Билл Китсон
Дом на мысе Полумесяц. Книга третья. Возвращение домой

Посвящается Вэл – моей жене, любимой, лучшему другу, а также агенту, ассистенту, редактору и корректору. Есть много причин восхищаться ее талантами. И еще больше причин ее любить

Перевод с английского Юлии Змеевой

Copyright © Bill Kitson, 2023

First published in 2022 by Joffe Books.

Издается с разрешения автора при содействии его литературных агентов Lorella ВеШ Literary Agency Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Билл Китсон, 2024

© Юлия Змеева, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2024

Пролог

Вторая мировая война радикально изменила британское общество, и эти изменения нанесли глубокую травму многим. Ушла империя, которая некогда властвовала более чем над половиной стран земного шара. Ее место заняло Содружество наций – объединение совсем иного рода. Закончилась власть аристократии, ветры войны развеяли остатки прежнего мира. Канула в Лету восторженная молодежь 1920-х и 1930-х годов: темные тучи невзгод умерили или вовсе погасили ее энтузиазм, и юношеские надежды сменились фатализмом и усталостью. Послевоенная Британия выиграла в борьбе за выживание против тирании злого угнетателя, но какой ценой.

Теперь перед обедневшей и измученной тревогами нацией встала иная, не менее серьезная задача, точнее, целых две. Британцы уцелели в войне, но настала пора выживать в мирное время. Более того, им пришлось отчаянно бороться, восстанавливая страну, и мириться с обновлением и общественными изменениями.

Начиналась новая эпоха, но тогда это мало кто понимал. Теперь править предстояло простому народу, и манифестом людей стало справедливое распределение благ. Плутократия сменилась властью пролетариата. Оставался вопрос: долго ли продержится новый гегемон?

По всей Британии происходила перестройка жизни с военных рельс на гражданские, мужчины возвращались с войны. Вражеские бомбардировщики нанесли огромный ущерб городам и городкам, и многие остались без жилья. Для тех же, кто не лишился крова, возвращение домой нередко оборачивалось горьким разочарованием по другим причинам. Женщинам, шесть лет прожившим в одиночестве, оказалось сложно приспособиться к присутствию мужчин, за эти годы ставших чужими. А чьи-то жены вовсе не смогли или не захотели ждать и устроили свою жизнь с кем-то другим.

Видимых причин разлада не было, но ужасы войны, свидетелями которых стали вернувшиеся солдаты, оставили физические и психологические шрамы. Понадобится много времени, чтобы эти шрамы затянулись. Некоторые не затянутся никогда.

Бывшие солдаты вернулись в Британию и не узнали свою родину. Империя приказала долго жить, хотя на самом деле она была на последнем издыхании еще до начала войны. Страны, находившиеся под имперским колониальным правлением, уже много лет сражались за независимость и не видели смысла и дальше подчиняться маленькому европейскому островку.

Многим британским солдатам было сложно приспособиться к миру, где жены привыкли жить самостоятельно, принимать решения и следовать своим инстинктам. С новообретенной независимостью женщины вырвались за пределы домохозяйств: когда львиная доля рабочего класса покинула заводы и фермы и ушла сражаться с врагом, их место заняли женщины, работавшие добровольно или за плату.

Женщины уже привыкли сами себя обеспечивать, многие из них никогда раньше не получали жалованье, а рассчитывали на средства, которые выделяли им мужья; собственные деньги были им в новинку, и мало кто хотел теперь отказываться от такой роскоши.

Это вызвало большие и насущные проблемы сразу на двух фронтах. Вернувшимся с войны пришлось привыкать, что в доме появился еще один добытчик, да и найти работу после войны оказалось не так-то просто. Вдобавок механизация производства привела к замене человека машиной во многих областях, и прежние профессии и навыки оказались невостребованными.

Все это привело к огромной безработице, усугубившейся застоем в британской промышленности, которая, в свою очередь, столкнулась с большими проблемами. Прежде всего промышленникам предстояло совершить переход от производства вооружения и военных товаров к продукции, более подходящей мирному времени. Этот процесс занял много времени.

Впрочем, кое-что после войны не изменилось. Остались продуктовые карточки и строгие ограничения на продажу продовольствия, одежды, бензина и прочих основных товаров; на отдельные товары ограничения сохранялись в течение десяти лет после окончания боевых действий. В первые годы лишений некоторые даже сомневались, стоила ли овчинка выделки, но, когда стало известно об ужасах, сотворенных жестоким режимом, с которым британцы воевали, недовольных стало меньше.

Не только Британия, но и многие другие страны постепенно свыкались с трудностями жизни в послевоенном обществе. Два раза за тридцать лет лучших представителей поколения призывали сражаться, убивать, а нередко и приносить себя в жертву. Они делали это для защиты привычного уклада, в который верили и который пытались оберегать; однако, вернувшись, обнаружили, что жизнь, которую они так рьяно защищали, изменилась до неузнаваемости.

Часть первая
1916–1918

И если мог и ты пойти за удушающим виденьем,
За той повозкой, в которую отравленных бросали,
Белок в глазах его узрел, гримасу искажения
Лица – как будто дьявола в нем за грехи пытали…
И если б ты услышал звук, кровь в венах леденящий,
Что вперемешку с хрипом из легких вырывался —
Он горький, словно мат, он грязный, словно ящур,
Он на невинном языке неизлечимой язвой оставался —

Тогда, мой друг, не смаковал ты здесь
Перед юнцами фразу о победном вздоре…
Ложь старая: «Dulce et decorum est
Pro patria mori»[1].

Уилфред Оуэн. Dulce et Decorum est

Глава первая

С лицом унылым, как ненастье за стеклом, Сонни Каугилл смотрел в окно своего дома в Скарборо. В тот день даже тот, чье прозвище отражало его солнечный нрав[2], не мог найти причин для радости. Погожая осень 1946 года осталась далеким воспоминанием. Рождество было не за горами; ноябрьская непогода предвещала скорое наступление зимы.

В доме царила тишина: он стал совсем не похож на дом его детства, когда во время приготовлений к семейным праздникам огромный особняк оглашался криками слуг, лошади, везущие экипажи со станции, стучали копытами по булыжной мостовой, а гостей встречал дворецкий.

Сонни с улыбкой взглянул на своего внука Эндрю – тот сидел у его ног и рисовал картинку. В коридоре зазвонил телефон.

– Дедушка, кто бы это мог быть?

– Не знаю, Эндрю. Джордж скажет.

Дверь гостиной открылась, и вошел Джордж, дворецкий.

– Прошу прощения, мистер Сонни. Миссис Каугилл просят к телефону.

Эндрю встрепенулся.

– Какую именно? – спросил он и усмехнулся своей же шутке.

– Вашу маму, маленький господин Эндрю, – ответил Джордж и подмигнул мальчику, пытаясь держаться по струнке, как положено дворецкому.

– Она на кухне! – хором ответили дед и внук.

– Спасибо, господа. – Джордж тихо затворил за собой дверь.

Через несколько секунд она вновь распахнулась, и в комнату влетела Дженни Каугилл.

– Он возвращается! Эндрю, папа возвращается!

Сонни вскочил; его сноха бросилась обнимать сына, а в комнату вошла вторая миссис Каугилл, желая узнать причину неожиданного переполоха.

Сонни протянул руки и обнял жену.

– Рэйчел, дорогая, он возвращается. Марк возвращается домой.

Это была единственная хорошая новость за долгое время. Судьба распорядилась так, что их сын Марк прошел всю войну без единой царапины, но в последний день перед окончанием военных действий получил вражескую пулю. Он долго лежал в разных госпиталях, и вот наконец лечение подходило к концу. С тех пор как его перевели в больницу недалеко от дома, Дженни регулярно его навещала и терпеливо выслушивала рассказы о бессмысленности кровопролития и увиденном на войне, хотя кое о чем он, конечно, умалчивал. Марку повезло больше остальных: он стал тем, чье физическое и психическое здоровье со временем полностью восстановилось, но главное, он сумел вернуться домой к Рождеству.

– Эндрю, пойдем. Расскажем обо всем бабушке. – Дженни с сыном выбежали из комнаты, держась за руки, и пошли на кухню, где по-прежнему заправляла Джойс, уже много лет служившая кухаркой в доме на мысе Полумесяца.

Рэйчел улыбнулась Сонни.

– Какая чудесная новость. – Рэйчел утерла слезы, повернулась, чтобы уйти, но встала на пороге.

Посмотрев на мужа, она впервые заметила, что Сонни стал выглядеть на все свои пятьдесят четыре года. Война оставила след на всех членах семьи.

– Я заварю чай, если смогу пробиться на кухню. Ты будешь? – Рэйчел решила не касаться серьезных тем, чтобы Сонни не впал в задумчивость. В последнее время его часто можно было застать в угрюмом молчании.

Сонни улыбнулся.

– С радостью. Но не думаю, что тебя пустят на кухню, несмотря на то что дочь нашей кухарки замужем за нашим сыном. Это территория Джойс, и ты знаешь, как ревностно она ее оберегает. – На лице Сонни на миг промелькнула его прежняя счастливая улыбка. – Теперь, когда мы уверены, что Марк наконец вернется домой, жизнь должна наладиться.

Джойс Холгейт, мать Дженни, устроилась кухаркой в дом на мысе Полумесяц в 1921 году, овдовев в Первую мировую войну. Она привезла с собой дочь. Предыдущая кухарка и дворецкий решили уйти на пенсию и после долгих лет работы бок о бок удивили семью, внезапно сочетавшись браком.

Теперь Джойс считалась членом семьи, и они с Рэйчел вместе заведовали хозяйством. Им помогала домработница, которая не проживала в доме постоянно, и дворецкий Джордж. В юности, когда Каугиллы только переехали в Скарборо – это было в 1897 году, – Джордж служил у них разнорабочим. Дворецким он стал после выхода на пенсию предыдущего джентльмена, занимавшего этот почетный пост; с тех пор миновало немало лет, и Джордж пользовался у хозяев большим уважением. Сонни выделял определенную сумму на ведение хозяйства и дальше уже не вмешивался в дела; он не знал, какое жалованье получают слуги, – этот деликатный вопрос находился в полном ведении хозяек дома. Хотя пятерых слуг с проживанием, как в прежние времена, Каугиллы, само собой, больше не содержали.

Дверь закрылась, и Сонни взглянул на фотографию в рамке на подоконнике. С нее торжествующе смотрел юный игрок в крикет с серебряным кубком в руках, и Сонни вновь вспомнил то страшное ощущение пустоты, что испытал, когда при отчаянном бегстве британской армии с Крита его младшего сына объявили «пропавшим без вести, вероятно, погибшим».

В последние годы Первой мировой войны сам Сонни тоже числился «пропавшим без вести, вероятно, погибшим», но спустя четыре года нашелся живым. Однако Сонни не надеялся, что в случае с Билли история повторится. Иногда ему казалось, что лучше бы в донесении было написано, что сын мертв. Формулировка «пропавший без вести» заставляла хоть немного верить, что он вернется, хотя все свидетельствовало, что надежды нет. Вина навалилась на Сонни, как будто горя от потери Билли, выпавшего на их с Рэйчел долю, было недостаточно. Он часто спрашивал себя, что было бы, если бы он не выжил и не вернулся; тогда Рэйчел не мучилась бы сейчас от горя, которое могло ее сломить.

С другой стороны, если бы он не выжил, то не смог бы наблюдать, как расцветает любовь между его старшим сыном Марком и его подругой детства Дженни. Пока мир готовился ко второй за тридцать лет большой войне, Дженни подарила Сонни и Рэйчел внука, Эндрю, осчастливив их в тот недолго продлившийся период затишья.

Сонни перевел взгляд на другую фотографию, и мысль последовала за взглядом. Из старшего поколения Каугиллов в живых остались лишь он и его сестра Конни. Их отец, Альберт, женился на Ханне Акройд в 1878 году и стал партнером «Хэйг, Акройд и Каугилл», крупнейших торговцев шерстью в Брэдфорде.

Взгляд скользнул по другим фотографиям на стене. Столько знакомых лиц. Там были семейные портреты, фото бабушек и дедушек, тетей и дядей. На одном снимке рядом с его матерью сидели три сестры Сонни. Одна умерла от туберкулеза в девять лет, другую убили во время Первой мировой войны, когда та работала медсестрой; в живых осталась старшая, Конни. Сам Сонни, младенец, на фото сидел на коленях у матери. Отца фотограф запечатлел отдельно: строгий, неулыбчивый, он стоял, вытянувшись по струнке, как подобало викторианскому джентльмену. Не хватало лишь снимка старшего брата Джеймса. Сонни вздохнул: давным-давно отец выгнал Джеймса из дома за то, что тот влюбился в горничную. Они так и не помирились.

Джеймс и его жена Элис переехали в Австралию, о чем не знал никто из Каугиллов, оставшихся в Великобритании. Благодаря своей деловой жилке Джеймс основал компанию «Фишер-Спрингз», с годами превратившуюся в настоящую деловую империю. Через посредника Джеймс приобрел компанию крупнейшего конкурента его отца в Британии и под маской таинственного благодетеля спас фирму Сонни, терпевшую сплошные неудачи, основав «Фишер-Спрингз Ю-Кей». Джеймс с женой трагически погибли в 1929 году, и с тех пор связь между семьями прервалась. Их дети – новые хозяева империи – даже не догадывались, что ведут дела с родственниками.

Сонни даже не заметил, что жена ушла за обещанным чаем, и снова повернулся к фотографии на подоконнике, изображавшей Конни, ее супруга Майкла Хэйга и их детей. Все улыбались; все выглядели счастливыми. Этот снимок был сделан в начале войны. Как же скоро все изменилось! 1942 год ознаменовал крах семейства Хэйг. Погибли оба сына Майкла и Конни: старший – во время штурма Тобрука генералом Роммелем[3], а младший – на боевом корабле, патрулирующем Атлантический океан. В телеграмме о гибели последнего содержались лишь голые факты; безжалостная формулировка не оставляла сомнений и возможности иного толкования: «пошел на дно со всем экипажем».

Менее чем через десять недель у Майкла Хэйга случился сердечный приступ, что, хоть и стало для всех ударом, было неудивительно. Сонни не сомневался, что Майкл умер не от болезни, а от горя. За каких-то полгода Конни лишилась всего, чем дорожила, за исключением старшей дочери, которая теперь жила в Америке.

Тогда Сонни поразился неожиданно открывшейся ему железной непоколебимости сестры, которую он всегда считал мягкосердечной. Возможно, та унаследовала силу воли от отца. Вместо того чтобы унывать, приближая свой конец, Конни с мрачной решимостью бросилась помогать воюющим и бралась за любую работу, приближающую Англию к победе.

Когда они с Майклом только переехали в Бейлдон – это случилось вскоре после окончания Первой мировой войны, – Конни увлеклась садоводством. У нее был толковый помощник из местных, которого все знали под прозвищем Барти. Когда-то Барти был солдатом, но винтовка меткого бура положила конец его военной карьере. Барти лишился двух пальцев на левой руке, а левая нога отсохла. Для военной службы он больше не годился, а другими навыками и профессией не владел, поэтому он стал браться за любую работу, что приносила деньги и помогала кормить жену и детишек, которых у него была целая куча.

Услышав, что Майкл и Конни Хэйг переехали в большой дом в Бейлдоне, Барти не стал терять времени зря, сам представился им и предложил свои услуги.

Конни прониклась симпатией к старому вояке. При активной поддержке мужа и усердной помощи нового садовника и мастера на все руки Барти большой заросший сад, за которым годами никто не ухаживал, сперва вернул себе былую славу, а потом и превзошел ее. Конни не боялась запачкать руки. Не желая соответствовать стереотипу о почтенной викторианской даме, которой пристало лишь прогуливаться среди роз, она сама взялась за мотыгу, совок и лопату и в крепких кожаных ботинках безжалостно сражалась с назойливыми сорняками, окучивая новые саженцы.

В годы войны, когда еды катастрофически не хватало, увлечение Конни превратилось в крупный проект: она взялась за свой огород и стремилась повысить урожайность, выращивая все круглогодично. Конни построила теплицу, и теперь овощи у нее были все сезоны в количествах, о которых многие коммерческие фермы не могли и мечтать. В конце концов она завела и курятник.

