Генри Кассиди
Московская хронология 1941-1943

СОВЕТСКОЕ РУКОВОДСТВО ★ ПО СОСТОЯНИЮ НА ФЕВРАЛЬ 1943 ГОДА

ИОСИФ СТАЛИН

Верхoвный Главнокомандующий, Маршал Советского Союза, Председатель Государственного комитета обороны, Председатель Совета Народных Комиссаров, Комиссар Обороны, Генеральный Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии

ПОЛИТБЮРО ★

(Политическое Бюро Центрального Комитета Коммунистической Партии.)

Вячеслав Mолотов

Комиссар Иностранных дел, Заместитель Председателя Комитета Обороны

Клементий Ворошилов

Бывший Комиссар Обороны, Председатель Совета министров обороны.

Михаил Калинин

Председатель Президиума Верховного Совета, или Парламента.

СОВЕТСКОЕ РУКОВОДСТВО ★

Лазарь Каганович

Комиссар Путей сообщения, член Военного Совета Кавказа.

Анастас Микоян

Министр Внешней Торговли, Ответственный за транспорт и запасы для Красной Армии.

Никита Хрущев

Секретарь Коммунистической Партии Украины, член Юго-Западного Военного Совета.

Андрей Жданов

Секретарь Ленинградского Областного Комитета Коммунистической Партии, член Ленинградского Военного Совета.

А.А.Андреев

Председатель Совета Союза Верховного Совета, специалист по агрокультуре.

КАНДИДАТЫ ИЛИ АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ЧЛЕНЫ ПОЛИТБЮРО ★

Н.М.Шверник

Президент Совета Национальностей Верховного Совета, лидер профессиональных союзов.

Лаврентий Берия

Комиссар Внутренних Дел, Глава НКВД.

Георгий Маленков

Секретарь Центрального Комитета Коммунистической Партии, ответственный за администрацию партии.

Александр Щербаков

Секретарь Московского Областного Комитета Коммунистической Партии,

Начальник Совинформбюро, Начальник Политуправления Красной Армии.

Николай Вознесенский

Председатель Комиссии Государственного Планирования, ответственной за оборонную промышленность.

★СТАВКА (Генеральная Штаб-Квартира Верховного Командования Красной Армии.)

Георгий Жуков

Маршал, Первый Заместитель Комиссара Обороны, бывший Командующий Западного Фронта, Представитель Ставки на Сталинградском и Ленинградском Фронтах.

Клементий Ворошилов

Маршал, бывший Командующий Северо-Западным Фронтом, Представитель на Ленинградском Фронте

Александр Василевский

Маршал, Начальник Генерального Штаба, представитель на Сталинградском и Воронежском Фронтах.

Николай Воронов

Маршал Артиллерии, Представитель на Сталинградском Фронте.

Борис Шапошников

Маршал, бывший Начальник Генштаба, временно освобожден от обязанностей в связи с болезнью

Семен Буденный

Маршал, бывший Командующий Юго-Западным Фронтом, ответственный за формирование резервов.

Александр Новиков

Генерал Авиации, Представитель Авиации на Сталинградском Фронте.

КОМАНДУЮЩИЕ ФРОНТАМИ ★

Леонид Говоров

Можайская операция, Ленинградский Фронт

Кирил Мерецков

Бывший Начальник Генерального Штаба, Волховский Фронт.

Семён Тимошенко

Бывший Командующий Западным и Юго-Западным Фронтами, Северо-Западный Фронт.

Иван Конев

Бывший Командующий Калининским Фронтом, Западный Фронт

Макс Рейтер

В прошлом сотрудник Генштаба, Брянский Фронт.

Николай Ватутин

Взятие Ворошиловграда, Юго-Западный Фронт.

Филип Голиков

Взятие Харькова, Воронежский Фронт

Константин Рокоссовский

Победа в Сталинграде, Донской Фронт.

Андрей Ерёменко

Бывший Командующий Сталинградским Фронтом, Южный Фронт.

Иван Тюленев

Бывший командующий Московского Военного Округа, Закавказский Фронт.

