Флоренс Толозан
Китаянка на картине

Кларенсу, Грегуару, Эмме

Всем, кого я люблю, они узнают себя

Перевод с французского Дмитрия Савосина

Иллюстрация на обложке huaephiphany

© M+ EDITIONS, 2020

© Савосин Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2023

Пролог

Никто до сих пор не знает – живет ли все, чтобы умереть, или умирает, чтобы возродиться вновь.

Маргерит Юрсенар

Провинция Гуанси, юго-восток Китая

24 августа 1907 года

Шушань

В нашей округе меня знают все.

Правда, точнее бы сказать – думают, что знают. Меня видят ежедневно, со мной перебрасываются словечком, мне улыбаются… При этом никто не постигает сути, вплоть до имени, данного мне при рождении. Никто не представляет себе, кто я на самом деле. Шушань – так зовут меня редкие выжившие с тех далеких времен, когда я была еще совсем крошкой. Теперь их можно пересчитать по пальцам одной руки.

Для всех – и юнцов и старцев, мужчин и женщин, детей, неважно – я – «дары приносящая». Вот как меня называют в родной деревне – «разносчица даров».

Видите ли, таким характерным прозвищем я обязана своей бабушке. Она получила его от своей матери, та – от своей, и так далее, в глубь веков. Вернее всего будет начать отсчет с того незабвенного дня, когда доблестная воительница Шасуй спасла свой народ – моих предков, – уведя его в горы, чтобы укрыть от врагов. Поистине деяние, полное мудрости, которое, между прочим, принесло ей славу великой прорицательницы всемогущих богов.

Когда в один прекрасный день я миновала нежный возраст и перешагнула в годы разума, моя почтеннейшая Вайпо [1] – так называют мою бабушку – одарила меня тем самым, что здесь считается даром свыше, но, признаюсь вам, на такое способен каждый, сумей он только объединить свою душу с изначальными потоками жизни. О, это нетрудно, надо просто потренироваться. Не ищите здесь никакого колдовства. Такая способность ничуть не угрожает вашим жизненным правилам и распорядкам. Это вам не бросать кости, бормоча магические заклинания; о нет, сей дар требует жесткой выучки, и я проходила ее, не разгибаясь, изо дня в день – без преувеличения, именно так.

Одна луна сменяла другую, а я все упражнялась в том, чтобы сосредоточить свою энергию, готовя ее к слиянию со всем окружавшим меня космосом.

Я никогда не рассказывала об этом. Нет-нет. Никогда!

Жители моего края, маленького городка под названием Яншо, считают меня всего лишь избранной – той, что грациозными и ритуальными движениями раскладывает восемь жертвенных даров для богини-матери Си-ван-му. Добрые соседи мои надеются, что взамен та прогонит недуги, родившийся малыш вырастет крепким, урожаи риса окажутся щедрыми и муссоны не нанесут очень уж тяжкого ущерба. Они ждут, что эти дары усмирят демонов, воздав должное предкам.

Я – связь между мистическими духами и покровителями природы (то есть душами моста и реки, но есть еще и духи горной вершины, очага, луга, голубой долины и дороги…) и мужчинами и женщинами этих мест – они видели мое рождение и дали мне столько хорошего.

Но при этом им неведомо – даже моему супругу старому Дун Баоцяну, – что я могу обращаться, как ни удивительно это прозвучит, и ко всему сонму живых существ и созданий нашей почтенной Земли; к людям, животным, растениям и материи вообще.

Ибо всё есть энергия. Ибо в мире нет ничего, кроме энергии.

В этом случае достаточно, чтобы мои руки установили контакт, чтобы на мое прикосновение был ответ, и тогда между нами пробегает мощная сила ци. Наши дыхания соединяются, сливаются.

Однажды, когда мы уютно уселись под сенью священного дерева, прижавшись спинами к его узловатым корням, старая Вайпо предостерегла меня: не переусердствуй с этим мистическим даром, доставшимся с такими трудовыми муками, ибо с каждым подобным слиянием сила становится меньше и меньше. Проклятье! Этого хватило, чтобы вселить в меня настоящий ужас.

Вот почему я всегда избегала такого глубокого проникновения в окружающее, непрерывно раскачиваясь туда-сюда в особенном состоянии, близком к трансу.

Никто не знал ничего об этом. И никогда не узнает.

Исключение сделано только для двоих незнакомцев, встретившихся на моей дороге, – паре лаовай: так мы, китайцы, зовем чужеземцев.

Свою тайну я унесу в могилу – ведь у меня нет потомков женского пола. Сказать по правде, я даже не знаю, хорошо это или плохо. Ничегошеньки-то я про это не знаю, точно. Видать, такой дар не по мне.

И вот я довольствовалась выполнением задач, на меня возложенных.

Надо уметь приносить разнообразные дары: воду для утоления жажды, чистую и благоуханную, цветы, а еще фимиам, свет, запертый в маленькой лампе с горящим маслом внутри, – и не забыть о пище и музыкальном колокольчике, чтобы уловить миг, когда ци окажется в пространстве, отделяющем их от меня. Водрузить их на алтарь, прямо перед молитвенной мельницей. И наконец, ударить в подвесной гонг. Вот это мне нравится больше всего. Вибрации звука, глубокие и долгие, отдаются во всем моем теле, наполняя его защищенной и живительной силой.

Дальше – дело монахов. Они, закутанные в пурпурные ткани, с головами, обритыми в знак отречения от мира, выкрикивают священные слова во все стороны. Для этого они поворачиваются по часовой стрелке направо, складывая свитки аккуратными рядами, чтобы начертанные на них мантры правильно расходились по миру. Тоненькая струйка смолистого дымка облегчает вознесение в небеса.

Знайте же, что выбирать жертвенные дары – сие требует умения виртуозного. Я предпочитаю цветки миндального дерева. Беру их свежими или засушенными, когда как. Не правда ли, они восхитительны – с их божественно расставленными лепестками, шелковистой плотью и нежным изгибом, переходящим в такой трогательный простодушный завиток… Я всегда испытываю необыкновенное чувство от контраста их нежной утонченности с крепким и колдовским благоуханием. Мне очень нравятся белые цветы с желтым сердечком посередке. Их необычный аромат отдает нотками миндаля с явным оттенком ванили.

Вот видите, в этих обязанностях отнюдь нет ничего неприятного. И сами теперь понимаете: роль, для которой меня выбрали, так проста, что с ней легко справился бы и ребенок. Что вовсе не мешает мне исполнять эту роль серьезно и прилежно всю жизнь.

Должно быть, оттого-то я и на каком-то особом положении. Ко мне приходят спросить совета, излить душу. Зато и у меня есть маленькие преимущества. Почти никто не является сюда с пустыми руками. Благодарят меня щедро: то принесут рассола для рыбы и клейкого риса, а то, по случаю, ведерко черных грибов или узелок таро, иногда – очень спелые гуавы или хурму. А бывает, для меня приготовят и большой пирог со свининой, с гладкой поджаристой корочкой, или принесут прямо к дверям дома корзинки с бамбуковыми побегами.

Это придает смысл моей жизни, и я очень довольна. От этого и повседневная пища становится разнообразнее. Что, смею вас уверить, отнюдь не является для меня необходимостью.

Ну вот, я выросла, вышла замуж и нарожала детей, как и все. Так сложилась моя простая судьба в поселке, застывшем во времени. Расположен он идеально – меж двух излучин двух рек, на зеленеющих берегах возделанных рисовых полей, сбегающих с округлых вершин, таких головокружительно бесхитростных.

Откуда ни возьмись, в нашей деревенской глуши, нависнув над моим домом, вдруг выросла барабанная башня, которой мы гордимся. Следует подчеркнуть – она вздымается на целый двадцать один метр посреди нашей чудесной долины. Такая высокая, что наше древо жизни и удачи – величественное камфорное дерево перед пагодой – не идет ни в какое сравнение, несмотря на широкий разброс ветвей и листвы. Мосту ветров и дождей было бы нелишне возместить некоторый нанесенный ущерб. Впрочем, не испортивший безграничной красоты его башенок с изящно изогнутыми кровлями. Он соединяет нас с огромной империей и, как ему и положено, посвящен духу, обитающему в этих текучих водах.

Мы, я и мой старый муж, счастливы на закате дней в наших прекрасных затерянных краях. Худо-бедно мы воспитали троих сыновей. А сейчас стали бабушкой и дедушкой.

Повседневная жизнь крестьян нелегка. Хвала небесам – мы смогли купить буйвола. Ужасным периодам засух, наводнений, эпидемий и неурожаев из-за налетевшей саранчи не удалось нас сломить. И всегда беда случалась в дни жатвы. Какое горе! Пропадало все, сделанное за столько времени тяжелой работы. Но несмотря ни на что судьба благоприятствовала нам, ибо риса почти всегда хватало, даже если недоставало капусты его сдобрить. Жаловаться было бы неблагодарностью.

Жилище наше – обыкновенное, с сушильней и чердаком. Я так им горжусь! Оно целиком и полностью сложено из дерева, как и все в окрестностях, с балконами и террасками, с которых свешиваются для просушки гроздья острого перца, початки маиса и отрезы свежеокрашенной в цвет индиго ткани. Прекрасное жилье, что уж там. И мы живем в нем безмятежно, в согласии с природой. Животные вольны зайти внутрь и так же выйти.

Мы здесь друг другу помогаем. Старухи – такие же, как я, – заботятся о малышах. Они кормят кур и уток, носят ведра из колодца. Еще они прядут хлопок, ткут, шьют и вышивают праздничные одежды. Это они и болезни лечат, и пищу готовят, и белье в ручье стирают, и скотину кормят, и собирают хворост, и выкапывают целебные корни… Молодые женщины работают в полях, пересаживают, подрезают и отбивают рис. Мужчины охотятся, рыбачат и строят. Знаете, они замечательные строители. И именно они отправляются на рынок, если щедрыми выдались урожаи. А по утрам жители поселка выходят всеми семьями собирать свежую коровью травку. Почва у нас дикая, и ее нужно приручать.

Как видите, мы живем благодушно. Каждый знает свою роль, всяк на своем шестке.

Столкновения у нас случаются нечасто и быстро стихают. Не в наших интересах ссориться: ведь мы нужны друг другу. Вдали от любой цивилизации мы существуем в мирке, почти совершенно замкнутом, кормимся тем, что делаем, сами составляем общину и сами же от нее зависим. Разумеется, такое положение вещей обязывает нас уважать друг друга, чтобы вокруг царило сердечное согласие. Иначе не выживешь. И другого выбора у нас нет, если уж совсем ничего от вас не скрывать.

А еще я отважно плаваю по реке в лодке. Опасаться нечего – я привычная. Лодка очень удобная. Я собираю ряску, чтоб кормить свиней. Кому ж еще о них позаботиться? Мне радостно чувствовать себя сопричастной дракону реки. Тихо плыву во времени. Много-много движений, знакомых с детства, воспроизводимых и неутомимо повторяемых изо дня в день. Спокойная и приятная жизнь; скромная – скажете мне вы; полная простых радостей и лишенная истинных неожиданностей: самые заметные перемены связаны с временами года и празднованиями, я имею в виду свадьбы, рождение ребенка и похороны. Все расписано в соответствии с живительным порядком. Незыблемым. Тихое и безмятежное бытие, где ничто не в силах потревожить какой-то нежданной тревогой…

Ведь все предопределено. Предопределено.

Вплоть до того летнего утра, когда я применила свой столь смущающий дар, доставшийся мне в наследство.

С тех пор все не так, как прежде.

О дни мои, похожие друг на друга, полные одинаковых ежедневных трудов!