Оплакивая смерть сыновей и мужа, Конни справлялась с гневом и печалью с помощью труда, стараясь, чтобы ни дюйм принадлежащей ей земли не простаивал зря. «Копайте за победу» – таков был лозунг британских фермеров в военные годы, и Конни с помощью Барти копала и мотыжила, удобряла и пропалывала, поливала, ухаживала за всходами, кустами и деревьями, снимала урожай и раздавала все, что могла.

«Сонни, – сказала она ему тогда, – мы так много потеряли, но мы не одни – то же самое случилось почти с каждой семьей. Теперь мы должны постараться построить лучшее будущее для наших оставшихся детей и их поколения, чтобы им никогда больше не пришлось пережить то, что пережили мы».

Сонни не нужно было убеждать – он мог подписаться под каждым словом сестры. И война оставила след не только на тех, кто оплакивал мертвых. Многие выжившие – калеки, сироты, люди, лишившиеся детей, дома и родины и побывавшие в плену, – почти жалели, что не сгинули на поле боя. Они пережили войну, но их теперешнее существование было ничем не лучше смерти.

Раздумья Сонни прервал звук отворившейся двери. Он повернулся и увидел жену; та смотрела на него с тревогой.

– Ах, это ты, – сказал он, заметив поднос в руках Рэйчел, – наконец-то чай, я уж думал, ты ездила за ним на Цейлон.

* * *

Конни Хэйг ждала Рождества, поездки в Скарборо и новой встречи со своим племянником Марком и его женой. Молодые ей нравились, а Марка она обожала с тех пор, как тот был еще карапузом. Конни с радостью наблюдала, как эти двое выросли, полюбили друг друга и наконец поженились.

Она прекрасно знала, что на долю Сонни и Рэйчел выпали те же муки, что коснулись ее: страшное горе, что переживает всякий родитель, потерявший ребенка, юношу, ушедшего на войну с мыслями о подвигах и великих идеалах. Конни утешало лишь одно: у нее осталась дочь, Маргарита, хоть та и жила далеко. Маргарита вышла замуж за дипломата и сейчас находилась в Вашингтоне с мужем и двумя сыновьями, внуками Конни. Дипломатическая миссия зятя заканчивалась через три года, но всего неделю назад Конни получила от Маргариты письмо, в котором та надеялась приехать в Англию с мальчиками на летний перерыв. Прочитав последнюю фразу, Конни улыбнулась. Ее дочка уже начала говорить вместо «каникулы» – «перерыв», как было принято в Америке. Как быстро она перешла на американский!

Конни решила пройтись по магазинам. В эпоху продуктовых карточек это было не так-то просто; это было настоящее искусство – купить даже самые необходимые продукты. Однако у Конни круглый год имелись в достатке овощи с собственного огорода, поэтому ей удавалось накопить карточек на случай, если родные или друзья приедут в гости.

Перед выходом из дома Конни тепло оделась – на улице стоял лютый холод. Она поздоровалась с Барти, старым садовником, которого Сонни прозвал ее «сообщником», заварила ему чай и поставила чайник на старый поднос, зная, что Барти отнесет его в сарай и там будет тихо сидеть с самокруткой и чашкой чая, читая результаты вчерашних скачек в утренней газете, а потом пойдет в курятник за яйцами. Она попросила Барти принести картофель из бурта[4], который они построили прошлой осенью, и нарвать моркови на огороде.

Поход по магазинам отнял больше времени, чем Конни рассчитывала, но не потому, что покупок было много, а потому, что их местный бакалейщик дружил со всем покупателями и тем, кого давно не видел, считал за обязанность сообщить все последние сплетни. Когда Конни наконец вернулась, она сразу обратила внимание, как холодно стало в доме. Поднимаясь по высокому холму от деревни с пакетами в руках, она согрелась, а войдя в коридор, сразу ощутила разницу в температуре. Бросив покупки на стол в столовой, она пошла в гостиную разжечь огонь в печи, который уже разводила с утра. Открыв верхнюю заслонку и впустив воздух, вернулась и отнесла покупки на кухню.

Она уже собиралась разложить продукты по полкам, как заметила, что Барти так и не принес в дом овощи, о чем она просила его утром. Конни нахмурилась. Несмотря на все недостатки, старый садовник всегда неукоснительно выполнял свои обязанности; это было на него не похоже. Барти любил свою хозяйку и ни за что бы ее не подвел. Может, у него начались проблемы с памятью? Конни догадывалась, что лет садовнику уже очень много. Она точно не знала его возраст, но, раз его ранили в Англо-бурскую войну[5], ему должно было быть не меньше семидесяти пяти.

Конни вышла через черный ход и поспешила по длинной тропинке, ведущей мимо яблонь, грядок с клубникой и овощами к большой теплице, за которой стоял сарай. В теплице садовника не оказалось, но над трубой сарая поднималась тонкая струйка дыма: горела буржуйка. На буржуйке держалась вся отопительная система, благодаря которой Конни могла выращивать овощи круглый год.

Она направилась к двери, решив, что Барти в сарае. «Наверняка уснул», – подумала Конни. Она не собиралась его в этом упрекать: если старику вздумалось вздремнуть, что в этом такого? Открыв дверь, она увидела ярко горевшую буржуйку; танцующее пламя виднелось сквозь обращенную к ней стеклянную заслонку. Но ее больше волновал Барти. Садовник сидел в старом кресле, которое раньше украшало гостиную Конни, но теперь переместилось в сарай и стояло рядом с верстаком. Он спал, голова слегка завалилась набок и лежала на спинке кресла.

– Барти, с тобой все хорошо?

Он не ответил, и Конни испугалась: может, он заболел?

– Барти, – повторила она громче, осторожно приближаясь к креслу.

Старик пошевелился и открыл глаза. Выпрямился, и на его лице отразилась смесь стыда и удивления.

– Простите, миссис Хэйг, – пробормотал он, – я, видно, задремал.

– Барти, ты так меня напугал! – Конни попыталась замаскировать суровостью свою тревогу. – Ты не заболел, нет?

– Э-э-э… нет, но в последнее время такое со мной частенько. Старик я уже.

– А овощи собрал, как я просила, прежде чем решил изобразить Спящую красавицу?

– Да, они за дверью в мешке. Сейчас отнесу в дом.

Барти встал, потянулся, и тут его лицо исказила гримаса боли. Он зашатался, побледнел, как привидение, и с выражением муки в глазах упал на руки Конни. Та усадила старика в кресло, нащупала пульс, но инстинктивно поняла, что уже поздно. Для ветерана Англо-бурской войны пробил последний час.

Глава вторая

Рождество 1946-го прошло тихо и без особых торжеств. Радость и облегчение от долгожданного возвращения Марка Каугилла омрачились ощущением ужасных потерь в семейных рядах. За рождественским столом опустело много мест, и атмосфера была печальной; тех, кто остался, неминуемо посещали мысли об отсутствующих.

Конни не смогла приехать из-за сильного снегопада. Хотя в доме на мысе Полумесяц ей всегда были рады, в такую плохую погоду, да еще и без Барти, помогавшего ей ухаживать за посадками, шансы добраться до Западного Йоркшира были очень малы.

Младшая дочь Каугиллов, Элизабет, страшно переживала из-за смерти своего брата Билли. Но тогда никто еще не догадывался, что это станет причиной разлада между ней и родителями – трещины, которая так и не затянется. Образовавшаяся пропасть позднее приведет к расколу семьи.

Фрэнсис, старшая сестра Марка, также отсутствовала за столом, но в ее случае причина была более радостной. В прошлом году она села на корабль со своим мужем Генри и уплыла в Америку, где молодоженов ждала новая жизнь. Генри – Сонни прозвал его янки Хэнк – был военным пилотом и сражался в Англии, но после войны сообщил будущему тестю о своем намерении пилотировать гражданские суда.

– Таких, как я, наверняка будет пруд пруди, и, если я окажусь не нужен, придется мне, видимо, работать с моим стариком на семейном ранчо. Но понравится ли Фрэнсис жизнь на ранчо в Техасе? Вот в чем вопрос – Хэнк серьезно посмотрел на Сонни. – Понимаю, как вы тревожитесь, что дочь будет жить далеко, среди чужих, но уверяю вас, сэр, я о ней хорошо позабочусь. Ведь я ее люблю.

Сонни хлопнул его по плечу.

– Большего я и не хочу, Хэнк. К тому же, – с невозмутимым лицом добавил Сонни, – случись что, придется тебе отвечать перед ее матерью. А с ней лучше не связываться, поверь, – понизив голос, добавил он. – Она заводится с пол-оборота. Чуть что – сразу сядет на первый пароход, прихватив с собой острый нож. Впрочем, вряд ли она решится сесть на один из этих новомодных самолетов и полететь через Атлантику. Духу не хватит.

Хэнк на миг встревожился, потом покачал головой.

– Когда-нибудь я научусь понимать ваш английский юмор, сэр.

– Фрэнсис может дать тебе пару уроков, – предложил Сонни. – Скоротаете вечерок, если будет нечем заняться.

Эту шутку Хэнк понял сразу. Его громогласный смех разнесся по всему дому.

После отъезда Фрэнсис Рэйчел приуныла, но новость о возвращении Марка ее подбодрила и отвлекла.

* * *

Марк Каугилл с некоторым замешательством осознал, что проводит дома лишь второе Рождество за семь лет. Хотя он, естественно, радовался воссоединению с любимыми Дженни и Эндрю и возвращению в семейное гнездо, те, кто хорошо его знал, понимали, что Марка что-то тревожит. Проделки маленького сына ненадолго его отвлекали, и, в общем, неудивительно, что всякий вернувшийся с войны и ставший свидетелем ужасов, которые пришлось увидеть Марку и тысячам других солдат, ощущал беспокойство, однако домашние подозревали, что причины смятения Марка в другом – в чем-то более личном, о чем вслух он говорить не желал.

Эти причины отчасти вскрылись рождественским утром. Марк и Дженни проснулись первыми – подсознательная привычка тех дней, когда они вместе вставали на ранние утренние пробежки.

– Проверю, спит ли Эндрю, – сказала Дженни, – а ты поставь чайник.

– Да, дорогая, – ответил Марк, пытаясь подражать Хамфри Богарту, что получилось у него ужасно. Когда Дженни проходила мимо, он шлепнул ее ниже спины. – Как же я соскучился, – проговорил он.

Дженни оглянулась с ласковой улыбкой.

– Вчера заметила, – ответила она, – и позавчерашней ночью тоже. И дважды в ночь твоего возвращения. Я бы на твоем месте проверила кровать, может, та уже треснула.

– Хорошая идея. В этой комнате, между прочим, мой дядя Джеймс ступил на скользкую дорожку с нашей горничной Элис. В нашей семье традиция соблазнять служанок и их родственниц. – Марк улыбнулся. – А может, ну его, этот чайник?

Через полчаса они наконец вышли из спальни, держась за руки, как влюбленные дети, которыми были когда-то. За дверью разошлись в разные стороны; перед этим Марк пожал Дженни руку.

Та прошла по балкону к комнате сына и открыла дверь. Эндрю уже проснулся и заканчивал одеваться, когда вошла мать. Она поздравила его с Рождеством и, прислонившись к дверной раме, с улыбкой стала наблюдать за сосредоточенным лицом восьмилетнего мальчика, пытавшегося совладать со сложной для него процедурой завязывания шнурков. Даже мысль о рождественских подарках не могла отвлечь сына от этого важного занятия.

Когда дело было сделано, Эндрю выпрямился и посмотрел на мать.

– Папа проснулся? – Он пока не привык, что папа был дома. Первые несколько лет жизни мальчика прошли почти исключительно в обществе женщин; единственным мужчиной в доме был его дед Сонни, а отец, солдат и герой, наведывался домой лишь изредка.

– Конечно, – рассмеялась Дженни, – и надеюсь, заварил чай. – Она протянула мальчику руку. – Пойдем посмотрим, что там. Может, Санта-Клаус тебе что-нибудь принес?

Держась за руки, они спустились по широкой лестнице и остановились внизу. Судя по всему, Марк даже не заходил на кухню: он стоял посреди коридора, уставившись на картину, занимавшую почетное место на стене у входной двери.

– В чем дело, Марк? – спросила Дженни.

Марк оглянулся, кажется, смутившись.

– Да так, ни в чем, задумался. Потом объясню, когда мама с папой проснутся. Возможно, это покажется вам немного странным. Кому чай? И кто хочет заглянуть под елку?

Елка победила, но Дженни разрешила Эндрю заглянуть лишь в чулок, подвешенный к большой каминной полке. Внутри оказались яблоко, апельсин и шоколадные монетки в золотой фольге – редкое лакомство в эпоху продуктовых карточек. Там же лежала плитка шоколада – еще бо́льшая редкость. Дженни удивилась, увидев шоколадку.

– Ты где ее взял? – шепотом спросила она у Марка и прочитала надпись на обертке. – Никогда не слышала о такой компании. Шоколад «Херши».

– Лежала в посылке из Америки, которая ждала меня дома после выписки, – объяснил Марк. – В Берлине мы познакомились с одним солдатом, американцем, и тот прислал посылку в благодарность.

– В благодарность за что?

– За то, что я спас ему жизнь. Застрелил нациста, который собирался выстрелить ему в голову.

Дженни бросила на него предупреждающий взгляд и покосилась на сына, но тот, кажется, был слишком занят.

– Извини, – пробормотал Марк. – Мы обменялись адресами и назвали друг другу свои имена; я рассказал, что у меня маленький сын. До высадки в Нормандии парень служил в Англии и знал, как тяжело тут с продовольствием; обещал, как будет в Штатах, сразу что-нибудь прислать. Видимо, добрался благополучно, я очень рад.

Тут вмешался Эндрю, и выяснилось, что он все-таки слушал.

– Пап, а ты убил того, с насеста?

Марк рассмеялся над тем, как сын расслышал слово «нацист».

– Да, сын, свалился тот со своего насеста, и больше его не видели.

Вокруг них собрались другие члены семьи, и, когда все подарки развернули, Марк пригласил взрослых пройти за ним в коридор. Эндрю остался играть с новым заводным паровозиком.

Марк подошел к картине. Она изображала пейзаж: пикник перед руинами старинного аббатства. Аббатство Полумесяц, в честь которого назвали мыс, находилось примерно в сорока милях от Скарборо. Каугиллы хорошо знали это место: до начала войны они бывали там каждый год, пока талоны на бензин не положили конец увеселительным поездкам. Впрочем, для Сонни эти путешествия не были просто развлечением: он воспринимал их как паломничество, ведь именно воспоминания об аббатстве помогли ему собрать фрагменты памяти и найти дорогу домой из Франции после Первой мировой войны.

– Я хотел, чтобы вы все это услышали, ведь вы все были в аббатстве и знаете папину историю о том, как много значит для него это место и как оно помогло ему не сойти с ума. – Марк взглянул на картину. – Возможно, в этих руинах что-то есть и у нашей семьи с ними особая связь. Я должен признаться, что сегодня я здесь с вами именно благодаря аббатству Полумесяц.

Продолжая говорить, Марк бессознательно касался плеча. Этот жест не заметил никто, кроме Дженни, которая знала, что плечо по-прежнему болит.

– Мы сражались на полях оккупированных стран и наконец дошли до Германии. К тому времени мы понимали, что война почти закончилась, а победа – вопрос времени, и нам осталось лишь подавить последние очаги сопротивления, пока фашисты не сдадутся. Возможно, из-за этого мы расслабились и стали чересчур уверены в себе, но мне кажется, беда случилась из-за другого. Думаю, к тому времени на стороне врага остались сражаться лишь самые непоколебимые фанатики, а поражение усилило их отчаяние. Знаю одно: на развалинах Берлина нас ждали самые ожесточенные ближние бои с момента высадки в Нормандии.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

– Говоря «развалины», я не преувеличиваю. То, что сделала с Лондоном операция «Блиц», не идет ни в какое сравнение с тем, что осталось от Берлина и других немецких городов после бомбардировок британской и американской авиацией. Но я отвлекся. Улицы были сплошь завалены щебнем и обломками разрушенных зданий; танки с трудом продвигались, и мы оказались под сплошным пулеметным огнем и прицелами снайперов, спрятавшихся в сгоревших остовах зданий и покинутых квартирах. Любое место использовали как укрытие.

