Билл Китсон
Дом на мысе Полумесяц. Книга первая. Братья и сестры

Посвящается Вэл

Супруге, любимой и лучшему другу

Перевод с английского Юлии Змеевой

Copyright © Bill Kitson, 2018 This edition published by arrangement with Lorella Belli Literary Agency Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Билл Китсон, 2023

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2023

Часть первая
1878–1898

Поле можно засеять, но откуда вам знать, кто соберет урожай; дом можно построить, но откуда вам знать, кто поселится в нем.

Сократ

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе

Глава первая

Альберт Каугилл торговал шерстью, и торговал весьма успешно. В возрасте двадцати трех лет он стал партнером одной из крупнейших торговых фирм Брэдфорда – основного поставщика шерсти и сукна во всем Западном райдинге [1]. В то время Британской империей правила королева Виктория, а промышленная революция была в самом разгаре. И одним из главных источников процветания экономики стала текстильная промышленность.

Альбертом руководило честолюбие, а основой честолюбия был страх. Страх нищеты, которую Альберт терпел все детство. Он родился в семье ткача, чья супруга за пятнадцать лет произвела на свет одиннадцать детей; пятеро из них не дожили до двух лет, а Альберт оказался одним из шести счастливчиков, кому удалось выжить.

Его ранние годы прошли в атмосфере убожества и нищеты, теснота семейного жилища не поддавалась описанию. Дом, где он родился, правильнее было бы назвать лачугой. Спальню от остальных помещений отделяла примитивная шторка, натянутая в тщетной попытке создать иллюзию уединения. В спальне детей зачинали, рожали и выхаживали от недугов, которые чаще всего заканчивалась смертью. А без должного лечения, полноценного питания, в антисанитарии и жутких бытовых условиях смертельной могла оказаться любая инфекция.

Комната на первом этаже многофункциональностью не уступала спальне, ибо помимо приготовления и принятия пищи, здесь собственно проходила жизнь семьи. Английская поговорка «так тесно, что и плеткой не замахнуться» в данном случае была бессмысленной, так как жалованья ткача едва хватало на жилье и пропитание семьи, а плетки и прочие излишества были Каугиллам не по карману.

Однако юному Альберту Каугиллу сопутствовала удача. Удача – если можно назвать ее так – заключалась в том, что он был старшим в семье. И в том, что Альберт повзрослел скорее своих сверстников. Когда характер его окреп, он решил во что бы то ни стало вырваться из среды, сгубившей его младших братьев и сестер, павших жертвами многочисленных болезней.

Альберт был умен и дальновиден, а также отличался завидной наблюдательностью. Уже в раннем детстве он стал замечать, что не все живут так, как его семья. Что есть другая жизнь, лучшая. Альберт поклялся никогда не переступать порог ткацкой мастерской, где отец его получал жалкие крохи за каторжный и монотонный труд. Эта решимость обернулась конфликтом с отцом. В четырнадцать лет за чаепитием Альберт спокойно объявил, что нашел место.

– И что за место? – спросил отец.

– Сортировщика на шерстяной фабрике, – тихо отвечал Альберт. Раздался возмущенный вопль. Выбор сына представлялся Солу Каугиллу ужасной судьбой. Ремесло ткача требовало мастерства, а сортировка шерсти была не только утомительной, трудоемкой и неквалифицированной работой, но и опасной. Сортировщики часто заражались сибирской язвой; при отсутствии должного лечения их ждала почти неизбежная мучительная смерть.

Мужчина и юноша сердито смотрели друг на друга, а мать Альберта, его братья и сестры в страхе наблюдали за этой сценой.

– Только через мой труп, – проревел Сол. – Будешь работать в моей мастерской! В Брэдфорде нет работы хуже, чем сортировка шерсти. Этим занимаются только отбросы.

Альберт спокойно выдержал ругань отца.

– В мастерскую я не пойду. И что бы ты ни сказал, я не передумаю. – Он упрямо выпятил челюсть.

– И у кого будешь сортировать?

– У Хэйга и Акройда.

Хэйг и Акройд были крупнейшими импортерами и торговцами шерстью в Брэдфорде.

Сол слегка остыл.

– Лучшие в городе. Но сортировщиком быть негоже, сын.

– Знаю, – согласился Альберт. – Но оставаться сортировщиком всю жизнь я не намерен. Надо же с чего-то начинать. Узнаю, какая бывает шерсть. А потом найду место получше. Сортировка шерсти научит меня основам дела, но я не буду сортировщиком вечно.

Сол понял, что Альберт говорит дело. Если сын намеревался добиться успеха в торговле шерстью – а в Брэдфорде шерсть была единственным успешным делом, – он должен был знать о своем товаре больше конкурентов.

* * *

Все именно так и сложилось. Каждый день через руки Альберта проходила шерсть самых разных видов, в том числе от самых экзотических животных. Мохер, кашемир, шерсть альпаки и шелковистой викуньи – он ощупывал волокна, запоминал их текстуру и копил знания. Он жил шерстью; она снилась ему во сне. К шестнадцати годам его повысили до главного сортировщика, а с его мнением считались рабочие втрое его старше.

Родители едва успели смириться с тем, что сын стал сортировщиком, как их ждало очередное потрясение.

– Я ухожу из сортировочного цеха, – однажды сказал он.

Сол взглянул на семнадцатилетнего сына.

– И куда же? – с подозрением спросил он.

– Мне предложили место в цехе контроля качества. Буду разносить образцы.

От возмущения Сол чуть не захлебнулся.

– Разносить образцы! Так это ж все равно что посыльный!

За этим последовал такой скандал, в сравнении с которым ссора, состоявшаяся тремя годами ранее, показалась мелкой перепалкой.

* * *

Фирма «Хэйг и Акройд» – успешный коммерческий союз двух самых уважаемых фигур в шерстяной промышленности – существовала уже двадцать лет. Эдвард Хэйг и Филип Акройд привнесли в этот союз свои обширные знания, каждый в своей сфере. Их таланты идеально дополняли друг друга. Хэйг считался лучшим торговцем тканями, а Акройд – самым смекалистым закупщиком в городе. Вдобавок оба умели замечать схожие таланты в других.

Благодаря этому им удалось собрать самый впечатляющий штат торговцев шерстью, который когда-либо видели стены Брэдфордской шерстяной биржи, в народе просто Биржи – величественного здания, где дважды в неделю собирались представители всех секторов шерстяной промышленности. Здесь сколачивали состояния, здесь же их удваивали, утраивали и иногда теряли в ходе заключенных сделок, скрепленных самой крепкой печатью – рукопожатием. Эдвард Хэйг не уставал напоминать своим агентам, что фирма «Хэйг и Акройд» – «лучшее предприятие в Брэдфорде, а следовательно, лучшее предприятие в мире; ваш долг – обеспечить, чтобы таким оно и оставалось».

В обязанности разносчика образцов входило собирать шерсть со складов в городе и ближайших окрестностях после прибытия новых партий. Мешочки с образцами доставляли в контору фирмы, где те попадали на оценку к начальнику цеха контроля качества. Прошедшие оценку партии получали сертификацию и номер, после чего их готовили к отправке заказчикам.

На листке коричневой бумаги проставляли оттиск с названием фирмы, номером партии, количеством шерсти и его ценой. Несколько унций шерсти сворачивали колбаской, подтыкая концы. Колбаски из различных партий складывали вместе и готовили к отправке, перевязав веревкой и затянув крепким узелком с петелькой для удобства переноски. Иногда разносчик образцов выходил на доставку с дюжиной таких свертков, обвешанный ими, как рождественская елка – игрушками.

Так образцы поступали к закупщикам шерсти всего Западного райдинга и за его пределами. Прочитав маркировку с описанием и ценой, закупщик откладывал не интересующие его образцы, не разворачивая их, и разворачивал нужные, проверяя качество и длину волокон. Если цена устраивала, в грядущий понедельник или четверг – биржевые дни – закупщик находил на Бирже представителя «Хэйг и Акройд» и соглашался или не соглашался на покупку партии шерсти или, как истинный житель Йоркшира, принимался торговаться.

Полгода Альберт собирал и доставлял образцы, и тут о его существовании прознал один из партнеров фирмы. Как-то раз на Бирже Эдвард Хэйг разговорился с закупщиком крупного производителя сукна. После привычного обмена деловыми новостями закупщик сделал странное замечание.

– То ли вам не хватает работы, то ли у фирмы новые правила, – заметил он.

Эдвард поинтересовался причиной такого заявления. Закупщик рассмеялся.

– Раньше мы получали образцы вечером в среду или даже утром в четверг. Теперь же их приносят во вторник утром, в крайнем случае в обед. – Закупщик добавил, что другие закупщики тоже это заметили.

Эдвард заверил его, что в стремлении обеспечить высочайший уровень обслуживания нет ничего подозрительного. Но услышанное Эдварда заинтриговало, и он навел справки. Все отвечали в том же духе: образцы теперь поступали раньше, без задержек. Эдвард вышел из здания Биржи и, улыбаясь, зашагал вверх по холму к конторе на Мэнор-роу. В конторе позвал начальника цеха контроля качества и спросил, в чем причина более ранней доставки образцов. Так он узнал об Альберте. Начальник цеха добавил, что работа разносчика вызвала осложнения – начали жаловаться торговые представители, мол, заказчики стали требовать в три-четыре раза больше шерсти из некоторых партий. Не выказывая раздражения, Эдвард попросил составить список популярных образцов и заказчиков, чей спрос им не удалось удовлетворить.

На следующее утро он встретился с Филипом Акройдом.

– Плохо то, что за последние месяцы мы могли продать на три тысячи тюков больше, чем продали, – сказал он. – Этот малый – идиот, – пренебрежительно отозвался он о начальнике цеха. – Он рассказывал мне об этом, сам не догадываясь, что на самом деле значат его слова.

Акройд посмотрел список и задумчиво произнес:

– Узнай я об этом вовремя, нашел бы товар почти для всех этих заказчиков. Мы могли бы поискать шерсть на складах по всему городу, опередить других торговцев, пока те не сообразили, что к чему, или даже договориться о покупке, пока товар еще в пути. Ведь если заключить сделку, пока корабль не причалил, поставщик соглашается на меньшую цену, и это дает нам хорошую прибыль. Теперь, зная об этом, я могу попросить наших агентов закупать больше товара из популярных партий. В следующем квартале мы удвоим продажи. А ты бы узнал, как этому юноше удалось провернуть такой номер, и пусть пока продолжает в том же духе. Если мальчику просто повезло, мы можем остаться с носом.

* * *

В тот же день Эдвард Хэйг вызвал Альберта в свой кабинет. Альберт поправил галстук, нервно пригладил волосы и постучал в дубовую дверь. Когда его пригласили, вошел в сильном волнении.

Эдвард заметил беспокойство юноши.

– Каугилл, – поприветствовал его он. – У меня к вам пара вопросов.

Через полчаса Эдвард вошел в кабинет Акройда.

– Филип, – сказал он партнеру, – у нас тут самородок. – Устроившись в удобном кресле, он пересказал свой разговор с Каугиллом. – В первые пару недель мальчик работал по инструкции, пока не освоился в городе и не познакомился с заказчиками. Вскоре он заметил, что, если доставлять образцы по списку, предоставленному фирмой, ему приходится три-четыре раза обходить одни и те же районы и каждый раз специально приезжать на фабрики, что стоят буквально по соседству друг с другом. Тогда он решил не сверяться с нашим списком, а применить свой метод. Назвал его «территориальным планированием».

Филип Акройд в недоумении нахмурился. Эдвард продолжал:

– Все очень просто. Каждый день он обходит один район, по возможности ездит на трамвае и ту же работу, на которую прежде уходил месяц, выполняет менее чем за две недели. Неудивительно, что продажи выросли. Благодаря юному Каугиллу нам придется переосмыслить всю стратегию продаж и закупок. Торговые агенты уже докладывают, что заказчики спрашивают у них товар из партий, которыми раньше никто никогда не интересовался. Они просто не знали, что у нас есть такая шерсть, а мы не знали, что на нее есть спрос; вот наши же клиенты и покупали ее в другом месте.

Так Альберт, которому на тот момент не исполнилось и восемнадцати, из разносчика образцов перешел на должность младшего клерка цеха контроля качества. Достигнув избирательного возраста, он продвинулся до закупщика, а там и до торгового представителя. Во всех сферах торговли шерстью он проявлял недюжинные способности, но оценить величину его таланта Эдвард Хэйг и Филип Акройд смогли, лишь когда Альберт стал разъездным торговым агентом.

Продвижение по службе отражалось на жалованье, которое Альберту платили раз в неделю, вечером в пятницу. Хэйг и Акройд не скупились на вознаграждение, считая, что у них работают лучшие и, чтобы удержать своих сотрудников, их труд должен оплачиваться высоко. В текстильной промышленности практика переманивания способных работников была весьма распространена, но, узнав, сколько платят в «Хэйг и Акройд», другие фирмы лишь разводили руками.

Эта политика была настолько эффективной, что первое жалованье Альберта в качестве торгового агента на испытательном сроке в пять раз превосходило сумму, которую он заработал бы в ткацкой мастерской отца. Из этих денег Альберт почти ничего не тратил; его стремление копить было таким же сильным, как стремление зарабатывать. Он отдавал матери некоторую сумму на хозяйство, а остальное клал на банковский счет. Благодаря своей бережливости Альберт вскоре смог накопить достаточно на покупку более комфортабельного дома для родителей. Это был большой дом с террасой в респектабельном районе. Каугиллы оказались окружены роскошью, которую не могли вообразить даже в самых смелых мечтах. Их теперешние соседи принадлежали к другой касте: это были управляющие фабриками, закупщики шерсти, агенты по торговле пряжей. Восхождение по социальной лестнице вызвало у Каугиллов смешанные чувства: и радость, и страх.

Для Альберта же его новый дом символизировал его первое осязаемое достижение, но он воспринимал его лишь как первую ступень высокой лестницы. Он был настолько целеустремлен, что его не искушало ни одно из развлечений, обыкновенно манящих молодых людей с деньгами. Круг его общения был, мягко говоря, ограничен; по правде, никакой личной жизни у Альберта и не было. Не то чтобы это его не интересовало, просто пока развлечениям не находилось места в его планах.

Впрочем, скоро – по прошествии полугода в торговом штате «Хэйг и Акройд» – обстоятельства изменились.

* * *

Респектабельные дельцы Хэйг и Акройд владели в Западном райдинге дорогой недвижимостью, свидетельствовавшей об их высоком положении в обществе. В свое время Эдвард Хэйг приобрел огромный особняк в окрестностях Бингли [2]. Примерно тогда же Филип Акройд стал владельцем не менее роскошного дома с видом на реку Эр в Родоне [3]. Двое садовников работали в его поместье постоянно, поддерживая порядок на обширной территории.

Каждую субботу миссис Эллен Акройд и ее четыре дочери покидали свой великолепный дом и совершали вылазку в Брэдфорд за покупками. Покупали не провизию – ее доставляли на дом поставщики, – а всякие приятные излишества, без которых дамы Викторианской эпохи не мыслили своего существования. Эти экспедиции так утомляли дам, что те заходили отдохнуть в кафе «Коллинсонс». Обеды в «Коллинсонс» проходили под аккомпанемент струнного квартета и звон тончайшего фарфора: чашек о блюдца или ножей о тарелки. Здесь витал аромат свежемолотого кофе и в атмосфере роскоши происходил обмен сплетнями, после которого необходимость приобретения свежей газеты отпадала.

Однако в очередную экспедицию привычный ход вещей нарушился. Эллен Акройд потратила на покупки больше, чем планировала. В расстройстве осмотрев скудное содержимое своего кошелька, она сообщила дочкам:

– Нам не хватит на обед. Придется зайти к отцу в контору и попросить денег. Лишь бы он оказался на месте.

В конторе был обеденный перерыв; эхо шагов миссис Акройд и девочек звенело в пустых залах. Миссис Акройд нажала кнопку звонка в окошке справочной и подождала. Через несколько секунд матовое стекло отодвинулось и в окошке появилось приятное и серьезное лицо молодого человека.

– Мистер Акройд у себя? – спросила Эллен.

– Сожалею, мэм, – несколько поколебавшись, ответил юноша. – Мистер Акройд отлучился.

Эллен Акройд понимающе улыбнулась.

– Значит, пошел смотреть крикетный матч на Парк-авеню.

– М-да, кажется, он говорил что-то про крикет.

– Я миссис Акройд, жена Филипа, а это мои дочери. – Она назвала имена четырех девочек. Юноша, в свою очередь, представился Альбертом Каугиллом. Тогда-то он и увидел Ханну Акройд впервые. Их взгляды встретились. Ханна была старшей дочерью Акройда, и было ей девятнадцать лет. Тоненькая, красивая и благочестивая Ханна зарделась под взглядом Альберта, но тем не менее глаза не отвела. Если существовала в мире любовь с первого взгляда, именно это случилось в тот момент с двумя молодыми людьми.

– Мы ходили за покупками и сильно потратились; я пришла взять у мистера Акройда денег и продолжить нашу экспедицию, но раз его нет, придется нам ждать его возвращения, – сказала Эллен.

– В этом нет необходимости, – ответил Альберт, порозовев и запинаясь под пристальным взглядом Ханны.