Я знаю: отныне их больше нет.

Я знаю, что принадлежу целому. Знаю, что и я, я сама, тоже и есть та текучая энергия, что правит космосом и соединяет все живое.

Тем утром я потеряла себя среди сонма сверкающих звезд… Я забыла себя среди тысяч лучившихся песчинок, висевших на небосводе, сосредоточив в себе пространство и время, в бескрайности небесной.

Бездна без дна.

Целая вселенная распахнула врата передо мною – и увиденное взволновало меня.

Видите, как я потрясена этим. Неисцелимо.

Но кто бы не был потрясен, подобно мне?

Часть первая

Знаешь, в жизни не так часто выпадает счастливый шанс – раза два, может, три. Главное – его не упустить. Остальное не важно [2].

Мишель Бюсси. Черные кувшинки

Париж, Порт-де-Лила

18 августа 2001 года

Она

Она видит его. Она выходит из вагона метро. Он входит. Она оборачивается. Тут двери закрываются. Он смотрит на нее, стоя за стеклом; она тоже смотрит на него.

Миг, он растягивается, отделившийся, повисший вне времени. Запечатленный.

Менее чем через десять секунд поезд отправился, и мрак туннеля поглотил его.

Но он уже на сетчатке глаза. Его облик впечатался в нее. Миндалевидные голубые глаза с зеленым отливом, пожалуй, слишком глубоко посажены под кустистыми бровями; лицо скорее треугольной формы, светлая кожа и высокие скулы, пятна веснушек, но не очень заметные, а волосы темные, не слишком короткие и взлохмаченные. Воспоминание о его походке, широких плечах, о том, чем он пахнет – это запах йода, слегка сладковатый… И особенно – о его взгляде. Проникновенном. Сумрачный красавец…

Но черты уже расплываются, вот-вот сотрутся вопреки усилиям удержать их. Она пытается. Они тают, увы, срезанные оградой перрона, растворяются в керамической белизне выложенных плиткой сводов.

Снова подняться наверх, снова занять свое место в толчее жизни, а в сердце настойчиво щемит, оттого что его потеряла, его. Вдохнуть свежего воздуха и дожить обычный денек. Подставить себя удушливой жаре августовского Парижа с его запахом плавящегося асфальта и не обращать на это никакого внимания. Шагать, не различая ничего вокруг, и все же прекрасный незнакомец из метро нет-нет да и вклинивается урывками в самые недоступные мысли. Двигаться в толпе людей и искать похожих – чтобы даровать плоть смутному воспоминанию, иначе оно может в конце концов совсем испариться. Признаться самой себе в очевидном: что совершенно невозможно в точности воссоздать его черты, а все, что от этого остается, – жестоко ускользает, абсолютно неуловимо: кажется, это почти насмешка.

Сказать себе: я узнаю его из тысячи, это лицо, вдруг возникшее на несколько кратчайших мгновений из ничего…

Вновь обрести жизненный темп. Думать о другом. С ходу навоображать сценарии, в которых они с ним играют главную роль. Поразмышлять, какое имя ему бы подошло. И не выбрать ни одного. Представить себе, по договоренности, деловой завтрак с ним. Однако… с ощущением пустоты ниже пояса. Такой же огромной пустоты, как этот Париж, разъехавшийся в отпуска. В пустом городе и в сердце пусто.

И признаться самой себе, что это и вправду трогательно.

Печально.

Париж, Йенский мост

3 декабря 2001 года

Он

Он выходит из автобуса номер 72. Небольшая толкучка. Все спешат. За три недели до Рождества эйфория уже ощутима. Он думает: надо будет серьезно заняться выбором подарков. На работе завал. Уже четыре месяца все задания неотложные. Иначе говоря, ему предстоит все закончить до праздников. Оживление на бульварах подтверждает, что обратный отсчет действительно начался. Сговорившись с братьями и сестрами, он смог перехватить письма, написанные его племянниками и племянницами святому красноносому добряку с непомерным пузом и длинной седой бородой. А вот насчет взрослых… тут его, видно, ждет та же головоломка, что и каждый год. Наверное, сухая грелка – такая, в пупырышках типа вишневых косточек, – для его матери, ведь у нее шейный радикулит, или распылитель ароматических эссенций… да, почему бы нет… а для сестры Элины… массаж. Поглядим. А Реми… о-ох…

Он вздыхает, потом, задрав лицо вверх, поводит носом, словно вдохновение может озарить свыше. Замечает, что небо стало молочно-белым. Вот-вот пойдет снег. Он поднимает воротник: холод кусачий.

Интуиция?

Он оборачивается.

Это она.

Он неподвижно застывает прямо на переходе. В ответ – нестройный хор клаксонов. Он и ухом не ведет; он следит за ней взглядом. Она проходит в автобус, из которого он только что вышел, ищет свободное местечко. Садится с правой стороны. Устраивает сумочку себе на колени, задумчива. Вдруг она видит его, застывает, узнает, впивается в него глазами.

Один шанс встретить ее во второй раз – один из скольких?

Вот автобус снова вздрагивает, глухо урчит мотор, и двери, пискнув, одновременно захлопываются. Их взгляды цепляются друг за друга, как раз когда 72-й отправляется. Молодой человек принимается быстро шагать. Она вертит головой, чтобы не терять его из виду, пока автобус отъезжает. Он еще ускоряет шаг. Он бежит к следующей остановке. Он не принимает решение, не размышляет – он просто действует.

Снова увидеть ее.

Запыхавшись, он доходит до угла проспекта. Видит остановившийся автобус, толпа выходящих из него сливается с толпой входящих. Он бежит еще быстрее.

Ну выйди же, пожалуйста. Выйди!

Он никогда не верил в знамения, в судьбу, вообще ни во что в таком роде. Он упертый картезианец: хозяин нашего жизненного пути – случай. И точка. Он выпадает, а уже потом происходит все остальное. Ничего не суждено. Мысль, что события все равно не преминули бы произойти, какими бы ни были наши решения, до глубины души тревожит его. Все надежды избежать фатальности тогда оказались бы тщетными. Марионетки. Вот кем мы бы тогда были. Презренные марионетки, заблудившиеся в кукольной авантюре. Нет, в такое он не верит ни секунды. Как принять, что личность кто-то дергает за ниточки, управляя ею по незыблемому сценарию? Бредни. А наша личная свобода? Как будто мы ни за что не несем ответственности? Он говорит себе: в любой ситуации нужно немного контроля. Достаточно собрать волю в кулак, чтобы подстроиться и держаться на плаву, не слишком нахлебавшись неудач. Что даже если выбор наших решений и ограничен, надо все-таки зацепить пригоршню. А их связь уже определит нашу жизнь. Рассудительно выбрав их из целого… И да… это не путь к выигрышу.

Есть явления, не подвластные разуму.

Он позволяет себе коротко передохнуть, потянуться, уперевшись руками в бедра. Ледяной воздух обжигает легкие.

Впечатление, что выбор есть. Только впечатление.

Автобус отъезжает опять. Толпа рассеивается в разные стороны. Это продолжается совсем недолго. Уходят все. Кроме нее. Застывшей. Она ищет его. Видит. Теперь идет прямо к нему. Он висками чувствует, как забилось сердце.

Рискнуть и броситься прямо лицом к опасности. А если это было оно – любить?

Но он уже любит ее. И белокуро-золотистые локоны, вздрагивающие в такт ее шагам. И еще ее тоненький хрупкий силуэт, надменно вздернутую головку, не соответствующую подвижности, размашистым и непринужденным движениям, выработанным годами тренировок в прыжках, арабесках и пируэтах, в элементах классического балета. В ее воздушной походке – решимость.

Вот их взгляды встречаются, и она замедляет шаг. Потом останавливается. Они снова стоят друг против друга, стоят неподвижно. Так близко, что он вдыхает ее запах – ванильный аромат изысканных цветов, подчеркивающий ее природную элегантность, прозрачную свежесть кожи, и макияжа совсем немножко – ровно столько, чтобы слега подчеркнуть красивую форму век.

Он погружается взглядом в ее глаза, блестящие и страстные, темно-зеленые. Лицо и незнакомое, и близкое одновременно. Умиротворяющее.

Ему кажется, что когда-то он знал ее – или всегда знал, а теперь открывает заново.

Он не в силах оторвать взгляда, пленник непостижимых бездн.

Он знает: он должен быть именно здесь. Именно в это мгновение. Точно.

Волна покоя накрывает его целиком. А вместе с ней – восхитительное чувство, что отныне все предопределено.

Миг благодати.

Париж, Йенский мост

3 декабря 2001 года

Гийом

Мы улыбаемся друг другу, словно знакомы с незапамятных времен, я беру ее под руку, и вот мы уже блуждаем по лабиринту улиц, абсолютно непринужденно, не произнося ни слова, осознавая хрупкость мгновения.

Ее дубленка вскидывается в такт нашим шагам, она как знамя, развевающееся от ветра над ботфортами, прекрасно подходящими к ее сумочке. Наш разговор – это молчание, отмеренное перестуком наших шагов. Они заводят нас в глубь узенького и сырого переулка, ухабистого и вымощенного старым камнем. Из него мы выходим на веранду – она ведет в какой-то немыслимый чайный салон.

«Седьмой тибетец» – на его вывеске надпись золотыми буквами на ярко-карминовой витрине из лакированного дерева. Я немым вопросительным жестом указываю на заведение. Вместо ответа она толкает меня к дверям и открывает их. Заходим.

Жарко и богато. Настоящий музей. Пол устлан пышными персидскими коврами, на стенах – рамки с позолотой, в них – картины: и море под низким и хмурым небом, и натюрморты, и акварели. Здесь еще и множество ламп на антикварных непарных столиках, рассеивающих пурпурный свет, и заставленные вазами шкафы, статуэтки и предметы старины. На этажерках – книги в кожаных переплетах. На полу – громадный сидящий Будда из потрескавшегося бирюзового фарфора, он жестом приглашает зайти. Сводчатый потолок украшен балийскими зонтиками. К их экзотическим спицам подвешены брелоки металлической ковки. Изысканный беспорядок. Пещера Али-Бабы.

Прислонив карамельного цвета сумочку к ножке стула, она снимает дубленку и вешает на спинку. Медленно разматывает шерстяной шарф и садится. Пожираем друг друга глазами. И все еще такое же молчание. Безмятежное. Редкое.

Откуда эта уверенность, что я ее знаю?

Музыка, шепчущая на ухо душе о сладости жизни, которая впереди и никогда не закончится, захватывает нас мурлыканьем и нездешними благоуханиями. Мелодия, чудесное приглашение к покою, погружает нас в самую суть того, что мы чувствуем. Тибетские колокольчики издают приятный звон.

Официант, бородатый крепыш, приносит меню. Уточняет, что теперь заведение не имеет ничего общего с «Луной в тумане», и бесшумно удаляется.

Я силюсь прочесть. Строчки пляшут перед глазами. Переворачиваю страницы, постичь их смысл мой рассудок не в силах. Она поступает так же.

– Выбрали что-нибудь?

Застигнутый врасплох, слышу самого себя, как ни в чем не бывало заказывающего:

– Зеленый чай с розой для мадемуазель и чай… э-э… – утыкаюсь для вида в любое место на странице меню. – чай хаммама для меня.

До меня доходит, что я такое сказал, лишь когда она при этих словах быстро вскидывает голову и пристально в меня вглядывается, округлив глаза. Бормочу что-то, чувствуя, как все лицо заливается краской:

– Простите, э-э, виноват… и правда, вы ведь… если хотите, можно перезаказать… что вы выбрали?

Она не отвечает целую вечность. Застыв, я с трепетом слежу за ее губами.