Глава 1. Последняя мирная зима

Весна в Москву в 1941 году пришла поздно. Даже в апреле тяжелые зимние тучи, опускавшиеся всё ниже, пока каждый глоток влажного спёртого воздуха не начинал скрести лёгкие как напильник, продолжали висеть над византийскими башнями Кремля. 6 июня выпал последний снег. Те, кому довелось пережидать эту пору, проклинали грязный ледяной наст и раскисшие сугробы, цеплявшиеся за булыжные мостовые, тоскуя по весеннему теплу – не зная, что вместе с ним придёт война… Все, кроме тех, кто должен был знать, понимали, что две величайшие державы континентальной Европы: Россия и Германия, вот-вот сойдутся в схватке. За два цента вы могли прочитать во всех американских газетах сообщения из Анкары, Берна и Лондона о том, что Германия собирается напасть на Советский Союз. Совершенно бесплатно в европейских канцеляриях можно было услышать сообщения от румынских военных атташе, венгерских секретарей посольства и советников дипломатической миссии Финляндии, что на восточном фронте назревает конфликт.

Но в цензурной колбе Москвы не знал никто: ни иностранцы, ни русский народ, ни советские руководители. Причина, по которой мы не знали, что будет война, заключалась в том, что мы считали, что Советский Союз, который хотел мира почти любой ценой, был готов пойти почти на любые, даже невостребованные уступки, чтобы избежать войны. Но чего мы не могли знать, так это то, что Германия, в любом случае, была полна решимости напасть.

Так и жили мы той зимой, проклиная запоздалую весну, продолжая вести странную жизнь в последнюю мирную московскую зиму.

Кремль провёл все положенные ритуалы.15 февраля открылась XVIII Всесоюзная конференция Коммунистической партии. С докладами выступили секретарь ЦК Георгий Маленков и председатель Госплана Николай Вознесенский, осветившие вопросы транспорта и промышленности. 20 февраля пленум ЦК исключил из состава комитета Максима Литвинова и других членов за «неисполнение обязанностей». 25 февраля Верховный Совет собрался на восьмую сессию, утвердив бюджет на 1941 год в размере 215,4 миллиарда рублей (против 179 миллиардов в 1940-м). Около трети – 70,9 миллиарда – выделялось на оборонные нужды. В буфетных залах Большого дворца громоздились коробки конфет, бутылки с соками и фруктовые пирамиды. Делегаты из всех шестнадцати республик, пройдя через освещённые прожекторами Троицкие ворота и предъявив пропуска на нескольких контрольных пунктах, оставляли в гардеробе галоши, пальто на меху и шапки-ушанки, после чего поднимались на лифтах. В зале заседаний с белокаменными стенами они слушали через наушники речи на языках народов СССР об «англо-французских поджигателях войны» и «второй империалистической войне», а затем расходились по буфетам или неспешно прогуливались по высоким коридорам с алыми коврами.

Иосиф Сталин сидел на своем привычном месте – в глубине зала, справа от трибуны. Вместе с ним в секторе, отведенном для руководителей Коммунистической партии, находились Андрей Жданов – ленинградский партийный секретарь, Никита Хрущёв – украинский секретарь и другие партийные лидеры. При взгляде из удалённой пресс-ложи Сталин был похож на миниатюрную ожившую куклу с его приземистой фигурой и азиатской маской лица. Во время продолжительных речей он перешёптывался и смеялся с коллегами, вставал аплодировать, когда упоминали его имя, затем снова садился и возвращался к шутливому обмену репликами.

Люди вне Кремля создавали свои вечные очереди. Они стояли в очередях за хлебом, молоком и мясом; ждали у киосков газету «Вечерняя Москва», чтобы узнать, нет ли в ней объявлений о распродажах; стояли за билетами в кино на «Музыкальную историю», советскую версию американских фильмов с Фредом Астером и Джинджер Роджерс; стояли за билетами на автобус или трамвай, чтобы уехать домой. Потом они заваривали дома чай или наливали водку и за столом говорили иногда о войне за границей, но больше о рублях, еде и выпивке.

Иностранцы совершали свои маленькие обходы. Неделя по-настоящему начиналась только во вторник, на «mardis de Mme. Gafenku».

Месье Гафенку, высокий, элегантный, седовласый бывший министр иностранных дел Румынии и его жена, белокурая, стареющая, но все еще подвижная бывшая французская актриса, в этот день в шесть часов вечера принимали в своем посольстве, в маленьком дворце с розовыми мраморными стенами на Лeнинградском шоссе. Приехали все представители стран Оси и нейтралы.

В салоне подавали чай и велись беседы, в холле звенели коктейли и стучали шарики для пинг-понга. Позже открывались двери столовой, и начинался ужин-фуршет. Затем включали патефон, и начинались танцы.