Он достал бумажник и дал Эллен денег взаймы, отметая все ее возражения. Когда женщины ушли, он долго стоял у открытого окошка справочной в смятении. Даже вернувшись в торговый отдел, не сразу пришел в себя и лишь через несколько минут взял ручку [4] и продолжил заполнять бланк заказа. Тем вечером и все воскресенье Альберт был рассеян, невнимателен и ко всему безразличен, и это не укрылось от его матери. Та забеспокоилась, как бы Альберт не захворал.

Глава вторая

К понедельнику Альберт пришел в норму. Весь день он ездил по заказчикам и заключил несколько крупных сделок. Вернулся в контору к раннему вечеру и наткнулся на посыльного, которому, видимо, поручили поймать его у входа.

– Мистер Филип просит вас к себе как можно скорее! – сообщил юноша.

Альберт поблагодарил его и поставил чемоданчик с образцами в угол. Кабинет партнера фирмы находился в конце длинного коридора, обитого дубовыми панелями.

Младшим агентам обычно поручали наименее важных заказчиков: мелких производителей, чьи требования ограничивались сотней тюков в год или меньше. Новичкам доставались и закупщики экзотической шерсти, покупавшие маленькими партиями, а также «сложные» клиенты. Такая политика преследовала двойную цель. Во-первых, руководство таким образом проверяло, насколько новички рвутся в бой, давая им возможности проявить себя или, наоборот, доказать свою несостоятельность; а если неопытный агент потерял бы заказ или расположение клиента, то фирма лишалась не самых ценных своих заказчиков.

Изучая квартальный отчет, Хэйг и Акройд, к удивлению своему, обнаружили, что показатели Альберта не хуже, чем у его более опытных коллег. Настало время действовать. Обычно такие разговоры с сотрудниками брал на себя Эдвард Хэйг, но мистер Акройд вызвал Альберта, чтобы обсудить и другие дела.

Альберт постучал в дубовую дверь и услышал:

– Заходи!

Мистер Акройд пригласил его сесть, и юноша подождал, пока тот поднимет голову и удостоит его взглядом.

– Прости за ожидание, Альберт, но мне нужно было закончить дела.

Альберта удивило, что хозяин обратился к нему по имени, но он не подал виду.

– Нам надо обсудить ряд вопросов, – продолжал Акройд. – Надеюсь, это не отнимет много времени. Тебе же еще много заказов оформлять?

Альберт осторожно кивнул и признался, что, мол, есть пара-тройка заказов. Акройд улыбнулся. В любой другой отрасли «пара-тройка» означало «несколько», но на брэдфордском жаргоне это значило, что у Каугилла выдался очень удачный день.

– Я рад, – улыбнулся Акройд, – и об этом тоже хотел с тобой поговорить. Мы просмотрели квартальный отчет. – Он замолчал ненадолго, неотрывно глядя на Каугилла. Лицо юноши оставалось невозмутимым, но его напряжение от Акройда не ускользнуло. Он продолжал: – Обычно подобные беседы ведет мистер Хэйг, но у меня есть к тебе еще одно дело, и я решил объединить два разговора. – Он снова выдержал паузу, заметив, что Каугилл еще больше занервничал. Мистер Акройд не отличался садистскими наклонностями, но не удержался от искушения подразнить сотрудника: – Вот что мы выяснили, – сказал он. – Из-за тебя у фирмы возникли существенные лишние расходы.

Альберт встревоженно нахмурился.

– Да, – продолжал Акройд, – нам пришлось значительно увеличить расходы на чернила и бумагу, чтобы закупить бланки накладных и чеков для всех новых заказов, которые появились у фирмы благодаря тебе. Не говоря о новых гроссбухах для учета заказчиков, которых ты привел.

Нервная улыбка облегчения промелькнула на лице Каугилла, прежде чем на него вернулось обычное бесстрастное выражение.

– Ввиду достигнутого уровня продаж и количества новых клиентов, с которыми ты заключил сделки, мы решили, что оставлять тебя на испытательном сроке бессмысленно. Как правило, испытательный срок длится год, но мы намерены немедленно назначить тебя на постоянную должность. – Он заметил, что Альберт хочет заговорить, и жестом остановил его. – Не считай это жестом доброй воли; поверь, мы действуем исключительно из собственных интересов. Мы видим, что тебе еще многому предстоит научиться, но также считаем, что ты проявил недюжинный талант. Мало того, мы не желаем больше вкладывать время, силы и средства в твое обучение, чтобы после кто-то другой воспользовался результатами наших вложений. – Акройд замолчал и поднял брови, подавая знак Каугиллу, что тот может отвечать.

– Благодарю вас, мистер Филип, – прямо ответил Альберт. – Я не подведу вас, сэр, и поверьте, никто не сможет меня переманить.

Акройд удовлетворенно улыбнулся и продолжал:

– С этого дня ты будешь получать жалованье как штатный агент среднего звена. Каждые полгода мы решаем, повышать ли жалованье или оставить прежним.

Альберт не верил своим ушам. Мало того, что ему сократили испытательный срок; его доход отныне увеличивался даже не вдвое, а втрое.

– Тебя это устраивает? – сухо спросил Акройд.

В ответ Альберт рассыпался в сумбурных благодарностях.

– Теперь перейдем к следующему вопросу. – Акройд потянулся в карман пальто и достал бумажник. – Я у тебя в долгу, в прямом и переносном смысле. Спасибо, что помог миссис Акройд в субботу. Ты же не сболтнул ей про крикетный матч ненароком?

– Она догадалась прежде, чем я успел соврать, – признался Альберт.

– Ох уж эти женщины, ничего от них не скроешь, – едко заметил Акройд. – Тем не менее миссис Акройд тебе очень благодарна, и я, само собой.

Альберт пробормотал, что благодарить его не стоит и он не сделал ничего особенного.

– Пусть даже так, но мы ценим твою учтивость. И в знак признательности миссис Акройд с девочками просили пригласить тебя на прием в нашем саду в следующую субботу, если у тебя, конечно, нет других дел.

Смысл сказанного хозяином не сразу дошел до Альберта, а когда дошел, перед глазами тут же возник образ прелестной Ханны. Он пробормотал что-то невнятное, отвечая, что он свободен, будет рад прийти и чрезвычайно благодарен за приглашение.

– Вот и славно. В субботу в три часа. – Акройд подал знак, что встреча окончена.

Шаги Каугилла, возвращавшегося на рабочее место, были почти неслышны, потому что от счастья тот парил, а не ступал по паркету.

* * *

Суббота выдалась ясной, жаркой и солнечной. Прием в саду удался. Альберт, чьи крепнущие чувства к Ханне занимали все его мысли, был потрясен роскошным мероприятием и поместьем, где то проходило.

Ближе к вечеру они с Ханной пошли прогуляться в уединенную часть сада, и Альберт поведал ей о своих амбициях.

– Когда-нибудь, – уверенно произнес он, – у меня будут такие же дом и сад. – Он обвел рукой особняк Акройдов и прилегающую территорию.

– И на какие средства ты приобретешь свое поместье? – лукаво спросила Ханна.

– Я возглавлю крупнейшую фирму по торговле шерстью и стану самой влиятельной фигурой в шерстяной промышленности, – отвечал Альберт. – А ты? Чего ты хочешь от жизни?

Ханна улыбнулась.

– Того же.

– И как намерена достичь своей цели? – наполовину в шутку спросил Альберт.

Улыбка Ханны стала шире, и от волнения Альберта охватила дрожь.

– Пожалуй, выйду замуж за самую влиятельную фигуру в шерстяной промышленности.

Они были идеальной парой.

Для Филипа и Эллен Акройд вскоре перестало быть секретом, что их старшая дочь питает сильную симпатию к сотруднику фирмы Филипа. Впрочем, отношения с Ханной не отвлекали Альберта от службы. Напротив, он взялся за дело с усиленным рвением. Он и раньше был способным агентом, а начав вращаться в кругах более благородных, чем тот, в котором он вырос, Альберт стал общаться с клиентами с большей уверенностью. И заказчики, с которыми он ежедневно имел дело, ощущали это, хоть и подсознательно. Не замечая, как меняется характер Альберта, они видели в нем процветающего юношу на пике карьеры.

* * *

Прошло чуть меньше года. Альберта пригласили на прием в честь юбилея бракосочетания Филипа и Эллен. Обыкновенно годовщину праздновали в тихом семейном кругу, но в честь двадцатилетнего юбилея затеяли гораздо более грандиозное мероприятие. Наняли струнный квартет, а часть гостиной освободили от мебели для танцев. После нескольких кругов по залу Альберт запыхался; в тесном фраке стало трудно дышать.

– Выйдем на воздух? – предложил он Ханне.

Та взяла его под руку, и они прошли через стеклянные двери на террасу. Молодые люди прогулялись вокруг дома, свернули на небольшую тропинку, ведущую в заросли, и сели на скамейку в уединенной беседке. Над головой чернело ясное безлунное небо, усыпанное сияющими звездами. Альберт взял руку Ханны в свою и почувствовал учащенный пульс, не в силах определить, его или ее сердце так бьется.

– Ханна, – тихо выговорил он.

Она заглянула в его глаза и догадалась, что произойдет, еще прежде, чем он опустился на одно колено.

– Ханна, хочу спросить… эм-м… ты когда-нибудь думала о том… ты согласилась бы… стать моей женой? – Слова путались, голос звучал натянуто и охрип.

Ужаснувшись своей робости, Альберт задрожал, ожидая ее ответа. Ханна же легонько потянула его к себе, усадила рядом, взяла его безвольную руку и положила к себе на талию. Его пульс участился; он приблизил свое лицо к ее лицу, и они поцеловались. Поцелуй был долгим и поначалу нежным, но вскоре страсть охватила влюбленных, и объятия стали жаркими. Наконец они отстранились друг от друга, и Ханна прошептала:

– Да, Альберт. Да, мой дорогой.

Родители Альберта и Ханны благословили помолвку, хоть и не без колебаний. Прежде чем дать добро, Эллен Акройд спросила у мужа, что тот думает насчет перспектив их будущего зятя. Филип Акройд относился к дочери не менее трепетно, чем его супруга, но не сомневался, что Каугилл – надежный, достойный и ответственный юноша, способный достигнуть самых больших высот в своей профессии.

Что до родителей Альберта, те ощутили себя утопающими, которым наконец удалось вынырнуть из глубин. Поначалу их пугала социальная пропасть, разделявшая семьи ткача и успешного предпринимателя, но первая встреча с Ханной и ее родителями прошла в столь непринужденной обстановке, что от прежней неловкости не осталось и следа.

* * *

Теплым весенним днем тысяча восемьсот семьдесят восьмого года Сол и Эстер Каугилл впервые переступили порог Брэдфордского кафедрального собора. Часом позже, сидя на лучших местах в первом ряду, они провожали взглядами еще одних мистера и миссис Каугилл, шагавших к алтарю в сопровождении подружек невесты, шаферов и мальчиков-цветоносов. Каугиллы-старшие испытывали смесь гордости, восторга и изумления. Были и слезы – слезы печали, гордости и счастья, пролитые дамами из обеих семей. Впрочем, некоторые зеваки плакали просто потому, что так было заведено. Плоха та свадьба, на которой женщины не проливают реки слез.

За венчанием последовал прием и новые слезы. В этот раз прослезился Альберт, увидев свадебный подарок, который вручили ему Эдвард Хэйг и Филип Акройд. То был документ, назначающий его партнером фирмы, которая отныне называлась «Хэйг, Акройд и Каугилл».

Глава третья

Альберт был честолюбив, но Ханна не уступала ему в честолюбии. Именно оно заставило их продать дом в деревне Бен-Риддинг в окрестностях Илкли и приобрести новый роскошный особняк в Скарборо [5], на мысе Полумесяц. Каугиллов манил чистый свежий морской воздух, резко контрастировавший с копотью и смогом фабричных городов Западного райдинга. Каждый день Альберт ездил на работу на поезде: железнодорожная ветка соединяла Западный райдинг со Скарборо и Моркамом, популярным курортом на западном побережье. Эти поезда в народе прозвали «фабричными», так как ездили на них сплошь местные жители, направлявшиеся на службу в конторы текстильных магнатов, и нередко в вагонах этих поездов под тарахтение колес заключались крупные сделки, пока мощные локомотивы тащили вагоны навстречу почерневшим от копоти грязным зданиям фабричных городов.

Ключи от дома номер один на мысе Полумесяц поступили в распоряжение Каугиллов в тысяча восемьсот девяносто седьмом году за две недели до Пасхи, и тогда же они переехали. Со дня их венчания в тысяча восемьсот семьдесят восьмом прошло почти девятнадцать лет.

Впервые сев в фабричный поезд и отправившись на работу в Брэдфорд, Альберт размышлял обо всем, что случилось за эти годы.

В начале тысяча восемьсот восемьдесят третьего от острой пневмонии неожиданно скончался Эдвард Хэйг. Для фирмы это стало огромным потрясением. Смерть лучшего друга и партнера привела Филипа Акройда в такое расстройство, что тот попросил Альберта взять на себя все юридические и финансовые вопросы, связанные с наследством, в том числе с компенсацией вдове Эдварда.

Когда умер Хэйг, Альберт и Ханна жили в коттедже в центре деревни Айдл в окрестностях Брэдфорда. Там они поселились, вернувшись из медового месяца, проведенного в Скарборо. Они оба полюбили этот курортный городок, где началась их совместная жизнь. Им посчастливилось побывать в Скарборо в самое благодатное время: стояли теплые солнечные дни, а легкий ветерок спасал от зноя.

Прошло чуть больше года со дня их бракосочетания, и в главной спальне коттеджа на свет появился их первенец. Джеймс Филип Каугилл при рождении весил внушительных шесть фунтов двенадцать унций и орал так, что кровь стыла в жилах. Присутствующие при родах врач и акушерка довольно улыбнулись, убедившись, что с легкими младенца все в порядке. В тот момент никто не подумал, что эти здоровые легкие доставят родителям много хлопот, когда у младенца начнут резаться зубки.

Джеймсу исполнилось почти три года, когда на свет явилась его сестричка Констанс Эллен. С рождения ее прозвали Конни, и весила она едва ли меньше старшего брата, но вела себя заметно тише.

Вскоре после рождения Конни Альберт и Ханна, не желавшие ограничиваться двумя детьми, стали искать более просторный дом. С этой целью они совершили несколько семейных путешествий, подыскивая подходящее место, где им захотелось бы жить и увеличивать число своих отпрысков.

Уорфдейл, прелестный маленький пригород Илкли, и стоящая на его окраине деревушка Бен-Риддинг приютились на берегу реки Уорф. Окинув взглядом долину, тянувшуюся до самого Скиптона и за его пределы, где высились могучие Пеннинские горы, охраняя обитателей этих мест от врагов, несущих герб с алой розой Ланкашира [6], Альберт и Ханна не колеблясь решили, что здесь будет их дом.

Они купили красивый особняк с видом на реку на самой окраине Бен-Риддинга, близ Берли и Отли. Однако процесс покупки затянулся, и лишь в тысяча восемьсот восемьдесят пятом семья перебралась из Эрдейла в Уорфдейл.

Вскоре после переезда родилась Ада Мэри, а чуть позже – Цисси Луиза. Прошло еще немного времени, и на свет появился самый младший и последний сын Каугиллов Марк Альберт, получивший прозвище Сонни по неизвестной причине, но, вероятно, потому, что в Западном райдинге так было принято называть всех младших сыновей.

Джеймсу к тому времени исполнилось тринадцать лет; он жил в школе-интернате для мальчиков Форест-Мэнор, а сестра его Конни, что была на три года его младше, отучилась два семестра в школе для юных леди принцессы Каролины на окраине Хэррогейта. Прежде Альберту и Ханне никогда не доводилось бывать в Северном райдинге их родного графства, и эти маленькие живописные городки стали их первым знакомством с северным Йоркширом.

С увеличением семьи возникла потребность в еще более просторном доме, и Альберт с Ханной снова решили переехать.

Поезд замедлил ход, и Альберт очнулся от забытья. Они прибыли на платформу Лидс-Нью-Стейшн. Здесь ему предстояло сойти и пересесть на другой поезд, отправлявшийся с соседней платформы Лидс-Веллингтон. Сделав это и устроившись в комфортабельном купе первого класса, которое Альберт забронировал заранее, он вернулся к своим воспоминаниям.

Годы оказались благосклонны к фирме «Хэйг, Акройд и Каугилл». Предприятие, известное в Брэдфорде как «ХАК», а в узких кругах – под шуточным названием «Хек и Квакилл», процветало день ото дня. Уверенная рука и опыт Филипа Акройда в сочетании со смелостью и рвением Альберта Каугилла обеспечивали фирме успех. В конце восьмидесятых большинство торговцев и фабрикантов готовились к избытку шерсти на рынке, но Филип и Альберт придерживались противоположного мнения. Рискнув, они доверились чутью и получили баснословную прибыль. В те годы недостаток предложений в совокупности с повышенным спросом и изменениями в моде привел к тому, что за два года цены на сырую шерсть удвоились и даже утроились для некоторых ее видов. Склады фирмы по всему Брэдфорду стояли набитыми под завязку, других поставщиков не было, и предприятие собрало огромную выручку. Но это было еще не все. Отчаявшись найти сырье, производители вскоре смекнули, что единственное место, где можно надеяться что-то найти, – «Хэйг, Акройд и Каугилл». Почти каждую неделю гроссбух в конторе на Мэнор-роу пополнялся записями о новых заказчиках.