Да чем занята моя башка. Проклятье!

– Пусть будет зеленый чай с розой для меня и чай хаммама для мсье, пожалуйста, – наконец объявляет она, не сводя с меня глаз, как будто в легком замешательстве.

У меня вырывается вздох облегчения. Она улыбается, возбужденная. Я в ответ улыбаюсь ей.

– Превосходный выбор, – заключает здешний гарсон. Мужик в годах, слегка кривляющийся, в стильном костюме. – Могу ли посоветовать вам ассорти ливанских сладостей?

Я не раздумывая киваю, чтобы полностью рассеять неловкость.

И тут она заговаривает со мной.

Ее голос.

Спокойный. Негромкий.

Какая она светлая вся. Я словно прикован к своему стулу.

– Счастлива снова тебя увидеть.

– Очень рад наконец с тобой познакомиться.

И вдруг, протянув мне руку:

– Мелисанда Форинелли. Можно просто Мэл.

– Гийом Кальван, – отвечаю, хватаясь за ее пальцы, чтобы уже больше не отпускать их.

И в ее зрачках мелькает лукавое выражение, когда она, не отнимая руки, добавляет:

– А ведь я и впрямь пью только чай с розой, и никакого другого!

Оба смеемся. Я таю при виде двух ямочек, нарисовавшихся на ее заметно порозовевших щечках.

Наш официант с нарочитыми манерами, все такой же чопорный, возвращается с блюдом, украшенным бледно-зелеными цветами вишни. Чайный сервиз утонченно расписан японскими мотивами в пастельных тонах – сиреневом и небесно-голубом.

Гарсон – ибо так у нас их зовут, даже если кто-то из них уже перешагнул порог пятидесятилетия, – осторожно и высоко подняв чайник, разливает ароматные жидкости. Потом водружает в центр стола тарелку со сладостями, утопающими в меду и кунжутных зернышках, желает нам прекрасной дегустации и кланяется.

Тогда она наконец забирает у меня свою руку и задумчиво берет кусочек сахара. Машинально разламывает на две половинки и кидает одну мне в чашку. А затем, не поднимая головы, бросает вторую обратно в сахарницу.

– Ой-ой! – вдруг спохватывается, прикрыв рот ладошкой, а глаза становятся еще больше.

– Да нет же, напротив! Большое спасибо! Я всегда пью с половиной куска. Безупречно!

Она подносит напиток к губам, едва касается горячей поверхности и делает микроскопический глоток. Я смотрю на нее, опешив, и лепечу:

– Но вы… вы пьете совсем без сахара?

– Да. Совсем.

Париж

4 декабря 2001 года

Мелисанда

Потом – вверх по ковровой лестнице маленького отеля. Идем под руки.

Комната под номером 24. Запах его шеи.

Его запах.

Наши сердца бьются в унисон, ритм дыхания одинаков. Бархатистость его кожи. Находят друг друга наши губы. Руки пробегают по телам, они тянутся друг к другу, сжимают одна другую, робко привыкают, узнают друг друга. Все так просто. Так очевидно.

Он нежно шепчет мне:

– Я мог бы остаться здесь навсегда.

– Я тоже. Я тоже.

Эти слова, наши первые любовные признания, возносят нас выше звезд. Я твоя, ты – мой, и теперь мы единая плоть. Вкусить это мгновенье. Отдаться взаимному опьянению.

Часть меня знает, кто он.

* * *

И вновь я вспоминаю наши первые часы вчера.

Я задала Гийому, наверное, не меньше тысячи вопросов. Мы пытались объяснить очевидное – удивительное и обоюдное: мы уверены, что знаем друг друга. Ничего не вышло. Память нашу не освежили ни чай, ни вкусные восточные лакомства. Пришлось с сожалением оставить эту тему, пообещав снова увидеться. Поскорее. Очень-очень скоро.

И он исчез. Навязчивый привкус меда и жар, исходивший от моего лица, свидетельствовали, что пережитое мною только что совершенно реально и никакой не мираж. Нет-нет. Только что город с его хлопковым небом, почти касавшимся земли, поглотил Гийома. И этот момент совершенства мгновенно заняла пустота. Невыносимая пустота. Недоступная разуму.

Пришлось спускаться на землю. С тем, что теперь этого нет. Надолго ли?

Я с удивлением оценила, какое волнение пробудила во мне эта встреча. Мне не хотелось больше ничего другого – только быть рядом с ним.

Я бродила по городу с улыбкой на губах. И одна из таких улыбок была обращена к той сокровенной части меня самой, какая не открывается другим. Весь остаток дня я была словно не в себе, все делая механически и пытаясь не думать о моем сумрачном красавце. Что, ясное дело, оказалось невозможно.

Он внезапно занял первейшее место; меня поглощала только эта тема. Целостность моего существа работала теперь только на это: думать о нем. Странное чувство – играть роль в собственной жизни, опираясь лишь на часть разума, когда остальная – и большая – его часть остается вовне. Далеко.

Ночь я провела практически без сна.

Одно воспоминание цеплялось за другое. Они смешивались, порождая ряд назойливых вопросов. Память о крепком и пылком объятии и нашем первом поцелуе под козырьком, в двух шагах от чайного салона, прямо перед тем как расстаться, вспыхивала передо мною как молния, вызывая сладкие спазмы внизу живота. Его пленительный взгляд преследовал меня, не давая передохнуть. В голове беспрестанно кружился бесконечный и неутомимый хоровод сказанных им слов. Лицо мое словно пропиталось блаженством во мраке моей спальни. К счастью, никто меня не видел. Иначе впору было бы принять меня за сумасшедшую, одержимую какой-то потусторонней связью, ту, что улыбается ангелам, счастливая, лежа в постели. Обезумела от любви – только это я и смогла придумать в свое оправдание.

Я вдруг почувствовала себя до того полной счастьем, что словно вознеслась волей какого-то неведомого волшебства.

Я была Арианой. Арианой, которая любила Солаля [3] и ждала его.

Как я могла до сих пор жить без Гийома?

Незнакомые доселе чувства захлестывали меня: животный страх потерять все то, что неумолимо влекло меня сейчас, и почти неистовая жажда любви. Я предчувствовала, что не смогу лишиться Гийома, – а ведь додумалась до такого всего лишь накануне… Я с ошеломлением понимала, что становлюсь похожей на наркоманку, что сладкий яд течет в моих жилах. Сердце расходилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Все мое существо заполнила сладкая эйфория, восприятие ужасно обострилось. И все смешалось во взорвавшемся внутри фейерверке. Вопреки моей воле.

Я была не в силах бороться – просто отдалась на волю волн, смявших и затопивших меня… И таинственным образом снова ощутила себя единосущной с ним – в слиянии без всякого рационального объяснения и контроля. Этот духовный мост между нами казался непостижимым. Тайна. Так внезапно!..

Объяснения тут можно приводить бесконечно. Его привлекательная внешность, яркость личности, его запах, тембр голоса, – но я твердо знала: такая внезапная тяга исходит из источника за гранью постижимого.

Я вертелась и возилась под простынями, потом поверх простыней, потом опять под простынями, на спине, на левом боку, на правом, потом на животе, – тело усталое и изможденное, а душа донельзя разгоряченная. И эта жгучая необходимость снова увидеть его, против которой бессильно все – даже опустошение.

Утром эсэмэска пришла мне на телефон, которому – ему-то да! – повезло поспать на дне моей сумочки. Гийом! Кровь бросилась мне в голову, я живо подскочила к телефону и открыла сообщение: «Мне уже не хватает тебя. Давай не играть в кошки-мышки. Я не сплю».

Почти впав в настоящую истерику, я взглянула на время, когда он отправил это: 23 часа 36 минут. Мои торопливые пальцы лихорадочно застучали по клавишам.

«Прочитала только сейчас. Не смогла глаз сомкнуть. Мне не хватает тебя».

Ангел-хранитель только что принял меня под крыло.

После обмена эсэмэсками назначили свидание – вечером в ресторане в Маре, живописном квартале, он такой только один и есть, с его спокойным шармом прошедших лет, – я так люблю его.

Нельзя не влюбиться в Париж, если вы приехали из провинции, – в Париж с его галереями, библиотеками, старомодными витринами бутиков, типичными бистро и особняками, а вокруг столько аллей и садов для прогулок. Я люблю блуждать по мощеным улочкам, побродить под аркадами площади Вогезов с их неповторимой атмосферой, восхититься их сводами из кирпича и песчаника, послушать уличного импровизатора-скрипача, пройтись по улице Розье, чтобы пропитаться ароматом фалафеля, с удовольствием съесть пирожки, один аппетитней другого, и в спокойной тишине тупичка, под сенью редких деревьев, поболтать с друзьями за поздним воскресным завтраком.

* * *

«У Жанны» нам принесли соленые тартинки к салату с машем и руколой, заправленному голландским соусом. Стол покрыт толстой скатертью – мы заказывали его заранее. Здесь подавали тушеные блюда в той же посуде, в какой их приготовили. Без церемоний, запросто.

Мы почти не притронулись к блюдам – соединили наши руки и занялись знакомством.

К десерту мы уже знали основное. Подытожим главное. Профессии – я преподаватель китайского, он архитектор, – образование, свободное время, где, кто и когда жил, в каких местах бывали и он и я, наши прежние возлюбленные, детские воспоминания… Мы всё тщательно обсудили. И снова поняли: ничто в наших мирах не могло пересекаться. Кроме одного: с юных лет Гийом коллекционирует драконов.

– Стоит мне увидеть какого-нибудь, и я не в силах сдержаться: мне надо обязательно его купить! Это сильнее меня. Эти зверьки меня волнуют…

– Только фигурки?

– Не обязательно. Например, есть обложка «Голубого лотоса» из «Приключений Тинтина», или наклейка с чайника, или миниатюры из свинца, ну, как-то так. А еще плюшевый дракон и ручки, штамп с рукояткой и каменной печаткой-чернильницей… А в Москве я даже разыскал щелкунчика! Родня и приятели с таким удовольствием щелкают им орехи на дни рождения или Рождество. Слушай, да ведь эти щипцы для орехов помогают отключаться от мыслей! Ах да, совсем забыл, еще у меня есть почтовая марка с Великой стеной.

– «Голубой лотос», чайник, чернила и почтовая марка! Да мы с тобой одной крови.

– Точно-точно. Ах да, снова забыл: альбом для подростков «Дракончик». Знаешь?

– Э-э… нет, мне это ни о чем не говорит… Как-как? «Дракончик»?

– Там история одной девчушки, Линь, кажется, и она получила в подарок дракончика. Что, и правда не знаешь? Чудесный приключенческий рассказ о настоящей дружбе, да еще и с введением в идеограммы. Он стоял в витрине книжного на углу. Я не смог устоять. Покажу его тебе.

– Думаю, он мне понравится. Может, на тебе еще и татуировки в виде химер? – шучу я, чувствуя, что слегка порозовела от собственной смелости.

– О нет! К такому меня не тянет. Наверное, страх перед тем, что невозможно стереть.

Смущенная его недовольной гримасой, которая к тому же становится все явственней, в то время как его проницательный взгляд ни на секунду не отпускает меня, я лепечу, перепугавшись, что мои щеки наверняка сейчас покраснеют как помидоры:

– То же самое. Я… это красиво на ком-то другом, но для меня… нет… Жизнь длинная, вкусы меняются… а главное – со временем кожа становится дряблой, тату расплывается и светлеет!

