и близких не умрет. И мы сами тоже.

Но готовиться все-таки нужно, потому что смерть существует. Она происходит с нами здесь и сейчас. Каждый день мы понемногу умираем.

Осознание скоротечности человеческого века, своей и чужой бренности – краеугольный камень философии стоиков. Оно же необходимо для того, чтобы справиться с хаосом, который привносят в нашу жизнь беды, потери, внезапные встречи со смертью.

Вот с этого мы и начнем.

* * *

Древние стоики жили в тяжелые, опасные времена. Матери и младенцы умирали в родах, эпидемии выкашивали целые города, социальное расслоение принимало чудовищно уродливые формы (одной из них было рабство). Участвуя в государственных делах – как Сенека, – надо было все время помнить о врагах, которые могли подослать убийц или добиться изгнания (сам Сенека был дважды изгнан из Рима и получил от бывшего покровителя, императора Нерона, приказ покончить с собой).

Чтобы сохранять душевный покой в условиях полной неопределенности, стоикам необходимо было признать суровую истину: они смертны и пришли в мир для того, чтобы умереть.

С точки зрения стоика, умение принять смерть было неразрывно связано с умением хорошо жить. Понимая, что жизнь коротка и непредсказуема, ни минуты не захочешь терять понапрасну.

Если всегда учитывать неизбежность смерти, под конец не будешь испытывать тех сожалений, что выпадают на долю человека, который жил так, будто он бессмертен. (И неважно, когда наступит конец: в юности, в старости или в средние лета.)

У стоиков было несколько приемов, которые помогали закалить душу и бестрепетно заглянуть в глаза судьбе. Часто рассуждая о конечности бытия (как будто делая себе прививку малой дозой страха), стоики привыкали к мысли о грядущей смерти.

Иными словами, они готовились к худшему – иногда на протяжении всей жизни.

Представить смерть друзей

Стоики полагали, что близких надо оплакивать еще при жизни. Они советовали чаще думать о смерти друзей, пока те живы, чтобы подготовиться к неизбежной утрате. Сенека говорил: «Насладимся же обществом друзей, как и детей наших, ибо неизвестно, долго ли они будут нас радовать».

При первом знакомстве с мудростью стоиков такой совет показался мне болезненно-мрачным. Зачем представлять, что люди умирают, когда они живы, здоровы и даже не думают о смерти? Однако этот мотив повторялся у всех трех римских философов, чьи труды я изучала (Сенеки, Эпиктета и Марка Аврелия). Поэтому я решила попробовать.

Цель этого упражнения – научиться дорожить друзьями здесь и сейчас, чтобы не терзаться виной и бесплодными сожалениями, когда их не станет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

Вернуться