Благосостояние фирмы росло, состояния конкурентов уменьшались, и постепенно «Хэйг, Акройд и Каугилл» стали безусловными лидерами рынка. Закупщики из Джелонга [7] и Инверкаргилла [8], Порт-Элизабет [9] и Буэнос-Айреса теряли всякую надежду, когда представители «ХАК» предлагали свою цену. Заказы поступали со всего Западного райдинга, а также из Шотландии и других мест, и «ХАК» нередко скупали все наименования шерсти в торговых каталогах, а объем закупок превышал тридцать тысяч тюков.

После смерти Эдварда Хэйга на работу в фирму поступил его сын Майкл. Он унаследовал от отца деловую смекалку, а честолюбием, упорством и рвением не уступал самому Альберту. Майкл поступил учеником в цех контроля качества на Мэнор-роу под присмотром обоих партнеров, которые вовсе не собирались делать ему поблажек, несмотря на семейные связи, и вскоре Майкл зарекомендовал себя как способный, расторопный и старательный сотрудник.

Партнеры решили, что Майклу пойдет на пользу непосредственное знакомство с поставщиками, и составили пятилетний план. Год юноша провел в Южной Америке, затем год – в Южной Африке и по полтора года в Новой Зеландии и Австралии. Негласная договоренность подразумевала, что по возвращении на Мэнор-роу юноша продолжит обучение торговому делу под опытным руководством Альберта Каугилла. Успех фирмы всегда во многом зависел от планирования; в «Хэйг, Акройд и Каугилл» было не принято пускать дела на самотек и надеяться на авось.

Майкл Хэйг вернулся в Англию через неделю после рождения Сонни. Прежде чем выйти на работу, он провел тихий отпуск с матерью и сестрами в курортном доме, который миссис Хэйг купила по окончании траура. Курорт Грейндж-овер-Сэндз миссис Хэйг выбрала не за фешенебельность, а за безлюдность. Гавань тишины в суматошном мире, он находился в глухом уголке Камбрийского полуострова; с берега, обращенного к югу, открывался вид на залив Моркам. Идиллическое место для спокойного отдыха.

Вернувшись на Мэнор-роу, Майкл вскоре доказал, что партнеры не зря возлагали на него такие большие надежды.

Однажды в понедельник по возвращении с Биржи Филип Акройд вызвал Альберта в свой кабинет. Он велел зятю сесть, а сам присел на край стола.

– Мы с Эллен подумываем отойти от дел и начать вести более спокойную жизнь. И уже кое-что решили. Дом в Родоне мы продадим. Точнее, уже продали. В Брэдфорд я буду приезжать дважды в неделю в биржевые дни. Вы с Майклом вполне в состоянии управлять делами сами, мне необязательно находиться здесь каждый день.

– Где вы будете жить? – спросил Альберт.

– Мы купили новый дом в Скарборо. – Акройд достал из ящика брошюру строительной фирмы.

Альберт зачитал вслух:

– «Уэпоннесс-Парк – первоклассный жилой комплекс на южных утесах Скарборо. Тихая гавань для тех, кто мечтает сбежать от шумного города и насладиться многочисленными преимуществами нашего аристократического курорта».

Альберт взглянул на Филипа. Тот улыбнулся.

– Площадка для игры в крикет в десяти минутах от дома. Ближайшее поле для гольфа в Гантоне, но, говорят, скоро появится новое поближе к нам.

Поезд сбросил скорость, в окне замелькала платформа Маркет-стрит, а Альберт улыбнулся, вспоминая об их с Филипом разговоре. Потянулся, разминая затекшие мышцы, надел шляпу и пальто, сошел с поезда и отправился в горку по улицам Чипсайда, держа путь на Мэнор-роу.

* * *

В прошедшие два месяца до Альберта доходили слухи, что несколько влиятельных производителей шерсти из Западного райдинга ведут переговоры с правительствами Франции и Бельгии о поставках сукна для пошива военной формы. Вдобавок два крупнейших производителя сукна в Хаддерсфилде бились за контракты на экспорт своей продукции в Соединенные Штаты, стремительно укрепляя позиции на рынке.

И вот несколько дней назад стало известно, что слухи подтвердились. Торговые агенты «ХАК» наведались к заказчикам, и те, как принято было говорить в местных деловых кругах, «расчехлили чековые книжки».

Самым удачливым продавцом в компании считался Майкл Хэйг, и это не могло не радовать Альберта. Они с Филипом прочили его в партнеры не только из-за его происхождения, но и в силу его недюжинных способностей, и им было приятно видеть, что чутье их не подвело.

В один из самых удачных торговых дней с приятным чувством удовлетворения Альберт решил уйти из конторы пораньше. Быстро прогулявшись по Джон-стрит до угла Уайт-Эбби-роуд, он свернул на Лам-лейн и вскоре очутился на площади Пил-сквер. Тут, в том же доме номер пятьдесят шесть, который Альберт купил двадцать лет назад, по-прежнему жили его родители.

Сол и Эстер почти разменяли восьмой десяток. Годы нищеты, лишений и недоедания не прошли для них даром. В последние годы они жили в достатке, главным образом благодаря щедрому ежемесячному пособию, которое выплачивал им Альберт. Но тяготы прошлых лет не могли не сказаться на Каугиллах-старших. Обоих мучил артрит, и руки матери Альберта, изуродованные годами стирки, уборки и мытья посуды, уже не могли держать чашку так, как положено этикетом. Пальцы ее скрючились, суставы опухли, костяшки выпирали, и ей уже не удавалось сжать кулаки.

Что до отца Альберта, ноги его были настолько деформированы, точно он всю жизнь проездил на невидимой лошади. Выражаясь словами одного местного остряка, меж его колен могла бы пробежать свинья, и ничто бы ее не остановило. Всю жизнь Сол работал с шерстью, вдыхая содержащиеся в ней мельчайшие невидимые частицы, отчего к старости у него развился страшный астматический кашель, приступы которого было невозможно унять.

Впрочем, тяжелый труд в ткацкой мастерской остался позади, как и стирка для Эстер, которая теперь стирала лишь их собственную одежду. Увы, для многих хозяек того времени подработка стиркой чужого белья была суровой реальностью и повседневностью.

Несмотря на плачевное состояние здоровья, родители приветствовали сына в хорошем настроении, к которому примешивалось восхищение и почти благоговейный трепет, вызванный его неуклонно растущим благосостоянием. Справившись о Ханне, они принялись расспрашивать Альберта о здоровье и успехах любимых внуков. Сол признался, что жалеет лишь об одном – после переезда в Скарборо им предстояло реже видеться с «малышами».

– Они уже не малыши, – усмехнулся Альберт. – Что до ваших встреч, Ханна придумала, как все устроить. В доме по соседству с нашим – а точнее, на противоположном краю «полумесяца» – открылся гостевой дом. Вроде гостиницы, но попроще. Скарборо стал очень популярным курортом, количество отдыхающих растет, и гостевые дома открываются по всему городу. Ханна познакомилась с хозяевами этого дома, супружеской парой; это очень респектабельные люди. Мы вот что думаем: вы могли бы приезжать летом, когда дети будут возвращаться домой на каникулы, и жить в этом доме несколько недель. Гостевые комнаты в нашем особняке, увы, еще не готовы, иначе мы были бы рады принять вас. О расходах не волнуйтесь, я все оплачу. – Альберт улыбнулся. – Еще несколько таких дней, как сегодня, и вы сможете поселиться в «Гранд-отеле» на год.

Его слова пробудили любопытство Сола.

– Значит, дела идут хорошо? – спросил он.

– Лучше среднего, – отвечал Альберт, и улыбка на его лице сообщила, что он лукавит. – Заказов много, надеемся на успешный год, но сами знаете: в торговле шерстью ничего нельзя знать наверняка.

Сол кивнул.

– Еще сюрпризы будут? – спросил он. Ему всегда было интересно слушать о планах сына.

Альберт снова улыбнулся.

– Пока об этом не распространяйся, но мы с Филипом только что подписали контракт на покупку крупнейшего завода по обработке шерсти в Брэдфорде. Теперь он будет называться шерстеобрабатывающим заводом Акройда и Каугилла. Учитывая, какую комиссию мы платили нашим подрядчикам, рассчитываем, что завод окупится за два года. Преимущества такого приобретения налицо: не надо будет ждать, пока нашу шерсть обработают, это всегда замедляло нам работу. Бывало, и заказы упускали из-за того, что не удавалось забронировать время на заводе и кто-то другой размещал большой заказ. А когда доходила очередь до нашего, было уже слишком поздно. Естественно, другие фирмы не станут посылать нам свою шерсть, ведь мы можем узнать, с кем они торгуют. Но нас это не волнует: нам хватит своих заказов, чтобы загрузить завод на круглые сутки и круглый год, не работая со сторонними компаниями. Кроме того, имея собственный завод по обработке шерсти, мы обеспечиваем себе конфиденциальность. И доход вырастет, ведь, не считая издержек на эксплуатацию завода, остальное будет чистой прибылью. Если торговля пойдет на спад и маржа уменьшится, это сыграет нам на руку.

Сол в ошеломлении выслушал эту новость.

– И где этот завод? – спросил он.

– На Престон-стрит. Между Торнтон и Листерхиллс.

Сол задумался.

– Я знаю, где это. Крупное предприятие. Слышал, что управляли им кое-как.

– Мы в курсе, – заверил его Альберт. – И первым делом собираемся избавиться от «мертвого груза» в его руководстве. Завод возглавит Филип, по крайней мере на первых порах. После этой сделки его не узнать. Давно не видел его в таком воодушевлении. Но ему понадобится хороший заместитель, надежный человек, заботящийся о наших интересах, тот, кому постепенно можно будет передать контроль над предприятием.

Альберт замолчал и внимательно взглянул на отца.

– У вас есть кто-то на примете?

– Мы обсуждали это в выходные. Есть несколько вариантов, но Филип хотел узнать, не заинтересует ли это Эрнеста.

– Нашего Эрнеста? – удивленно спросил отец.

Альберт кивнул.

– Он работал в шерстеобрабатывающей промышленности, и у него есть опыт на руководящей должности. Его нынешнее начальство ни за что не захочет его отпускать.

Младший брат Альберта Эрнест Каугилл, вероятно, вдохновившись успехами брата, проделал путь от ткача до начальника смены на известной текстильной фабрике.

Глаза Сола загорелись.

– Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Альберт признался, что эта мысль приходила ему в голову. Отец задумался.

– Вряд ли его придется долго уговаривать, – сказал он. – Мало того что работа интересная и с перспективами продвинуться до начальника, он всегда брал с тебя пример. Он не упустит этот шанс.

– Это не благотворительность, – поспешил прояснить Альберт. – Эрнест достиг больших успехов своим трудом. Мы с Филипом торговцы, больше ничего не умеем. Мы ничего не знаем об обработке шерсти и о том, как управлять заводом. Такой человек, как Эрнест, нам просто необходим. Тот, кто обладает практическими навыками, может предвидеть проблемы до их появления и не допускать их. Если мы сами возьмемся управлять заводом, то скоро зайдем в тупик и только и будем исправлять собственные ошибки.

Оставшийся вечер Альберт рассказывал родителям о здоровье и успеваемости двух их внуков и трех внучек и расспрашивал о жизни своих четырех сестер.

Глава четвертая

Вскоре поезд прибыл в Лидс и настало время пересадки. Альберт ждал пятнадцать минут, слонялся по вестибюлю и наконец вышел на холодную ветреную платформу. Сел на поезд, как только тот прибыл, радуясь, что можно укрыться от промозглого ветра. А устроившись на своем месте, стал размышлять, что ждет его дома по возвращении на мыс Полумесяц.

Совместная жизнь с Ханной изменила Альберта. Под ее влиянием он избавился от мнительности, которой страдал в юности. Нерешительностью он никогда не отличался, но Альберт двадцатилетней давности не мог похвастаться такой уверенностью и зрелостью. Эти качества проявлялись и на службе, и дома, где Альберт легко согласился нанять большой штат домашней прислуги.

Поезд стремительно несся вперед, минуя ущелье Киркхемского аббатства, а Альберт размышлял о том, какими новостями встретит его Ханна. День у нее выдался напряженный, об этом Альберт знал заранее: она беседовала с кандидатами, откликнувшимися на объявление о найме домашней прислуги.

Впрочем, одна служанка у них уже имелась – личная горничная Ханны. Усмехнувшись про себя, Альберт задумался, как та станет приспосабливаться к переменам. Сейчас в ее обязанности входило ухаживать за хозяйкой и всячески обеспечивать ее благополучие, и в доме она пользовалась полной автономией. Теперь же ей предстояло отчитываться не только перед хозяйкой, но и перед дворецким.

Альберт и Ханна никогда не ссорились, но когда речь зашла о найме дворецкого, у них чуть не случилась первая за время брака размолвка.

– Не нужен нам дворецкий, – уперлась Ханна.

– У тебя есть горничная, а скоро будет еще и повар, две служанки, посудомойка, прачка и разнорабочий. Мне же никого не положено; позволь у меня будет хоть дворецкий, у твоего отца же он есть, – возразил Альберт.

– А нам это по карману? – спросила Ханна.

Альберт улыбнулся.

– Думаю, да. Пару недель назад я произвел расчеты. В последние годы дела в фирме шли настолько хорошо, что я решил подсчитать, какими средствами мы располагаем, с точностью до пенни. – И он назвал сумму.

Не будь Ханна столь хорошо воспитана, она бы присвистнула от изумления. Больше они не спорили.

* * *

Альберту не терпелось узнать, как Ханна справилась с наймом прислуги, но та, казалось, не спешила рассказать об этом мужу и предпочла подождать до окончания ужина.

– Чудесный ужин, – сказал Альберт, когда они перешли к десерту. – Удивительно, что ты успела приготовить его, учитывая, сколько времени ушло на собеседования. Ты превзошла себя.

Ханна хитро улыбнулась краешком губ.

Пожелав детям доброй ночи, они вернулись в гостиную и сели пить кофе.

– Так скажи, – нетерпеливо выпалил Альберт, – как все прошло?

Ханна ответила невпопад.

– Я так рада, что тебе понравился ужин, дорогой, – сказала она. – Какое хорошее завершение дня. – Она выдержала паузу, дразня его и глядя на его удивленное выражение, затем продолжила: – И я бы рада принять твою похвалу, вот только я ничего не готовила. За ужин следует благодарить миссис Даллас.

– Кто такая миссис Даллас? – изумленно спросил Альберт.

– Миссис Даллас, – ответила Ханна, и улыбка ее расползлась до ушей, – наша новая кухарка. – Она снова замолчала, наслаждаясь эффектом от своих слов. – Ты же просил испытать прислугу, прежде чем подтвердить назначение, вот я и решила, что ужин – идеальная проверка ее знаний.

Прошло несколько секунд, прежде чем Альберт оправился от потрясения.

– Что ж, – признался он, – кажется, ты наткнулась на золотую жилу. Если остальные слуги под стать этой кухарке, нас ждет счастливая жизнь.

– Хочешь с ней познакомиться?

Миссис Оливия Даллас оказалась совсем не похожа на образ, который уже успел сложиться у Альберта в голове за эти недолгие несколько минут. Он представлял себе дородную матрону лет пятидесяти, а Оливии на вид было едва ли больше сорока, и, хотя фигуру ее нельзя было назвать безупречной, дородной она точно не была. Она уместнее смотрелась бы у них в гостиной, чем на кухне, особенно когда сняла фартук. Женщина была хороша собой: красивое лицо обрамляли слегка вьющиеся светло-каштановые волосы. За время их короткого разговора Альберт узнал, что она недолго была замужем за офицером, трагически погибшим во время учений. До замужества миссис Даллас училась в Париже, где ее отец служил в дипломатическом корпусе. В домоводстве ей не было равных, но особенно блистала она в кулинарном искусстве, к огромному недоумению и удивлению своих учителей, которые были весьма невысокого мнения о британской кухне. Ее родители умерли, и, овдовев, она осталась без дохода и была вынуждена зарабатывать на жизнь тем, что получалось у нее лучше всего. Впрочем, она не считала приготовление еды обязанностью; для нее это была отрада, а то, что за это платили, она воспринимала как приятный бонус.

Миссис Даллас ушла на кухню, а Альберт повернулся к Ханне с восхищенным выражением лица.

– Золотая жила? – промолвил он. – Пожалуй, это целое алмазное месторождение.

Ханна расположилась на одном из больших диванов, стоявших в гостиной. Потянувшись, она взяла небольшую стопку бумаг, лежавших на продолговатом столике рядом с диваном.

– Позволь расскажу о других, – сказала она. – Я наняла дворецкого, двух служанок и прачку. Завтра придут три женщины, заинтересовавшиеся местом посудомойки; миссис Даллас согласилась присутствовать на собеседованиях. Двое молодых людей откликнулись на объявление о поиске разнорабочего. Надеюсь, наш новый дворецкий согласится поговорить с ними вместе со мной.

– А что за дворецкий? – спросил Альберт.

– Его зовут Генри Бёрджесс, – Ханна сверилась с заметками, лежавшими у нее на коленях. – Сорок семь лет, прежде служил дворецким у старого лорда Хэкнесса, но полгода назад…

– Хэкнесса? Того самого, который… – Альберт осекся.