Он смеется простодушно, я люблю, когда так смеются. Я теряюсь в его глазах и замечаю, что их цвет немного меняется в зависимости от освещения. Голубые волны, а в самой глубине – изумрудная зелень. Я останавливаю взгляд на его чувственных и четко очерченных губах и – слева от подбородка – едва заметном шрамике в форме капельки воды.

Он из тех, кто не может надоесть.

Я обнаруживаю, что Гийом интересовался Азией. Точнее – Японией.

Счастливое совпадение. Он складывает оригами и сочиняет хокку, эти предельно краткие стихотворения из трех строк и семнадцати слогов, предназначенные выразить квинтэссенцию природы. И еще суши: он от них без ума! Ну уж если два фаната сошлись…

– А знаешь, Гийом, – (обожаю произносить его имя!), – что искусство оригами родом не из Японии?

– Правда?

– Оно появилось в эпоху династии Хань… да, именно Хань. А в Страну восходящего солнца его принесли буддийские монахи, приспособившие его к религиозным ритуалам. А позднее оригами стали использовать для выражения симпатии. Это если вырезать цветы. Но иероглифы-то, впрочем, китайские. Они означают «складывать бумагу». Это популярное искусство очень древнее.

– И чертовски рафинированное! Я сделаю тебе цветок лотоса.

– А я лягушечку!

Мы смеемся. Эти бумажные обещания незаметно приближают нас к будущему. Нашему общему.

– А хокку откуда родом?

– Каноническая форма возникла в Японии, но очень вероятно, что начиналось все еще в Поднебесной. Басё, знаменитый японский поэт, упоминает «хокку» – это на мандаринском языке означает «воздушная легкость».

– Вон что, а ведь я об этом даже не слышал! Ты мне не прочтешь какое-нибудь? Конечно, если ты не против!

Я быстро напрягаю память и выдаю:

О китайском хокку
Спрошу я
У порхающей бабочки.

– Хм. И нежно и сильно… вот это и прекрасно. Именно на таком контрасте. И мимолетный образ, впечатывающийся в сознание… Должно быть, при дословном переводе на французский тут чудовищные потери, а? Мы здесь, на Западе, придаем больше значения количеству ударных слогов в стихе, нежели силлаб. Знаешь, Мэл, когда я развлекаю сам себя, сочиняя все это, – ликование оттого, что удается выразить эмоцию, притом что ты строго ограничен в использовании звонких слогов… Признаюсь: когда в стих вкрадывается рифма, я прихожу в совершеннейший экстаз.

– И часто ты их сочиняешь?

– Э… да… находит на меня временами. Пишу в залах ожидания, в метро или автобусе…

Подчеркнув последние слова, он посылает мне взгляд, на который я отвечаю заговорщицким кивком. И тут он добавляет:

– У меня всегда с собой ручка и записная книжка. Мысли я тут же записываю, чтобы не позволить им вылететь из головы. А когда хокку у меня сложилось, я переписываю его в тетрадь, которую храню дома.

И, рассмеявшись, уточняет:

– Спешу тебя успокоить: кроме драконов и поэзии, я не коллекционирую больше ничего!

Мне нравится эта беседа. Он мне нравится.

– В этом стихотворении Басё, которое я тебе прочитала, скрытая ссылка на Чжуан-цзы – даосского мудреца и философа, – который, пробудившись ото сна, спрашивал самого себя: ему ли только что приснилось, что он бабочка, или, наоборот, бабочке все еще снится, что она – Чжуан-цзы. От этого голова идет кругом, от таких разных представлений о реальности. Это порождает в нас сомнения. Никогда нельзя сказать с уверенностью, что ты сейчас не спишь.

– Тем более что спящий не осознает, что спит.

Я помню, что подумала про себя: «Надеюсь, что я не сплю!»

Я незаметно ущипнула себя за руку. «Да нет же, моя прекрасная, ты в состоянии как нельзя более бодрствующем!»

Чарующе.

– Между этими странами множество взаимовлияний. Да в конце концов, они ведь много веков подряд охотно и взаимно обогащали друг друга. Говоришь, Мелисанда, что у хокку все-таки нет таких уж строгих правил композиции?

– Это не обязательно короткое стихотворение. И если форма довольно свободная, то под ней скрыто обращение к вечному и эфемерному, как и в японских хокку.

– Тут речь о тех же самых философских течениях. Или нет?

– О даосизме и буддизме. Чань – безмолвная медитация, духовное озарение. Это японский дзен.

– Потрясающе, до какой же степени нас притягивает этот континент, правда? – заключает он с блестящими глазами, явно разволновавшись. – Я рад разделить это увлечение с тобой, Мэл!

– Idem… [4]

Обмен трогательными улыбками.

Потом, с любопытством:

– А ты не мечтала когда-нибудь поехать в Японию? Или вообще в Азию?

– А то, еще как!

После краткой паузы он вдруг со вздохом:

– А вместе было бы еще лучше…

Опять улыбки. Сияющие.

И Гийом шаловливо уточняет:

– Только уж тогда в Китай. Там не будет языкового барьера: ты сможешь переводить!

Смеемся. Восхищенные глаза у обоих блестят одинаково.

Мне нравится то, что я слышу.

* * *

Между нами сразу же установилось согласие. Еще бы – столько общих интересов! Обожаю такие откровенные обмены.

Счастье накрыло нас невидимой волной прямо в битком набитой комнате. Люди вокруг нас словно растворились в обстановке, среди споров и невнятного шума, стука вилок и ножей о тарелки и негромкой приятной музыки. Никого не осталось – только он и я.

Перед нами распахнулся горизонт всех мыслимых возможностей. Я почувствовала, как из моей спины вырастают крылья бабочки, уже подрагивавшие от нетерпения. Сердце наполнилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Бескрайний горизонт.

Но почему оно так нам знакомо, это странное чувство, так выбивающее из колеи?

Разве что мы случайно встречались как-нибудь днем, – а скорей уж вечером, в поезде, самолете, переполненном зале, – не знаю, где еще…

Стало ясно: у нас не осталось никакого точного воспоминания, только глубокий отпечаток, оставленный каждым из нас в другом. Как бы там ни было, а это абсолютная достоверность. Упрямая. Весьма упрямая.

Хуже всего то, что это чувство могло оказаться злой шуткой наших уже любящих душ.

Церебральная химия.

Мираж.

Неважно, раз уж это обоим нравится.

* * *

Когда принесли кофе, я, не подумав, бросила ему в чашку полкусочка сахара.

Как тогда, в прошлый раз, в чайном салоне.

И вдруг, с ошеломлением заметив, как удивленно поднялись его брови над округлившимися глазами, я так и застыла со щипцами в руке.

Поразительно.

Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции

12 мая 2002 года

Гийом

Я распахиваю свежевыбеленные ставни прямо в назойливые кусты бигнонии, обвившей круглые своды террасы, хвастливо выставив напоказ ярко-оранжевые цветы; пониже, у невысокой стены, сложенной методом сухой кладки, распускается инжир; стройные ряды олив, кривоватых, с мясистыми и узловатыми стволами; охровый цвет вилл, рассеянных по гариге, и открывающийся широкий вид на руины замка.

Хрупкий парус штор смягчает весенний свет. Прекрасное воскресенье – из тех, о которых говорят: вот и зима позади, а нас заполняет до краев новый прилив жизненных сил.

– Мэл, сердечко мое, а не прошвырнуться ли нам? Наверняка где-то тут пустующие амбары, а в них распродажи. Если повезет – раздобудем, чем обставить гнездышко!

– Чудная мысль, милый, – отвечает она еще хриплым спросонья голоском, выбираясь из-под теплого одеяла с цветами розы и фуксии. – Дай мне только пару секундочек…

Я, всегда просыпающийся первым, восхищенно смотрю на нее, ставя поднос на матрас. Она разглаживает смятую простынь, моргает, и ее прелестное овальное лицо с порозовевшими щечками расплывается в широкой улыбке при виде миски горячего молока и намазанной маслом тартинки, сверху присыпанной какао-порошком.

– Ты – любовь по имени Гийом! – наконец выговаривает она, сперва подавив зевоту.

Она неохотно поднимается, подкладывает подушку, хватает напиток и делает глоток. Потом, уже совсем проснувшись, снова благодарит меня и посылает воздушный поцелуй.

Смотреть на нее. О, эта ее манера вытирать рот ладошкой.

Для нее это как для Пруста мадленки, призналась она мне. Лакомые вкусы детства. Вплоть до того, что ее обожаемая бабушка размазывала ей плитку шоколада прямо по ломтю хлеба, – я знаю и это. Я воображаю Мелисанду с двумя косичками, вот она облизывает указательный палец, чтобы им подцепить упавшие на клеенку шоколадные стружки. Конечно, бабуля не ругала ее за это. Как и всякая уважающая себя добрая родственница, она ее баловала, потчевала, ласкала… короче, любила. И давала погрызть последний кусочек сахара, избежавший железных кухонных щипцов.

Мне так нравится смотреть, как она с таким превосходным аппетитом ест, – мне, довольному простым кофе, позволяющему себе разве что бросить в него полкусочка сахарку.

Полкусочка сахарку…

Я пробираюсь сквозь ворох наших спутанных одежд, сброшенных как попало и валиком слежавшихся у изножья кровати прямо на паркет, и предельно аккуратно присаживаюсь рядом.

Размешиваю свой эспрессо, позволив мыслям блуждать где им вздумается, и опрокидываю в себя одним глотком. Запускаю пальцы в непокорные волосы, стараясь придать им хоть видимость прически. Наблюдаю за Мэл, вижу ее сладкие губы, которые не устаю целовать, – сейчас по ним видно, что происходящее ее забавляет, но случается им выражать и печаль, а то и гнев.

Сперва это удивляло меня. По этой причине я не принимал всерьез состояния ее души, ошибочно полагая, что она шутит, а ей в это время приходилось сдерживать поток слез, не спрашивающих разрешения – когда пролиться. С тех пор я лучше научился угадывать, что у нее на уме, и если мне нужно расшифровать ее настроение, мне нужен лишь один нырок меж ее бровей, и – оп-па! – мы всегда вновь обретаем друг друга и вместе плывем по одной долгой волне.

Ангел. Мой ангел.

* * *

Уже почти одиннадцать часов. Когда мы высовываем носы на улицу, птицы поют вовсю. Ни облачка на чистейшем небе, голубом и прозрачном, глубоком и ослепительном. Сад сейчас залит легким солнечным светом. На зелени наливаются почки. Слышен металлический звук шаров: это старики играют в петанк – они более ранние пташки, чем мы.

На Мелисанде плиссированная расклешенная юбка из плотного хлопчатобумажного белого пике. Она так радовалась, найдя ее в шкафу. Ладно сидящая маечка, розово-бежевая, подчеркивает волнующие изгибы тела. Ее голые ноги – предчувствие лета. Она просто сияет. Белокурые волосы, собранные сзади в хвост, придают лицу что-то детское, и я таю от этого. Сам же чувствую, какой легкой стала моя походка в бермудах с большими карманами и парусиновой рубашке цвета моря. Подарок на День святого Валентина.

Возле церкви, почти у самой паперти, весь тротуар усеян старым хламом всех сортов: платья на вешалках, кухонная посуда и ворох серебряных изделий на кружевных скатертях былых времен, непарные стаканчики и куча-мала изящных безделушек. Несколько пожелтевших книг, виниловые пластинки, открытки в технике сепии, а еще и шкатулки, обитые тканью из Жуи. В сторонке – плетенные из ивовых прутьев корзинки, в такие собирают виноград; давно облезлые игрушки, старые афиши, украшения и другие модные причиндалы, растерявшие свой блеск… Вереница лавочек-однодневок.