В меня выстрелили из винтовки с противоположной стороны улицы. Сила выстрела отбросила меня на спину. И возможно, из-за боли мне что-то почудилось, но клянусь: я лежал на земле и оглядывался, пытаясь понять, откуда стреляли, и контуры разрушенного здания напротив выглядели точь-в-точь как очертания аббатства на этой картине.

Марк указал на полотно.

– Я четко вспомнил этот пейзаж и подумал: как же я оказался у аббатства Полумесяц? Было ли это причиной или нет, я принялся внимательно разглядывать это здание и увидел место, где прятался снайпер. К счастью, в моем пулемете еще оставались патроны. Я к тому все это рассказываю, что, если бы нацист не укрылся в этом здании, если бы выбрал другое и если бы тот дом не напомнил мне руины аббатства, снайпер, наверное, меня бы добил. – Марк взглянул на Сонни. – Кажется, аббатство спасло мне жизнь, как когда-то тебе, пап.

Марк явно собирался добавить что-то еще, но это поняла лишь Дженни: она всегда замечала, когда муж что-то недоговаривал. Они выросли вместе и стали товарищами по оружию, сражаясь бок о бок в Испании во время Гражданской войны; вернулись домой уже мужем и женой. Эндрю зачали в Испании, и Дженни злилась, что социальные ограничения и требования, накладываемые материнством, не позволили ей пойти на фронт и сражаться рядом с мужем в войне, которая недавно завершилась. Супруги были так близки, что Дженни часто угадывала, о чем думал Марк, иногда даже прежде, чем тот сам это понимал. А Марк знал ее душу не хуже, чем ее прекрасное тело, и осознавал, что пытаться что-то от нее скрыть бесполезно.

* * *

Глядя на собравшихся за рождественским столом и размышляя о тех, кого они потеряли, Рэйчел Каугилл испытывала сильнейшее душевное смятение. Гибель на войне почти никогда не оставляла места неопределенности. Но помогало ли это пережить потерю? Вот в чем вопрос. В случае с Билли вердикт «пропал без вести, вероятно, погиб» содержал неопределенность. И эта фраза не давала покоя материнскому сердцу. Сведения, полученные военным ведомством, практически не оставляли сомнений, что рядовой Уильям Альберт Каугилл погиб, и родственникам так и сообщили.

Однако в военном ведомстве не догадывались о том, что Рэйчел Каугилл однажды уже приходилось переживать те же самые муки, когда погибшим объявили ее мужа. С тех пор она больше не верила формулировке «пропал без вести, вероятно, погиб». Да и как они могли об этом догадываться: эти чувства были понятны лишь убитой горем матери. Содержащаяся в этой фразе неопределенность не позволяла Рэйчел поставить точку, а внушала надежду.

Пытаясь рационально проанализировать ситуацию, Рэйчел твердила себе, что обманывается, что то, что случилось с Сонни, не может произойти еще раз. Не бывает в жизни такого везения, ведь возвращение мужа было чудом. Но что бы ни твердил разум, материнские эмоции ему противоречили и внушали Рэйчел, что, если бы Билли действительно умер, она, мать, непременно это почувствовала бы и не цеплялась бы за последнюю надежду.

* * *

Рэйчел и Джойс устроили великолепный ужин. Сонни достал из подвала вино из своей стремительно уменьшающейся коллекции, собранной еще до войны. Когда Марк и Дженни отправились спать, сначала уложив усталого сына, они тоже уже выбились из сил и к тому же были довольно пьяны.

В постели Дженни решилась и спросила Марка о том, что он недоговаривает.

Тот ласково ей улыбнулся.

– А тебя не одурачишь, – признался Марк. – Не хотел говорить при остальных, да и день сегодня неподходящий. Я решил, что не буду заниматься семейным бизнесом, но не хочу обижать отца и обрушивать на него эту новость. Поговорю с ним, когда почувствую, что момент благоприятный.

– А ты решил, чем будешь заниматься?

– Есть одна мысль, но нужно подготовиться, а для этого понадобится время. Когда я поправлюсь, выйду на работу в «Фишер-Спрингз» с папой и Саймоном и буду работать, пока все не спланирую. Кстати, о подготовке, – Марк обнял Дженни одной рукой и принялся нежно гладить ее по спине, – днем я проверил кровать, и она не треснула, о чем с радостью тебе сообщаю. Нам не о чем беспокоиться.

– Хорошо, а то я уже боялась, что мы проломим потолок и упадем в гостиную прямо на этой кровати.

– Мама с папой будут в шоке.

– Вряд ли. Кажется, они уже привыкли к нашим выходкам.

В гостиной Сонни читал триллер, а Рэйчел слушала танцевальный джаз-банд. Она настроила радиоприемник на американскую волну – радиостанцию из городка Скенектади. Она не знала, где находится этот город, но музыка ей сразу понравилась.

Мигнуло электричество, и новая электрическая люстра слегка дрогнула. Рэйчел посмотрела на потолок, затем перевела взгляд на Сонни. Заметив, что тот оторвался от книги, произнесла:

– Опять они за свое.

Сонни взглянул на часы и улыбнулся.

– И сегодня рано начали. Кажется, Марк хочет наверстать упущенное.

– Такими темпами голодных ртов у нас скоро прибавится.

– А, кажется, я понимаю. Ты заскучала. Не терпится понянчить нового внука?

– И что с того? Эндрю полезно будет завести братика или сестричку.

– Это все прожекты. А сейчас… Почему бы нам с тобой тоже не пойти наверх и не заняться тем же? Не одной же молодежи развлекаться.

– Я не против, если ты не возражаешь разделить постель с бабулей.

– С чего мне возражать? Я и сам уже давно дедуля.

Глава третья

Как и во многих больших домах, в доме на мысе Полумесяц для обогрева и приготовления пищи использовали твердое топливо. Плита на кухне и камины с открытым огнем в гостиных и спальнях потребляли много угля.

После декабрьских снегопадов и холодов угольный подвал на три четверти опустел; показались побеленные стены, обычно скрытые за грудой топлива. В субботу утром, в начале января 1947 года, Рэйчел Каугилл наведалась к торговцу углем, думая, что это будет обычный визит с целью пополнить запасы, и столкнулась с первыми предвестниками грядущей беды.

Торговец углем извинился, не желая расстраивать одну из лучших клиенток, и объяснил, что ничем помочь не может. Рэйчел просила заказать двадцать мешков угля, но выполнить заказ оказалось невозможно.

– Простите, миссис Каугилл, но пока могу продать вам лишь два мешка. Я жду партию, которая должна была прийти до Рождества, но до сих пор не поступила. Мало того, никто не может сказать, когда ее можно ожидать. Честно говоря, похоже, мы здорово влипли с этим новым Национальным угольным советом[6]. Зря они национализировали шахты. Да еще погода – из-за снега отменяют поезда.

Столь подробное объяснение, впрочем, не решало проблему семьи Каугилл, которая столкнулась с реальной перспективой остаться без горячей пищи и возможности обогревать дом. Рэйчел рассказала об этом Сонни, который сидел в гостиной и читал утреннюю газету.

– Угля в подвале осталось дней на десять, насколько я могу судить. Еще два мешка обещал продать торговец; хватит в лучшем случае на две недели, если не удастся найти нового поставщика, но наш сказал, что поставки задерживаются у всех.

Сонни задумался.

– Есть идея, как продержаться чуть дольше. Езжай в город и приобрети несколько электрических каминов: их можно использовать как дополнительный источник тепла. Если их, конечно, еще не раскупили, ведь эта мысль наверняка пришла в голову не только мне. – Сонни постучал по газете. – Правда, тут пишут, что если поставки угля в электрокомпанию прекратятся, то и от каминов не будет толку. А у нас остались керосиновые лампы?

– Да, я отнесла их в погреб после того, как провели электричество. А что?

– Давай проверим, остался ли керосин. Говорят, с электричеством скоро будут перебои; возможны временные отключения.

– Что? Сначала продуктовые карточки, теперь отключения электричества… Какой-то абсурд!

Сонни попытался ее успокоить.

– Электрокамины обойдутся нам недешево, зато мы сэкономим уголь для плиты. Если получится, купим по камину в гостиную, столовую и каждую из спален. Будем включать их, только когда в комнате кто-то есть; так, может, и не обанкротимся, – улыбнулся Сонни.

Рэйчел улыбнулась его шутке. Она приблизительно представляла размеры семейного состояния и понимала, что не так-то просто будет пробить в нем существенную брешь.

– Это все хорошо, – ответила она, – но, если мы не сможем готовить на плите или греть воду для мытья, электрокамины вряд ли помогут. Вокруг плиты все вертится, а она очень прожорлива.

– Согласен, поэтому у нас должен быть план Б. Например, мы могли бы раздобыть дров и топить плиту дровами. Это не так удобно, зато мы не замерзнем, не будем голодать и сможем помыться.

– А в твоей старой мастерской разве не полно дерева? – спросила Рэйчел.

Сонни в ужасе уставился на нее.

– Это хорошие дубовые доски, их нельзя пускать на дрова!

За ужином проблему обсудили с семьей. Дженни предложила возможное решение.

– Если нам нужны дрова, – неуверенно произнесла она, – мы могли бы обратиться к хозяевам крупных поместий и спросить, не продадут ли они нам древесину. Папа, помнишь, ты говорил, что ехал в Брэдфорд и видел из окна поезда, как рубили лес?

Дженни уже давно начала называть свекра папой: оба даже не помнили, как это произошло. Сонни и вправду был ей как родной отец, не меньше, чем собственному сыну, а ее отец погиб, когда Дженни было всего несколько недель от роду.

Сонни задумался о том, что она сказала.

– Наверное, попробовать стоит. Вот только к кому обратиться?

– К Джонни Меткому Стрелку! – внезапно воскликнул Марк.

Все уставились на него.

– Что? – спросила Дженни.

– Простите, думал вслух. Вспомнил одного парня, с которым мы служили во Франции в одном отряде. У него еще была сложная двойная фамилия, никто не мог ее запомнить; мы звали его просто Джонни Меткий Стрелок, он был отличным снайпером. Так было намного проще.

– Интересно, – саркастически ответила Рэйчел, – но я не вижу связи. Если, конечно, ты не планируешь написать мемуары, и тогда мы сможем пустить их на розжиг.

– Прости, мам. Я не договорил. Семье Джонни принадлежит большое поместье здесь недалеко. Уверен, я могу к нему обратиться, и, если у них найдется лишняя древесина, он наверняка согласится продать ее нам по старой дружбе. Останется лишь придумать, как привезти ее сюда.

– Может, позвонишь ему прямо сейчас? – предложил Сонни.

Марк покачал головой.

– Нет, пап. Подожду до понедельника. В выходные они на охоте. Помню, Джонни не умолкая жаловался, как скучает по охоте на куропаток. Мол, это даже веселее, чем убивать нацистов. Судя по его рассказам, в охотничий сезон он и его семья пропадают в лесу.

– Хорошо, допустим, друг Марка продаст нам древесину и мы доставим ее сюда. Она должна просохнуть, – заметила Рэйчел.

– Ты права, нельзя топить свежим деревом, – согласился Сонни.

– Давайте я хотя бы попробую узнать у Джонни про древесину, за спрос денег не берут. Больше идей у меня нет.

– Хорошо, Марк, будем надеяться, у тебя получится, – ответил Сонни.

В понедельник утром Марк позвонил приятелю.

– Не родись красивым, а родись счастливым, а, Марк? Кажется, это про тебя. Тебе повезло, – ответил Джонни в ответ на просьбу Марка. – Прошлым летом наш лесник вырубил много деревьев. Лес надо прореживать: это для него полезно, да и куропаток лучше видно на охоте. А те деревья стояли как раз на нашей любимой охотничьей тропе, и из-за них куропаток было совсем плохо видно. В этом сезоне у нас много высокопоставленных гостей, осенью приедут еще, и охотничьи угодья должны быть в хорошем состоянии.

Что до древесины, ее более чем достаточно; нам столько не нужно. Лес просох, мы попилили его на бревна. Как раз то, что вам надо. Мы уже обеспечили дровами все постройки на территории поместья и отдали много в соседнюю деревню; по правде говоря, нам эти бревна девать некуда. Вы просто пригоните фургон и забирайте, сколько нужно. Я даже найду вам четверых крепких ребят помочь с погрузкой. – Джонни Меткий Стрелок смущенно кашлянул. – Я знаю, что тебе, как истинному йоркширцу, будет неприятно это слышать, но, боюсь, за дрова придется заплатить.

– Я и не ждал, что ты мне их подаришь, Джонни, – усмехнулся Марк. – Сам знаю, что вам, аристократам, теперь приходится несладко и надо экономить каждое пенни. Скажи, сколько с меня, и я привезу деньги.

– Смотря сколько вы заберете – цена за фут, поэтому заранее не скажу. Не волнуйся, я тебе доверяю, пока в твоих руках нет ружья. Стреляешь ты хуже некуда.

Марк вернулся в гостиную и сообщил об успехе переговоров. Его мать, Дженни и Джойс тем временем обсуждали тетю Конни. Рэйчел взглянула на сына.

– А мы говорили о том, как твоя тетя похудела и осунулась, когда мы видели ее в последний раз. Может, нам и показалось, но мы редко встречаемся, и любые изменения бросаются в глаза. Мне кажется, она так и не оправилась толком после смерти Майкла и гибели мальчиков. Конечно, есть еще Маргарита и внуки, но они в Америке, и в большом доме одной Конни, должно быть, очень тоскливо, особенно теперь, когда даже за садом приходится ухаживать самой. Тяжело горевать в одиночку. Когда твой отец пропал, я справилась лишь потому, что мне нужно было за тобой ухаживать.

– А по-моему, ты зря переживаешь, мам. Тетя Конни – крепкий орешек. Но если волнуешься, позвони ей. И у меня хорошие новости. Хорошие для тебя и плохие для Дженни, – добавил Марк.

– Это еще почему? – удивилась Дженни.

– Потому что тебе придется в кои-то веки потрудиться. – Марк едва успел пригнуться, Дженни запустила в него диванной подушкой. – Кидаешься как девчонка, – усмехнулся он.

– Так что за новости? – вмешалась Рэйчел, пока не началась потасовка.

Марк рассказал о телефонном разговоре с Джонни.

– Видите, от меня все-таки есть толк, во всяком случае, когда нужно раздобыть дров. Осталось только найти фургон; Дженни поможет его разгрузить. Лес рубили прошлым летом, он уже просох и готов к использованию. Попрошу отца купить специальное лезвие для настольной пилы. Установим его и распилим бревна на чурбаны нужного размера, а если папа купит еще и топор, я сам порублю дрова, и будет у нас топливо.

– Хочешь сказать, ты купил лес? – спросила Рэйчел. – Большие бревна? Ты еще слаб, ты же их поднять не сможешь.

– Не волнуйся, мам. Джонни сказал, они их попилили и бревна не слишком тяжелые; даже маленькая девчонка вроде Дженни сможет их поднять.

Но у них не было ни фургона, ни талонов на бензин, и Марк задумался, как же они довезут бревна до мыса Полумесяц. Тут Рэйчел осенило.

– Пока наш поставщик угля ждет доставку, его фургон простаивает, – сказала она. – Давай я позвоню ему и спрошу, можно ли одолжить фургон? Уверена, он не откажет, раз ему нечего нам продать.

Марк улыбнулся:

– Верно, мам, надави на жалость. Но скажи, что фургон нужен, пока погода не ухудшилась.

Затея удалась, и торговец углем даже предложил сесть за руль фургона и взять с собой помощника. В качестве платы за услуги Марк согласился поделиться полудюжиной бревен.

Когда они вернулись на мыс Полумесяц, снова пошел снег. Мужчины разгрузили бревна и сложили их под навес рядом с мастерской Сонни, которая располагалась за домом, в помещении старых конюшен. Дженни помогала таскать небольшие поленья. Хотя день выдался очень холодным, а с моря дул резкий восточный ветер, все вспотели, пока работали.

– Теперь осталось распилить бревна на мелкие части и свалить на хранение в угольный подвал, – сказал Марк, когда фургон уехал. – Но это подождет до завтра. И хорошо, что пилить будем в мастерской, а не на открытом воздухе. Не знаю, как ты, Дженни, но я совсем выбился из сил.

– Я тоже, зато рада, что ночью меня никто будить не станет.

– Рада, значит, – усмехнулся Марк, – но до ночи еще далеко. Можем принять ванну.

– Марк! Откуда у тебя столько сил?