М. Гафенку, чью красоту теперь изрезали морщины тревоги, по очереди отводил гостей в сторону, чтобы обсудить события прошедшей недели. Он был владельцем одной из крупнейших румынских газет и любил говорить о новостях, особенно с корреспондентами. Мадам Гафенку сажала гостей одного за другим на диване в углу и красноречиво излагала свои взгляды на множество тем. Особенно она была красноречива в вопросе журналистики. "Если хотите стать великим корреспондентом, – говорила она, – вы должны обращать внимание на две вещи: сплетни в кафе и жён дипломатов…"

Так продолжалось до четырёх или пяти часов утра, и те, кто уходил первыми, рисковали вызвать недовольство хозяев и, возможно, лишиться приглашения на следующий "вторник у мадам Гафенку".

Приглашения разлетались по всему дипломатическому корпусу на оставшиеся дни недели. Жёсткая карточка с золотым орлом и надписью: "Американский посол и миссис Стайнхард просят чести вашего присутствия…" – обычно приглашала на субботний вечер. Там ждал ужин, американский фильм, танцы и бридж. Серый листок бумаги с гравировкой сверху "Британское посольство" и подписью Изабель Криппс внизу гласил: "Будем рады видеть вас на ужине…" – это было приглашение на будний вечер, подразумевавшее официальный ужин в белых галстуках и танцы. Открытка с визитной карточкой Августо и Францес Россо и напечатанным текстом: "Напоминаем, что ожидаем вас на ужине…" – означала ужин, пинг-понг и танцы в роскошном итальянском посольстве.

Между зваными ужинами устраивались вечеринки с коктейлями для гостей и обеды, организованные младшими членами дипломатического корпуса. В выходные "весёлая компания" убегала на американскую дачу—крошечную жемчужину, загородный домик, расположенный на возвышенности в Немчиновке, у Можайского шоссе, которое позже стало полем битвы.

Снаружи это была ветхая лачуга с покосившейся крышей и трубами, словно из мультфильма о старых трамваях. Но в главной комнате был большой камин, который наполнял её теплом, светом и уютом среди грубой, но добротной мебели. Позади находился круглый сад с фонтаном, откуда открывался вид на очаровательную зелёную долину. Вокруг камина или в саду собирались хозяева: Чарльз Дикерсон, первый секретарь посольства, и его жена Констанса; Иван Итон, тогда ещё майор и военный атташе, и его жена Элис; и Чарльз Тэйер, третий секретарь посольства—все они были совладельцами дачи. Там можно было встретить посла Россо с женой или греческого министра Диаманопулоса с супругой. Эти двое были самыми популярными главами дипломатических миссий той зимой в Москве. Их жёны, обе американки, были близкими подругами, пока итало-греческая война не разлучила их. С одной из этих пар также могли присутствовать бельгийский министр Хендриккс с женой, полковник Эрик Грир и Джон Рассел, военный атташе и третий секретарь британского посольства, или полковник Шарль Люге, авиационный атташе французского посольства, с женой, а также один-два американца.

За исключением встреч на даче, разговоры неизменно сводились к политике. Каждое значимое выражение из «Правды», каждый жест представителя советского правительства подвергался всевозможным трактовкам, выворачивался и истязался анализом и интерпретациями. Теперь кажется, что каждое событие той последней зимы в Москве вело к неизбежному исходу. Но тогда это было не так очевидно. И предметов для обсуждения было предостаточно.

В начале зимы державы Оси находились на пике своего могущества. Германия подписала с Советским Союзом новый торговый договор, включавший, среди прочего, крупнейшие в истории поставки зерна. Вячеслав Молотов, тогдашний министр иностранных дел и председатель Совета министров, с блестящей церемонией отправился на встречу с Адольфом Гитлером. Я сидел в тёмном кинозале резиденции посла Стайнхарда, Спасо-Хаус, когда мой секретарь позвонил и сообщил, что московское радио только что объявило о визите. Я шепотом сообщил эту новость Стайнхарду, Криппсу и Гафенку, они незаметно выскользнули из кинозала в гостиную и стали расхаживать вперед-назад под хрустальной люстрой салона, ожесточённо обсуждая значение визита. В тот вечер танцы закончились раньше обычного, и большинство гостей поспешили домой, чтобы телеграфировать своим правительствам, что Россия, вероятно, вот-вот присоединится к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии. Но Молотов вернулся, так и не подписав соглашение.