Мы прогуливаемся туда-сюда, рука в руке. Тихо. На этом роскошном блошином рынке нет снующей толпы, здесь так хорошо торговать, еще совсем рано. Можно послушать освежающее журчание фонтана под старым платаном, гордо выставившим напоказ шелушащиеся кусочки коры, обнажая девственную пробковую основу из-под кремового шелка вздымающегося ствола. Тени, которые отбрасывает нескромное утреннее солнце, пройдя через нежную листву, пританцовывают на утоптанной земле. Аппетитные ароматы блинов и сахарной ваты щекочут нам ноздри, и пока мы отходим все дальше от столетнего дерева, они вытесняют его крепкий и стойкий запах.

Мэл задерживает меня у мебели и зеркал с фальшивой позолотой. Она рассеянно обходит серый пыльный буфет в густавианском стиле и обстановку мастерской, потом распахивает скрипучие двери заржавевшего фабричного шкафчика. Я же западаю на стремянку – она пригодилась бы, чтобы подвесить полку. Перекладины длинные и широкие, на них можно класть всякое-разное… да хоть наши ключи. Я мог бы вворачивать лампочки на потолке и подвешивать между поперечинами наши фотоснимки…

Бродить по улицам в поисках необычных сокровищ, чтобы их переделать, – вот истинное наслаждение для меня. Обожаю дарить вторую жизнь уже отслужившим вещам, реставрируя их или возвращая первоначальную роль, и пытаться превратить их в диковины. Стоит какой-нибудь вещице очаровать меня – и я уже думаю, что из нее смастерю. В этих делах вдохновение мое неутомимо! Я разговариваю с продавцом. У каждого разысканного предмета своя, особая история. А если ее нет – значит, я сам ее придумаю. Выбор – дело интуиции, в любой безделушке скрыто что-нибудь интересное. Я дарую своим находкам новую кожу, подчеркивая ее новыми штрихами. Хуже всего, когда полировать, рисовать, разрезать, склеивать… тут мне уже не остановиться! Единственный выход: отдаться новому проекту в энный раз.

Такое времяпрепровождение приносит мне абсолютную свободу, несвойственную моему ремеслу, крайне ограниченному промоутерами, клиентами, бюджетами, нормативами, разнообразными принуждениями и предпочтениями – своими у каждого.

Мы так до сих пор и не нашли ничего стоящего в этой груде никому не нужных вещей, разве только три горшочка с местным деревенским вареньем – его ароматам своеобразия не занимать. Мелисанда довольна, что мы их купили.

– Помню, как моя мать делала такое из абрикосов и добавляла миндальные орешки, сперва очистив их от скорлупы. Качество – что-то запредельное! И вкус придавало всему неподражаемый.

Пока она щебечет, я любуюсь ее лицом неисправимой сладкоежки – а глаза-то как заблестели!

– А моя бабушка, бабулечка, у нее получался божественный мармелад из дынь. Надо сказать, она добавляла еще стручки ванили. М-м-м! Удивительно, вкус был совершенно другой, чем у сырой дыни. Она наклеивала этикетки с названием и датой изготовления, подписав их своим наклонным почерком былых времен. И у нее такими баночками был уставлен весь погреб.

Свернув с аллеи, недалеко от сводчатого переулка, мы покупаем севеннские орешки. Ну наконец-то будет повод воспользоваться моим драконом-щелкунчиком!

А вот для дома, увы, так и не нашли ничего забавного. Но мы не заканчиваем эту игру – прогулка приятная.

Я беру в руки карманные, оправленные серебром часы. Мне очень нравятся и тонкость стрелок, и поэзия каллиграфически выведенных чисел на циферблате. Верчу в руках корпус. Сзади – патриотический петушок. Его серый окрас чуть потемней, он стоит на скале, надменный, широко раскрыв крылышки, а вокруг колышутся камыши. Потеки солнечных лучей украшают небосвод над его гребешком. Я нажимаю на кнопку. Мэл встает лицом ко мне, склонив набок головку, как она часто делает… И я неумолимо таю.

Я говорю себе, что именно в такие моменты – в совершенно незначительные мгновения, в этих легких улыбках, беглых взглядах, жестах, полусловах, молчаниях… в таких деталях, быть может ничтожных, и проявляется любовь.

Сейчас ее очаровательное личико озарено шаловливой полуулыбкой, едва заметной, она подсказывает мне с недовольной и капризной гримаской:

– Если случайно нападем на округлый трельяж в стиле барокко, покупаем его. О’кей? Всегда о таком мечтала! И к нему табуреточку, – весело уточняет она. – Получится идеальный будуар для нашей спальни, а? А ты сможешь подновить, составив настоящий план работ по натуральной древесине, и подкрасить остальное патиной «Черная луна», которую выбрал для прикроватных столиков. Неплохое сочетание, да?

Охотно это признаю, нарочито подчеркивая дипломатичность моего ответа:

– Твои желания – закон, радость моя. А еще – стальную кастрюльку для каштанов и обязательно с дырочками, хорошо? Одну – чтобы печь на углях в камине.

Как устоять перед Мелисандой, когда у нее на лице едва уловимая тень одной из таких соблазнительных улыбок! Они так и сияют в блеске летнего солнца. Подозреваю, что она нарочно пользуется ими, приберегая для тех случаев, когда ей захочется меня покорить.

Я откладываю часы и обнимаю Мэл за талию. Она же, ликующая, бросает взгляд на картину, небрежно прислоненную к вольтеровскому креслу за старой швейной машинкой «Зингер» – ее серо-зеленый каркас из кованого железа.

– Гийом! Ты видел? – восклицает она. – Я знаю, где это! Я там была!

С ума сойти!

Слежу за ее восхищенным взглядом – он направлен на роскошное шелковое платье. Его примеряет молодая женщина.

– А платье с китайским воротничком. Какое оно необычное, такого анисового цвета! – Она в восторге ахает. – Вау. Да оно великолепно! – очарованно бросает она, требуя моего одобрения.

Мне знакомо это место…

Я хватаю необычную рамку, покрытую темной экзотической эссенцией. Чувствую, как подбородок Мелисанды прижимается к моему плечу.

Внезапно я ощущаю, как она напряглась.

– Смотри-ка, – восклицает она, уставив указательный палец прямо в героев картины и тщательно соблюдая аккуратность, чтобы не дотронуться до полотна. – Как будто это мы! Мы, в старости, – уточняет она, всматриваясь в них еще внимательнее. Ее глаза блестят. – Безумие какое-то!

Я приклеиваюсь к картине. И правда, не поспоришь – сходство изумительное.

И это при том, что ноги моей никогда не бывало в Азии!

Мэл просвещает меня: эта улица находится в Китае, точнее – в центре сказочного городка под названием Яншо, на берегах реки Ли.

Она признается мне, что, изучая язык, побывала там и беззаветно влюбилась в эти места. Добавляет, что ей там было так хорошо, что она оставалась там вплоть до дня возвращения во Францию.

Я рассеянно слушаю, погрузившись в собственные мысли, пристально вглядываясь в место, где, как мне кажется, я тоже уже бывал, и в эту пожилую пару, в которой черта за чертой узнаю нашу точную копию.

Она же, блуждая взором по картине или уносясь мыслью далеко отсюда, продолжает говорить, что часами просто любовалась лодками и безмятежно пасущимися бычками: они, по шею в изумрудной воде, лакомились речными водорослями. Что время там кажется остановившимся. Рассказывает мне, что жители чудесной провинции Гуанси так благодарны корморанам за то, что те помогают ловить много рыбы, что, стоит этим черным птицам состариться так, что больше они не в силах сами доставать добычу, оставляют им обильную пищу. А потом вливают в птичьи глотки полные стаканы рисовой водки. И верные пернатые угасают во сне. Вот так…

Я уже не слушаю.

– Мэл, часы!

Я слышу собственный крик.

Она теснее прижимается ко мне, а я так и стою, разинув рот.

– Что – часы?

– Его часы! Там, на полотне! На старике! Они такие же, как у меня! Те же, что на моем запястье! Нет! Такого не может быть! Я не понимаю, Мэл… ведь это единственный экземпляр. Я получил его в наследство от отца…

При воспоминании об отце у меня задрожал голос. Мелисанда ритмичными движениями гладит меня по спине, как будто убаюкивает, и я тут же успокаиваюсь. Мне не удается оторваться от того, что я вижу. Таких часов никто не носил – только мой папа и я. Я изучаю их, как в игре «найди семь отличий», памятной со школьных лет. Но никакой разницы в глаза не бросается.

– Хорошо бы лупу…

До меня доходит: я подумал вслух. И Мэл куда-то ушла.

Она разговаривает с мужчиной средних лет, с нездоровой кожей – на ней явные следы оспин – и наголо обритой головой, чтобы скрыть лысину. Он вырядился в потертые джинсы и майку с вырезом, обнажающим матросскую полувыцветшую татуировку на одном из многочисленных мускулов, приобретенных за время злоупотребления в спортивном зале. Такое тело должно весить немало.

Мелисанда показывает на меня пальцем.

– Сколько это? – спрашивает она у продавца, который подходит к ней ближе, растирая голый череп так, словно хочет высечь огонь.

Я снова ныряю в картину. Это что-то фантастическое.

Опять выпрямляюсь. Вижу, как Мэл открывает сумочку и протягивает ему деньги. Цену я не расслышал.

Я быстро появляюсь перед ними, зажав под мышкой раму, и наконец произношу:

– Здравствуйте, мсье! Вам известно, откуда она?

Торговец, расставив ноги, выпячивает мощный торс, отчего его фигура становится похожа на букву V, и хмуро качает головой.

Наконец он решается, поднимает брови, надувает щеки и признается:

– Ах… эта… да-да… уф… Честно сказать, и знать не хочу… ни малейшего понятия, мой мальчик.

Он берет деньги.

– Знаете, я ведь просто распродаю. Вот. Больше не нужно. Это чтобы помочь. А вопросов никаких я и не задаю… Если могу быть чем-то полезен…

Продолжая говорить, он одной рукой забирает картину, а другой массирует ряд некрасивых жировых валиков на затылке.

– А мазня эта, – и он пожимает плечами портового грузчика, – честно, даже не знаю… нет, правда… Но одно знаю точно: это стоит немного, потому что, скажу я вам, мой коллега-антиквар от нее отказался. Так-то вот!

Пока он упаковывает нашу покупку, мы молчим. Потом он бормочет с марсельским акцентом, будто режет слова ножом:

– А уж он-то разбирается, можете мне поверить! Клянусь тебе… Да уж. Вот у кого чутье так чутье, не упустит свое… Опытная бестия! Нюхом чует, где прикуп ночует, это уж я вам гарантирую, да-да, дамы-господа! И каждый раз хочет выманить у меня! Что ж, старается – а сам-то за медный грош удавится! Проклятье… людей не переделаешь.

Он быстро окидывает взором наши вежливые ужимки, протягивает мне пакет и продолжает так же фамильярно:

– Ах да. Что я… вот что. Я вспомнил тут, он сказал мне, что это азиатская картина, вьетнамская, что ли, думаю, ну вроде как стильная штучка, или, может, китайская, если не ошибаюсь, и еще – что это вроде как не подделка. Уф. Да, точно, теперь вспомнил. Мы всё шутили насчет прелестной куколки. Как он на нее запал-то! Так и сказал: топ-модель! Ишь ты, просто фанат, твою ж маманю, как мы хохотали! От души! А знаете, китаянка эта на переднем плане-то и впрямь стройняшка!

Он подхохатывает, и, когда мы уже уходим, а он дружески похлопывает меня по спине, у него вдруг гулко урчит в животе.

– Ого-о-о! Пока, молодежь, попутного ветра, в добрый час!