– Это все ты, моя дорогая. Ты меня вдохновляешь. Только взгляну на тебя, и сразу учащается пульс.

– Видно, придется мне носить маску.

– Но тогда ты станешь возбуждать меня еще сильнее.

Дженни заворчала, но в глубине души была довольна.

– Принять ванну было бы неплохо. Одну большую на двоих.

Марк подозрительно взглянул на нее. Дженни выглядела совершенно невинно – даже слишком.

– В чем подвох? – спросил он.

– Никакого подвоха, дорогой. Воду надо экономить, сам видишь – топить нечем.

* * *

Сильный северо-восточный ветер принес снегопад, начавшийся с колючих льдистых снежинок. Почти невидимые глазу, они вонзались в щеки прохожих тысячами крошечных иголок. Все выходные снег валил не переставая, и, хотя снежинки стали мягче и крупнее, ветер на открытых йоркширских пустошах дул с прежней силой.

Все выходные Конни Хэйг не находила себе места. Из-за бурана она не могла выйти из дома и отважилась выскочить лишь в курятник – покормить кур и собрать яйца. Заодно очень неохотно совершила необходимую вылазку в сарай и теплицу. Конни понадобилось сделать над собой огромное усилие, чтобы войти в сарай, где умер ее садовник, но она должна была это сделать если не для себя, то хотя бы в память о Барти. У нее не было выбора: отопительная система должна была продолжать работать, тем более в такую погоду.

Она выполнила все, что обычно делал садовник, и, закончив дела в субботу вечером, с облегчением закрыла дверь сарая. Вернулась в дом и задумалась, чем еще заняться в выходные. Обычно по субботам она ездила в единственную в Бейлдоне картинную галерею, но бушующая за окном метель лишила ее и этого маленького удовольствия. В местном кинотеатре показывали «Голубые небеса»[7] с Фредом Астером и Бингом Кросби, но из-за непогоды о кино тоже пришлось забыть. Дороги и тропинки в деревне завалило снегом, и их маленькая община оказалась отрезанной от внешнего мира. У Конни остались лишь радиоприемник и библиотечная книга, а неослабевающий снегопад усилил чувство одиночества и оторванности от всего мира.

В воскресенье все повторилось. Снег валил не переставая; ничего не хотелось делать. Впервые за долгие годы Конни передумала идти в церковь и не пожалела о своем решении. Она осталась дома и оделась лишь к обеду, чего прежде не случалось никогда.

Взглянув в окно, она увидела, что снег не прекратился, а, напротив, повалил пуще прежнего, ветер местами нанес сугробы по пояс. Но Конни знала, что выйти из дома придется. Она тянула как можно дольше, надеясь, что снегопад ослабнет, но ближе к вечеру поняла, что должна сделать все до темноты.

Ей надо было не только покормить кур и собрать яйца, но и проверить, не совершил ли набег на курятник вороватый лис, изгнанный непогодой из привычных мест обитания. Прежде чем покинуть коттедж, она укуталась в несколько слоев одежды и вооружилась лопатой. Тропинка в саду была длиной всего в сотню ярдов, но Конни понадобилась четверть часа, чтобы добраться до сарая, попутно расчищая снег. От работы она согрелась и в какой-то момент решила даже снять часть одежды, но передумала. Каждый порыв ветра не давал забыть, что буря разыгралась не на шутку.

В сарае Конни отдохнула, почистила буржуйку и загрузила ковш углем. Автоматическую систему отопления спроектировал ее покойный муж, а построил кузнец. Огонь в буржуйке мог гореть без присмотра два дня.

Конни активировала загрузочный ковш и, поскольку снегопад, похоже, прекращаться не собирался, насыпала курам дополнительную порцию корма, чтобы не возвращаться до вторника, если погода не улучшится. Беда случилась по пути в дом.

Когда она расчищала снег, обнажилась полоса льда; на ней она и поскользнулась. Она упала; яйца в коробке разбились, а Конни при падении ударилась головой о каменную стену вокруг клубничной грядки и ненадолго потеряла сознание.

Придя в себя, она сначала в смятении решила, что упала на катке. Они с Майклом любили кататься на коньках. Наверное, он ждет ее рядом в кафе, подумала она… Пошатываясь, поднялась и зашагала сквозь сугробы, двигаясь со скоростью черепахи. Пока она лежала без сознания, метель усилилась; из-за растерянности и почти полного отсутствия видимости Конни не понимала, куда держит путь.

Она проследовала мимо дома и вышла на улицу, полностью заваленную снегом. Местами сугробы поднимались выше колена. Дойдя до конца переулка, она свернула налево, на Уэст-лейн; перед глазами то чернело, то прояснялось, она то и дело спотыкалась. Конни прошла лишь несколько ярдов и снова упала у высокой буковой изгороди, скрывшей ее из виду.

* * *

Из-за погодных условий в Йоркшире в понедельник утром Сонни не поехал в Брэдфорд.

– Неизвестно, ходят ли поезда и удастся ли добраться до города, – сказал он Рэйчел.

– Ты прав, – согласилась та. – Если возникнут срочные дела, пусть звонят. Но, надеюсь, повторения зимы двухлетней давности все-таки не будет.

Сонни попытался дозвониться в контору в Брэдфорде, но безуспешно.

– Наверное, обрыв телефонного кабеля, – сказал он, – или все решили взять с меня пример и не ехать в контору.

– Лучше остаться дома. В тепле и безопасности, – согласилась Дженни.

– Попробуем позвонить тете Конни? Проверить, все ли у нее хорошо, – предложил Марк.

– Если с кабелем все в порядке, можно попробовать, – ответил отец, – а если нет, я бы не волновался. Твоя тетя может сама о себе позаботиться. Но если дозвонишься, дай мне знать.

Соединение установилось, но в доме в Бейлдоне никто не брал трубку. Тогда Марка это не встревожило.

А позже в тот же день Сонни позвал к телефону дворецкий.

– Мистер Сонни, звонят из полиции Западного Райдинга.

Сонни взглянул на Рэйчел и недоуменно нахмурился.

– Зачем я понадобился полиции?

Марк улыбнулся и попытался пошутить:

– Что ты от нас скрываешь, па?

Сонни вздохнул, закатил глаза и выбежал из комнаты, пока все смеялись над шуткой. Разговор продлился недолго, но, когда он вернулся, Рэйчел сразу поняла по выражению его лица, что случилось что-то плохое.

– Конни умерла, – с порога сообщил он. – В полиции считают, что она поскользнулась на льду и упала в сугроб. Замерзла насмерть. – Сонни покачал головой. – А зачем вышла на дорогу в такую метель, мы, верно, так и не узнаем.

* * *

На похоронах Конни Хэйг, умершей в возрасте шестидесяти шести лет, почти никого не было. Погребение отложили, чтобы единственная дочь Конни, Маргарита, успела приехать из Америки. Та отнеслась к трагедии философски, и те, кто приготовился ее утешать, вздохнули с облегчением.

– Думаю, это было неизбежно, и в некотором смысле я даже рада, – сказала Маргарита. – Она потеряла Эдди и Джорджа одного за другим, потом папу, потом обнаружила беднягу Барти… Слишком много ударов. В последнем письме она писала, что у нее больше нет смысла в жизни, она просто доживает дни.

Сонни было грустно слушать такие размышления о жизни сестры, и он вынужден был посмотреть в лицо неприглядной правде: люди его поколения постепенно уходили в мир иной, а после смерти Билли его жизненная ситуация весьма напоминала ту, в которой оказалась Конни.

Глава четвертая

Не только в Британии с тревогой и нетерпением ждали возвращения близких с войны. В Австралии самое долгое ожидание выпало на долю Изабеллы Финнеган: ее возлюбленный Люк Фишер отсутствовал уже восемь лет. Изабелле исполнилось двадцать четыре года; восемь лет назад она упрашивала Люка вступить с ней в любовную связь, но тот не согласился. Теперь же ей хотелось, чтобы ожидание как можно скорее закончилось, они могли бы пожениться и быть вместе. Тогда осуществились бы их надежды, планы и мечты, которые они строили в письмах, проделавших путь в тысячи миль между Австралией и Францией, где Люка ранили и взяли в плен.

Изабелле казалось, что ликование и счастливые воссоединения окружают ее со всех сторон: австралийские военные возвращались к семьям. Иногда у нее разыгрывалась паранойя, и ей начинало казаться, что все происходящее – постановка с целью ее помучить. Она работала репортером в «Фишер-Спрингз» и за последние два года повидала немало счастливых воссоединений, о которых писала в своих репортажах. Но случай Люка оказался намного сложнее.

Формально Люк не являлся солдатом австралийской армии: он уехал в Англию в начале 1938 года гражданским и поступил добровольцем в Королевские военно-воздушные силы. Над Францией его самолет подбили, и он два года пробыл в лагере для военнопленных. Перед возвращением на родину ему предстояло сначала приехать из Германии в Британию и демобилизоваться из британских ВВС. Но чтобы вернуться в Британию, Люка надо было сначала найти. Вместе с тысячами других военнопленных накануне наступления союзников его перевели в другой лагерь.

В отчаянии Изабелла обратилась к отцу, Патрику Финнегану, управляющему директору концерна «Фишер-Спрингз», одной из самых влиятельных частных компаний в Австралии.

– Неужели ничего нельзя сделать, папа? Поиски затянулись! Он уже должен быть дома, с нами! Со мной!

– Прости, Белла, но нужно терпеть и ждать, как все. Я знаком со многими влиятельными людьми, но они здесь бессильны.

Может, на Фишерах и Каугиллах – австралийской и британской ветвях одной семьи – лежало проклятие? После смерти старой Ханны Каугилл осталось лишь трое, кто знал о связи двух семей: Патрик, его жена Луиза и лондонский адвокат Ральф Френч. Компания, основанная Джеймсом Каугиллом и его женой Элис Фишер после приезда в Австралию, – теперь один из крупнейших концернов в стране. После свадьбы Джеймс взял фамилию жены – Фишер – и скрывал свою настоящую личность, но продолжал следить за делами семьи в Англии. Он стал главным акционером семейной компании, и, хотя его родственники об этом не подозревали, всячески им помогал.

Патрик размышлял обо всем, что случилось с тех пор, как он поступил на службу в «Фишер-Спрингз». Джеймс, Элис и одна из их дочерей трагически погибли в расцвете лет при пожаре в 1929 году, Патрик и его жена Луиза взяли на воспитание их оставшихся детей и растили как своих. Старший сын Фишеров, Сол, ушел из жизни во время Первой мировой войны; дочь Дотти пережила несчастный брак с жестоким мужчиной, который избивал ее и изменял ей. Ее старшая сестра Эллен стала медсестрой и погибла в Сингапуре во время японского вторжения в 1942 году. Сыновья Фил и Люк рассорились в пух и прах; Люк покинул семейный бизнес, а Фил умер в японском лагере для военнопленных. Стоило прибавить к этой череде трагедий те, что случились с британской ветвью семьи, и начинало казаться, что Каугиллы-Фишеры и впрямь пали жертвами страшного проклятия.

Из всего клана Фишеров лишь Люку удалось выжить в войну. И в этом, подумал Патрик, крылся глубокий парадокс: ведь Люк служил летчиком-истребителем и из всех своих братьев и сестер подвергался самой большой опасности. А теперь он наконец возвращался домой к своей заждавшейся возлюбленной Изабелле.

При мысли об Изабелле, никогда не скрывавшей своих чувств, Патрик воспрянул духом. Вчера она уехала в Мельбурн, и, вспомнив ее прощальные слова, Патрик улыбнулся.

– К Рождеству нас не ждите, – сказала Изабелла. – Я знаю, что Люк должен вернуться лишь через несколько дней, но я пока похожу по магазинам и согрею постель. Вряд ли мы в первые дни будем выходить из комнаты.

– Изабелла! – в ужасе воскликнула обычно молчаливая Луиза.

– Мама, он ждал восемь лет, – ничуть не смутившись, ответила Белла. – Так скоро он вряд ли удовлетворится, да и я тоже. А все потому, что Люк поступил как джентльмен и не воспользовался девушкой до наступления ее совершеннолетия, до которого, между прочим, оставался всего один месяц!

Патрик бросил на дочь предупреждающий взгляд, но, к его удивлению, Луиза рассмеялась.

– Значит, можно начинать планировать свадьбу? – спросил он.

– Посмотрим.

– И скорее! – строго произнесла Луиза. – Мы уважаемые люди, скандал нам ни к чему.

* * *

В реальности встреча Люка и Изабеллы прошла совсем иначе, чем представляла Изабелла все эти годы в разлуке. Люк постарел; впрочем, этого она ожидала, но он также выглядел усталым, сильно похудел, а искра в его глазах потухла.

Они не занялись любовью ни в первую ночь, ни в другие после его возвращения. Они просто лежали в кровати; Изабелла обнимала Люка, а он рассказывал. В конце концов он замолкал, дыхание выравнивалось, и, убедившись, что он уснул, Изабелла тоже засыпала.

С удивительной для своих двадцати четырех лет мудростью Изабелла осознала, что Люк нуждался в разговорах больше, чем в плотских утехах. Многие солдаты вернулись домой и не желали говорить о войне, но Люк Фишер был сделан из другого теста. Он не был ранен и избежал тяжелых страданий, но испытывал потребность избавиться от пережитого и изгнать демонов вины, возникшей из-за того, что он выжил, а многие умерли.

Эти разговоры продолжались несколько недель. Воспоминания о событиях в лагерях для военнопленных чередовались с долгими периодами молчания. Излив душу, Люк вновь почувствовал себя хорошо. Перед отправкой на родину он долго пробыл в Англии, где его допрашивали и демобилизовали вместе с другими; это заняло долгое время. Его хорошо кормили и посадили на лайнер в Австралию, убедившись, что он достаточно окреп для морского путешествия. И вот наконец Люк вернулся к Белле после долгого плавания.

И хотя Изабелла предупреждала, что к Рождеству их ждать не стоит, праздник они провели с семьей, а наступление нового, 1948 года подарило ей ощущение новой надежды. Однажды Белла проснулась от легкой как перышко ласки и приоткрыла один глаз. Солнце струилось в окно спальни. Она повернулась на бок, а рука Люка, лежавшая на ее талии, скользнула к ее груди. Он с улыбкой приподнялся на локте; в глазах сверкнул знакомый озорной огонек. Изабелла шевельнула рукой и улыбнулась. Кажется, Люку наконец стало лучше.

– Сейчас? – спросил он.

– Давно пора.

* * *

Возвращение Люка в Австралию стало проблемой для одного человека, которого с ним связывали самые близкие отношения. Сестра Люка, Дотти, поняла, что ей придется искать новое жилье. Пока Люк отсутствовал, Дотти присматривала за его городской квартирой, но теперь ей захотелось съехать, хотя Люк с Изабеллой ее не прогоняли. Учитывая ее собственный несчастливый опыт, она пока была не готова лицезреть чужую семейную гармонию. Даже когда Люк сказал, что после свадьбы им с Изабеллой придется переехать ближе к штаб-квартире «Фишер-Спрингз», Дотти не захотела остаться.

– Живи здесь, – предложил Люк. – Я не выкину тебя на улицу. А когда тебе исполнится тридцать пять лет, ты вступишь в наследство и получишь полную сумму, а не ежемесячное пособие, как сейчас. И тогда, если захочешь, сможешь купить себе квартиру.

Но дело было не только в том, что Дотти не хотела быть третьей лишней; несмотря на любезное предложение брата, она поняла, что городская жизнь ей не подходит. Она прожила всю жизнь за городом и в маленьком городке, а в большом чувствовала себя чужой даже спустя несколько лет. Дотти улыбнулась Люку.

– Нет, спасибо, предложение очень щедрое, но я хочу попробовать найти жилье самостоятельно. Я так и не полюбила город; мне не нравится ни жить здесь, ни работать. В душе я так и осталась девчонкой из маленького городка.

– И что будешь делать? Куда поедешь?

– Думаю, пора мне вернуться домой. Дядя Патрик и тетя Луиза предложили мне мою старую комнату. Пора столкнуться со своими демонами. Когда я ушла от Дэнни, его собутыльники мне угрожали, но это в прошлом. Если они попытаются что-то сделать, я смогу за себя постоять. Я уже не тихая маленькая мышка, которая боится жизни.