– Да-да, тот самый Хэкнесс, земля ему пухом. Лишился всего своего состояния, неудачно вложившись в оловянные шахты Южной Америки, а когда очутился на грани банкротства, спрыгнул с моста Вэлли-Бридж. Его владения поделили и продали, чтобы выплатить долг кредиторам, а Генри остался без работы. По понятным причинам предыдущий хозяин не смог написать ему рекомендацию, и найти новое место оказалось не так-то просто. Ну а мне он показался открытым, приятным и честным малым. Вдобавок он набожный методист [10], член Общества трезвости.

Альберт поморщился.

– Другим он пить не запрещает, – усмехнулась Ханна, – и тебе не придется беспокоиться, что он приложится к бутылке твоего любимого портвейна. Признаюсь, он меня впечатлил. Сколько в нем спокойного достоинства! Из всех кандидатов он понравился мне больше всего.

Альберт кивнул в знак одобрения.

– Я доверяю твоей интуиции, Ханна. Всегда знал, что ты хорошо разбираешься в людях, как и твой отец.

Ханна улыбнулась и продолжала:

– Две девушки из тех, что были сегодня, подходят на должность служанок. – Ханна посмотрела на свои заметки. – Саре двадцать три года, местная, живет в старом городе, помолвлена с рыбаком. Работает горничной в «Гранд-отеле», но хочет перейти на более достойное место. Другой девушке всего восемнадцать, зовут ее Элис, и она тоже служит горничной в «Гранд-отеле». Она сирота, найденыш, а нашли ее, можешь себе представить, в Хэррогейте. В четырнадцать лет поступила в «Гранд-отель» младшей прачкой и дослужилась до горничной. Милая девушка, способная, умная и очень аккуратная. Еще я наняла прачку. – Ханна снова заглянула в свои записи.

– Только не говори, что она тоже из «Гранд-отеля», – рассмеялся Альберт.

Ханна смерила его испепеляющим взглядом.

– Нет, – ответила она притворно-надменным тоном, – она работает в отеле «Сент-Николас». Если ты хотел набрать штат исключительно из сотрудников «Гранд-отеля», надо было меня предупредить, – добавила она.

– Нет-нет, что ты, я доволен твоим выбором, – поспешно заверил ее Альберт.

– Итак, новая прачка из семьи фермеров, живет близ Снэйнтона и работает в «Сент-Николасе» три года. Если внешность прачки о чем-то говорит, наше белье в надежных руках. Что до остальных, – подытожила она, – посмотрим, что будет завтра.

– Хорошая работа, – кивнул Альберт. – Ты прекрасно справилась. – Он удовлетворенно вздохнул. – А ростбиф-то, ростбиф! Объедение.

* * *

На следующий день, вернувшись вечером со станции, Альберт поднялся на крыльцо своего дома и с удивлением обнаружил, что дверь перед ним распахнулась сама собой. На пороге стояла высокая фигура, одетая в черное; человек придерживал дверь, пропуская Альберта в коридор.

– Добрый вечер, сэр, – поприветствовал его мужчина в черном. – Я Генри, ваш новый дворецкий. – Генри слегка поклонился и взял шляпу из рук Альберта. – Позвольте взять ваше пальто.

– Добрый вечер, Генри, – ответил Альберт, оправившись от шока. – Приятно с вами познакомиться. Надеюсь, вам у нас понравится.

Генри просиял.

– Не сомневаюсь, сэр. В гостиной ждут мадам и дети. Желаете ли выпить, прежде чем пойдете переодеваться к ужину, или предпочитаете подождать?

Альберт поблагодарил Генри, отказался от выпивки и поспешил в гостиную. На пороге остановился, с нежностью глядя на открывшуюся его глазам семейную сцену. Ханна сидела на своем любимом диване с раскрытым журналом на коленях. По обе стороны от нее расположились Ада и Цисси. Зеркальная поза девочек подчеркивала их непохожесть. Темноволосая полноватая Ада пошла в отца, в то время как Цисси унаследовала от матери красоту и светлые, почти белые волосы, обрамлявшие бледное, как у хрупкой фарфоровой куклы, лицо с яркими пятнами румянца на щеках.

У Сонни, как и у Ады и отсутствующих Джеймса и Конни, волосы были темные, а кожа – смуглой, точно всегда загорелой. Он сидел на подлокотнике большого кресла и читал захватывающий приключенческий роман Стивенсона «Похищенный».

Дверь открылась, все оторвались от своих дел, и трое детей побежали навстречу отцу. Альберт улыбнулся их матери и рассказал о своем удивлении, когда Генри открыл входную дверь и поприветствовал его.

Еще одно небольшое потрясение ждало его за ужином, который подала к столу юная служанка Элис. Свои обязанности она исполнила аккуратно и профессионально, заслужив лишь пару редких замечаний от наблюдавшего за ней Генри. Юная сирота вызвала у Альберта любопытство, и за ужином у него появилась возможность внимательно ее разглядеть. Позднее он признался Ханне, что та, хоть и рассказала ему немного об Элис, забыла упомянуть о ее ошеломляющей красоте. Элис была миниатюрной, едва ли выше пяти футов ростом, тоненькой, как и полагается девушке ее возраста, но с намечающимися пышными формами. Лицо в форме сердечка обрамляли волосы цвета воронова крыла; черты лица были правильными и пропорциональными, кожа – бледной, а глаза, что удивительно, ярко-голубыми: редкость для черноволосых. Когда она заговорила, спрашивая, не нужно ли принести добавки, или прося разрешения убрать со стола, ее голос оказался тихим и ласковым, а выговор – правильным и приятным.

Они вернулись в гостиную, и Генри принес кофе, а Альберту налил бренди.

– Мне даже жаль, что Элис не задержится у нас надолго, – признался Альберт Ханне. – С такой внешностью она непременно скоро станет женой какого-нибудь счастливчика. – Он улыбнулся. – А ужин, дорогая, выше всяких похвал. Не я один так считаю, судя по тому, как дети вычистили тарелки.

Ханна согласно кивнула:

– Мы с миссис Даллас сегодня трудились не покладая рук, и я рада, что ужин тебе понравился. Сара, вторая служанка, выйдет с завтрашнего дня; завтра же начнет работать прачка. Миссис Даллас и Генри помогли выбрать посудомойку и разнорабочего; его зовут Джордж Миллз. Он идеально подходит на эту должность. Ему девятнадцать лет, он крепко сложен и справится даже с тяжелой работой. Родом он из старого города, как и Сара, младший сын в семье рыбака, но родные считают его позором семьи. От одного вида волн у него случается приступ морской болезни, а в море он выйти вовсе не в состоянии. По его словам, его тошнит даже от запаха морской воды.

– Да уж, рыбаком в таком случае ему не бывать, – усмехнулся Альберт.

– Насчет посудомойки нам с миссис Даллас даже спорить не пришлось. Она замужем, но супруг ее инвалид, и ей нужна работа. Рекомендации у нее отличные. Прошлые хозяева переезжают в Симер, а это очень долгая дорога. Она хочет быть поближе к дому, поэтому и решила поменять место.

– Знаешь, я очень жду Пасху, – сказал Альберт, когда Ханна договорила. – Джеймс и Конни приедут на каникулы, и мы впервые окажемся в новом доме всей семьей. Большой дом, слуги – в нашей жизни начнется новая глава.

Глава пятая

Накануне Пасхи во вторник Альберт сказал:

– Как быстро слуги освоились, я удивлен. Всего пару дней как вышли на службу, а в доме все в полном порядке.

– Да, – согласилась Ханна. – Но им еще придется друг к другу притереться. Сара любит посплетничать, а Генри этого совсем не одобряет. И Джорджа отругал за привычку насвистывать во время работы, это очень раздражает, тем более что свистит он фальшиво. Но в остальном они как будто всегда здесь работали.

Даже горничная Ханны, которой могли бы прийтись и не по вкусу новые порядки, радовалась переменам в доме. Возможно, потому, что теперь у ее хозяйки стало меньше забот и появилось больше времени и сил. Освободилось время на детей и светские мероприятия, которые она посещала вместе с матерью, Эллен Акройд.

Генри, конечно, не одобрял любовь Сары к сплетням, но не мог ее полностью от нее избавить. В день, когда Альберт привез домой старшего сына и дочь, вернувшихся на пасхальные каникулы, склонность эта проявилась в полной мере. Сара как раз проходила через приемную, когда Генри открыл дверь, впуская юных путешественников; таким образом, ей первой из новых слуг удалось увидеть Джеймса и Конни.

Альберту пришлось сделать крюк: он не поехал до Брэдфорда, как обычно, а сел на поезд до Хэррогейта в Йорке. Забрав Конни из школы, он отвез ее к своим родителям на день; в обед к ним присоединился Джеймс. Альберт ушел из конторы пораньше, и они втроем вернулись в Скарборо вечерним поездом.

Когда Сара зашла и сообщила новости, в кухне царила суета. Завершалась подготовка к вечерней трапезе, и все вертелись и хлопотали. Руководила процессом миссис Даллас, само спокойствие среди этой суматохи.

– Я только что видела мистера Джеймса и мисс Конни! – объявила Сара, влетая в кухню. Ее глаза искрились от возбуждения.

– Сара, милая, – спокойно проговорила миссис Даллас, – подмени Элис и помешай подливу. Ей скоро идти накрывать на стол, а она еще должна привести себя в божеский вид.

Сара закатила глаза, подошла к плите и взяла из рук Элис половник.

– Ты бы видела молодого мистера Джеймса, – подмигнула ей Сара. – Красавчик, каких поискать. Высокий, смуглый, хорош собой – закачаешься.

Элис лишь вскинула брови вместо ответа и надела чистый передник.

– А мисс Конни какая? – спросила прачка. Она стояла в углу кухни и складывала накрахмаленные салфетки.

Сара встряхнула головой, прогоняя мысли о красавце Джеймсе Каугилле.

– О, она миловидна и хорошо одета; чего еще ждать от дочери мистера и миссис Каугилл.

Если Джеймс произвел неизгладимое первое впечатление на Сару, то самого его поразил вид ее юной коллеги. Элис вошла в столовую вслед за Генри, когда семья усаживалась за стол. Не будь Джеймс так хорошо воспитан, он бы присвистнул при виде черноволосой красавицы. К счастью, ни мать, ни отец не заметили его смятения. Не заметили они и выражения нескрываемого восхищения на его лице, когда Элис подала ему ужин и он ее поблагодарил. Зато от Элис оно не укрылось, и, поскольку взгляд юноши нельзя было истолковать иначе, как обожание, она слегка покраснела. А Джеймс решил, что в смущении она еще красивее.

* * *

В среду пасхальной недели к Альберту обратился Генри, дворецкий:

– Хочу спросить, сэр, принято ли в вашем доме отпускать домашних слуг на богослужение в Страстную пятницу и Пасхальное воскресенье?

– Конечно, Генри, я и не думал лишать вас выходного в праздник, – ответил Альберт. – В какую церковь вы ходите?

– Не знаю насчет остальных, но я прихожанин Церкви святой гробницы и знаю, что миссис Даллас тоже туда ходит.

– Не ее ли называют Ораторской церковью?

– Да, потому что очень уж пламенные проповеди произносил прежний пастор.

* * *

Стремглав пролетели пасхальные каникулы; Каугиллы и не заметили, как они закончились. В Страстную пятницу семья отправилась на службу в собор Святой Марии, стоявший в непосредственной близости от замка Скарборо и, словно часовой, обозревавший воды двух заливов. Они миновали ворота, прошли вдоль низкой каменной ограды и фонтана Хиндервелла и направились к величественному красивому каменному собору.

Остаток дня прошел спокойно. После обеда Джеймс и Конни с младшими сестрами и братом прогулялись в Итальянском саду, затем был легкий ужин, и Каугиллы пораньше пошли спать, готовясь к завтрашнему дню.

В субботу накануне Пасхи отпраздновали новоселье. Кроме самих Каугиллов, присутствовали родители Ханны и ее сестры с семьями. Позвали и Майкла Хэйга с женой Шарлоттой, и число гостей дошло до двадцати одного.

Филипу и Эллен Акройд нечасто доводилось увидеть всю семью в сборе. Джеймс, старший внук, был их любимчиком, хотя любящие бабушка с дедом не делали различий между внуками и внучками, которых у них было уже немало. Из Брэдфорда приехали сестра Ханны Флоренс, ее муж Гарри Бинкс и их сын. Сюзанну, следующую по старшинству дочь Акройдов, сопровождал ее муж Фред Лайонс. Они поженились семь лет назад и взяли с собой своих малышей. Джеймс прозвал их семейство прайдом, а маленьких Лайонсов – львятами. Младшая дочь Филипа и Эллен Гермиона вышла замуж чуть больше года назад и ждала первенца. Она тоже привезла на праздник мужа.

Майкл Хэйг хоть и не являлся кровным родственником Акройдов, но никто и не подумал не приглашать его, хотя вместе с ним пришлось пригласить и его жену Шарлотту, которую Акройды недолюбливали и скорее терпели. На протяжении всего вечера Альберт и Ханна чувствовали напряжение между супругами Хэйг. Прием устроили на первом этаже, и стоило Майклу войти в одну из комнат, как Шарлотта немедля выходила прочь. Общался Майкл главным образом с Конни: та хоть и была его на пятнадцать лет моложе, уже стала почти совсем взрослой и превратилась в привлекательную молодую женщину. Несмотря на разницу в возрасте и то, что Майкл был для нее спутником неподходящим, ей нравилось его общество и внимание.

Организация приема требовала больших усилий со стороны всех обитателей дома, поэтому прислуживать за столом Генри и Элис помогала Сара, а остальные слуги на кухне под руководством миссис Даллас обеспечивали своевременную подачу блюд.

Миссис Даллас составила меню таким образом, чтобы удовлетворить вкусы всех гостей: и малых, и старых, и тех, кто нуждался в диетической пище; в результате к столу подали самые разнообразные блюда превосходного качества. Прощаясь, гости благодарно и восхищенно отзывались об ужине, и Каугиллы еще раз убедились, что не ошиблись с выбором кухарки и прислуги.

* * *

С утра на Пасху, после богослужения в соборе Святой Марии, все домашние решили прогуляться. Стоял теплый солнечный весенний день. Они остановились у надгробия Энн Бронте, похороненной в Скарборо почти полвека назад, и двинулись дальше, вниз по Замковому холму через старую часть города к южному берегу. Там они прогулялись вдоль гавани. К летнему сезону предприимчивые рыбаки переоснастили свои суденышки под прогулочные лодки: при обилии курортников так можно было заработать больше, чем рыбалкой. Но на Пасху на причале никого не было, и лодки лишь тихонько покачивались на волнах.

Близилось время обеда, но Каугиллы плотно позавтракали и вдобавок полакомились вкусным мороженым, купив его у торговца, стоявшего у гавани с тележкой. «Настоящее итальянское мороженое Альфредо» гласила надпись на тележке, но, судя по акценту торговца, «Альфредо» в Италии никогда не бывал и вряд ли выезжал за пределы Оссетта или Уэйкфилда, хотя его роскошные черные навощенные усы выглядели очень по-итальянски.

Вскоре солнце скрылось за тонкой завесой облаков, как частенько бывает в Скарборо и других городках восточного побережья Британских островов. Воздух наполнился влагой, с залива незаметно и быстро подкрался плотный холодный туман, который в этих краях называли «морским дымом». Новое это было ощущение, непривычное и пугающее, – за каких-то пару минут на смену ясному небу и яркому солнцу пришло густое облако сырого холодного воздуха с такой концентрацией влаги, что Каугиллы словно шли сквозь пелену моросящего дождя.

В конце прогулки погода изменилась так резко, а члены семьи так замерзли, что горячий наваристый суп, больше похожий на рагу, который приготовила миссис Даллас к их возвращению, показался им манной небесной. Вскоре они опустошили принесенные Элис тарелки, а кое-кто, подобно Оливеру Твисту, потребовал добавки. И, в отличие от мистера Бамбла, Элис с благосклонного одобрения Генри принесла добавку тем, кто ее захотел. Из малышей лишь Цисси не захотела вторую тарелку супа; по возвращении домой у нее начался кашель, и вскоре она заявила, что отправляется спать.

Мать заметила на щеках дочери лихорадочный румянец и нездоровый блеск в ее глазах.

– Правильно, Цисси. Пойдем наверх, я тебя уложу.

Когда Ханна вернулась, Альберт спросил, все ли в порядке.

– Не знаю, – ответила Ханна. – Похоже на обычную простуду, но Цисси так хрупка, что цепляет любую заразу. То ли дело эти двое, – сурово добавила она и указала на Джеймса и Сонни, щекотавших друг друга в шезлонге. У Сонни не было шансов, ведь Джеймс был его намного выше и сильнее.

В понедельник Цисси стало немного лучше, хотя кашель не прошел. Но она почувствовала себя настолько хорошо, что решила пойти на концерт в «Спа-Гранд» с остальными. В «Спа-Гранде» проходили все самые лучшие летние мероприятия в Скарборо; там выступали известные артисты и те, кому еще предстояло прославиться. Сам Чарльз Халле [11] играл здесь четыре года назад, и те, кому довелось побывать на его концерте, до сих пор с восторгом об этом вспоминали. С удовольствием послушав музыку, Каугиллы отобедали в роскошном ресторане рядом с концертным залом.