Я обвиваю левой рукой шею Мелисанды, ласкаю ее волосы и дышу их чувственным ароматом таитянской гардении, он околдовывает меня. И мы идем дальше, я держу картину под мышкой, преисполненный решимости прояснить, что значат эти волнующие совпадения. Я в душе посмеиваюсь – до того почти физически ощутимо возбуждение Мэл, вдруг обнаружившей такое сходство.

Она не идет, а скачет вприпрыжку, как козленок. Каблучки цокают с сухим стуком кастаньет. Импровизированный фламенко в сопровождении шепота листвы с солнечными брызгами.

О блинах забыли. Э-э, да что за беда – они по-любому и в подметки не годятся бретонским крепам моего детства. Особенно тем, какие я обожаю больше всего: хрустящим, с кружевными краями, а сверху четвертушки печеных яблочек, и щедро политым Salidou, а ведь это всего лишь божественная смесь карамели с подсоленным маслом.

Что ж, не повезло стремянке-этажерке: сегодня не ее день.

Мысленно я вспоминаю, где может находиться сейчас моя лупа. В ящике стола или на дне коробочки с инструментами…

Чувствую, как меня снедает живое нетерпение: хочу поскорее к нам.

Иду побыстрей.

Сен-Гилем-ле-Дезер

12 мая 2002 года

Мелисанда

Вернувшись в залитый солнцем дом, только что нами обставленный, я лихорадочно бегу к ноутбуку.

Быстро набираю на клавиатуре и нажимаю на автоматический поиск.

Яншо.

Кликаю на фотографии, потом открываю одну из выскочивших – да, в точности тот же вид, что и на картине художника. Вот он, во весь экран.

* * *

Мне, южанке, ничего не стоило уговорить Гийома приехать сюда со мной. К моей великой радости, потребовалось всего несколько месяцев, чтобы он распрощался с Ванном. Не зря о бретонцах говорят, что они заядлые путешественники.

Я была в восторге от того, что привезла его в свои родные края. И вот однажды, прогуливаясь по чудесной средневековой деревушке, мы и набрели на домик с вывеской «Сдается».

Мы пошли по переправе Ангелов. Она вывела нас на мост Дьявола, построенный в XI веке. Он гордо высился над берегами, у подножия узких скалистых горловин, перекинутый через прозрачную речку, здесь совсем узенькую, с изумрудными бликами.

Мгновенная страсть. Мы неторопливо шли мимо низеньких старинных домов, ярусами нависавших друг над другом, с черепичными кровлями, покрытыми тяжелой патиной столетий. Наше будущее жилище ожидало нас – фасады, залитые южным солнцем, белые ставни и дверь, увитая колючником – это вид чертополоха, его золотой цветок обладает уникальной способностью предсказывать погоду: он закрывает лепестки, если дождь совсем близко.

Все казалось нам обольстительным: открытая веранда, кухня на свежем воздухе и яркая терракотовая плитка старинных времен, итальянский душ, выложенный крошечными переливавшимися квадратиками. В гостиной даже был камин! Садик окружали каменные стены – полузаросшие опунциями с невероятными бледно-желтыми цветками. Бесподобный вид на Замок Великана, нависавший над крутыми скалистыми откосами. Великолепно.

– И немного истории: легенда рассказывает, что один кровожадный исполин в древние времена жил на этих скалах, – рассказывает нам агент по недвижимости, призывая восхититься пейзажами.

– Обожаю мифы, – замечает Гийом, он благодарный слушатель.

– Тогда вам понравится! Так вот, этот грозный персонаж имел в жизни только одну забаву – и была ею хитрющая сорока. Она предупреждала его, если кто-нибудь осмеливался подступиться к его логову, но чаще всего тревога оказывалась ложной. В один прекрасный день доблестный воин по имени Гилем пришел помериться силами с тем, кто наводил на всю округу такой ужас. Его церберша подняла тревогу и застрекотала: «Берегись, Великан, Гилем уже в пути, берегись, Великан!» Злыдень не обратил никакого внимания на крики крылатой домашней канальи и был убит храбрым юношей, сбросившим его с самой высокой башни.

Захваченные историей, мы сразу же подписываем договор аренды.

* * *

Гийом наклоняется взглянуть на то, что я ему показываю.

– На этом фото из Яншо виден переулок.

Он протягивает мне стакан холодного лимонада с листочками мяты, в нем позвякивают льдинки.

Я пробую, рот наполняется кисло-сладким вкусом. Громче всего звучит мятная нотка.

– М-м-м, чудесно, милый! Ты добавил капельку тростникового сахара, верно?

– Нет, ложечку гаригового меда. Я открыл баночку, которую нам принесли с той пасеки на озере… да как же его… я забыл. Но ты знаешь, что за озеро… А! Там еще такие красные пляжи. Не заметила? Сали…

– Салагу.

– Вот-вот!

– Ну конечно, это же продукция моей кузины Магелоны! Ты хорошо смешал?

И снова приподнимаю локоть, стараясь насладиться вкусом нектара.

– О-о-о… очень удачно.

Мы влюбленно улыбаемся друг другу и обмениваемся быстрым поцелуем. Губы у обоих влажные и прохладные.

Рассматриваем фотографию в ноутбуке. Улица почти не изменилась. Или разве что совсем чуть-чуть. Я внимательно смотрю то на экран, то на картину.

Нет, я, безусловно, ничуть не жалею о своей покупке: я люблю эту картину и за ее живописные достоинства, и за те чувства, какие она вызывает во мне.

Задерживаюсь взглядом на покосившихся хибарках, они рядком изображены на правой стороне полотна. Как же они прелестны!

– Видишь, вместо обычного жилья тех времен, когда крышу красили, они построили целый жилой комплекс, – замечает он – как-никак архитектор. – Ремесленные мастерские выглядят иначе. Не было ни этой мастерской по ремонту велосипедов, ни вон той ресторанной терраски…

* * *

Я вспоминаю. Китай. Видения накатывают как волны.

Странные очертания закругленных горных вершин Гуйлинь, воздетых к небесам более чем в тысяче километров от Пекина. Пышная растительность. Резкая и яркая зелень рисовых полей, ярусами всходящих в бесконечность над Лунными горами. Хвойные и бамбуковые леса. Блюда, которые я пробовала в семье, происходящей из этнического меньшинства, в земле дун, – эти края ближе к Вьетнаму, чем к китайской столице.

Их сохранившееся поселение, уютно примостившееся на склоне утеса и свившее гнездо в ларце долины, окруженной головокружительной высоты косогорами, долго жило в уединении от мира. Жители здесь просты и беспечны, а гостеприимство развито необычайно – вместо приветствия они спрашивают: «Ты уже поел?»

И снова я вспоминаю ужин, который разделяла с ними в домике на сваях, крепко укорененном в почве с помощью длинных сосновых бревен. Мы устраивались у очага, скромно рассаживаясь на низеньких табуретках вокруг лакированного подноса. Чокались стаканчиками с рисовой водкой. Знак почтения. Рыба была вкуснейшая. Неповторимая. Маринованная и соленая, по всей видимости. А вместо гарнира – клейкий рис, завернутый в жареные банановые листья, и сладкие бататы – мы готовили их прямо на огне. В сухих пирожных было много пряностей.

Дети подбегали потрогать мои белокурые локоны и со смехом отбегали прочь, а мы спокойно пили Ю Ча – крепкий бодрящий чай, заваренный с маслом и затем прокипяченный с добавлением арахиса.

Мужчины в широких хлопчатобумажных синих штанах в тон курткам с воротничками-стойками выносили на солнце свежий рис. Меня поражал контраст ослепительной белизны злаков с одеждами цвета индиго. Старые женщины в традиционных костюмах, с морщинистыми лицами, с кожей, выдубленной жизнью на свежем воздухе, наблюдали за самыми юными девушками. Другие стирали белье в ручье.

На перилах у дверей домов подвешивали клетки с птицами.

На самом первом этаже, под жилыми комнатами – стойло для свиней, коров и домашних птиц. От жары едкий запах проникал наверх. Но как же иначе? Ведь в округе рыщут тигры и дикое зверье. Со скота нельзя спускать глаз!

На самом верху, на чердаке – корзины с новым урожаем риса, почти прозрачного. За жильем располагались крошечные дворики. Там хранились дрова и другие припасы. Оттуда лестница вела на кухни, доверху набитые ящиками со съестным: клубнями таро, жожоба, семенами лотоса или тыквы. Там, на переполненных полках, томились банки с толченым перцем, замаринованной свининой, сушеными грибами. За ними таились еще и горшки с пряностями и приправами, которых я не знала, и котелки – в таких кипятили воду.

А в довершение всего поселок окружала настоящая сельская местность, божественно прекрасная, с геометрически правильными полями обработанных земель и чайных садов – они выглядели как пейзаж, достойный самых прекрасных эстампов.

Я снова вижу, как иду по восхитительным «мостикам ветра и дождя» и не устаю от созерцания столетних колес. Они обеспечивали ирригацию, ритмично, глухо и монотонно перекачивая плескавшуюся воду. И я слышу мелодичные песни чудесного народа и ритмичные пляски играющих на лушэне…

«Слушай, маленькая сестренка, слушай, как этот инструмент помогает рису расти», – бормотали они мне на ушко.

И еще я отнюдь не забыла ни звяканья старинных медных колокольчиков пагоды, когда их раскачивает ветерок, ни нежного щебета соловья. Старейшина так возлюбил его, что никогда не расставался с ним. Он уносил его с собой, уходя в поля на заре…

* * *

– Мэл? – шепчет Гийом, прерывая мои мечтания.

Я оборачиваюсь, меня слишком резко вернули издалека. У него в руках толстенная лупа.

– Ты как думаешь, это в какие времена нарисовали? – спрашивает он своим глубоким голосом, в котором слышится легкий бретонский акцент.

– Кажется, сравнительно давно, если приглядеться, видишь, тут маленькие трещинки. Спрошу у Лизы. Она наверняка сможет датировать точно, – отвечаю я, чуть касаясь ямочки в углу его рта. – А лупа что-нибудь новое тебе сообщила?

– Почти ничего. Часы те же самые. Это невероятно – отец убедил меня, что они существуют в единственном экземпляре.

На последних словах его голос повышается и замирает. Он смотрит на меня невидящим взором, растерянный, сжав зубы. Покусывает губы, скрывая недовольную и хмурую гримасу. Я читаю на его лице бесконечное разочарование. И рану. Его обманули, нарассказывали всякого вздора.

Ставлю стакан, который до этого рассеянно вертела в руках. Крепко обнимаю Гийома, его внезапная ранимость волнует меня, и я убаюкиваю его. На его волосах, которые я взъерошиваю, шелковистых как у ребенка, играют косые лучи средиземноморского солнца – они озаряют его нежные прожилки.

Он вздыхает, стараясь прийти в себя.

Внезапно выпрямляется, высвобождается и встает. И всем телом рванувшись вперед, вскакивает с яростью:

– Мелисанда, больше всего на свете папа ненавидел ложь! Я не могу поверить, что он солгал мне. Он не мог просто так взять и сказать не подумав. Уверяю тебя! Да к тому же мне… А с каким гордым видом он застегнул свои часы у меня на запястье.

Он теперь быстро ходит туда-сюда, не в силах спокойно усесться, его собственная агрессивность очень печалит его самого, и вот он мерит шагами гостиную, точно запертый в клетку медведь, подбрасывая лупу в руке.

Наконец он поворачивается к окну, застывая в раздумье, – что-то просчитывает про себя.