– Если ты правда этого хочешь, я мог бы продать эту квартиру. Деньги мне пригодятся. А мы можем снять временное жилье. – Люк потянулся и взял Дотти за руку. – Перед возвращением домой у меня было время подумать. Я решил отстроить наш старый дом.

– Правда? Люк, это прекрасно!

– В детстве мы были там счастливы, и мама с папой были бы рады. А ты будешь жить всего в полумиле от нас.

– Но это будет уже не тот дом. Не наш старый дом, откуда ты вытащил нас с Беллой, спасая от пожара.

– Да нет же, он будет именно таким. Оригинальные чертежи где-то в конторе. Я собираюсь их найти.

– Ах, Люк, – только и смогла сказать Дотти, утирая слезы, выступившие на глазах при воспоминании о смерти родителей.

* * *

Финнеганы обрадовались новости о возвращении Дотти – все, за исключением одного члена семьи. Эллиот, старший сын Патрика и Луизы, пришел в смятение от услышанного, но, к счастью, этого никто не заметил. Никто из родителей не обратил внимания на мýку на его лице и явное волнение, иначе непременно начали бы задавать вопросы. Дотти все любили и очень сочувствовали девушке из-за того, что ей пришлось пережить в браке с жестоким мужем. Когда тот бросил пить и попытался загладить вину, у них даже возникла надежда на примирение, но смерть Дэнни ее оборвала: он погиб в сражении с Роммелем на африканском фронте. Все это время Дотти жила в Мельбурне, где ее знали под именем мисс Фишер.

При первой же возможности Эллиот ускользнул и отправился в свою комнату. Закрыл дверь и подошел к гардеробу, где хранил папку с набросками. Эллиот был талантливым художником; учитель рисования возлагал на него большие надежды. В свои двадцать два он раздумывал, сделать ли рисование основной профессией или найти другую работу и продолжать заниматься творчеством в качестве хобби.

Эллиот пролистал стопку набросков и нашел тот, что искал. Он нарисовал его почти пять лет назад и убрал в папку подальше от любопытных глаз. Этот эскиз не видел никто. На нем была изображена молодая женщина, лежавшая на кровати. Она была обнажена, а на лице застыло мечтательное томное удовлетворение. Случись его учителю или другому эксперту увидеть этот рисунок, те бы не поверили, что столь чувственный набросок мог сделать такой молодой человек. Они бы наверняка решили, что художника и модель связывали интимные отношения, иначе никогда не удалось бы воссоздать все изгибы и линии тела девушки в таких подробностях.

Девушкой с рисунка была Дотти Фишер. В год, когда пришла новость о смерти ее мужа, она приезжала к Финнеганам. Было жарко, она приняла ванну и на пике зноя прилегла вздремнуть. Дотти прилегла, но не знала, что задвижка на двери сломана. Ветерок случайно приоткрыл дверь; Эллиот проходил мимо и заглянул в комнату.

Ему хватило одного взгляда. Он впервые в жизни видел обнаженную женщину и застыл на месте, околдованный этим зрелищем. Хотя Дотти была на восемь лет его старше, ее стройной фигуре могла бы позавидовать любая юная девушка. Увиденное взволновало Эллиота не только как художника. И будь он немного старше и опытнее, то бы зашел в комнату и попытал удачу, надеясь, что мечтательное выражение лица Дотти скрывало желание столь же сильное, как его собственное.

Но Эллиот этого не сделал. Запечатлев фигуру в своей фотографической памяти, он пошел в свою комнату и начал рисовать. На работу ушло чуть более часа, и, закончив набросок, Эллиот его спрятал. Время от времени, когда в нем пробуждались воспоминания, он доставал эскиз из тайника и разглядывал его с тоской, осознавая безнадежность своего положения.

Теперь же новость о возвращении Дотти, которой предстояло спать всего в нескольких ярдах от его комнаты, вновь разожгла в юном художнике надежду, желание и трепет.

За эти годы Эллиот повзрослел и стал поразительно красивым юношей. Он не оставался девственником. За девчонками он не бегал, но они сами проявляли к нему любовный интерес, и он им не отказывал. И хотя ему нравились плотские утехи, ни одна из любовниц не привлекала его так, как недосягаемая Дотти. За время ее отсутствия он набрался ценного опыта в любовных делах и уже не боялся трудностей или возможного отказа.

* * *

Патрик Финнеган сидел на веранде и разговаривал с Люком. Женщины ушли в дом обсуждать свадьбу.

– Когда полностью поправишься, жду тебя в «Фишер-Спрингз». Рано или поздно тебе придется взять на себя управление компанией; я не смогу вечно быть директором. И я прекрасно понимаю, что ты уехал лишь потому, что не мог работать с братом. – Финнеган ненадолго замолчал. – Как бы это ни звучало, это правда: Филип мертв, и ничто не мешает тебе заступить на пост. Нет больше препятствий твоему возвращению. Когда вы с Беллой немного освоитесь, я бы хотел проводить больше времени с Луизой. Что до бизнеса, за последние несколько лет многое изменилось, но я не собираюсь отдавать тебе компанию и через пять минут хлопать дверью. Тебе понадобится время, чтобы привыкнуть к новому порядку вещей. Однако то, с чем мы столкнулись, не идет ни в какое сравнение с грядущими переменами. Компании нужна молодая кровь и человек, который сможет четко реагировать на возникающие проблемы.

Финнеган взглянул на Люка, и глаза его потеплели.

– Когда твои родители стояли во главе бизнеса и я был вторым по счету человеком в компании, я часто поражался способности твоего отца предвосхищать события. Мне кажется, ты унаследовал это его качество, по крайней мере отчасти, и, когда ты возьмешь на себя управление компанией, оно тебе понадобится. Заметил, что я говорю «когда возьмешь», а не «если»? Компания принадлежит тебе, за исключением моих акций и тех, что я поместил в трастовый фонд для дочери Фила. Если это тебя не убедит, полагаю, в скором времени тебе в любом случае понадобится работа, ведь семья будет расти и ее нужно будет как-то содержать. Готов поспорить, вскоре после свадьбы Изабелла сообщит тебе, что беременна, а когда настанет время менять подгузники, лучше быть подальше от дома, поверь.

Люк улыбнулся:

– Вы забыли о моих акциях: пока меня не было, я неплохо заработал на дивидендах, а потратить эти деньги пока не было возможности. Впрочем, полагаю, скоро мне наскучит жить на всем готовеньком.

– Так что скажешь? Вернешься в «Фишер-Спрингз»?

– Я-то не против, но сначала должен кое-что сделать. Дайте мне немного времени. И у меня к вам просьба. Можете узнать имя архитектора, который строил наш дом?

– Легко. Его контакты у меня в кабинете. Для проектирования нашего дома мы нанимали ту же архитектурную фирму. Планируешь строить дом на вашей земле?

– Не просто строить: хочу воссоздать точную копию старого. Канализационная система и все коммуникации должны были сохраниться. Это ускорит процесс, если привлечь достаточно людей. – Люк замолчал, засмотревшись на ручей, бежавший мимо дома Финнеганов к участку в полумиле, где раньше стоял семейный особняк Фишеров. Всколыхнулись воспоминания о страшном дне пожара. – Я знаю, как все любили этот дом. Это родительское наследие и лучший способ увековечить их память. – Он повернулся к Патрику. – Прежде чем вернуться к делам, мне нужно кое в чем разобраться.

– Хорошо, Люк, только не затягивай.

Глава пятая

Весной 1948 года Джессика Танниклифф вернулась в Брэдфорд. Во время войны она славно послужила своей стране, а после с радостью согласилась выйти замуж за Роберта Бинкса. Перед увольнением и отъездом из Лондона Джессика отвела Роберта к одному памятному месту. В полумиле от ее квартиры находился большой кратер: одна из тысяч оспин на лице Лондона, оставленных нацистскими бомбардировками. Бомба упала сюда в июне 1940 года, на пике операции «Блиц». В тот день ушло из жизни более ста гражданских: удар пришелся по бомбоубежищу. Один из погибших искал Джессику и как раз собирался нанести ей визит. Увы, Джесси Баркер так и не увиделся с дочерью. Джессика положила на край воронки маленький венок.

Прежде чем поступить на секретную научную службу при правительстве Великобритании, Роберт возглавлял компанию «Спрингз Кемикал», химическое подразделение концерна «Фишер-Спрингз Ю-Кей» со штаб-квартирой в Брэдфорде. Он занимался разработкой новых продуктов в химической промышленности, а после выхода его отца на пенсию в компании освободилось место управляющего директора. Однако Роберт хоть сам и был директором фирмы, предпочитал не вовлекаться в процесс принятия решений.

Сонни Каугилл и его кузен Саймон Джонс, директор «Фишер-Спрингз Ю-Кей», долго думали, кого назначить на роль управляющего директора. Для этой должности требовался опыт успешного управления командой ученых, планирования и разработки проектов в соответствии с бюджетом. Этими навыками обладал только один кандидат, профессионализмом намного превосходивший остальных. И вот, проявив храбрость и даже, пожалуй, отчаянно рискнув, Сонни и Саймон решили предложить место тому самому подходящему кандидату, сперва заручившись одобрением австралийских партнеров. Те не возражали.

Вернувшись из медового месяца, Роберт поехал на химический завод в Брэдфорде, где не был много лет. Он припарковался на специальном месте для управляющего.

Мимо проходил один из рабочих и, бросив взгляд на машину Роберта, предупредил:

– Дружище, я бы на твоем месте тут не парковался. Сегодня приезжает новый управляющий.

Джессика Бинкс вышла из машины с пассажирской стороны.

– Ничего, – ответила она. – Я ему разрешила.

Вступив в должность, Джессика первым делом созвала собрание глав отделов. Многие из них, как и Роберт, во время войны работали на правительство. Большинство устало от двойной нагрузки: высокого спроса и нехватки кадров в химическом производстве. Джессика понимала, что с этими сотрудниками нужно быть осторожной, но не сомневалась, что новость, которую она собиралась им сообщить, задаст верный тон для развития компании.

Она окинула взглядом большой переговорный стол. Во время войны Джессика возглавляла команду изобретателей и ученых, чьи идеи подчас отличались, мягко говоря, эксцентричностью. Поэтому управление группой химиков, среди которых в основном были мужчины средних лет, казалось довольно несложной задачей. Джессике лишь нужно было расположить их к себе и, заручившись лояльностью, направить их деятельность в нужное для себя русло. Она понимала, что залогом успешного сотрудничества станет благоприятное первое впечатление.

– Господа, – проговорила она, – представляю, как вы, должно быть, удивились, узнав, что на пост главы компании назначили женщину. Насколько я знаю – поправьте меня, если я не права, – она ненадолго замолчала, – я первый директор этой компании, который носит юбку, – по крайней мере, на территории завода.

По рядам прокатился тихий смешок.

– Позвольте вас заверить, у меня есть необходимый опыт и навыки для этой должности. – И Джессика рассказала, чем занималась в войну. – Я не могу вдаваться в подробности, – заключила она, – так как моя деятельность была и по-прежнему остается секретной, а я связана соглашением о конфиденциальности. Но мой муж, – добавила она с улыбкой, – который вернулся на свою довоенную должность, возможно, в общих чертах опишет вам наш род деятельности.

Воодушевленная улыбками, последовавшими за ее приветственной речью, Джессика продолжала:

– Моя текущая задача – избавить вас и ваших подчиненных от груза административных обязанностей, чтобы вы могли направить силы на развитие и производство новой и существующей продукции в соответствии с высочайшими стандартами качества. Также мы планируем расширить ассортимент и вывести на рынок новые товары, которыми компания прежде не занималась. Я уже заручилась одобрением концерна и предприняла первые шаги для найма и обучения дополнительного персонала. Мы отберем специалистов, имеющих опыт работы с новыми видами продукции.

Джессика заметила, что кое-кто из сидевших за столом встревожился, и поспешила их успокоить:

– Разработка новых продуктов будет происходить не в ущерб существующим; это будет дополнительная ветвь нашей деятельности. Я говорю о расширении в сфере фармацевтической промышленности. На пороге вторая половина двадцатого века, и химическая промышленность, совершившая огромный скачок за последние двадцать лет, дальше будет развиваться еще быстрее. Группа компаний «Фишер-Спрингз» планирует возглавить этот сектор. Вот, собственно, все, что я хотела сказать. Выход на фармацевтический рынок обеспечит нам надежное трудоустройство и безбедную старость.

Она помолчала, давая собравшимся возможность обдумать услышанное, и продолжила:

– Мне понятны ваши текущие сложности и опасения; возможно, вам кажется, что мы пытаемся бежать впереди паровоза, но это не так. Многие проблемы в отделах связаны с тем, что приходится работать с неквалифицированным персоналом. Я права?

Собравшиеся, согласившись, закивали.

– Я знаю, что большинство лучших сотрудников компании мобилизовали на фронт или, как моего мужа, отправили работать над проектами, связанными с ВПК[8]. К сожалению, не все вернулись с войны. – Джессика сделала паузу, а главы отделов молча закивали. – Но те, кто вернулся и соответствует всем критериям, будут приняты на работу как можно скорее. Несмотря на то что война сократила наши ряды, я все же рассчитываю, что нам будет из кого выбрать. И я хочу, чтобы вы подсчитали, сколько человек вам понадобится для оптимальной работы каждого отдела. Под «оптимальной» я имею в виду максимально эффективную, а не просто приемлемую работу. Как только получу ваши отчеты – а они нужны мне в пятницу, – я тут же приступлю к найму новых сотрудников.

На этом все, коллеги; разве что добавлю, что нас ждут интересные времена, и я рада, что мы вместе пойдем по этому пути. В последующие дни надеюсь переговорить с каждым из вас лично; вы сможете подробно описать требования своего отдела. А пока, если я вас не убедила и вы все еще сомневаетесь, что женщина способна достойно руководить и управлять, позвольте вас заверить: пол грамотного управленца не имеет никакого значения.

Главы отделов начали расходиться, а муж Джессики услышал, как один из них заметил коллеге:

– Насчет последнего сомневаюсь. Судя по всему, эта дама даст сто очков вперед большинству моих знакомых управленцев-мужчин.

* * *

Пока Джессика произносила свою речь, на другом конце Брэдфорда ее сводный брат Джошуа Джонс вел куда более неприятную беседу с матерью и отчимом. Увы, в отличие от совещания Джессики, этот разговор не увенчался успехом.

Мать Джоша, Наоми, ненавидела все, связанное с Германией. На первый взгляд причина была ясна: в ходе немецких бомбардировок погибли ее дочери Дэйзи и Эмили, а муж Саймон оказался прикован к инвалидному креслу.

У этой жгучей ненависти были и другие, куда более запутанные и глубинные причины. Наоми была наполовину австрийкой, о чем почти никто не догадывался и тем более никто не знал. Благодаря своему смешанному австрийско-сербскому происхождению она попала в тайную организацию, спланировавшую и осуществившую убийство императора Франца Фердинанда и его супруги в Сараеве, что послужило началом Первой мировой войны. Наоми бежала в Англию и поехала в Брэдфорд, пытаясь отыскать любовника, Джесси Баркера, от которого забеременела. Ей это не удалось, зато она встретила Саймона Джонса и вышла за него замуж. Позднее Саймон усыновил Джошуа. Чувство вины из-за причастности к событиям прошлого и последовавшему за ними чудовищному кровопролитию не только вызвало у Наоми сильное душевное смятение и гнев, но и внушило ей иррациональную неприязнь к бывшим согражданам.

Когда Джош объявил о намерении жениться на Астрид, своей девушке из Австрии, это подействовало на Наоми, как красная тряпка на быка. Хотя Джошуа исполнилось уже тридцать два года, для нее он по-прежнему оставался студентом университета, который свободно владел несколькими языками и которого в двадцатилетнем возрасте завербовали британские спецслужбы. Наоми не догадывалась, каким опасностям он подвергался во время войны, не подозревала, что они превратили ее сына из мальчика в мужчину и изменили его до неузнаваемости.

Первым сигналом этих перемен стали слова, сказанные Джошуа перед уходом из дома матери:

– Бессмысленно пытаться уговорить меня передумать. Я планирую вернуться в Австрию, найти Астрид, попросить ее руки и, если она согласится, привезти ее в Англию, как только будут готовы документы. Будем ли мы жить в Англии – другой вопрос. Но это случится независимо от того, дашь ли ты мне свое благословение. Я бы, конечно, хотел его получить, но, если ты будешь против, так тому и быть. Еще два дня я пробуду в отеле «Мидлэнд», пока готовлю все для путешествия. Если передумаешь, можешь со мной связаться.