* * *

В отличие от остальной Англии, шерстяные и суконные фабрики текстильных городков Западного райдинга работали в Страстную пятницу, но оставались закрытыми до среды после Пасхи. На то была разумная экономическая причина: таким образом производственный процесс не прерывался в обе рабочие недели. На пасхальные же каникулы фабрики закрывались, могучие паровые двигатели, приводившие в движение ткацкие станки, на время останавливали и охлаждали печи, а инженеры могли произвести необходимый ремонт.

Поэтому Альберт вернулся в контору только в среду, а во вторник отдыхал дома с семьей. Он был доволен первым семейным праздником на мысе Полумесяц и с гордостью наблюдал за тем, каким устроенным стал их быт с появлением в доме Генри и миссис Даллас. С такой внимательной и расторопной прислугой можно было больше не бояться принимать гостей в новом особняке.

* * *

В цехе контроля качества Майкл Хэйг совещался с торговыми агентами.

– Зайди ко мне в кабинет, когда здесь закончишь, – сказал Альберт, и Хэйг кивнул.

Отпустив разъездных агентов обходить участки, Майкл подошел к большому кабинету в конце опустевшего коридора. Когда-то этот кабинет принадлежал его отцу. Портрет основателя фирмы до сих пор висел на почетном месте над мраморным камином.

Альберт и Майкл принялись обсуждать дела, в том числе недавнее приобретение – шерстеобрабатывающий завод. Изучив записи о поставках и накладные, решили, какие заказы перенаправить на завод. Майкл пообещал подготовить список и представить его Филипу Акройду к завтрашнему дню, когда старший партнер должен был приехать в Брэдфорд.

Последовала неловкая пауза, а потом Альберт сказал:

– Мы с Ханной не могли не заметить разлад между вами с Шарлоттой в выходные. Нас это очень встревожило. – Он вопросительно поднял бровь, ожидая ответа юноши.

Услышав имя жены, Майкл помрачнел.

– Даже слепой бы заметил, – прямо ответил он.

– Это временная размолвка или все серьезнее?

– Увы, это не временно. – Хэйг осторожно подбирал слова. – У нас большие проблемы.

– Очень жаль, Майкл. Но, учитывая то, что я только что услышал, я должен сказать. Я заметил, что почти весь вечер в субботу ты провел в компании моей дочери Конни. Ей еще нет шестнадцати лет, она учится в школе, а в этом возрасте девушки весьма впечатлительны. Думаю, ты согласишься, что с твоей стороны неприемлемо оказывать знаки внимания молодой девушке, особенно в твоем положении. Надеюсь, я выразился ясно?

– Яснее некуда, – ответил Майкл, не в силах сдержать горечь в голосе.

Глава шестая

Наступил тысяча восемьсот девяносто седьмой год – шестидесятый год правления королевы Виктории. По всей стране и Британской империи планировались пышные торжества в честь бриллиантового юбилея. В знак уважения ее величеству возводили памятники, разнообразные здания и часовые башни, строили помосты для оркестров. Выпустили юбилейные марки, памятные кружки, декоративные тарелки, таблички и гравюры с портретом королевы.

Пик юбилейных мероприятий пришелся на третью неделю июня. В меру своих сил и возможностей каждый город и городок, деревушка и поселок занялись подготовкой массовых празднеств, стараясь привлечь к участию как можно больше людей.

Церкви всех конфессий проводили благодарственные богослужения; готовились фестивали и ярмарки, костры и факельные шествия, парады и процессии, игры и лотереи. Сажали деревья, запасались фейерверками, приглашали оркестры, которым предстояло выступить в новых павильонах, а торжественный звон должен был прозвучать с колоколен всех английских церквей и соборов. Флаги, растяжки, гирлянды растянулись на много миль. Яркие полотнища украшали все муниципальные здания, конторы и лавки. Даже хозяева частных домов – от самых великолепных особняков до скромных коттеджей – последовали примеру и украсили флагами свои жилища.

Ханна Каугилл зашла к хозяйке гостевого дома на мысу обсудить предстоящий приезд родителей Альберта, Сола и Эстер. Та заговорила о грядущих празднествах.

– А знаете, мы с мужем так забегались, что совершенно не подумали, как наша семья будет отмечать юбилей ее величества, – заметила Ханна. – Может, устроим свой праздник здесь, на мысе Полумесяц? Здесь живет довольно много народу; можно организовать большой прием, позвать соседей, детей, ваших гостей. Расходы на угощение и напитки поделим пополам, а прислуги у нас столько, что за успех праздника можно не волноваться.

Соседке понравилась ее идея; на том и сговорились. Прощаясь, они условились как бы ненароком рассказать об идее мужьям, чтобы те решили, будто сами додумались организовать совместный праздник.

В мае мужчины мыса Полумесяц не без помощи жен решились на проведение праздника, но сперва всем соседям предстояло познакомиться.

Мужья, само собой, составили лишь общий план мероприятия, а организацией и мелкими деталями предстояло заняться женам. Впрочем, такое распределение труда было справедливым, потому что мужчины работали. Некоторым, как Альберту, приходилось ежедневно преодолевать далекий путь до конторы.

Одним из таких путешествующих служащих был ближайший сосед Альберта Джозайя Фёрт. Его семейное предприятие находилось в Лидсе, а был он инженером текстильного оборудования. Хозяева дома номер три на мысе Полумесяц оказались местными владельцами небольшого рыболовного флота; дело это требовало неотрывного внимания, и работали они в неурочные часы. Что до владельцев дома номер четыре, те переселились на мыс лишь неделю назад.

В доме номер пять жил доктор Стивен Каллетон с семьей; там же располагалась его частная практика. Хотя на мысе он практиковал как семейный врач, свободного времени у него почти не оставалось.

В доме номер восемь в конце мыса находилась гостиница. Соседний с ней дом пока пустовал, но его присмотрел для себя управляющий директор фирмы, построившей все дома на мысе Полумесяц.

На приглашение принять участие в торжествах не откликнулась лишь одна семья – жители дома номер шесть. Там жила пара по виду лет тридцати с небольшим, бездетная, что само по себе было странно. Альберт пытался наладить контакт с мужчиной этого дома, но тот ответил резким отказом, граничившим с грубостью. Об обитателях дома номер шесть никто ничего не знал, на улице они появлялись редко и общаться с соседями явно не желали.

К концу мая приготовления шли полным ходом. Посередине мыса был сад, который разбили и засадили на раннем этапе строительства, и сейчас в нем зеленели кусты и молодые деревца. В центре находилась большая лужайка, идеально подходившая для летних пикников; там-то и решили устроить праздник. Возвели навес на случай плохой погоды и расставили длинные столы для угощения и напитков.

Основная подготовка велась в особняке Каугиллов. В планировании и организации праздников Ханне и Альберту не было равных; раз они взялись за дело, успех предприятия был обеспечен. Дом гудел как улей, в дверь постоянно звонили. Когда в середине июня приехали родители Альберта, к важному дню все было готово. Сол и Эстер впервые увидели мыс Полумесяца нарядным – флаги и гирлянды весело трепетали на ветру; казалось, не было на главной улице такого столба и фонаря, на котором они бы не висели. Тем вечером за семейным столом царило такое приподнятое настроение, что Сол и Эстер решили, будто праздник уже начался.

Лишь Джеймса и Конни не хватало, чтобы семья оказалась в сборе. Они должны были приехать на поезде вечером в пятницу восемнадцатого июня; классные руководители отпустили их домой на праздник, выдав особое разрешение. Альберт был слишком занят приготовлениями и поручил Джеймсу сопровождать младшую сестру в поездке.

– Ханна, дорогая, а кто будет на празднике во вторник? – спросил Сол.

– Посмотрим. – Ханна принялась перечислять: – Мои мать с отцом, разумеется. Сестры Флоренс и Сюзанна с мужьями и детьми. Моя младшая сестра Гермиона ждет малыша и не может приехать. Беременность протекает тяжело, врач не рекомендовал путешествовать. Придет и Майкл Хэйг, но, учитывая их нынешнюю ситуацию с Шарлоттой, ее мы приглашать не стали. – Ханна замолчала, потянулась через стол и шепотом обратилась к свекру: – Несколько дней назад Майкл сказал Альберту, что Шарлотта переехала к родителям и прислала ему документы на развод от адвоката. А кроме нашей семьи, будут еще наши соседи с мыса и их гости.

– Большое намечается сборище.

В воскресенье юбилейной недели все многочисленное семейство Каугиллов явилось на благодарственную службу в церковь Святой Марии. В конце богослужения хор исполнил арию «О, покойся в Господе» из оратории Мендельсона «Илия», и присутствовавшие в зале дамы растрогались до слез. Затем хор и прихожане исполнили национальный гимн и трижды пропели хвалу ее величеству. На обратном пути Альберт произнес:

– Лучшего начала праздничной недели и не придумаешь.

Двадцать второго июня, в день юбилейных торжеств в саду, стояла жаркая и ясная погода, хотя было немного влажно. Альберт с устроителями организовали спортивные состязания для малышей: гонки в мешках, эстафету с яйцами на ложках, парные забеги на трех ногах, прыжки через коня, в длину и лазанье по шесту, намазанному маслом. Местного артиста подрядили поставить кукольный спектакль с Панчем и Джуди, а некоторые дамы, как положено истинным викторианским леди, оказались талантливым пианистками, и специально для них на лужайку вынесли пианино и поставили под навес. Фортепианные мелодии и песни предназначались для развлечения взрослой публики. И лучшей артисткой из всех оказалась Конни, чей чистый хрустальный голосок вызывал восхищение у всех, кто его слышал.

Когда малыши продемонстрировали свою прыть и немного успокоились, наблюдая за уморительными проделками Панча и Джуди, незадачливого полицейского и страшного крокодила, настало время угощения. Во время детского чаепития погода начала меняться: тяжелые грозовые облака показались вдали, а теплый ветерок сменился ураганным, с резкими порывами. Над морем вспыхнула молния.

Тогда-то Ханна и забеспокоилась насчет Ады. Из всех детей Каугиллов та почти совсем не интересовалась празднествами, да и Ханна давно заметила, что Ада ведет себя странно. В сентябре она должна была поехать в школу, где училась Конни, – школу принцессы Каролины в Хэррогейте, – и поначалу Ханна решила, что подавленное состояние девочки связано с нежеланием покидать родной дом. Но, расспросив Аду, услышала в ответ, что та с нетерпением ждет поездки в новую школу.

Тогда Ханна предположила, что Ада, вероятно, ревнует из-за того, что с заболевшей на Пасху Цисси слишком возились, но Цисси поправилась, а Ада продолжала вести себя странно. Будь Ада несколькими годами старше, Ханна заподозрила бы дела сердечные, обычные для девочки-подростка, но в одиннадцать лет ей было слишком рано переживать из-за кавалеров. Ханна была хорошей и заботливой матерью, но тут терялась в догадках.

Поужинав, младшие дети взялись за мороженое и имбирный лимонад, и тут Ханна заметила, что Ады нет за столом. Панику поднимать было ни к чему, и Ханна не стала терять самообладания и, даже если бы встревожилась, ничего поделать бы не смогла. Она огляделась и увидела своего старшего сына Джеймса, наблюдавшего за малышами, набросившимися на сладкий стол. Коротко улыбнувшись, заметив снисходительное выражение его лица, Ханни поманила его к себе и произнесла:

– Джеймс, дорогой, ты мне поможешь? Ада куда-то пропала. В последнее время она ведет себя странно. Посмотри, не ушла ли она в свою комнату, и поищи в доме.

– Предлагаешь оторваться от этого великолепного зрелища? – усмехнулся Джеймс и показал на одного из малышей, которому уже стало тошно от тортов с кремом и прочих сладостей.

– Да, зрелище просто не оторваться, – подыграла ему Ханна.

Джеймс улыбнулся, наклонился и поцеловал мать в щеку.

– Ради тебя, мама, я готов пойти на любые жертвы.

Когда Джеймс вернулся, малышей уже отвели в дом номер три, где перед ними готовился выступить фокусник. Они даже не заметили, что волшебник, ошеломивший их ловкостью рук, был тем самым артистом, который часом ранее управлял марионеткой Панча и прочими куклами.

Джеймс бросился к матери.

– Ады нет в доме. Я искал повсюду, звал ее по имени, но не дозвался.

– Столько хлопот с этой девочкой, – ответила Ханна. – Мало мне забот. Я только-только закончила с малышами, а теперь взрослые садятся ужинать.

– Если хочешь, я продолжу ее искать, – предложил Джеймс.

– Да, пожалуйста. Я прослежу, чтобы тебе оставили поесть.

Отправившись на поиски вдоль мыса, Джеймс заметил, что, пока он был в доме, небо потемнело и свирепые тучи нависли над морем, грозясь пролиться дождем. Он дошел до конца мыса Полумесяц, до самой Фалсгрейв-роуд, когда внезапная ослепительная вспышка раздвоенной молнии осветила небо впереди. Уняв минутную дрожь, он заметил вдалеке маленькую фигурку. Хотя из-за нависших облаков стало слишком темно и трудно было сказать наверняка, Джеймс почти не сомневался, что перед ним его потерявшаяся сестра. Но не успел он ее окликнуть, как девочка скрылась во мраке и побежала к центру города. Тихо выругавшись себе под нос, Джеймс почувствовал на лице и руках первые тяжелые капли дождя и поспешил вслед за ней.

Дождь усилился. Джеймс остановился и вгляделся в пустынную улицу, ведущую к железнодорожной станции. На улице никого не было. Он быстро обернулся, убедившись, что Ада не пошла в другую сторону. Убыстряющийся темп дождя вторил ускоренному биению его сердца. Он ссутулил плечи, покрепче запахнул куртку и угрюмо зашагал к центру города. Через сто ярдов сильный дождь сменился беспощадным ливневым потоком; с силой бьющиеся о булыжную мостовую струи разлетались миниатюрными фонтанами. Джеймс вмиг промок насквозь. Забыв о поисках, он бросился бежать к ближайшей парадной, где обычно собирались кебмены. На пути к укрытию сквозь пелену дождя он заметил фигурку, бегущую через дорогу с явным намерением спрятаться за той же дверью. Это была девушка, но не Ада; его сестра была намного ниже ростом. Приблизившись, Джеймс, забыв о собственном благополучии, снял куртку и набросил девушке на голову и плечи. Вместе они пробежали оставшиеся пятьдесят ярдов до укрытия.

За дверью Джеймс забрал у девушки куртку и встряхнул ее; капли разлетелись во все стороны. Он огляделся. В парадной никого не было, хотя россыпь окурков на полу и слабый запах никотина и мочи указывали на недавнее присутствие кебменов. Лишь осмотревшись, он повернулся к своей подруге по несчастью. Его глаза удивленно округлились, когда он узнал девушку, смотревшую на него с глубоким беспокойством.

– Элис, – запинаясь, поздоровался он, – я вас не узнал.

– Благодарю за помощь, мистер Джеймс, – ответила девушка. – Вы поступили очень по-джентльменски, отдав мне куртку, но взгляните на себя, вы промокли насквозь.

Это была самая длинная фраза, которую он когда-либо от нее слышал. Его волновала ее близость и ситуация, в которой они вместе оказались. Пульс участился. Элис опустила руку в карман пальто и достала маленький платочек, промокнула ему лицо и волосы, но крошечный льняной лоскут моментально пропитался водой, и помощь ее оказалась бесполезной. Но ее прикосновение лишило Джеймса всякого контроля над собой; он взял ее за тонкое запястье и притянул к себе. Сжав ее на мгновение в объятиях и заглянув в ее ярко-голубые глаза, он обвил ее тонкую талию другой рукой, а затем, не в силах противиться нахлынувшим чувствам, поцеловал долгим и страстным поцелуем. На миг ему показалось, что Элис ответила на поцелуй, но вскоре она начала сопротивляться и сдавленно протестовать, и он внезапно осознал всю тяжесть своего поступка.

Он отпустил ее и отстранился, покраснев от стыда и смущения.

– Элис, прошу меня простить. Это было недопустимо. Не знаю, что на меня нашло, но вы… вы так красивы, и капли дождя в ваших волосах… Умоляю, пообещайте меня простить.

Последовала долгая пауза, прежде чем Элис ответила, как всегда, спокойно и ласково, без тени упрека в голосе:

– Разумеется, я прощаю вас, Джеймс. Взгляните, дождь прекратился; не пора ли нам возвращаться?

Джеймс выглянул из-под навеса и обнаружил, что дождь кончился так же быстро, как начался. Он вдруг вспомнил, как здесь оказался.

– Я искал Аду. Негодница куда-то убежала, а я обещал матери ее найти.

– Хотите, я вам помогу? – вызвалась Элис.

Искушение согласиться и провести время с Элис почти одержало верх, но Джеймс устоял.

– Вам лучше пойти первой. Люди могут подумать что-нибудь не то, если мы придем вместе.

Элис кивнула и на прощание сказала слова, которые Джеймс потом долго не мог стереть из памяти:

– Думаю, нам лучше забыть о том, что случилось, Джеймс. – Она слегка коснулась его руки и ушла.

Лишь много позже, когда у Джеймса появилась возможность спокойно поразмыслить о случившемся – а забыть об этом, как просила Элис, он оказался не в состоянии, – он вспомнил, что, прощаясь, она назвала его Джеймсом, а не мистером Джеймсом. Он также вспомнил, как она коснулась его руки, и, хотя полной уверенности быть не могло, чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что на короткий миг, прежде чем Элис осознала, что происходит, она все же откликнулась на его поцелуй с такой же горячностью.