Тут возможны две гипотезы: либо его отца околпачили, либо часы Гийома и часы с картины действительно одни и те же. Он в таком замешательстве, что я решаю все-таки выбрать первый вариант. Второй слишком маловероятен…

Стараясь утешить его, я рассуждаю:

– Тогда нам просто наврал продавец.

– Несомненно.

Он вздыхает.

– Папа наверняка сейчас переворачивается в гробу.

– Завтра же утром позвоню Лизе.

Гийом вяло качает головой. Глаза подернуты дымкой, взгляд прикован к шестиугольной плитке пола. Погруженный в глубины своей души, он сражается с мыслями, знать о которых не позволено никому. Только что в потаенных глубинах открылась брешь.

Подойдя к нему и пытаясь его успокоить, чуть-чуть погладив его с выражением немого понимания, я и сама вдруг вижу в нем грустного маленького мальчика, затронувшего мою душу до самых ее глубин.

И я делаю в душе зарубку: вот и будет случай узнать, что нового у Заз.

* * *

С Лизой Куле мы знакомы со студенческой скамьи.

Обе мы тусовались в компании прожигателей жизни. А спустя месяцы и после взаимных признаний стали подругами.

Заз… Потрясающая личность. В мир взрослых мы входили рука об руку, этап за этапом, сами этого даже не заметив. У нас с ней постепенно сложились уникальные отношения, да так удачно, что в конце концов мы прекрасно узнали друг друга и просто пошли дальше вместе. Для меня она незаменима. Наши общие черты и наши различия так гармонично уравновешиваются, что мы чудесно дополняем друг друга.

Ее образ сейчас у меня пред глазами. Образ прекрасной женщины, какой она и стала теперь, высокой и стройной, умеющей держать себя, очень элегантной – с таким природным изяществом, что ей идет все, что она ни наденет. Жаль, что она не слишком высоко себя ценит. В матово-бледном лице, чуть-чуть подкрашенном, окруженном пышной гривой темных кудрей, каскадом падающих ей на плечи, до сих пор проскальзывает что-то детское. Ей очень идут веснушки, придающие ей своенравный вид. В ней есть уж-не-знаю-что-именно, но нежное и сильное, от нее исходит позитивная и теплая аура.

Она – та, на кого я могу рассчитывать и в трудный, и в добрый час, та, что утешает меня, развлекает, советует, поддерживает, ободряет, когда меня терзает искушение отступить… В общем и целом – она верит в меня. И это взаимно.

Это шанс.

Между мной и Лизой столько общего, столько воспоминаний и общего веселья до упаду! Помню, как в университетской столовой мы меняли ее десерт на мою закуску и наоборот. Взбитые сливки – она сперва поддевала их ложечкой, а потом резким движением опрокидывала в мою тарелку из своей, а меня даже не спрашивала. Диски и книги, понравившиеся нам обеим, – мы передавали их друг другу…

Вереница счастливых мгновений – но, с другой стороны, и у нее немало проблем: сомнения, выбор, решения, неудачи и потребность в утешении и поддержке, заставлявшая нас уединяться в моей или ее комнате университетского городка по соседству с кампусом.

Мы ужинали на скорую руку, сидя прямо на полу, подложив под спины подушки. Обжирались хлебом с выдержанным сыром. И заканчивали эти пиры, грызя шоколад и запивая чашкой чая или кофе.

Уже тогда у нее, у Заз, был талант – высказывать все напрямик, ковыряться в ране острием ножа, чтобы вычистить нарыв, и словам сочувствия и недомолвкам она предпочитала искренность. Мы спорили, ели, плакали и хохотали до тех пор, пока в сердцах наших не оставалось никакой скрытой боли. В целом этого хватало для нашего исцеления. Если случалось потом вспоминать о ране – мы обнаруживали на ее месте простую царапину.

Хотя… не всегда.

Лиза и я… Наше согласие было для нас драгоценным подспорьем в плавании по жизни. Заз всегда была готова выслушать и понять меня. Мы обе были уверены, что желаем друг другу только счастья. Ее отношение ко мне, ее бескорыстная благосклонность подбадривают меня, заставляют изменить видение проблем, мыслить, реагировать.

Лиза научилась распознавать в моих глазах печаль, боль, даже обиду, смущение или стыд, вместо того чтобы верить в дежурную улыбку, которая на моем лице всегда. От себя ведь не спрячешься. Великолепное сообщничество.

Мы соблюдаем точную дистанцию, которая позволяет нам проникать в наши сентиментальные миры, дружеские, родственные и профессиональные. Абсолютно не стремимся к исключительности и не проявляем никакой завистливости, не задаем назойливых вопросов, выходящих за рамки приличий, никаких отравляющих негативных наклонностей. Вот почему наши отношения не портятся.

Короче говоря, никогда нельзя в точности объяснить, почему так происходит. Это как и в любви. Начинаешь искать причины, тонкости, черты характера, примеры взаимопомощи… А все это, в общем и целом, не более чем подтверждения феномена, выходящего за границы нашего понимания.

Тут дело в сродстве душ. И благодаря необыкновенному совпадению испытываемые склонности души, дружеские или же любовные, в ответе и за то и за другое!

У Заз очень развита художественная восприимчивость. Она работает в музейном хранилище. Выполняет там разные задания в чрезвычайно дружной команде – так она говорит мне. Изумительная у нее профессия. Она вносит свой вклад и в развитие культуры, и в документирование и оценку коллекций.

– Я устраиваю общественные и частные выставки. Ты понимаешь? Это потрясающе! – вопит она, а ее глаза радостно блестят в возбуждении.

И Заз рассказывает мне все в подробностях:

– Это я заведую расположением картин, рисунков и скульптур. Я определяю, в каких тенденциях существуют те или иные произведения, чтобы делать их понятнее. Цель – облегчить доступ публики к различным периодам жизни художника, к историческому контексту, темам, которые он предпочитал… Это очень обогащает.

– Да ведь тебе приходится параллельно проводить кучу исследований, правда? Разом ты учишься множеству всяких приемов и ухищрений!

– Как в сказке! Я пишу тексты, где отмечаю вехи творческого пути, и вместе с группой составляю каталог, в котором есть и эссе искусствоведов-специалистов по тому или иному мастеру, и доскональные разборы произведений. Ну, это скорее для временных выставок.

– Захватывающе! Так ты нашла себя, да?

Она так увлечена, что даже не дает себе труда ответить.

– Я участвую в создании учебных фильмов, которые рассылаются по округе. Чуешь?

– О, Заз, я уже в прострации.

– И еще я занимаюсь выставлением в витрине предметов, принадлежавших когда-то художнику.

Интимная сторона творческого процесса – это меня очень волнует.

– Вот это да! Подержать в руках эскизы, палитру или кисть Курбе – должно быть, чертовски впечатляюще!

– Ты не поверишь – через несколько лет мы собираемся посвятить ему целую выставку.

– Фантастика! Вот уж не будет отбоя от публики!

– О, ты не представляешь, как ошибаешься! Сейчас людей труднее затащить в музеи, чем заполнить кинозалы последним фильмом про Джеймса Бонда. А я этим занимаюсь без оплаты. По вечерам впрягаюсь в макет брошюры: предлагаю заманчивый заголовок, сочиняю вводный текст, выбираю фотографии и добавляю цитату. Потом руководство собирается. Каждый высказывает свои мысли, и принимаем окончательное решение. Ах! Это гениально! Я и не мечтала никогда о такой работе, Мэл! Даже во сне. Как же я довольна!

– А я очень рада за тебя. Заз. Уверена, что ты уже смогла стать необходимой. Скоро они больше не смогут без тебя совсем!

Она поблагодарила меня за комплимент своей лучистой улыбкой.

– Я рабочего времени не считаю. Наслаждаюсь работой. Я уж не говорю о том, какую радость чувствую от того, что в любое время могу пойти и полюбоваться моей прекрасной «Филоменой» Сони Делоне, стоит мне только захотеть. Уж ты-то знаешь, какое значение я придаю цвету. Стоит мне только переступить порог зала, в котором она висит, – и меня буквально уносит в небеса эта киноварь и ее синие и зеленые мазки. То же и насчет «Фернанды Оливье» Кеса ван Донгена. О-ля-ля! Зеленые тени на лицах – все внутри переворачивается.

– Ох, ну уж это слишком, нет… кажется, что она больна и ее сейчас стошнит, эту твою Фернанду. Будь я на твоем месте – так же подолгу стояла бы перед «Падшим ангелом» Кабанеля. Вот у него взор, пронзающий насквозь! А мускулатура! Силы небесные!

– А я предпочитаю «Альбайде».

– Из-за цветов. Понимаю!

– Ну, не такие уж они, и вообще темноваты.

– Да, зловещая картина! Душераздирающая!

Еще она с большим воодушевлением рассказала, что участвует и в образовательных программах, не забыв упомянуть о своей работе гидом по выставкам, руководит мастерскими, конференциями и учит стажеров.

– Преподаватель – это мне подходит больше всего, – недавно признавалась мне Лиза, – особенно курсов, которые я веду для студентов.

Заз не приходится скучать: столько задач на нее возложено, что о погружении в рутину и речи не может быть. Музей требует всего, что в силах человеческих, – и вот она последовательно выступает блюстителем-хранителем, выставок устроителем, публичных дискуссий руководителем… Она – звено, связывающее коллег с директором, помощница главного хранителя и, если надо, вникает во все, видит все музейные акции как одно целое. Это многому учит. У нее увлекательнейшая профессия, которая всецело подходит ей, – искусство, и ей так нравится им делиться, это для нее настоящая страсть.

Держу пари, ей придется по душе моя находка с ее зеленым анисовым цветом. Ведь обычными нюансами она пресытилась, а от такого придет в восторг!

И будет счастлива, что я попрошу ее о помощи.

Монпелье, юг Франции

13 мая 2002 года

Лиза

Еще одна почти бессонная ночь. Работы невпроворот. Надо будет заставить себя лечь пораньше. И еще эта конференция – какая уже по счету? – а я опять не смогла ему отказать… Когда я наконец скажу Люку «остановись»? Он не придает значения тому, что я трачу на все уйму времени! В ущерб сну! Не говоря уж о том, чтобы сходить хоть куда-нибудь: ни с кем не вижусь… кроме Люка! Впрочем, в конце концов, это не так уж и неприятно.

«Как искусство портрета дожило до нашей эпохи, пройдя через различные этапы своего развития в истории изобразительного искусства?» Тут у меня не должно возникнуть никаких трудностей. Я уже выбрала произведения для иллюстрации своего выступления.

Работа моя захватывает, но, признаюсь, откусывает много времени от моей личной жизни. Например, я уже целую вечность не плавала в бассейне… Надо бы, кстати, позвонить Мелисанде – пусть нас запишут на ближайшую субботу. А можно убить сразу двух зайцев – после наших заплывов поболтать в джакузи. Даже вспомнить не могу, когда мы с ней в последний раз позволяли себе девчачий ужин на двоих.

Эмалированный чайник поет свою пронзительную песню, отрывая меня от этих мыслей. Наливаю дымящийся кипяток в заварочный чугунный чайничек – это подарок Мэл на мои двадцать пять лет.

Балконное окно – нараспашку, и я любуюсь видом крыш Монпелье.

Легкий ветерок покачивает штору, принося неуловимо сладковатый запах, характерный для древних камней, сырых погребов и канав с лужами загнившей воды. Где-то внизу хрипло мяучит кот.