Мать накинулась на него:

– Ты правда считаешь, что я одобрю твою связь с женщиной, чей народ совершил такие зверства? Неужто забыл, что эти безжалостные изверги сделали с членами твоей собственной семьи? Твоих сестер убили! Твой отец в инвалидной коляске и мучается от боли, а все из-за них! Ты никогда не убедишь меня принять эту женщину в семью!

– Астрид не такая. Она ненавидит нацистов не меньше нашего, но я вижу, что мне тебя не переубедить.

Наоми пыталась совладать с эмоциями, но через несколько секунд они с Саймоном услышали, как закрылась входная дверь. Джош не хлопнул дверью, но его родителям почему-то показалось, что своим уходом он поставил некую точку.

Возвращаясь в центр Брэдфорда пешком, Джош с горечью размышлял о ссоре с матерью. Увы, он не мог раскрыть правду о том, какую роль сыграла Астрид в их совместной операции, которая значительно поспособствовала победе Британии в войне. В этом крылась трагическая ирония.

До начала войны Джош работал под прикрытием в Австрии, изображая немецкого студента на каникулах. Ему поручили узнать, как далеко продвинулись немцы в создании супероружия, способного вызвать невероятные разрушения на большой территории и привести к гибели огромного числа людей.

Такое же смертельное оружие несколько лет спустя использовали американцы, сбросившие бомбы на японские города. Его разработал немецкий промышленник, живший в окрестностях Зальцбурга. Джошу удалось выяснить, что этот человек был единственным, кто смог продвинуться дальше теоретических изысканий. Завершив свою миссию и попрощавшись с Астрид, Джош, не имея другого выбора, уехал в Англию, но обещал вернуться.

Он представил отчет об операции всего за несколько дней до мрачного заявления Невилла Чемберлена. Англия вступила в войну. И, несмотря на все мольбы, вернуться в Австрию Джошу не разрешили.

Из собранных им данных стало известно, на что способно новое оружие, и это не внушало оптимизма. Но в одном абзаце содержался намек на возможное решение.

Успех разработки оружия полностью зависит от одного человека. Из документов, которые я нашел в его столе, следует, что у нацистов нет никого, кто мог бы его заменить. Устранение этого человека приведет к прекращению работы над проектом; исследования придется свернуть, по крайней мере в обозримом будущем.

Британская разведка приступила к планированию крупной операции по устранению угрозы. План составляли в чрезвычайной спешке, и он был очень рискованным, а шансы на выживание Джоша оценивались создателями проекта как ничтожные. Кое-кто даже считал, что шансов не было.

В конце концов Джоша тайно перевезли через границу и доставили в Австрию, где он укрылся в квартире Астрид. Он объяснил, чем вызвана отсрочка, и обратился к ней за помощью. Астрид и так недолюбливала немцев, а когда Джош рассказал, на что способно новое оружие, и вовсе пришла в ужас. И хотя для нее это означало предательство своей страны, вероятный тюремный срок и смертную казнь в случае разоблачения, она согласилась сотрудничать.

– Что от меня требуется? – спросила она.

Джош улыбнулся:

– Для начала ничего сложного. Ты должна познакомиться с немецким офицером, желательно молодым и привлекательным, и заманить его в свою квартиру. Потом я отвезу его в дом промышленника. Ты будешь наблюдать за обстановкой. Вот и все, и в теории все выглядит довольно просто. Будем надеяться, план сработает, ведь иначе не поздоровится не только нам, но и сотням тысяч людей.

Через три недели Джош вернулся в Англию, и на протяжении всей войны в минуты опасности его поддерживали мысли об Астрид, ее храбрости и преданности и ее последние слова. «Я буду ждать тебя, Джош, пока длится эта кошмарная война и после того, как она закончится, – пообещала она. – И если ты не вернешься, я никогда не полюблю другого. Поэтому береги себя. А если я умру, вспоминай обо мне иногда, когда будешь сидеть в своем английском садике и пить чай».

Когда Джош добрался до нейтральной Швейцарии, австрийская полиция приступила к расследованию дела об убийстве. Впрочем, расследовать там было особо нечего. Полицейских вызвала кричавшая в истерике домработница, и, прибыв на место, они обнаружили тело промышленника в его кабинете. Его череп превратился в кровавую жижу: пуля вынесла почти весь мозг. В спальне на кровати лежал обнаженный труп его красивой жены. А рядом – тело капитана вермахта, тоже раздетого. Их убили выстрелом в голову в упор. Даже неопытный сыщик легко распутал бы такое дело: классическое двойное убийство из ревности и самоубийство после того, как муж застал жену в постели с красавчиком-военным.

Никто так и не узнал, как Джошу и Астрид удалось похитить капитана, перевезти его в дом разработчика оружия и уложить в постель с его женой, а затем застрелить всех троих.

Глава шестая

На следующий день после того, как Джош поссорился с родителями, Саймон Джонс приехал в офис «Фишер-Спрингз Ю-Кей» на совещание со вторым директором компании, Сонни Каугиллом. Поездки на работу и с работы теперь представляли для Саймона большую сложность. Постоянный помощник, который жил в доме Джонсов, переносил его из инвалидного кресла в машину, доставлял до конторы и по специально установленной рампе завозил на первый этаж и в лифт. Но, несмотря на трудности, Саймон, как и полагается финансовому директору концерна, обычно приезжал в контору первым.

Он объяснил ситуацию с Джошем. Сонни с сочувствием его выслушал.

– Почему кругом одни ссоры, разлад и несогласие? Неужели людям мало двух войн, что мы вытерпели? Что собираешься делать?

– Пока даже не представляю. Возможно, пойду встречусь с ним наедине. Вдруг удастся уговорить его передумать. А если не получится, хочу предложить ему съездить в Австралию. – Саймон взглянул на Сонни. – Что скажешь? Я напишу ему рекомендательное письмо на имя Патрика Финнегана из головного офиса. Может, они дадут ему работу? – Саймон слабо улыбнулся. – Понимаю, это бессовестное кумовство, но какой прок от высокого положения, если не пользоваться им ради близких?

Сонни согласился.

– Не сомневаюсь, Патрик не откажет взять на работу твоего сына, ведь он знает, какую пользу ты принес концерну, и к тому же виделся с тобой лично, когда приезжал в Англию. Хочешь, я схожу с тобой на встречу с Джошем? Тогда это не будет выглядеть, как ты говоришь, бессовестным кумовством.

– А ты не против? Думаю, если рядом будет кто-то, кого Джош хорошо знает и кому доверяет, наша встреча не перерастет в очередную ссору и словесную перепалку. – Саймон невесело улыбнулся. – Боюсь, Джош унаследовал материнскую вспыльчивость и очень переживает из-за своей невесты. Она австрийка, в этом все дело.

– А Джош знает правду о Наоми? О ее происхождении? Что она наполовину австрийка?

В больнице после бомбардировки, не зная, выживет он или нет, Саймон рассказал кузену о прошлом Наоми и заставил пообещать, что тот защитит его жену, случись ему самому умереть. Больше Саймон никому об этом не говорил.

– Думаю, ему ничего не известно. Если бы он знал, не стал бы так прямо сообщать о своем намерении жениться на этой девушке, Астрид. Вдобавок он мог узнать об этом только от нас с Наоми или от мистера Смита, руководителя отдела, где Джош работал во время войны. Собственно, из-за прошлого Наоми мистер Смит и подступился к нам, попросив нас «уговорить» Джоша на него работать. Но мистер Смит обещал никогда и никому не рассказывать о том, что знает, особенно Джошу.

– Помню, ты говорил, что Джош работал на правительство, но он когда-нибудь уточнял, что это была за работа?

Саймон покачал головой:

– Нет, он ничего не рассказывал, а мы и не спрашивали. Он только один раз заговорил о работе, когда приехал домой в 1944 году, за пару месяцев до высадки в Нормандии. Сказал, что люди неодобрительно на него косились, особенно женщины, потому что он был в гражданском, хотя на вид вполне годился для службы в армии. Кажется, его это позабавило. Помню, он сказал: «Если бы они знали. Ребятам в форме и не снилось, в какие передряги попадал этот парень в гражданском». Его это смешило, но Наоми не на шутку испугалась.

– Хорошо, я пойду с тобой на встречу. Я напишу рекомендательное письмо к Патрику Финнегану и, если надо, возьму его с собой. Возможно, это поможет. – Сонни улыбнулся. – А может быть, и нет.

Встреча прошла довольно успешно, хотя поначалу разговор не клеился. В беседе с отчимом вскрылась одна деталь, о которой Джош прежде не упоминал, потому что сам не знал об этом, – реакция Астрид на предложение Джоша переехать в Англию.

– Вчера я разговаривал с Астрид, – сказал Джош Саймону. – Я с трудом дозвонился, связь была очень плохая, и говорили мы недолго. Она жива-здорова, хотя в Австрии огромный дефицит продовольствия и очень высокие цены на продукты. Она хочет скорее оттуда уехать. – Он ненадолго замолчал. – Но Астрид боится, что если люди здесь узнают, откуда она родом, ее ждет холодный прием. Считает, что ко всем немцам и австрийцам сейчас будут относиться плохо. И думаю, она права. Астрид знает, что я собираюсь приехать за ней, и я действительно планирую увезти ее из Австрии как можно скорее. Но куда – до сих пор сомневаюсь, хотя пора уже строить планы на будущее.

– Думаешь, ей будет лучше в другой стране? – намекнул Саймон.

Джош внимательно посмотрел на отчима.

– Пап, что у тебя на уме? Говори.

– Может, Астрид больше понравится, например, в Австралии?

– Не знаю, надо у нее спросить. А что?

Саймон изложил свой план.

Когда он договорил, Джош улыбнулся.

– Как это на тебя похоже: ты вечно заботишься о других. Маме повезло, что она тебя встретила. Джесси Баркер никогда не принес бы ей счастья. Увы, от моего родного отца всю жизнь были одни неприятности.

– А что тебе о нем известно? – насторожился Саймон. Он знал правду и боялся, что и Джош тоже.

– Немного, лишь то, что он чуть не разрушил мою жизнь – мою и моей сводной сестры, причем даже об этом не подозревая.

– Сводной сестры? Я не знал, что у тебя есть сводная сестра, – удивился Саймон.

Джош горько улыбнулся:

– Я тоже, пока не стало слишком поздно. Но ты должен знать, ведь она работает с тобой в одной компании.

Саймон в изумлении уставился на Джоша:

– Джессика Бинкс? Джессика – твоя сводная сестра?

– Да. Мы познакомились, когда я учился в университете, полюбили друг друга, а потом узнали, кем друг другу приходимся.

– Так-так… – Саймон щелкнул пальцами. – Точно, это случилось за год до того, как ты устроился на работу к таинственному мистеру Смиту! Ты тогда ходил мрачный как туча и сказал, что все дело в девчонке. Бедняга, и бедная Джессика, если она была влюблена в тебя так же сильно, как ты в нее!

– Только пообещай, что ничего ей не скажешь, пап. Если она заподозрит, что я проболтался, особенно кому-то из родных, она умрет от стыда. – Джош перевел взгляд на Сонни, и тот кивнул.

– Но я об этом знал, – признался Сонни. – Джесси Баркер разыскивал дочь, пришел к Конни и Майклу и начал их расспрашивать. Конни мне все рассказала. Мы помалкивали, чтобы избежать скандала.

Саймон кивнул.

– Что ж, я ни слова никому не скажу, обещаю. – Он улыбнулся. – Помню, мы с твоей мамой тогда поругались: я сказал, что тебе нужно завести бурный роман с другой женщиной, чтобы забыть ту, из-за которой ты несчастен.

Настала очередь Джоша улыбаться.

– Я так и поступил. Мое первое задание у мистера Смита было связано с Гражданской войной в Испании. Там я познакомился с женщиной по имени Кармен, страшно пострадавшей от рук националистов. Мы возглавили группу партизан в горах. К концу задания стало ясно, что партизаны проиграют; мне велели вернуться в Англию, я даже попрощаться не успел. Часто думаю, что с ней случилось. Даже не знаю, выжила ли она. – Джош горько улыбнулся. – Мне как будто судьбой предназначено влюбляться в женщин, с которыми что-то не так. Одна оказалась моей кровной родственницей, вторая пережила страшную трагедию, которая нанесла ей непоправимую травму. А теперь я планирую жениться на той, что совсем недавно была на стороне врага, с которым моя страна воевала. Ну что за жизнь!

Тут Сонни вдруг вспомнил рассказы Марка и Дженни об их приключениях в Испании во время Гражданской войны; о том, как они воевали на стороне Сопротивления, где у всех партизан были кодовые имена для защиты. Он встал и вытаращился на Джоша с выражением полного недоумения на лице.

– Ла Тромпетиста! – воскликнул он. – Боже мой! Так это был ты! Ты – Ла Тромпетиста, Трубач?

Джош уставился на кузена и отчима. На его лице читалось потрясение; глаза округлились.

– Откуда вы знаете?

Сонни объяснил и добавил:

– Твоя Кармен жива, то есть была жива, когда она рассталась с Марком и Дженни. Больше мне ничего не известно.

– А я помню, Кармен говорила, что в отряд вступила парочка англичан! Но я их не встречал. Неужели это были Марк и Дженни? – Джош потрясенно покачал головой. – Какое странное совпадение. Хорошо, что их не заставляли подписывать соглашение о конфиденциальности.

* * *

Вернувшись в дом на мысе Полумесяц тем вечером, Сонни зашел в гостиную, где собралась его семья, и рассказал Марку и Дженни, кем на самом деле был их таинственный командир в период Гражданской войны в Испании. Когда они оправились от шока, Дженни произнесла:

– Но о ребенке он наверняка не знает.

– Ребенке? Каком ребенке? – удивился Сонни.

– Кармен родила девочку. Я принимала роды.

– Помнишь, пап, я рассказывал, что смастерил деревянные спицы для вязания? Ты еще надо мной подшутил, – сказал Марк.

– Ах да, – ответил Сонни, – но с тех пор так много всего произошло, я и забыл. Но Джош должен узнать о ребенке, как считаете?

– Кармен говорила, что этого ребенка подарил ей Господь вместо дочери, убитой националистами, – ответил Марк.

– Но Кармен не уезжала из Испании, – сказала Дженни. – Когда мы попрощались, она планировала везти Консуэлу на Ибицу, где жила ее бабушка. Адрес есть у меня наверху. Она уехала в маленький городок Сан-Хуан-Баутиста.

– Названный в честь Иоанна Крестителя, – добавил Марк.

– Спасибо, сын. Думаешь, я бы сам не догадался?

– Кармен считала, что на Ибице с родными будет в безопасности; там никто не смог бы ее предать. И если бы из-за связи с партизанами с ней что-то случилось, за ребенком было бы кому присмотреть.

В этот момент Джойс вышла из кухни в сопровождении Эндрю и объявила, что ужин готов.

Дженни ткнула Марка в бок. Тот улыбнулся.

– Пап, этим вязальным спицам, которые тебе так не понравились, скоро опять найдется применение.

Рэйчел резко подняла голову от штопки.

– Я правильно тебя поняла? – спросила она.

– Да-да, Дженни беременна, если ты об этом, – подтвердил Марк.

Рэйчел вскочила и обняла обоих.

– Ох, поздравляю! Это же то, чего нам так не хватало.

Джойс бросилась обнимать детей, и тут вмешался Сонни:

– Я тоже рад и наконец вызову рабочего, чтобы тот прикрутил люстру на потолке в гостиной. А то она скоро с грохотом упадет.

Сын и сноха густо покраснели, а Сонни тихонько усмехнулся.

Эндрю растерянно взглянул на отца:

– Пап, а что значит «беременна»?

За ужином Сонни, Дженни и Марк продолжили обсуждать, стоит ли рассказывать Джошу о Кармен. К единому мнению они так и не пришли. Но оказалось, это и неважно, ведь утром, когда Сонни наконец решился и позвонил в гостиницу, ему сообщили, что Джош съехал и, по словам гостиничного клерка, направился в Лондон.

Глава седьмая

Люк Фишер резко остановился у обочины и в ужасе оглядел окружающий пейзаж.