Он нашел Аду на Фалсгрейв-роуд, когда повернул обратно. В отличие от брата, девочка совсем не промокла и заявила, что заскучала на празднике и решила прогуляться. Пошел дождь, и она укрылась в дверном проеме под козырьком. Ее голос был угрюмым и неприветливым.

Ада не сказала, что козырек, под которым она пряталась от дождя, находился почти напротив двери, за которой укрылись Джеймс и Элис. Не стала она объяснять и причин своей угрюмости. Все время, пока Джеймс и Элис были в парадной, Ада не сводила глаз с двери, за которой скрылся ее брат и служанка. На ее лице отобразились чувства, совершенно новые для маленькой девочки, и она не могла их объяснить. Несмотря на юный возраст и незрелость, она испытывала стыд, примешивающийся к этим чувствам, и понимала, что никогда не сможет признаться в истинной причине своего несчастья. Тайное восхищение Элис вызывало у нее чувство вины, и с этой виной ей предстояло справляться в одиночку.

Глава седьмая

Дождь, хлынувший в день праздника в саду, не прекратился и ночью и ознаменовал конец долгой череды погожих дней. Остаток недели и еще некоторое время спустя над Скарборо гремели свирепые грозы с молниями, громом, ливневыми, почти муссонными дождями и периодическим градом. Но для семейства Каугиллов и его ближайшего окружения лето выдалось штормовым и в переносном смысле.

Джеймс и Конни пробыли в Скарборо всего неделю, когда Каугиллам-старшим – Солу и Эстер – пришлось прервать пребывание на мысе Полумесяц. Телеграмма пришла, когда семья готовилась идти на пикник; Генри принес ее в гостиную на серебряном подносе, но вручил не Альберту, а Солу. Сол поспешно разорвал конверт, пробежал глазами строки и побледнел.

– В чем дело, Сол? – испуганно спросила Эстер.

– Этель заболела. Нам нужно тотчас возвращаться. Что с ней, не пишут, но, похоже, дело серьезное.

Новость заставила всех приуныть: дети обожали сестру Альберта, но что с ней стряслось, Сол и Эстер узнали, лишь вернувшись в Западный райдинг.

Этель заведовала яслями и начальной школой Грейт-Хортон. В последнюю неделю семестра она часто жаловалась на плохое самочувствие. У нее болела голова, поднялась температура и возникло гриппозное состояние: ее бросало то в жар, то в холод. К симптомам присоединилась боль в горле и периодические головокружения. К моменту возвращения Сола и Эстер на Пил-сквер врач, не в силах поставить диагноз, поместил Эстер на карантин в инфекционную больницу. Персонал больницы пустил родителей к Этель после больших колебаний, и Сол и Эстер обнаружили дочь в полуобморочном состоянии; даже когда та приходила в себя, ее сознание нельзя было назвать ясным.

К тревогам Альберта о здоровье сестры добавились новые домашние заботы; как-то вечером он сел обсудить их с Ханной. Джеймс повел Сонни на песчаный пляж на южном берегу поиграть в крикет, а девочки разошлись по комнатам.

– Все разом навалилось, – пожаловался Альберт жене. – Сначала заболела Этель, теперь Цисси. В начале лета, когда стояла ясная безоблачная погода, она вроде бы пошла на поправку, но после юбилейных торжеств ей снова стало хуже. И Ада… в толк не возьму, что творится с этой девчонкой. Слоняется по дому с мрачным видом и чуть ли на людей не бросается, стоит им с ней заговорить. Джеймс вроде здесь, но все время витает в облаках. Словно спит наяву и приходит в себя, только когда Ада начинает к нему цепляться. А она почему-то чаще других выбирает его своей жертвой. Только Конни ведет себя нормально, да и малыш Сонни.

– Я тоже заметила странное поведение Ады, но никак не пойму, в чем проблема, – согласилась Ханна, – а Цисси нужно отвести к врачу. Она так давно хворает, что это не может быть просто реакцией на погоду.

Ханна вдобавок переживала за ухудшающееся здоровье своей сестры Гермионы. По подсчетам, родить та должна была в начале ноября, но все указывало на то, что сестра вряд ли доносит ребенка до срока.

Обыкновенно в таких обстоятельствах Альберта утешала работа, служа отдохновением или по меньшей мере отвлекающим фактором от домашних забот. Но сейчас даже этого утешения у него не осталось. Торговля шла плохо. К переизбытку шерсти на рынке добавилось снижение спроса, и цены на сырье упали. Тем летом впервые в истории фирмы выдалась катастрофическая неделя, когда не поступило ни одного заказа.

Филип Акройд занимался делами шерстеобрабатывающей фабрики, планируя в дальнейшем передать управление Эрнесту Каугиллу; Майкл Хэйг погряз в бракоразводном процессе, полном взаимных обид и претензий, и вышло так, что летом тысяча восемьсот девяносто седьмого года руководство фирмой легло почти целиком на плечи Альберта. Несмотря на спад в торговле, грозивший затянуться надолго, «Хэйг, Акройд и Каугилл» располагали огромными резервами. Склады их не были перегружены сырьем, так как Альберт предвидел тяжелые времена и в последнее время закупал в Южной Америке, Южной Африке, Австралии и Новой Зеландии намного меньше шерсти, чем десять лет назад, когда в шерстяной промышленности царили безмятежные дни. Закупки помогали поддерживать запасы на минимальном уровне, отвечающем снизившимся запросам немногих оставшихся заказчиков.

К сентябрю тревоги Альберта частично улеглись: Джеймс и Конни вернулись в школу, а для Ады настало время первого семестра в школе-интернате. Сестра Альберта Этель пошла на поправку, и, хотя восстанавливалась не так стремительно, как заболела, врачи тем не менее посчитали ее состояние удовлетворительным. Филип передал часть своих обязанностей по управлению фабрикой Эрнесту Каугиллу и смог снова частично взять на себя ведение дел в «Хэйг, Акройд и Каугилл».

Впрочем, были новости и менее приятные. Развод Майкла Хэйга от недели к неделе оказывался все более неприятной процедурой; стороны засыпали друг друга обвинениями и претензиями, к огромному удовольствию адвокатов, чьи гонорары росли с каждой консультацией и официальным письмом.

Здоровье Цисси продолжало ухудшаться. Стоя на платформе вокзала в Скарборо и провожая Джеймса, Конни и Аду в школу, мыслями Ханна с Альбертом были дома, на мысе Полумесяц, где им сегодня предстояло встретиться с доктором Каллетоном, местным педиатром и их новым другом.

Поезд подошел, пассажиры стали занимать места соответственно обозначенному на билетах классу, и Альберт с Ханной попрощались со своими тремя детьми, поцеловав каждого по очереди. Предчувствие перемен витало в воздухе. Для Джеймса этот семестр должен был стать последним. Вообще-то, он должен был закончить школу еще летом, но остался по просьбе директора.

Они разговорились, когда Джеймс возвращался с крикетного поля после победы над командой противника. Близился конец семестра, и директор напомнил ему об этом.

– Еще несколько недель, и твое обучение подойдет к концу, Джеймс, – заметил директор. – Ты будешь работать в фирме отца?

– Отец хочет, чтобы я продолжил учиться в университете, сэр, но я, признаюсь, не горю желанием, – ответил Джеймс. – Не примите на свой счет, господин директор, но, кажется, я свое отучился.

Директор был одним из самых мудрых учителей того времени, недаром ему поручили возглавить престижнейшую школу Форест-Мэнор. Прежде чем ответить, он задумался над словами школьного старосты.

– Джеймс, я с тобой согласен. Для своих лет ты очень зрелый юноша и готов начать взрослую жизнь. Но раз уж ты не планируешь провести следующие три года своей жизни в закрытой университетской среде, хочу спросить, не согласишься ли ты пожертвовать нам еще три месяца и сделать школе последнее одолжение?

– Какое?

– Мальчик, которого я выбрал на роль нового школьного старосты, осенью сдает три экзамена. От результатов этих экзаменов будет зависеть его дальнейшая карьера. Целиком посвятив себя подготовке, он не сможет как следует выполнять свои обязанности старосты. Если бы ты остался в школе всего на один семестр, я был бы тебе очень благодарен.

– Я должен спросить отца.

Директор виновато кашлянул.

– Разумеется, ввиду обстоятельств обучение будет бесплатным, – добавил он.

Джеймс усмехнулся.

– Тогда он точно возражать не станет. Он же из Йоркшира, сэр.

* * *

В том же году закончить школу предстояло и Конни. После Альберт и Ханна планировали отдать ее в женский колледж, хотя конкретное учебное заведение пока не выбрали.

Что до Ады, для нее приключения только начинались. Ей впервые предстояло уехать из родного дома в незнакомое место и жить в компании более ста пятидесяти девочек, среди которых у нее не было ни одной знакомой, кроме Конни. Если эта перспектива страшила Аду, вида она не показывала. От угрюмости прежних нескольких месяцев не осталось и следа: девочка была оживлена и даже взбудоражена. К ней вернулись веселость и общительность, сменив мрачную ворчливость, к которой домашние уже успели привыкнуть. Даже Джеймс, излюбленная жертва ее недовольства, узнавал в ней прежнюю Аду, которую уже отчаялся увидеть снова.

Когда тормозной вагон [12] скрылся за поворотом и начался первый отрезок пути, Альберт и Ханна повернулись к выходу с платформы. После прощания с детьми на душе было тяжело, и новости, ждавшие их дома, не принесли облегчения.

* * *

Угрюмость и задумчивость читались на лице доктора Стивена Каллетона, сидевшего напротив Альберта и Ханны в гостиной дома на мысе Полумесяц. Ведь ему предстояло выполнить одну из самых неприятных обязанностей практикующего врача, чья профессия подразумевала немало сложных аспектов.

Доктор нервно откашлялся.

– Боюсь, состояние Цисси серьезнее, чем я ожидал. У нее тяжелая форма туберкулеза. Чахотка. – Он замолчал, а родители с ужасом осмыслили его слова.

Ханна горько всхлипнула, и Альберт крепко сжал ее руку. Сам он сидел, стиснув челюсть; боль исказила его напряженные черты и отражалась в темных глазах. Последовало долгое и горестное молчание. Наконец дар речи вернулся к Альберту, и тот задал неизбежный вопрос, боясь услышать ответ:

– Какие у нее шансы, Стивен?

Молодой доктор ждал этого вопроса и был к нему готов, но отвечать все равно было тяжело:

– По правде говоря, шансов мало. Болезнь укрепилась и уже на запущенной стадии.

Он выждал еще немного, хоть и знал, какой вопрос последует. Его задала Ханна, которая по-прежнему сидела, вцепившись в руку Альберта:

– Вы говорите, что шансов мало, но значит ли это, что ситуация безнадежна, или ей все-таки может стать лучше? И что нужно сделать, чтобы увеличить шансы на выздоровление?

– Невозможно сказать, безнадежно ее положение или нет. Хотя болезнь изучается и сейчас мы, безусловно, знаем больше, чем пятьдесят лет назад, лекарство не найдено. Но есть определенные условия, при которых ее состояние может улучшиться… Боюсь, речь о радикальных мерах. – Подготовив почву для того, что он должен был сказать, доктор продолжал более уверенно: – Есть заведения, специализирующиеся на уходе и лечении туберкулезных больных, и мои коллеги говорят, что статистика выздоровления хорошая. Но мы не знаем одного – на какой стадии заболевания поступили в эти заведения выздоровевшие пациенты. Это одна проблема. Вторая – в дороговизне пребывания в этих санаториях. Наконец – и это может стать главным препятствием – лучший туберкулезный санаторий находится в Швейцарии.

Стивен Каллетон снова замолчал и продолжил:

– Причина в местном климате. Альпийский воздух чист, холоден и сух; по всей видимости, в этих условиях болезнь не развивается. Не могу обещать, что Цисси поправится; это было бы с моей стороны безответственно. Но скажу, что, если стоимость лечения и путешествие в Швейцарию не является для вас препятствием, пребывание девочки в санатории увеличит ее шансы выжить. Теперь я вас оставлю; обговорите ситуацию между собой, и, если понадобятся дополнительные сведения – например, о цене, – я буду рад все выяснить. Если решитесь на лечение, которое я предложил, я помогу все устроить. Жаль, что нам приходится вести этот разговор.

* * *

Почти сразу после того, как брат отвез девочек в школу, Аду с Конни разделили. Всех новеньких собрали вместе и проводили в корпус, где располагалось общежитие. Система корпусов предназначалась не для того, чтобы расселить учениц по возрастам. Таким образом школьная администрация поощряла дух соперничества между девочками из разных корпусов и в учебе, и в спорте и командных играх, и во внеклассных занятиях, каких в Хэррогейте было множество – от шахмат и бриджа до ораторского клуба и дебатов. Руководство школы полагало, что подобное соперничество служит девочкам здоровой мотивацией и побуждает их стараться изо всех сил. Среди учителей выбирали наставника корпуса, и те гордились своими подопечными, случись тем одержать верх над соперницами в том или ином предмете.

Среди учениц выбирали старосту корпуса, которая отчитывалась перед наставником, старостами школы и директрисой. Староста отвечала за дисциплину и порядок в своем корпусе. Система располагала к различным злоупотреблениям властью, но на самом деле издевались над младшими в Хэррогейте крайне редко.

Ада и другие девочки, приписанные к корпусу Найтингейл, выстроились в актовом зале. Наставнице корпуса Найтингейл предстояло первой обратиться к своим подопечным и рассказать им, что ждет их в школе. Затем выступила директриса, перечислившая их обязанности, а после девочек препоручили заботам старост.

Староста Найтингейла Хильда Драммонд с любопытством оглядывала новеньких. В школе принцессы Каролины Хильда училась последний год, и в последний раз под ее управление поступила партия первокурсниц. Произнося традиционное приветствие старосты, Хильда внимательно рассмотрела каждую из девочек. Ее пост подразумевал определенные привилегии: одной из них была возможность выбрать первокурсницу, которой предстояло стать ее подручной. Хильда терпеть не могла выражение «на побегушках» – в школах для мальчиков помощников старост именно так и называли – и предпочитала называть свою подопечную Пятницей [13].

Оглядывая выстроившихся в ряд девочек, она заметила подходящую кандидатуру: красивую темноволосую девчушку с живой улыбкой и блестящими темными глазами. На вид хорошая, надежная, энергичная девочка, которая должна была справиться с поручениями Хильды и обязанностями ее помощницы. Хильда вышла в центр зала для речи и встала перед собравшимися, с удовлетворением увидев, что новенькие во все уши слушали ее выступление. После девочки стали ждать, пока старосты назовут их имена и проводят в назначенные им общие спальни. Но прежде, чем все разошлись по комнатам, Хильда поманила девочку, которую заприметила ранее:

– Пойдем со мной. Как тебя зовут?

– Ада Каугилл, мисс, – ответила девочка задрожавшим от тревоги голосом. Ада решила, что у нее неприятности, а ведь она пробыла в школе всего час!

– В чьей спальне Ада Каугилл? – выкрикнула Хильда.

Одна из старост подняла руку.

– Хорошо, вычеркни ее и исправь список. Ада будет моей Пятницей и пойдет со мной.

Ада вышла из актового зала вслед за Хильдой Драммонд и миновала толпу первокурсниц из соседнего корпуса, ждавших своей очереди в коридоре. Когда они отдалились от шумного сборища, Хильда повернулась к Аде и улыбнулась:

– Ада, у тебя такой тревожный вид. Не бойся, все в полном порядке. – Она объяснила, что ждет Аду в роли ее помощницы: – Твои обязанности будут просты и не помешают учебе. Ты будешь поддерживать чистоту и порядок в моих комнатах, выполнять мелкие поручения, принимать и передавать сообщения, открывать дверь и тому подобное. У тебя будет отдельная комната рядом с моей. Поняла?

Ада кивнула, выслушав Хильду с облегчением и радостью.

– Хорошо. Сначала покажу тебе твою комнату, а потом найдем носильщика, и он принесет твои вещи. – Хильда улыбнулась девочке. – Мы с тобой поладим, я знаю. Что-то мне подсказывает, что тебе в школе очень понравится.

Ада поймала на себе взгляд умных зеленых глаз своей наставницы и поняла, что та, пожалуй, права.

Глава восьмая

Майкл Хэйг безрадостно глядел в суровое лицо своего адвоката. Он подумал о своем браке, неуклонно катившемся вниз по наклонной, о частых и необъяснимых отлучках Шарлотты, о ее лжи и лицемерии. Майкл был готов отпустить ее, пойти по пути наименьшего сопротивления и взять на себя ответственность по ее содержанию, но, получив новое письмо от ее адвоката, внезапно передумал. В письме содержались намеки на его физическую и моральную жестокость и выдвигались невероятные обвинения в словесном и физическом насилии. Адвокат советовал принять условия, описанные в письме, чтобы не допустить еще больших финансовых потерь. Но Шарлотта требовала сумму, намного превышавшую его первоначальное предложение; хотя деньги у Майкла имелись, он не желал платить столь высокие отступные.

Он помолчал, глубоко вздохнул и решительно ответил:

– Нет. Я не согласен на эти условия и никогда не соглашусь. Если ей нужны такие деньги, пусть заработает их на панели. Это чистый шантаж, и он ничем не подкреплен. – Майкл презрительно указал на лежавший на столе документ. – Вот что вы сделаете: подготовите ответ, где подтвердите, что письмо получено, но построчно опровергнете все эти обвинения, каждое написанное здесь слово, и откажетесь принимать условия. Также напишите, что мы берем обратно все предыдущие предложения, и добавьте несколько встречных обвинений, чтобы у них появилась пища для размышлений.