Мимолетный взгляд на себя в зеркало в оправе из полированного дерева, по случаю купленное на рынке. Сегодня утром немного круги под глазами. Придется накраситься. Пальцами приглаживаю непокорные тяжелые каштановые кудри, чтобы придать им обычную форму. Всегда неукротимые. Теперь я совсем близко к зеркалу, чтобы разглядеть новые морщинки вокруг ореховых глаз. Отступаю на шаг, без всяких иллюзий оцениваю походку; сама себе кажусь немного долговязой. Знаю, что слишком к себе строга. Мелисанда вдалбливает мне это каждый раз, как мы отправляемся на шопинг…

Торжественно распаковываю блузку цвета бутылочного стекла, купленную в интернете: вчера я вынула ее из почтового ящика. Не слишком ли приталена и не чрезмерно ли большой вырез для того, чтобы пойти в ней на работу? Главное – не показаться жеманной. С цепочкой на шее должно сойти.

Включаю ноутбук. Четырнадцать непрочитанных имейлов. Все просмотреть невозможно… Ах вот. Есть один от Мэл.

Кликаю на него: послания от лучшей подруги – вне очереди.

Мелисанда… сестра сердца моего. Такая волшебная!

Всегда жизнерадостная, воодушевленная, искрящаяся, общительная… Она полна оптимизма в любых испытаниях – даже в трудные минуты видит во всем положительные моменты. В такие мгновения она вспоминает старую поговорку и цепляется за нее. «Все к лучшему, даже худшее», – сколько раз я слышала это от нее, когда ее душили слезы или гнев.

А еще она впускает в себя магию. Верит в добрую звезду, следящую за каждым ее шагом, и полагает, что случайностей не бывает на свете, что людей соединяет куда большее, чем они даже могут себе представить, бессознательное общается с бессознательным.

И она чуточку суеверна. «Если чего-нибудь бояться, именно это и происходит», – предупредила она меня, когда я с тревогой ждала результата теста на беременность, моля про себя, чтобы он оказался отрицательным – мой тогдашний любовник мгновенно улетучился еще до того, как я успела заметить задержку.

Список всего того, за что я ее так люблю, относительно длинный.

Особенно трогательны черты, которые обычно называют недостатками, – они часть ее личности. Я думаю о ее обостренной чувствительности, чрезмерной возбудимости, недостатке уверенности в себе, не забыв и об опасении конфликтов и боязни недобрых взглядов. То есть она довольно замкнутая. Уверена – как раз этот фасад и позволяет ей сохранять свободу, которой она очень дорожит.

Она частенько сообщает мне о своих решениях, когда уже успела их принять, – избегая особенно серьезных советов и замечаний окружающих, сделанных, впрочем, из самых добрых побуждений, к которым она, увы, все равно бы не прислушалась.

Ей в высшей степени трудно отказать или обмануть. Она придумала защиту от таких бесцеремонных вторжений: лучше бегство, чем стычка. Она имеет смелость не искать вечного одобрения, и не потому, что насмехается над мнением других, – нет, просто ей хочется жить свободно. В сущности, если ей приятно с Гийомом или со мной, то это потому, что мы не пытаемся судить как ее, так и всё, что она смеет высказывать. Она выслушивает нас, взвешивает все «за» и «против» и потом решает сама. И так бывает, даже если она поступает не по нашим советам – ведь она уверена, что мы с уважением отнесемся к ее выбору, верим в нее и всегда поддержим, что бы ни случилось.

И хотя мы видимся нечасто, она всегда со мной.

Она залечила раны моего сердца, когда те еще кровоточили. Она проявила ангельское терпение, когда я была зла на весь мир и не интересовалась ничем. Она взяла меня за руку и помогла подняться, а потом медленно повела к выходу из печального периода моей жизни.

Мэл – это мое альтер эго. Рядом с ней я могу быть собой, скинуть доспехи и обнажить свои страхи и слабости… и свои надежды и мечты.

* * *

На моем лице заиграла улыбка, пока я читала это энергичное послание. Вот и она. Узнала ее сразу. Это Мэл. Несомненно! Нет ничего лучше солнечного лучика, если с него начинается денек!

От: melisendeforinelli@um3-lvo.fr

Кому: lisacoulet@mna-m.com

Дата и время: 12/05/02 – 14:23

Тема: Прошу тебя ответить на один вопрос

Привет, Заз!

У тебя все как ты хочешь, малышка?

Хватает еще смелости прочитывать все имейлы?

А как насчет поплавать? Если так и дальше будет, ты застынешь без движения наподобие твоих любимых статуй!

Я собираюсь туда в субботу. Пойдешь со мной? Тогда зайду за тобой в 10:00.

ОК?

А вот скажи: мы купили на блошином рынке одну картину. И мне хочется знать, что ты о ней скажешь. Думаешь, получится?

Знаю-знаю: ты много вкалываешь, нет свободной минутки. Бла-бла-бла… но если сможешь одним глазком, то будешь очаровашечкой. Оставлю ее для тебя в вашей приемной. Успокойся, это не срочно.

Заранее спасибо, моя прекрасная!

Надеюсь, у тебя все хорошо и твой Люк наконец-то заметил и тебя среди ваших шедевров. Один совет: нарядись Джокондой, и тогда – как знать!

До субботы!

Целую.

Мэл.

* * *

Заинтригованная, беру пакет, врученный мне, как только я пришла в музей, бегу в свой кабинет и разрываю оберточную бумагу.

Что-то китайское, ну конечно!

Формат обычный: вертикальный прямоугольник. А вот техника – нет. Масляной краской на холсте – это манера западная, в Азии предпочтительнее тушь и акварель.

Удивительно.

Композиция типичная: трехплановая. В верхней части различимы три интересных и разных пространства, сразу приковывающих взгляд: первая треть – переулок, за ним идут горы, похожие на сахарные головы, и наконец вдали – округлые вершины. Разделение буквой S материализуется змеящейся рекой.

Наверху в левой части заметен каллиграфический текст. Это меня не удивляет: обычный для китайского искусства прием.

Мэл научила меня тому, что главные сущности, составляющие пейзаж, – это в первую очередь гора (шань) и во вторую – вода (шуй). Шань-шуй – поэтому так и называется этот жанр изобразительного искусства. И еще она уточнила: этот жанр использовали для выражения духовности, и речь тут не столько о реальности, сколько о визуализации и отражении внутреннего состояния. И это объясняет, почему никто не рисует с натуры, а только по памяти, в мастерской.

Воды и округлые вершины гор здесь – тот хребет, на котором держится все остальное. Деревья с обнаженными стволами – сосны – служат для них орнаментом и своими стилизованными силуэтами придают характерные черточки, привлекающие наше внимание. Их вечнозеленая хвоя на приплюснутых ветвях символизирует жизненную силу и долгожительство, поскольку сопротивляется осаждающим ее бурям.

Моя подружка говорит, что там принято почитать и считать удавшимся то, что всегда обладает ци, а можно произносить и чи. Оно рождается из акта изображения и переходит на того, кто восхищается произведением. Речь тут о связанности предметов с помощью дыхания, которое нельзя увидеть, зато можно ощутить. «Ци должно циркулировать повсюду, – подчеркивала Мелисанда. – Тогда и познается гармония, прекрасное равновесие. Это понятие сущностно для азиатских культур. Оно указывает на основной принцип, одушевляющий универсум и бытие. И правда – любой элемент влечет за собою другой и так далее, вплоть до того, что художник и зритель связаны друг с другом в том, что прошло, и в том, что грядет. Там, где вы сейчас, вам не дано встретить ни ваших предков, ни ваших потомков, но при этом вы понимаете, что они существуют».

Вернемся к нашему холсту. Я аккуратно помещаю его на мольберт и выставляю нужное освещение.

Упираясь локтями в перекладину, наклоняюсь вперед, стараясь найти ключ, который позволил бы мне проникнуть в душу полотна. Я люблю именно этот миг, когда меня затягивает внутрь, потом захватывает, и вот я уже теряю контроль – меня влечет по невидимому пути, который мне не принадлежит, ибо его проложил художник.

Первый план немного банален. Китаянка с коротким, но прямым носом и прелестными миндалевидными глазами цвета хаки прикладывает к волосам сережку с черным жемчугом, стоя у прилавка ремесленника.

Она одета в великолепное платье с китайским воротничком, расшитое анисового цвета карпами, которые выделяются, тон за тоном, на фоне шелковистой ткани – их контуры очень ясные на фоне желтых и белых отблесков, – мотив зелени здесь ярче всего. Еще на платье вышиты белые пионы – ультрамариновые прожилки на их лепестках видны то там, то здесь.

На ней прекрасно подобранные туфельки, их тонкие подошвы отличаются девственной чистотой.

Лицо молодой женщины, спокойное и бледное, обращено прямо ко мне. Гагатовые волосы собраны сзади и сливаются с чернотой кладовки в глубине лавки. Чувственные губы легко подкрашены оранжевой помадой.

Кажется, что свет, падающий ей на лицо, исходит из источника за рамкой картины, так что я чувствую себя составной частью произведения. Поток энергии движется по линии изгиба ее руки, словно увлекающей меня вдоль реки.

Детали выписаны с точностью, достойной фламандской школы. Такой стиль нечасто встретишь в азиатском искусстве, тем более что пропорционально дама больше тех персонажей, что прохаживаются по торговому переулку.

По традиции китайцы изображают три плана в одинаковом масштабе… Эге, да тут на улице есть и европейские туристы. А эта пара… Можно подумать, это Мэл и Гийом!

Но только подумать – ведь эти прохожие постарше их.

Странно.

Я направляю туда искусствоведческую лампу, хватаю лупу. Поразительное сходство! Думаю, заметили ли они его сами и не потому ли купили картину. И внутренний голос шепчет мне: уж наверное да!

У Мелисанды острый дар наблюдательности. Неудивительно, что она смогла освоить язык мандаринов. Развила в себе гиперчувствительность к куче незначительных заданных величин, в которых сама может увидеть разницу. И откладывает их где-нибудь в уголке мозга, даже самые ничтожные. Причем такая способность ничуть не мешает ей видеть и все в целом.

Стоит только проявиться неясности, как у нее в голове включается сигнал тревоги. Все лампочки загораются красным. Ей может броситься в глаза даже песчинка в пружинном механизме. Она легко запоминает, что говорят люди, схватывает их противоречия, ложные уловки, фальшивые согласия. Это у нее безотчетное. В общем, она любит смотреть и слушать больше, чем разговаривать. Она быстро улавливает, насколько человек надежен, насколько он настоящий, можно ли стать ему другом. При ней лгуны, манипуляторы и мифоманы быстро бывают разоблачены.

Наливаю себе чаю. По утрам мой любимый – «Веддинг империал». Вдыхаю пряный аромат карамелизованного какао.

Вот странное совпадение…

Отставляю чашку. Пальцам слишком горячо. Беру в руки раму и ощупываю в поиске шероховатостей. Я проверяю. Есть просверленная дыра, подсказывающая: это для подвески картины. Замечаю такие же выемки с обеих сторон. Вот так штука! Значит, изначально был триптих, а эта картина – его центральная часть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вайпо – бабушка, бабулечка (кит.). – Здесь и далее примеч. пер., кроме особых случаев.

Вернуться

2

Перевод Е. В. Головиной.

Вернуться

3

Речь о героях четырехтомной эпопеи швейцарского писателя, греческого еврея по происхождению, Альбера Коэна (1895–1981), рисующей яркую картину нравов европейской дипломатии XX века, но считающейся одним из лучших произведений о любви во всей франкоязычной литературе. Русскому читателю знаком третий из романов тетралогии – «Любовь властелина» (М.: Флюид ФриФлай, 2012. Пер. Е. Брагинской). Красавец-дипломат Солаль влюбляется в жену своего подчиненного Ариану; история их любви носит возвышенный и эротический характер.

Вернуться

4

То же самое (лат.).

Вернуться