– Что тут стряслось? – пробормотал он.

Сидевшая рядом Изабелла угрюмо огляделась.

– Похоже на фотографии из американских журналов с заголовком: «Здесь пронесся торнадо».

– Но в Австралии не бывает торнадо.

Поле, где должны были зеленеть аккуратные ряды виноградных лоз, отяжелевших от спелых ягод, сплошь поросло спутанными сорняками. Тут и там виднелись покореженные обломки железных труб – все, что осталось от системы автополива, придуманной Люком, когда тот купил эту землю, а его партнер Джанни Рокка привез лозы из Италии. Ржавые железные столбы по периметру свидетельствовали о том, что здесь когда-то стоял забор, на котором держалась сетка. Сама сетка валялась на земле, и лишь несколько панелей стойко пытались выстоять под натиском сорняков.

– Он упал или его сломали? – Люк указал на забор, хотя они понимали, что подобный ущерб не мог быть вызван естественными причинами.

– Пойдем в дом и поговорим с Рокка? Узнаем, что тут случилось, – предложила Изабелла.

– Пойдем, но сначала хочу заглянуть за забор.

– Осторожно, Люк, об эту проволоку можно сильно порезаться.

Забота Беллы вызвала у него улыбку, но, помня о ее предупреждении, он все же осторожно переступил через сетчатое ограждение и направился туда, где прежде были виноградники. Перед ним тянулась борозда земли, которую взрыхлили, чтобы уберечь корни саженцев. Тут и там виднелись жалкие останки молодых лоз, что некогда гордо зеленели на этом поле, внушая надежду на хороший урожай винограда, из которого они с Джанни планировали сделать качественное вино.

Как же Джанни это допустил? И где он? Почему мечта эмигранта, которой тот поделился с Люком и с его помощью хотел претворить в реальность, так и не осуществилась? Люк не мог поверить, что Джанни позволил мечте умереть, как умерли эти лозы. Размышления Люка прервал звук мотора. Он оглянулся на проселочную дорогу и увидел остановившийся рядом с его машиной полицейский автомобиль.

Из него вышел пожилой офицер.

– Уйди с поля! Это частная собственность.

Люк и так был зол, а полицейский своим высказыванием лишь подлил масла в огонь. Люк бросился назад по полю и перепрыгнул через забор, торопясь получить ответы.

– Где люди, которые работали на этом поле? Почему виноградники в таком состоянии? – спросил он.

– Ты про макаронников, что ли? Откуда я знаю, да и какая, к черту, разница? Слышал, баба с детьми вернулась туда, откуда приехала, а мужа отвезли в лагерь для интернированных. А тебе какое дело? Ты их приятель, что ли? Имей в виду, нам тут таких приятелей не надо.

– Из-за этого тут побывали вандалы? А вы знали о вандализме? Вы что же, ничего не сделали?

– О каком вандализме?

– Взгляните на этот забор: не похоже, что его ветром снесло. Видно, что проволоку разрезали, и то же сделали с трубами для системы полива. А эти лозы? Они не погибли сами по себе. Их намеренно сгубили, возможно, полили чем-то вроде ДДТ[9].

– Слышь, братишка, я об этом ничего не знаю, а если бы и знал, что тут скажешь? Поделом этим ублюдкам.

– Знаете, кто это сделал?

– Слышь, братишка, тут я задаю вопросы.

– Нет, братишка, ты не прав, – внезапно вмешалась Белла. Она вышла из машины и встала у пассажирской двери. – Когда он задает вопросы, ты должен отвечать, и отвечать быстро, вежливо и правдиво. Он восемь лет воевал с нацистами и каждый день рисковал жизнью, пока ты тут играл в полицейских и воров, просиживая свою толстую задницу! Причем играл плохо, раз не остановил таких же нацистов, как те, с кем мы сражались.

Пристыженный внезапно обрушившейся на него словесной атакой, офицер признался:

– Я арестовал одного парня, но начальник велел не давать делу ход. Это было в начале 1942 года, через пару дней после атаки на Перл-Харбор[10]. В то время народ был очень зол, сами понимаете. Люди до сих пор злы.

– Мне нужны копии полицейских отчетов, имя преступника, а также имя и должность офицера, который велел не давать делу ход.

– А тебе-то какое дело?

– О, мне есть дело. Джанни Рокка с женой – мои деловые партнеры, и я намерен отсудить последнюю рубашку у тех, кто это сотворил. А если получится – засадить их за решетку.

– Ничего у тебя не выйдет. Если ты его деловой партнер, я бы об этом в городке не заикался. Любителям макаронников тут не рады.

– В таком случае мне нужно как можно скорее связаться с местной газетой. Об этом деле надо написать.

– Можешь попробовать, но вряд ли редактор согласится такое опубликовать.

– Согласится, если не захочет лишиться работы.

– Слышь, братишка, да кем ты себя возомнил? Наша местная газета принадлежит «Фишер-Спрингз», между прочим. Они не станут увольнять редакторов лишь потому, что кому-то взбрело в голову совать нос не в свои дела!

Тут снова вмешалась Белла с красным от злости лицом.

– Я скажу тебе, кем он себя возомнил! Командиром эскадрона Люком Фишером, награжденным крестом «За выдающиеся летные заслуги» и орденом «За выдающиеся заслуги», крупнейшим акционером «Фишер-Спрингз»! Он хозяин и этого поля, и местной газеты!

– Ох, черт! Люк Фишер? Тот самый Люк Фишер, который…

– Да, – ответила она, – тот самый Люк Фишер! А я, между прочим, репортер местной газеты. И предлагаю, чтобы ты пошевелил своим толстым задом и раздобыл нам ответы, да скорее! А еще советую на обратном пути зайти к местному лавочнику и попросить заказать побольше туалетной бумаги, потому что многие в этом городе обделаются, когда мы дадим этой истории ход!

Офицер слушал ее со смесью благоговения и ужаса. А потом сорвал шлем и поспешно повернулся к Люку:

– Что именно вам нужно, мистер Фишер?

– Во-первых, хочу знать, где сейчас Джанни и Ангелина Рокка. Потом надо будет восстановить землю. Кто-то должен заплатить за ущерб, и это буду не я. Я увижусь с Джанни и сообщу, что решил. И если я приведу это поле в порядок, местным неплохо бы понимать, что урожайный виноградник – это рабочие места, и их будет много.

– Если хотите, поедем в участок, и я предоставлю необходимые документы. – Полицейский, кажется, встревожился.

Они вернулись в город, и офицер тут же принялся обзванивать людей и призывать их помогать Люку, чем немало насмешил Беллу.

– Пошевелил-таки своим толстым задом, – шепнула она мужу.

Первым в участок приехал редактор местной газеты; ему не терпелось встретиться с владельцем, произвести хорошее впечатление и взять интервью у вернувшегося с войны героя. Он ушел через сорок пять минут, все еще морщась от выволочки, которую ему устроил не Люк, а Белла.

Когда они приехали в дом, где семья Рокка теперь снимала комнаты, Белла оглядела его с ужасом.

– Господи, что за помойка! – пробормотала она. – Настоящие трущобы.

– Не обращай внимания, давай посмотрим, как дела у Джанни и Ангелины.

Как ни старался Люк скрыть своего потрясения, его поразило, как сильно постарели Джанни и его жена. И ему не пришлось догадываться, почему это произошло. Ангелина с порога рассказала их мрачную историю.

– Они приехали и забрали Джанни в лагерь для интернированных. Показали какой-то листок, на нем стояло его имя. После этого всякий раз, когда я выходила в город, мне вслед выкрикивали оскорбления. Потом отказались обслуживать в магазине. И все бы ничего, но они стали приходить к дому, вести себя агрессивно, и тогда я испугалась за детей и уехала. Младшую в школе уже не раз избивали какие-то девчонки.

– А ведь против этого я и сражался! И гляди-ка, то же самое творилось у меня на родине, – ответил Люк. Он посмотрел на Джанни. – А как тебе жилось в лагере?

Рокка пожал плечами.

– Нормально. Кроме язвительных замечаний, не было ничего такого. Хуже всего была скука: нечем заняться, некуда пойти. Я гораздо больше тревожился за Ангелину и детей и чувствовал себя виноватым, что тебя подвел. Столько вложений, и все коту под хвост. Нет у нас больше виноградника, о котором мы мечтали.

Люк пристально посмотрел на Джанни, надеясь услышать от него хоть что-то положительное.

– Но ты же помнишь, что вы оба подписали контракт?

Джанни посмотрел на жену, а та взглянула на него широко раскрытыми глазами. Он снова пожал плечами.

– И это все? – Белла перевела взгляд с Джанни на Ангелину. – Вы так легко сдадитесь? И проведете остаток дней, жалея себя и сокрушаясь о том, как все могло бы быть, вместо того чтобы взять и попробовать что-то исправить?

– А что мы можем сделать?

– Понимаю, расстаться с этой роскошью будет тяжело, – Белла обвела рукой их убогую квартиру, – но почему бы вам не вернуться на виноградник и не отремонтировать дом, чтобы у вас было приличное жилье? Потом можно построить новый забор по периметру поля, восстановить систему полива и, наконец, импортировать новые лозы.

Джанни взглянул на Люка; на лице его читалась смесь надежды и недоверия.

– Но как же земля? Ты сказал, ее полили химикатами.

Люк улыбнулся:

– Я немного преувеличил, чтобы убедить нашего друга офицера и заставить его действовать. На самом деле, не думаю, что вандалы использовали ДДТ или другие химикаты; скорее всего, виноград погиб просто потому, что за ним не ухаживали.

– Так что скажете? – спросила Белла. – Готовы принять вызов или пусть эти больные ублюдки выиграют?

Джанни рассмеялся.

– Боже, Люк. Слышал, ты летал на «Спитфайрах»[11], но не думал, что один из них понравился тебе настолько, что ты решил на нем жениться. – Его улыбка померкла, и он продолжил: – На восстановление виноградника уйдет много времени, и денег в этот раз понадобится намного больше. Ты готов рискнуть, учитывая, что случилось с вложениями в первый раз?

– А как еще вернуть мое первоначальное вложение? – ответил Люк. – К тому же, как верно подметила Белла, нельзя допустить, чтобы злодеи выиграли. – Он замолчал, а потом добавил: – Надеюсь, мы больше не станем воевать с Италией.

* * *

Рассказ Джанни Рокка и его жены потряс и ужаснул Люка и Изабеллу, но, когда через несколько недель они встретились с бывшим однополчанином Филипа, брата Люка, и выслушали его, их печали и гневу не было предела.

Прежде всего их поразило физическое состояние бывшего солдата. Он был истощен и напоминал скелет; худобу подчеркивала одежда, висевшая мешком и казавшаяся на несколько размеров больше. Лицо мужчины было сплошь покрыто морщинами, при ходьбе он сутулился и не мог пройти нескольких метров, даже опираясь на посох. Мужчина выглядел дряхлым стариком; Люк и Белла ужаснулись, узнав, что на самом деле он был ровесником Люка. На комоде за креслом стояла фотография, сделанная, очевидно, до войны. Контраст между пышущим здоровьем молодым человеком с портрета и бледной его тенью ярко свидетельствовал о жестоком обращении, которому подвергся солдат.

Его рассказ, ради которого Люк проехал пол-Австралии, подтверждал пережитые им испытания. Поначалу он не хотел об этом говорить, но, узнав, что Люк сам побывал в лагере для военнопленных в Германии, неохотно согласился рассказать все, на что хватило сил.

– Япошки нас поймали и отвезли работать на строительство железной дороги. Ее потом прозвали «дорогой смерти», – начал мужчина. – Я был знаком с Филом и до плена, мы были из одного отряда и в хижине поселились вместе, помогали друг другу. Он спал на соседней койке, и мы неплохо друг друга узнали. Говорили в основном о доме; он вспоминал об Амелии и Клэр. – Бывший солдат помолчал и добавил: – Ну и, конечно, мы с ребятами очень удивились, когда он сказал, что вы его брат.

Солдат улыбнулся.

– Кажется, Фил тоже удивился, что мы все про вас знали; думаю, он вами гордился. А в этой богом проклятой дыре нам всем нужно было чем-то гордиться, иначе было никак. А Фил… было в нем что-то такое, что производило впечатление на ребят, какое-то спокойное достоинство и умение за себя постоять. Мы в этом убедились, когда начали работать на железной дороге. У Фила сразу возникли стычки с охранниками. Его даже били пару раз, но сломать его дух не могли – не с тем связались. Фил лишь становился упрямее.

Мужчина замолчал и глотнул воды из стоявшего на столике стакана.

– Больше всего они любили бить нас сапогами и прикладами винтовок. Могли ударить и штыком, и рана становилась смертельной, если в нее попадала инфекция. Фил не любил, чтобы им понукали, он, видно, привык сам раздавать приказы и не терпел, когда приказывали ему; это его и сгубило.

Там был один малый, капитан; настоящий садюга, и у него был зуб на Фила. Он был настоящим зверем, этот капитан; ему ничего не стоило подойти к заключенному и выстрелить ему промеж глаз лишь потому, что тот как-то не так на него посмотрел.

Люк и Белла в ужасе уставились на солдата.

– Поверьте, я не вру. Сам видел. И вот однажды они с Филом схлестнулись. Теперь-то я понимаю, что это было неизбежно; надо нам было заранее догадаться, что все так и будет, и тогда, может, и уберегли бы Фила. Все началось с того, что охранник толкнул одного из наших, и тот повалился на землю. Бедняга и так был на последнем издыхании, мучился от дизентерии. Фил нагрубил охраннику и толкнул его. Тот упал, и наши ребята рассмеялись. Подошел тот малый, капитан, и набросился на Фила; стал бить его ногами и кулаками, пока Фил не потерял сознание. По крайней мере, мы думали, что он вырубился.

Капитан решил на него помочиться. Смеялся все время, а закончив, отвернулся и стал застегивать ширинку. И тут мы даже вздрогнуть не успели, как Фил вскочил, выхватил у охранника винтовку и проткнул штыком толстое пузо капитана. Вспорол ему брюхо до самого горла. Капитан упал на колени, закричал, кишки вывалились на землю в лужу мочи… Он умер в муках. А наши ребята ликовали.

Мужчина замолчал и снова глотнул воды, уже в третий раз с тех пор, как начал говорить.

– Не стану рассказывать, что они потом сотворили с Филом. Вы не должны это слышать. Мы – те, кто при этом присутствовал, – навсегда это запомним, но ни к чему подвергать остальных тому, что пережили мы. Он умирал три дня и за это время ни разу не вскрикнул и не застонал. А мы могли лишь думать: скорее бы он умер, скорее бы перестал мучиться. Так что можете представить, каким пыткам они его подвергли.

Через две недели в лагерь назначили нового командира. К тому времени уже ходили слухи, что японцы на грани поражения; неудивительно, что они стали относиться к нам чуть более человечно. Потом янки сбросили две бомбы, и Япония сдалась.

Вскоре Люк и Белла ушли, но перед уходом Люк взял с солдата обещание:

– Если вдруг решите выйти на работу, свяжитесь со мной. Я попробую найти вам место в «Фишер-Спрингз».

По дороге на станцию Люк обратился к Белле:

– Ты же в курсе, что твой отец хочет, чтобы я как можно скорее возглавил группу компаний? Так вот, первым делом я наложу запрет на сотрудничество с организациями, где работают японцы, и на торговлю с японскими фирмами.

– Одобряю, – согласилась Белла, – а жена Фила, интересно, знает, что с ним произошло?

– Надеюсь, нет. И я ни слова ей не скажу.

– А знаешь, было время, когда я ненавидела и презирала Фила, потому что считала, что ты из-за него уехал. Теперь я кажусь себе такой мелочной. Мне стыдно.

– Думаю, события последних лет побудили многих иначе взглянуть на отношения с людьми. Произошло глобальное переосмысление. Я немало слышал про немцев; слухи ходили ужасные, но, судя по всему, японцы были ничуть не лучше, даже хуже. Еще не закончилась первая половина века, а я уже потерял двух братьев в двух войнах. Сола я не помню; когда он умер, я был совсем маленьким. Но о ссоре с Филипом буду сожалеть до конца жизни. Довольно Фишерам погибать на войне. Надеюсь, теперь мы сможем сосредоточиться на делах более мирных, например на развитии нашей компании.

– И расширении семьи.

– Правильно я понимаю, что одного ребенка тебе будет мало?