Услышав последнее замечание Майкла, адвокат оживился.

– А я смогу чем-то подкрепить эти обвинения? – с ноткой сарказма полюбопытствовал он.

Майкл презрительно фыркнул.

– Когда я закончу с этим делом, у вас будут все необходимые доказательства. Дайте мне месяц, максимум шесть недель, и я дам вам все, что нужно.

С этими словами Майкл встал, кивнул адвокату и вышел. Раскаленная добела ярость сжигала его изнутри, и он понял, что должен успокоиться перед возвращением на службу в «Хэйг, Акройд и Каугилл». Бродя по улицам города, он вспомнил вывеску над дверью в Айвгейте, развернулся и зашагал вверх по узкой наклонной улочке, пока не оказался у места назначения. Прочел надпись на маленькой скромной вывеске на двери и вошел.

Лишь к концу дня Майкл вернулся на Мэнор-роу и сразу заметил, что что-то не так. Обычно и в торговом отделе, и в цехе контроля качества царило свойственное конторе оживление: служащие переговаривались, сплетничали, могли и пошуметь. Однако сегодня, хотя все были на своих рабочих местах, разговаривали тихо, почти шепотом. А почтенный конторский кассир, которого явно отправили следить за входом, поприветствовал Майкла и доложил, что мистер Альберт немедленно вызывает его к себе.

Сегодня Альберт не сидел на своем обычном месте за массивным дубовым столом, а стоял у мраморного камина. Лицо его было мрачным и обеспокоенным.

– Майкл, слава богу, ты вернулся. К сожалению, у меня плохие новости. Вчера ночью сестра Ханны Гермиона родила недоношенного мальчика. Тот, увы, родился мертвым. Но и это не все: бедная Гермиона не пережила тяжелых родов и скончалась через несколько часов. – Альберт замолчал, давая Майклу возможность осмыслить шокирующие трагические известия, а после продолжал: – Естественно, Филип некоторое время не сможет заниматься делами, да и мне с учетом болезни Цисси придется побыть дома. Выходит, все ложится на твои плечи. Не только в конторе, но и на шерстеобрабатывающем заводе. Эрнест вроде освоился, но все еще нуждается в руководстве, а значит, тебе придется распределить время и ездить то сюда, то на Престон-стрит. И я бы не сомневался, что ты справишься, но у тебя самого проблем по горло.

– Не беспокойтесь обо мне, я справлюсь, – ответил Майкл. – Здесь все хорошо обучены. У нас лучшая торговая команда. За это им и платим. Мы всегда старались избегать кризисов, но для любой компании приходит время, когда необходимо и планирование, и продуманное руководство.

Еще несколько минут они обсуждали практические вопросы – право на подпись чеков и документов и тому подобное, – а затем Альберт сказал, что уходит, чтобы успеть на ранний вечерний поезд. У двери кабинета он остановился и задумчиво произнес:

– Когда я вернусь, мы с Ханной решим, отправлять ли Цисси в санаторий. Возможно, тебе придется быть у руля довольно долго.

* * *

Всего через две недели после начала нового семестра Джеймс встретил сестер в Хэррогейте и привез их в Брэдфорд. Там Конни, Ада и Джеймс встретились с родителями и пошли на похороны Гермионы. Дома остались лишь Цисси, которая была слишком слаба для поездок, и Сонни, еще маленький для похорон. После отпевания семья вернулась в прежний дом Гермионы на траурное чаепитие, и Альберт, улучив минутку, отвел в сторону Джеймса и Конни.

– Дети, я должен сообщить плохую новость о здоровье Цисси. – Он рассказал о диагнозе младшей дочери и добавил: – Мы с вашей мамой еще не решили насчет лечения, но я хочу, чтобы вы понимали, насколько все серьезно.

Через несколько дней Альберт и Ханна подробно обсудили ситуацию.

– Насколько я понимаю, – сказал Альберт жене, – у нас нет выбора, хотя это тяжело признавать. Я рассказал обо всем Джеймсу и Конни, хотя и не стал уточнять, что ситуация критическая. Они уже взрослые зрелые люди и могут позаботиться о себе самостоятельно. Ада и Конни ходят в одну школу, и Конни за ней присмотрит.

– А Сонни? – спросила Ханна.

– У меня есть предложение. Если мы возьмем Сонни в Швейцарию и снимем дом недалеко от санатория, Цисси сможет проходить лечение днем, а вечера проводить с нами. Чтобы нам было легче, возьмем с собой Генри. Я напишу директрисе школы принцессы Каролины и директору школы Джеймса и попрошу разрешить всем троим остаться в школе на рождественские каникулы. Дом на мысе Полумесяц закроем и оставим миссис Даллас за ним приглядывать. Поскольку дома никого не будет, остальных слуг можно отпустить по домам во временный отпуск и попросить приходить раз в неделю, поддерживать порядок в доме и отчитываться перед миссис Даллас. Миссис Даллас и Элис останутся жить в доме, так как больше им некуда идти.

– А фирма? – Альберту почти удалось уговорить Ханну, но той нужно было подтверждение, что все аспекты их прежней жизни останутся под присмотром.

– Я уже намекал Майклу, что, вероятно, события примут именно такой оборот. И не сомневаюсь в его способностях. Да и Филипу будет полезно отвлечься, сосредоточившись на делах.

– Здоровье Цисси прежде всего, – согласилась Ханна. Напряжение последних недель вдруг показалось невыносимым. – Альберт, – взмолилась она, и голос надломился от переполнявших ее чувств.

Он обнял ее и крепко держал, пока она плакала, а у самого глаза щипало от слез.

* * *

Альберт попросил Стивена Каллетона договориться о лечении и забронировать палату в санатории. Сам он подготовил путешествие для всей семьи и Генри, в мельчайших деталях спланировав каждый этап маршрута. Написал письма директорам обеих школ, но сообщать о планах Джеймсу, Конни и Аде пока не стал, решив подождать ответа директоров.

Ханна сообщила об отъезде слугам, и те охотно согласились на новые условия. Цисси была их любимицей, и все надеялись, что лечение ей поможет. Доктор Каллетон подтвердил, что их ждут в санатории в первых числах ноября, а продлится лечение до конца января. Если после этого срока они решат вернутся в Англию, доктор посоветовал перевезти Цисси на южное побережье, где климат более умеренный, особенно зимой; и рекомендовал в качестве возможных мест проживания Борнмут и ближайшие к нему курорты.

Ответы из обеих школ пришли очень быстро; в данных обстоятельствах, писали директриса и директор, они будут рады помочь. Теперь, когда о благополучии старших детей можно было не беспокоиться, исчезло последнее препятствие для отъезда. Альберт и Ханна сели писать письма Джеймсу, Конни и Аде.

* * *

Майкл Хэйг мрачно уставился на лежавший на его столе отчет. Поднял голову и взглянул на сидевшего напротив мужчину.

– Вы уверены, что все описанное в этом документе, – он указал на два листа писчей бумаги, – при необходимости можно будет доказать в суде?

Детектив кивнул:

– У меня большой опыт в подобных делах, а тут все ясно как божий день. Надежные свидетели, копии гостиничных счетов и вот еще… – он достал из внутреннего кармана пиджака конверт, – письма, которые мне удалось достать. Очень интимные, местами, можно сказать, даже непристойного содержания. Сомнений быть не может: ваша жена крутила шашни за вашей спиной более двух лет.

Даже адвоката Майкла, человека, склонного к чрезвычайной осторожности, убедили показания частного детектива и изобличающие улики.

– Теперь я не сомневаюсь: вы в выигрышной позиции, им нечем крыть. Полагаю, мы сможем добиться развода очень быстро, и это почти ничего не будет вам стоить. – Он сухо улыбнулся: Майкл впервые видел его в приподнятом настроении. – За исключением наших гонораров, разумеется, – поспешно добавил адвокат.

– Делайте, что должны, – коротко ответил Майкл. – Эта грязная тяжба так меня измотала, что я хочу лишь одного: скорее со всем покончить.

* * *

Хотя на похоронах тети Гермионы отец подготовил Конни и Джеймса к возможным переменам, письма родителей все же оказались для них сильным ударом. Отец сообщал, что дом на мысе Полумесяц закроют, а они с Ханной и младшими детьми в скором времени отбудут в Швейцарию. Бабушка с дедушкой с материнской стороны, Филип и Эллен Акройд, проведут Рождество с сестрой Ханны Флоренс и ее семьей; Сол и Эстер Каугиллы, родители Альберта, по-прежнему выхаживали его сестру, чье выздоровление после таинственной болезни затянулось и шло очень неспешно. В этих обстоятельствах, писал Альберт, он договорился, чтобы дети остались на Рождество в школе. И как ни жаль ему, что первое Рождество на мысе Полумесяц не получится отпраздновать всем вместе в новом доме, он не сомневается, что они отнесутся к этому с пониманием. Он добавил, что Майкл Хэйг предложил приехать в Хэррогейт на праздники и вывести Конни и Аду в свет; Альберт написал директрисе и дал родительское согласие на этот визит.

Джеймс и Конни были отчасти готовы к неприятным известиям, и тем не менее письмо их опечалило. Но для Ады, ни о чем не знавшей заранее, случившееся явилось страшным потрясением. Она едва примирилась с потерей любимой тети Гермионы, как на нее обрушилась новость о тяжелой болезни Цисси. К горю примешивалась тревога, одиночество и тоска по дому. Снова и снова она перечитывала письмо отца в кабинете Хильды Драммонд, которым ее наставница ей разрешала пользоваться. Там Хильда ее и обнаружила с лицом, опухшим и раскрасневшимся от слез. Она ласково утешила и успокоила юную подругу.

Позднее тем вечером, когда общежитие погрузилось в тишину, Хильда услышала из комнаты Ады сдавленные рыдания. Она выскользнула из кровати, вышла из своей комнаты и прошла через кабинет, разделявший их с Адой спальни; тихонько приоткрыв дверь в комнату подруги, увидела, что там царил полумрак.

– Ада, – тихо произнесла она, – все ли с тобой в порядке?

Ответом были рыдания, нахлынувшие с новой силой. На ощупь прокладывая путь в темноте, Хильда подошла к кровати и села на край. Ада сидела прямо, в незанавешенное окно лился слабый свет убывающей луны, в котором едва угадывался ее силуэт. Хильда обняла Аду за плечи, и та в отчаянии к ней прильнула. Хильда взглянула на Аду, сочувствуя ее несчастью и восхищаясь смуглой красотой девушки. «Если бы только было можно», – с глубоким сожалением подумала она и при этой мысли машинально обняла Аду крепче, ощущая смятение, несмотря на все свои благие намерения. Ада же почувствовала ее состояние каким-то непостижимым образом, повернулась, взглянула на Хильду влажными от слез глазами и улыбнулась ей.

Глава девятая

Наступил декабрь; до праздника Кабаньей головы[14] оставалось чуть больше трех недель, а значит, близились рождественские каникулы. Первым пал жертвой болезни маленький непоседа-второкурсник, обычно такой шумный, что даже странно, что никто не заметил внезапную перемену в его поведении. С его щек пропал привычный румянец, сменившись сероватой бледностью. Его стало бросать то в холод, то в жар; потом ослабли колени, и он с трудом держался на ногах.

Мальчика перевели в лазарет, а через три дня за ним последовали трое его друзей. Вскоре стало ясно, что школу охватила эпидемия инфлюэнцы. В течение недели лазарет и четыре общежития оказались битком набиты больными, а новые пациенты поступали ежечасно. Число заболевших превысило триста семьдесят человек. Не пощадила болезнь и учителей: слегли учителя истории, латыни, древнегреческого и математики. Кое-кто предположил, что учитель химии и биологии, надышавшись ядовитых газов в своей лаборатории, окажется неуязвимым для инфекции, но увы, предположение не подтвердилось.

Директор школы Форест-Мэнор взглянул на старосту полными ужаса глазами.

– Семнадцать, – безжизненно повторил он, – ты сказал, еще семнадцать новых случаев, Джеймс?

Джеймс Каугилл кивнул:

– В основном четвертый и пятый курсы, сэр. По последним подсчетам, сейчас болеет сто сорок семь человек. Нельзя больше их изолировать. Кто-то должен их кормить, а уже половина кухарок заболели.

Директор нахмурился.

– Этого еще не хватало. Вчера заболевших стало меньше; я-то думал, пик миновал. Кажется, я ошибся, – Он некоторое время размышлял. – Похоже, Джеймс, у меня нет выбора. Придется закрыть школу на карантин; всех мальчиков, кто в состоянии путешествовать, отправить домой. Остальные могут уехать, когда поправятся. Без учителей школа работать не может. Заболел завуч, заболели два наставника корпусов; та же судьба ждет и других, уверен, это вопрос времени. Согласен?

Джеймс Каугилл кивнул:

– Я сам хотел предложить то же самое.

Директор вздохнул.

– Позови-ка мою секретаршу. Пусть принесет все телеграфные бланки, которые есть, и железнодорожные ваучеры.

Когда Джеймс вышел, директор еще долго смотрел на дверь. Что за бесславный конец карьеры старосты, подумал он; а ведь Каугилл был одним из лучших старост школы за всю историю Форест-Мэнор.

Закрытие школы обернулось масштабной транспортной операцией. Наконец за девять дней до конца семестра Джеймс Каугилл сообщил, что последнюю партию мальчиков и учителей в количестве двенадцати человек доставили на станцию. В школе не осталось никого.

– А как же ты, Джеймс? – спросил директор. – Я и забыл, что обещал твоим родителям, что ты останешься здесь на Рождество. Теперь это невозможно.

Джеймс Каугилл улыбнулся.

– Я вернусь в Скарборо, господин учитель. Миссис Даллас, кухарка, осталась присматривать за домом. Она обо мне позаботится. Сяду завтра на поезд и буду в Скарборо уже ранним вечером. Мне лишь нужен один из ваших железнодорожных ваучеров.

– Кажется, как раз один остался, – с улыбкой ответил директор. – Знай, Джеймс, я очень ценю все, что ты сделал для школы. Ты очень нам помог, хотя был не обязан. Перед началом следующего семестра я непременно найду время и напишу твоим родителям. Они должны знать, что школа у тебя в долгу; это меньшее, что я могу для тебя сделать. – Директор встал и сердечно пожал руку Джеймсу. – Мне выпала честь учить такого юношу, как ты, Джеймс. Школа тобой гордится. Уверен, скоро я узнаю о твоих свершениях.

Джеймс не мог не порадоваться столь хвалебным проводам. Он вернулся в свой кабинет. Его переполняли чувства; он огляделся и понял, что, когда наутро покинет школу, детство его закончится навсегда. Медленно, почти нехотя он начал сборы, и с этого скучного занятия началась его взрослая жизнь.

* * *

Клерк из адвокатской конторы ждал Майкла у его стола. Он поступил на службу всего неделю назад, и поручение доставить бумаги на подпись было практически первым его заданием. Согласно инструкции, он должен был присутствовать при подписании документа. Майкл Хэйг пробежал глазами текст постановления, взял ручку и поставил подпись. Этим нехитрым действием он положил конец своему браку.

На выходе клерк чуть не столкнулся с посыльным «Хэйг, Акройд и Каугилл», который принес телеграмму. Майкл взял телеграмму у него из рук и отпустил его коротким кивком. Лишь когда юноша вышел, он прочитал сообщение. Оно было написано кодом Бентли[15], который использовали в шерстяной промышленности. Майкл быстро прочел и расшифровал закодированное сообщение.

В телеграмме приводился текст статьи из мельбурнской ежедневной газеты:

Затяжная засуха вызвала беспокойство фермеров в связи с грядущим сезоном стрижки овец. Фермеры и без того встревожены неудачными окотами: в наиболее пострадавших от засухи районах число ягнят по сравнению с прошлым годом сократилось на пятьдесят процентов.

Майкл положил телеграмму на стол, встал и начал ходить по кабинету. Ему предстояло принять решение и сделать это в одиночку. Советоваться было не с кем. Альберт уехал в Швейцарию и, вероятно, останется там надолго. Судя по письмам, которые Майкл получал регулярно, здоровье Цисси не улучшалось. Обратиться к Филипу Акройду Майкл тоже не мог. Смерть дочери стала для старшего партнера фирмы тяжелым ударом, и Майкл полагал, что Филип появится в конторе на Мэнор-роу или на заводе еще нескоро.

Принять решение было так трудно из-за спада в текстильной промышленности. Майкл видел признаки небольших улучшений, но сложность заключалась в том, что это были лишь слабые проблески, а Майкл помнил случаи, когда дела вроде бы шли на поправку, но надежда оказывалась ложной. Стоило ли рискнуть или подождать подтверждения своих догадок? Во втором случае он мог упустить большую выгоду.

Стук в дверь прервал его раздумья. Он поднял голову и пригласил стучавшего войти. На пороге стоял Джеймс Каугилл; он робко улыбнулся и спросил:

– Майкл, вы заняты?

Хэйг ответил улыбкой.

– Для тебя, Джеймс, всегда найдется время.

Они сели, и Джеймс объяснил, что держит путь в Скарборо, но решил заглянуть и проверить, как дела в конторе. Он рассказал про эпидемию в школе и заметил:

– Когда я вошел, вы, кажется, о чем-то размышляли; тяжело одному тянуть эту колесницу?

Майкл улыбнулся и признался, что столкнулся с дилеммой. Показав Джеймсу телеграмму, коротко пересказал ее содержание и объяснил текущую ситуацию в текстильной промышленности:

– Располагая сведениями из этой телеграммы, я мог бы рискнуть и закупить много сырья, а мог бы проявить осторожность, но упустить большую выгоду, если цены пойдут вверх.

– Понимаю, почему вам трудно решиться, – согласился Джеймс. – И что же вы выбрали?

Майкл покачал головой.

– Я думал, что бы сделали другие на моем месте. Вот ты знаешь, как бы поступил твой отец?

Джеймс задумался на минуту и ответил.

– Как поступил бы отец или дед, я не знаю, но знаю, что сделал бы я.

– И что же? – спросил Майкл. – Я буду рад любой подсказке.

– Я бы купил сырье, но не скупал все подряд. Купил бы самые популярные виды и процентов на пятьдесят больше минимального количества. Так вы не прогадаете в любом случае. Если произойдет скачок цен, вас ждет большая прибыль с того, что закупите сейчас. У вас будет запас, купленный заранее ниже рыночной стоимости, что никак не помешает вам продолжать покупать при необходимости. Если же цена упадет – а падать уже почти некуда. – вы не так уж много потеряете.

Майкл уставился на Джеймса. Он не верил своим ушам; он всегда считал Джеймса приятным юношей, умным, спортивным, но не более. Теперь он знал, что Джеймс был мудр не по годам и только что проявил деловую смекалку, которой бы позавидовали и бывалые торговцы шерстью.

* * *

– Ты точно справишься одна? – спросила миссис Даллас в десятый или даже одиннадцатый раз.

– Справлюсь, – заверила ее Элис. – Не переживайте, я за всем прослежу. – Она попрощалась и заперла дверь за кухаркой. Весь большой дом остался в ее распоряжении, и она размечталась. Прошлась по комнатам с высоко поднятой головой, воображая себя хозяйкой. Она вольна делать что вздумается; может даже переночевать в постели Джеймса. Даже представить, что он рядом с ней.

Тем временем в Скарборо прибыл йоркский поезд; Джеймс сошел на платформу и сразу направился к выходу со станции. Если бы его вагон остановился в конце платформы, он, вероятно, увидел бы миссис Даллас, ждавшую посадки в тот же поезд, которому предстояло вернуться в Йорк.

Джеймс немного удивился, обнаружив, что дверь дома на мысе Полумесяц заперта. Он вошел, открыв дверь своим ключом, оставил багаж в прихожей и спустился в подвал. Ни на кухне, ни в смежных комнатах не обнаружилось никаких признаков жизни. Он взял свои сумки и отнес их наверх, в спальню; затем решил, что надо освежиться с дороги. Снял пиджак, галстук и воротничок, затем рубашку, взял полотенце и направился в ванную комнату.

В первые несколько секунд было трудно понять, кто из них двоих смутился больше. Тихо задребезжала дверная ручка, затем дверь начала открываться, и Элис в ванне вздрогнула и села. Джеймс, ожидавший увидеть комнату пустой, застыл на пороге; вид у него был такой, будто он врезался в дверь. Наконец в голове прояснилось; перед ним была Элис, ее плечи блестели от окутавшей их мыльной пены. Его взгляд скользнул вниз по ее сливочно-белой шее к груди и еще ниже. В эту долю секунды она обмерла от ужаса и стыда; ей было стыдно за то, что ее застали там, где она не имела права находиться, и к тому же застали голой.

– Элис, – нежно произнес Джеймс, в два шага пересек разделявшее их расстояние и опустился на колени перед ванной. – Элис, – повторил он ее имя, словно тихо лаская ее нежным голосом.

– Джеймс… то есть мистер Джеймс… эх, зря я сюда пришла… простите… я не знала…

– Элис, – прервал ее Джеймс, – ни слова больше.

Он протянул к ней руки и помог выбраться из ванной. В его объятиях, заливая мыльной водой мраморную плитку, она сопротивлялась, но, казалось, боролась больше с собой, чем с ним. Потом он поцеловал ее, как тогда, в парадной, но на этот раз не было ни сопротивления, ни протеста; лишь отклик столь же страстный, как и его поцелуй. Кровь застучала в висках; его охватило желание.

Резко – или так ему показалось – он повернулся, и Элис на его руках показалась легкой как перышко. Он понес ее по широкому коридору в спальню, закрыв дверь плечом, ласково уложил на кровать и лег следом секундой позже. Он увидел желание в ее глазах, не уступавшее охватившей его страсти; поднялся, чтобы снять оставшуюся одежду, и снова заключил ее в объятия. Они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, а потом он снова ее поцеловал; отстранившись, стал покрывать поцелуями ее шею, плечи, грудь, а затем снова поцеловал в губы. Через мгновение Элис ощутила резкую боль: он проник в нее. Так они стали любовниками.

Спустя несколько блаженных часов они лежали, обнявшись, и Джеймс спросил:

– А что случилось с миссис Даллас?

Элис повернулась; ее волосы защекотали его шею.

– Подруга из Йорка заболела. Она поехала ее проведать; ее не будет три дня.

– О боже, – мрачно проговорил Джеймс. – И что мы будем делать три дня?

Ответ Элис продемонстрировала ему наглядно.

* * *

Три месяца в Швейцарии пролетели незаметно; Альберт и Ханна с опасением ждали разговора с лечащим врачом Цисси. Тот должен был отчитаться о лечении их дочери и оценить ее шансы на выживание.

Тем временем в школе принцессы Каролины в Хэррогейте в покоях Хильды Драммонд Ада осваивалась в роли Пятницы. Училась она быстро и старательно; Хильда была хорошей наставницей, а Ада выполняла свои обязанности охотно и с энтузиазмом.

В той же школе ее сестра Конни несколько раз перечитала письмо от Майкла Хэйга; тот предлагал приехать в Хэррогейт на рождественские каникулы.

Сам же Майкл в Брэдфорде воодушевился недавними торговыми показателями и разместил крупный заказ на австралийскую шерсть не в пример своим главным конкурентам, сделавшим ставку на падение цен и сократившим закупки.

Джеймс и Элис на мысе Полумесяц о будущем не говорили. Им было страшно даже думать о том, что ждет их впереди. Они не мыслили жизни друг без друга, поэтому запретили себе все мысли о будущем и говорили о прошлом, о своем происхождении. Именно тогда Джеймс узнал от возлюбленной то немногое, что она сама знала о своем детстве.

Ее нашли на пороге хэррогейтской больницы; при ней не было ничего, что могло бы прояснить, кто она и кем были ее родители. Назвали ее Элис по имени медсестры, обнаружившей маленький сверток, явившись на работу, а фамилию Фишер она получила в честь спонсора приюта, где в итоге оказалась. Элис так красочно описывала жизнь в приюте и в работном доме, что Джеймс слушал во все уши, хоть и ужасался услышанному. Внимая рассказу о ее безрадостном и порой жестоком воспитании, Джеймс понял, что его чувства к ней не ограничиваются физическим влечением, которое столь часто ошибочно принимают за любовь.

Он, в свою очередь, поведал Элис семейную историю Каугиллов. Элис удивилась, узнав, что разбогатели те совсем недавно, и завороженно слушала рассказ Джеймса о крошечном домишке, где вырос его отец, – он побывал там несколько лет назад. Подробное описание ужасающей нищеты и убогих условий проживания, преждевременная смерть детей, болезни, недоедание, антисанитария – все это тронуло ее и ужаснуло.

Хотя тогда они это еще не обсуждали, обоим было ясно без слов, что, несмотря на разницу в воспитании и социальном положении и предстоящие трудности, какими бы те ни были, они хотели связать друг с другом свое будущее. Между ними сформировалась неразрывная связь. Вскоре идиллию нарушил приезд миссис Даллас, и для Элис и Джеймса начались испытания.

* * *

Рождество на мысе Полумесяц отпраздновали без лишней помпезности. Джеймс настоял, чтобы миссис Даллас и Элис присоединились к нему за рождественским ужином, и вечер прошел в приятном общении.

Зимние торжества омрачило письмо от отца, присланное в ответ на его отправленную второпях записку. Альберт сообщал, что, по мнению врачей, поправить здоровье Цисси было уже невозможно и болезнь рано или поздно возьмет свое. Если и был у девочки малейший шанс на выздоровление, это станет ясно в течение нескольких недель. Сама же Цисси держалась молодцом, а письма от Джеймса, Конни и Ады поддерживали ее дух.

Ее особенно рассмешило твое описание эпидемии инфлюэнцы и учеников и учителей, которые «падали жертвой болезни, как плашки домино». Наш Сонни, кажется, взял на себя роль придворного шута и считает своим единственным долгом смешить Цисси. Мы все потешаемся над его проделками. Хотя он скучает по дому, с момента пробуждения и до отхода ко сну он весел и не падает духом. Генри заботится о нас, он скор и предупредителен, как всегда; мы ни в чем не нуждаемся. Надеюсь, миссис Даллас и Элис хорошо о тебе заботятся, и ты всем обеспечен.

Прочитав последнюю фразу, Джеймс горько улыбнулся.

Глава десятая

Хотя Конни и Ада учились в одной школе, они почти не виделись. Поэтому лишь через несколько дней после того, как Конни получила письмо от Майкла Хэйга, ей удалось отыскать сестру и сообщить ей о планируемой поездке в город. Ада обрадовалась, что ее пригласили, ведь она боялась, что на Рождество ей будет совсем одиноко. Заручившись согласием сестры, Конни села писать ответ.

Новое письмо от Майкла пришло неделю спустя. В нем он подробно описывал план на день, который включал поход по магазинам, посещение галереи искусств и чаепитие в отеле «Корона». Он также сообщил, что написал директрисе о планируемой поездке и рассчитывал на согласие с ее стороны.

Прочитав последний абзац, Конни покраснела, а сердце ее затрепетало.

Смиренно прошу простить мне задержку с ответом; я был очень занят делами фирмы. Я стараюсь оправдать доверие, возложенное на меня твоим отцом и Филипом. Но, несмотря на занятость, ты всегда в моих мыслях, Конни.

Твой преданный друг Майкл.

Конни перечитала этот абзац столько раз, что выучила его наизусть. Впрочем, когда Ада спросила, о чем говорилось в письме, цитировать последний абзац она не стала. Лишь коротко описала план и сообщила дату, когда за ними заедет Майкл. А само письмо спрятала, и ни Ада, ни другие члены семьи Каугиллов никогда его не видели.

Майкл в самом деле был весь в делах: эпидемия инфлюэнцы временно лишила его двух старших торговых агентов; тот же недуг поразил Эрнеста Каугилла, и шерстеобрабатывающий завод остался без управляющего. К счастью, спрос на шерсть по-прежнему был низок, и Майклу удалось успокоить клиентов, поговорив с их представителями на Бирже. Труднее всего было справиться с проблемами на шерстеобрабатывающем заводе; когда Эрнест наконец вышел на работу, Майкл вздохнул с облегчением.

Во вторник накануне Рождества старший торговый агент Майкла сообщил, что два крупнейших клиента фирмы разместили большие заказы. За последние шесть месяцев таких крупных заказов им еще не поступало; агенты слегка завысили цену, выставив маржу два пенса на фунт, но клиенты согласились на нее без лишних разговоров. Помня о плане Джеймса, Майкл тем не менее воодушевился поступившими заказами и разослал телеграммы агентам в Новой Зеландии и Австралии с приказом увеличить закупки на двадцать пять процентов.

Поездка в Хэррогейт стала для Конни и Ады самым ярким событием каникул, но и Майкл получил от нее не меньше удовольствия. Когда они покинули школу с ее атмосферой строгости, Майкл повернулся к девочкам и спросил:

– А вы правда хотите в галерею искусств? Может, вместо этого пообедаем в отеле «Старый лебедь», не спеша прогуляемся в саду Вэлли-Гарденз, пройдемся по магазинам и потом уже отправимся на чаепитие?

Уговаривать девочек не пришлось. Они чудесно пообедали; в саду было красиво даже зимой. После прогулки и неспешного похода по магазинам у девочек разыгрался аппетит, и за чаепитием они уничтожили целую батарею вкусных булочек и аппетитных пирожных с кремом. По возвращении в школу Майкл сердечно попрощался с ними, а целуя руку Конни, если и прильнул к ней губами чуть дольше положенного, заметила это только она. И только Майкл заметил, как она слегка прижала руку к его губам, откликнувшись на его поцелуй.

* * *

С возвращением миссис Даллас у Джеймса и Элис почти не осталось возможности побыть наедине. Им удавалось улучить минутку, когда кухарка отлучалась в город, но это было все, на что могли рассчитывать влюбленные. Приходилось довольствоваться этими краткими минутами и несколькими «случайными» встречами на берегу Северного залива, куда Элис ходила прогуляться.

Отчасти чтобы унять свое недовольство невозможностью видеться с любимой, Джеймс находил себе различные занятия. Дважды в неделю наведывался в контору на Мэнор-роу и навещал Майкла, тайком одолжив отцовский проездной, предоставлявший право на проезд в купе первого класса. Он проигнорировал предостережение перевозчика, грозившего отчаянными последствиями тем, кто передаст свой проездной другому лицу. В Брэдфорде он навещал бабушку с дедушкой и часами сидел с тетей Этель, которая еще не совсем поправилась после болезни.

* * *

К середине января у Майкла не осталось никаких сомнений, что план Джеймса начинает приносить огромную прибыль. Невозможно было точно подсчитать доход, но из-за существенного повышения цен на сырую шерсть в Австралии и Новой Зеландии «Хэйг, Акройд и Каугилл», закупившие сырье заранее, оказались в весьма выгодном положении. Однажды в конце января Джеймс зашел в контору как раз в тот момент, когда в гроссбух вносили большой заказ от суконщика из Хаддерсфилда. Тот заказал пятьдесят тюков: не так уж много, но маржа за вычетом расходов на транспортировку и обработку была огромной – десять пенсов на фунт, самый высокий показатель прибыли за последние пять лет.

Увидев Джеймса, Майкл обрадовался, и не в меньшей степени потому, что рассчитывал услышать новости о Конни. Он понимал, как ничтожна вероятность, что их дружба перерастет во что-то большее, но не мог перестать думать о девушке. Если Джеймс и заметил, с каким нетерпением Майкл ждет известий от сестры, то проявил учтивость и не показал вида.

В дни, когда Джеймс оставался в Скарборо, он всегда навещал своих бабушку и дедушку по материнской линии – Филипа и Эллен Акройд. Он был их любимчиком, и они всегда несказанно радовались его приходу: горе от потери Гермионы усугублялось их одиночеством.

* * *

Сколько бы Ханна с Альбертом ни готовились к худшему, вердикт лечащего врача потряс их своей категоричностью. Цисси уже не поправится, сообщил врач, и жить ей осталось совсем недолго. Последнее известие стало для родителей особенно жестоким ударом. Врач старался как можно мягче донести дурные вести безутешным супругам, но разве можно мягко сообщить о смертном приговоре?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Райдинг – административная единица в Йоркшире, сформировалась еще во эпоху завоевания Северной Англии викингами. Йоркшир делится на Восточный, Северный и Западный райдинги.

Вернуться

2

Город в Йоркшире, основанный в X веке, с конца XVIII века в городе работали несколько фабрик по переработке шерсти.

Вернуться

3

Деревня на реке Эр с древней историей, восходящей к бронзовому веку.

Вернуться

4

Перья, в основном гусиные, в викторианской Англии вышли из повсеместного употребления в 1850-х годах; их вытеснили ручки с металлическим пером.

Вернуться

5

Курортный город на берегу Северного моря, ставший особенно популярным после того, как в 1845 году туда провели железнодорожную ветку.

Вернуться

6

Намек на Войну роз (1455–1485) между двумя ветвями династии Плантагенетов, домом Ланкастеров и домом Йорков (на гербе Ланкастеров была изображена красная роза, на гербе Йорков – белая).

Вернуться

7

Портовый город в штате Виктория, Австралия.

Вернуться

8

Город на острове Южный Новой Зеландии.

Вернуться

9

Крупнейший морской порт в ЮАР в Восточной Капской провинции.

Вернуться

10

Приверженец методизма – одного из направлений в протестантизме, отделившегося от англиканской церкви, с требованием методично соблюдать евангельские предписания.

Вернуться

11

Знаменитый англо-немецкий пианист и дирижер XIX века.

Вернуться

12

Тормозной вагон (в Америке их называют кабузами) цепляется к составу для торможения поезда и обычно следует за локомотивом; в нем также едет бригада поезда.

Вернуться

13

Один из главных героев романа Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», в другом контексте слово часто используется для обозначения личного помощника или слуги.

Вернуться

14

Древний языческий праздник поклонения царю леса – кабану, который отмечали еще древние римляне. С приходом христианства обезглавливание кабана стало означать победу Христа над грехом; традиция подавать к столу в Рождество поросенка тоже уходит корнями к этому празднику.

Вернуться

15

Телеграфные коды в эпоху электрического телеграфа позволяли заменить фразу или предложение одним словом. Для этих целей издавались справочники, одним из которых был «Полный фразовый код Бентли», написанный специально для горнодобывающей промышленности. Коды сокращали стоимость отправки телеграмм, так как оплата взималась за слово.

Вернуться