– Правильно. Мне очень нравится сам процесс.

* * *

Хотя Амелии Фишер было почти сорок лет, она оставалась очень привлекательной женщиной. Глядя, как она разговаривает с Люком, Белла думала: «Вот бы мне в ее возрасте так же хорошо выглядеть».

– Фил любил тебя. Ты же знаешь? – сказала Амелия.

Люк кивнул.

– Я никогда в этом не сомневался.

– Он расстраивался из-за того, что вы не смогли поладить, и жалел о вашей размолвке. Считал, что это его вина. Он несколько раз писал тебе и извинялся. Ты получал от него письма?

– Да, и с сожалением признаю́, что даже их не открывал. А еще больше сожалею, что мы так и не помирились. Я до конца жизни буду чувствовать себя виноватым.

Амелия посмотрела на деверя, оценивая человека, которого видела впервые, и сравнивая реальность с легендой. Люк Фишер казался таким спокойным, сдержанным, почти застенчивым и совершенно не производил впечатления самоуверенного героя, каким она его представляла.

– Фил упоминал тебя в последнем письме, которое я от него получила. Это был ответ на мое, в котором я рассказала ему про твой орден. Об этом писали во всех газетах.

Люк улыбнулся.

– Наверно, потому, что все газеты принадлежат «Фишер-Спрингз», – скромно заметил он.

Амелия рассмеялась.

– Возможно. Хочешь, прочитаю, что он написал?

– Только если это тебя не расстроит.

Амелия скрылась в соседней комнате и вернулась со сложенным листком бумаги. Слушать письмо было мучительно, учитывая, что Люк с Беллой только что узнали о случившемся с Филом. Амелия читала, и ее голос дрожал от переполнявших ее чувств:

– «Прекрасная новость про Люка и орден; другого я от него не ожидал. Он, как всегда, в самой гуще событий – совершает подвиги, пока остальные сидят, плюют в потолок и ждут приказов от начальства, а приказов так и нет».

Амелия замолчала и посмотрела на Люка.

– А ты знаешь, что случилось? Что они с ним сделали в том ужасном месте? – Заметив колебание Люка, она накинулась с расспросами: – Ты знаешь, да? Расскажи! Прошу, расскажи.

– Нет, Амелия. Поверь, лучше не знать. Мне самому рассказали не все, но этого было достаточно. Скажу лишь, что Фил вел себя как настоящий герой и больше моего заслуживает орден. Он знал, что его убьют, но это его не остановило. – Люк замолчал ненадолго и продолжил: – Пару недель назад я говорил с его однополчанином. Он был рядом и все видел. Фил, безоружный и окруженный врагами, сумел убить одного из самых бесчеловечных и жестоких охранников в лагере. Тот подвергал заключенных немыслимым пыткам, но, когда Фил с ним разобрался, к пленным стали относиться лучше. Я, конечно, точно этого не знаю, но догадываюсь, что без участия Фила многие австралийские солдаты не вернулись бы домой из того лагеря.

Белла заметила слезы, блеснувшие в глазах Амелии, и решила, что пора сменить тему на более жизнеутверждающую.

– Расскажи про Клэр, – попросила она. – Сколько ей сейчас лет? Семь?

– Восемь, – с улыбкой ответила Амелия. – На прошлой неделе у нее был день рождения. Очень умная девочка, учится лучше всех в классе. Любит читать, любит музыку. Очень похожа на отца.

– У тебя есть все необходимое? Я знаю, Филип умел распоряжаться деньгами, но представляю, как дорого растить ребенка, – заметил Люк.

Амелия улыбнулась и похлопала его по плечу.

– Мы ни в чем не нуждаемся, но спасибо, что спросил. – Она повернулась к Белле. – Твой отец был очень добр. Созвал бухгалтеров и адвокатов компании, чтобы те взяли на себя заботу о налогах и юридическое оформление имущества Фила. Только по рассеянности он, кажется, забыл им заплатить.

– Нет, это часть страховой политики компании, еще мама с папой ввели это правило, – пояснил Люк. – Расходы на юристов и бухгалтерию управляющих оплачивает компания. Родители придумали и сохранили этот пункт, чтобы привлечь квалифицированных управленцев. За годы эта политика полностью окупилась.

– Хватит о делах, – сказала Белла. – Вообще-то, мы пришли пригласить тебя на свадьбу.

Они обсудили подробности, пообещали, что Клэр станет маленькой подружкой невесты, и наконец пошли к машине.

– Насчет Филипа ты немного приукрасил реальность, да? – спросила Белла.

– Возможно, а может быть, и нет. Сама посуди: у Амелии и Клэр от него остались лишь воспоминания. Наверняка Амелия передаст Клэр то, что я ей сегодня рассказал, и хорошо, если девочка будет расти и считать отца героем. А Фил, несомненно, был героем. Не так уж я приукрасил, если честно. Нас же там не было, мы не испытали на себе те адские условия; разве нам судить?

– Наверное, ты прав. Но хочу предложить еще кое-что, Люк. С Филипом ты уже помириться не сможешь, но давай приглашать Амелию и Клэр на все наши семейные праздники. Филип слишком долго был изгоем, и ни к чему теперь исключать Амелию и ее дочь из семейного круга; они могут обидеться.

Люк ласково взглянул на нее.

– А ты права. Я-то знаю, как одинок человек, разорвавший связь с семьей. Когда мы с Филом поссорились, мне было очень тоскливо.

– Так я и поверила. Ты же колесил по свету и крутил шашни с красотками.

– Я пытался компенсировать одиночество, – самодовольно улыбнулся Люк.

– Что ж, теперь у тебя останутся лишь воспоминания о тех веселых деньках. Я прослежу.

– Но это было до того, как я влюбился в тебя, дорогая, – попытался успокоить ее Люк.

– Не переживай, я прослежу, чтобы ты был занят дома и на работе и тебе некогда было заглядываться на юбки даже мимоходом, – пообещала Белла и добавила: – За исключением шотландских килтов, на них можешь смотреть сколько угодно.

Глава восьмая

Марк и Дженни остановились у двери кабинета Сонни, постучались, и тот их впустил.

– Все в порядке, Марк? Дженни, с тобой все хорошо?

– Все хорошо, пап, мы… то есть я просто хотел поговорить.

Марк волновался, что его решение уйти из «Фишер-Спрингз» шокирует отца, но удивляться пришлось не Сонни, а ему самому.

– Вижу, ты уже все решил. Я прав? – спросил Сонни. – Но расскажи, что у тебя на уме? Я чувствую, ты что-то задумал.

– Как ты понял?

Сонни улыбнулся.

– Какой отец не знает, что на уме у сына? По твоему поведению на работе я понял, что тебя что-то тревожит. Ты давно уже об этом думал, был рассеян и переживал, что я обижусь, если ты расскажешь о своих планах.

– А это не так? Ты не обиделся?

Сонни покачал головой.

– Нет, конечно. Я хочу тебе только лучшего. Как и любой отец. Возможно, я разочарован, но это другой разговор. Так скажи, чем планируешь заняться? Это связано с плотничеством?

Марк в изумлении уставился на отца: он удивился и спокойной реакции Сонни на его сообщение, и предположению, что Марк собирается стать плотником.

– Вовсе нет. Почему ты так решил?

– Когда я думал, что же у тебя на уме, вспомнил, как в детстве ты часами сидел в моей мастерской. Вот и решил: вдруг ты унаследовал мою любовь к плотничеству?

– Теперь понимаю. Ты прав, мне нравится работать с деревом, но я не настолько хороший мастер, чтобы сделать это своей профессией. В отличие от тебя и… – Марк внезапно замолчал.

– В отличие от меня и Билли? Ты это хотел сказать?

Дженни заметила, как при упоминании о младшем сыне по лицу свекра промелькнула тень.

Марк не желал расстраивать отца и принялся объяснять:

– Все началось с журнала, который попал мне в руки в 1944 году, когда мы ждали высадки в Нормандии. Журнал оставил в лагере один американец, и я начал читать его просто от нечего делать. Там была статья одного профессора о синтетических волокнах. Тот писал, что вскоре синтетические ткани составят конкуренцию натуральным в производстве одежды. Всех типов одежды. Я слышал, что полиэстер уже начали добавлять в ковровую нить для придания ей прочности. В Англии сейчас синтетические волокна почти никто не производит; у меня не будет конкурентов. Я разослал несколько писем, раздобыл нужную информацию и тайком навел справки в Брэдфорде. Естественно, в текстильной промышленности больше знают об организации подобного производства. Если я смогу получить лицензию на изготовление полиэстера у крупных химических компаний, меня ждет успех. Я сидел за столом в конторе в Брэдфорде и перекладывал бумажки, пока не переставал понимать смысл написанного. Может, это и семейный бизнес, пап, но он не для меня. Прости.

– Знаешь, компанию выкупил австралийский концерн, когда ты был совсем маленьким. Так что это уже не семейный бизнес. У меня нет по этому поводу сентиментальных чувств. Сам посуди: мой дед был обычным ткачом, и, когда отец заявил, что не станет работать в его ткацкой мастерской, дело чуть не дошло до драки. Потом мой старший брат Джеймс объявил, что женится на горничной, и отец вышвырнул его из дома. Вот уже два примера родительских ошибок. Джош Джонс только что поссорился с матерью, потому что захотел жениться на австрийке. Еще один пример. А я слишком люблю вас обоих и не хочу отталкивать вас своим упрямством или отказом поддержать. Это ваша жизнь, я не смогу прожить ее за вас. – Сонни помолчал и продолжил: – И знаешь что, Марк? – Он посмотрел на Марка, затем перевел взгляд на Дженни. – Твоя мать до сих пор не хочет признавать, что Билли погиб. Я пытался убедить ее, что доказательств слишком много, что другие члены отряда видели, как в него попала пуля и его тело упало со склона горы… Недавно мы чуть из-за этого не поссорились.

Дженни нервно заерзала на стуле: она носила ребенка и поэтому особенно хорошо понимала желания и эмоциональные потребности материнского сердца.

– А почему бы вам не отвезти ее на Крит? – предложила она. – Не прямо сейчас, понимаю, сейчас это неосуществимо, а через пару лет, когда обстановка станет спокойнее и путешествовать будет проще. Если она увидит место, где это случилось, это поможет ей примириться с правдой.

– Я подумаю, – согласился Сонни, – но вряд ли в ближайшее время удастся организовать такую поездку.

Они и не догадывались, как долго им придется ждать. Как обычно, жизнь вмешалась в их планы. Решение съездить на Крит далось им нелегко, но, прежде чем Сонни и Рэйчел наконец смогли предпринять свое паломничество, их ждало множество испытаний, принесших и боль, и светлую радость.

* * *

В ноябре напряжение прошедших месяцев сменилось ликованием: у Марка и Дженни родился второй ребенок, дочка, которую назвали Сьюзен Констанс Каугилл. Старший брат новорожденной Эндрю, крепкий мальчик одиннадцати лет, растущий не по дням, а по часам, очень радовался появлению сестры. Впрочем, его радость вскоре уменьшилась оттого, что спальня Сьюзен, находившаяся рядом с комнатой его родителей, также примыкала к его детской. Он выяснил, что его сестра предпочитала не спать по ночам и, как и все маленькие Каугиллы, оповещала окружающих о своем желании поесть громогласным криком. Кроме того, она постоянно требовала менять ей подгузник или качать ее, чтобы помочь пищеварению.

– Как может такое маленькое существо издавать столько шума? – спросил Эндрю однажды бабушку Рэйчел.

– Ты был такой же, Эндрю, – ответила Рэйчел. Увидев удивление мальчика, она продолжила: – Не только ты, но и твой отец, и дядя Билли, упокой Господь его душу. Вы все горланили что есть мочи. Но ты – громче всех. Я иногда боялась, что потолок обрушится, если твои желания не будут немедленно удовлетворены.

Услышав такую бессовестную клевету, Эндрю потрясенно замолчал. Он уже решил, что родственники против него сговорились, когда дедушка Сонни, слушавший их разговор, добавил:

– И не только потолок в этом доме, Эндрю. Когда тебя крестили, мы думали, что рухнет крыша собора Святой Марии в Скарборо, столько шума ты поднял, когда викарий окунул тебя в воду.

Эндрю убежал, обидевшись, что бабушка с дедушкой его не поддержали. И как они могут приказывать высыпаться и вникать в сложные задачки по алгебре, когда полночи под боком воет банши? Эндрю, правда, не знал, кто такие банши, но слышал, что те славились своим воем.

* * *

Накануне выхода на работу и через год после возвращения домой Люк женился на Изабелле Финнеган. Луиза Финнеган, хоть и настаивала, что молодые должны сочетаться браком как можно скорее, пришла к выводу, что организация «свадьбы года» по австралийским меркам требует времени. Люку повезло, что она не слышала, как он шепнул Белле:

– Может, просто сбежим и обвенчаемся тайком? Мне не нужна вся эта мишура.

– Пусть отведет душу. Ты же знаешь, мама тебя любит, а я ее единственная дочь. И для нее это единственная возможность поиграть в свадебные хлопоты.

Люк не нашел что возразить на эти слова.

Декабрьскую свадьбу на пике австралийского лета отметили роскошным приемом, собравшим сливки мельбурнского общества и деловых кругов. Репортеры фотографировали счастливую пару; позже эти снимки разлетелись по всему миру с описаниями подвигов Люка в юности и на войне. Сияющая невеста держала новобрачного за руку и улыбалась в камеру. Наконец закончились годы ожидания. Мать невесты в платье от известного дома мод – в лучшем, что смогла раздобыть, – израсходовала полдюжины носовых платков, утирая слезы радости.

Когда невеста с женихом вышли на первый танец, Люк прошептал на ухо Изабелле:

– Знаешь, кажется, мы нарушили семейную традицию Фишеров.

– Какую? – подозрительно спросила она.

– Ты не беременна.

Изабелла Фишер с любовью взглянула на мужа, кружившего ее в танце по роскошному залу.

– Ха! Это ты так думаешь!

Через две недели в Скарборо Дженни листала журнал и увидела черно-белую фотографию свадьбы в Австралии. Невеста с женихом стояли на залитой солнцем лужайке. Она прочла подпись под фотографией.

– Марк, а как зовут владельца вашей компании? «Фишер-Спрингз»?

– Фишер.

Прочие в комнате прыснули.

– Ясно, что Фишер! Я имею в виду имя, не фамилию.

– Не знаю. А что?

– Тут свадебная фотография из Мельбурна и написано, что Фишер такой-то женился. Вот я и решила, что, может, это он.

– Без понятия.

Сонни проходил за ее креслом, заглянул из-за спины, посмотрел на фотографию и пожал плечами.

– И я не знаю.

Сонни вышел из комнаты, и вдруг ему в голову пришла странная мысль: жених на фотографии был как две капли воды похож на его брата Джеймса. Усмехнувшись, он отмахнулся от этого абсурдного предположения.

* * *

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод с англ. Александра Булынко. – Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

Вернуться

2

Sonny созвучно с sunny – солнечный (англ.).

Вернуться

3

Тобрук – крупный порт в Северной Африке, осада его фашистскими войсками во главе с генералом Э. Роммелем продолжалась 240 дней, с 10 апреля по 27 ноября 1941 года; британским войскам удалось удержать город.

Вернуться

4

Бурт – простейшее хранилище корнеплодов, когда их сваливают в одну большую кучу в небольшом углублении в земле и укрывают соломой и землей.

Вернуться

5

Последняя Англо-бурская война длилась с 1899 по 1902 год.

Вернуться

6

Национальный угольный совет, созданный в 1947 году, национализировал британские шахты. Национализация была отменена лишь при Маргарет Тэтчер.

Вернуться

7

«Голубые небеса» (1946) – американский музыкальный комедийный фильм режиссера Стюарта Хейслера.

Вернуться

8

ВПК – военно-промышленный комплекс. – Прим. ред.

Вернуться

9

ДДТ – высокотоксичный инсектицид для борьбы с насекомыми. – Прим. ред.

Вернуться

10

Внезапное нападение японских воздушных и морских сил на американскую базу Перл-Харбор на Гавайских островах произошло 7 декабря 1941 года, став поводом к вступлению США во Вторую мировую войну.

Вернуться

11

«Спитфайр» – британский истребитель времен Второй мировой войны, дословно с англ. – «плюющий огнем».

Вернуться