Этот период достиг своей кульминации в Пасхальное воскресенье, когда Россия подписала пакт о нейтралитете с Японией, а Сталин лично прибыл на вокзал, чтобы проводить Ёсукэ Мацуоку, тогдашнего министра иностранных дел Японии.

Это, вероятно, было самым странным публичным поступком главы великого государства.

Мацуока приезжал в Москву дважды. В первый раз во время поездки в Берлин и Рим. Корреспонденты говорили с ним вскоре после прибытия, и он показался просто приятным маленьким человеком с торчащими волосами, черной трубкой и даром болтливости. Жан Шампнуа из Havas описал его как «английского деревенского джентльмена, окрашенного в желтый». Было очевидно, что его широко разрекламированный визит в Берлин и Рим служил прикрытием для более серьезных переговоров с русскими. Он вернулся, планируя остаться на семь дней, задержался на десять и уже собирался уехать с пустыми руками, когда в это пасхальное воскресенье его вызвали в Кремль, где и был подписан пакт о нейтралитете.

Он должен был уезжать в тот же день в 16:50 на транссибирском экспрессе. Я был на вокзале, чтобы освещать его отъезд, но к моменту отправления Мацуока ещё не прибыл на станцию. Поезд задержали, а дипломаты стран Оси, пришедшие его проводить, беспокойно бродили по платформе. Наконец, в 17:50 он подъехал во главе кортежа автомобилей с японским флагом и в окружении сотрудников посольства. Казалось, поезд вот-вот отправится. Я собирался бежать к телефону, чтобы сообщить о выезде, но, сделав шаг, чуть не наткнулся на двух невысоких людей – это были Сталин и Молотов!

Каждый раз, глядя на Сталина, я ловил себя на мысли, что он выглядит неестественно. Его так часто изображали в карикатурах и портретах, что он сам стал походить на ожившую иллюстрацию из книги. В тот день, с узкими прищуренными глазами и бледным, желтоватым лицом, он казался ещё более нереальным. Да и его форма – фуражка цвета хаки и шинель поверх чёрных сапог, но без каких-либо знаков отличия – напоминала кукольный наряд. Он двигался жёстко, держа руки прямо, не сгибая их в локтях. Молотов же походил на ещё одну карикатуру на самого себя – его огромное лунообразное лицо выделялось между серой фетровой шляпой и пальто.

Они приблизились к группе неловко, явно не обладая искусством церемониального прощания на железнодорожной платформе, как дипломаты. Затем они выбрали из группы Мацуоку, Сталин подошёл к нему и несколько раз обнял его, не сказав ни слова. Но в тот день у Сталина была ещё одна миссия.

Он обошёл тесный круг, пожимая руки всем присутствующим, затем поднял взгляд, словно кого-то выискивая. Его выбор пал на немецкого офицера. Полковник Ганс Кребс, был одним из многих, стоявших навытяжку в своих длинной серой шинели. Сталин пристально вгляделся в лицо офицера и дважды спросил: "Немец? Немец?" "Так точно", – ответил офицер, отдавая честь. Сталин пожал ему руку и сказал: "Мы будем друзьями".

Озадаченный полковник Кребс, в то время исполнявший обязанности немецкого военного атташе, уставился на Сталина, снова отдал честь, когда советский лидер продолжил обход, и проводил его недоумевающим взглядом.

Фраза Сталина: "Мы будем друзьями" – была услышана многими, кто хорошо понимал по-русски. Она быстро передавалась шёпотом из уст в уста. Это мгновенно вызвало поток предположений: имел ли он в виду личную дружбу с Кребсом? Или это было провозглашение советско-германской дружбы? Было ли это продуманным жестом? Или спонтанным поступком? Большинство присутствующих считало, что это было заранее спланировано и относилось не к личностям, а к государствам.

Это был кульминационный момент советско-германской дружбы и проводов Мацуоки. Сталин первым вошёл в вагон Мацуоки, обменялся с ним там ещё несколькими словами и незаметно удалился по пустынной платформе с другой стороны поезда.

Немцы наблюдали за Сталиным в тот день с блестящими глазами, словно зачарованные, и на то были веские причины. Ровно за неделю до этого, в воскресенье,

6 апреля, Сталин заключил пакт о дружбе с Югославией – в тот же день, когда Германия напала на эту страну. Как выяснилось позже, этот пакт сыграл ключевую роль в убеждении Гитлера, что Советский Союз намеревается напасть на Германию и Западную Европу, и что он сам должен первым нанести удар по России, прежде чем снова направить свои силы против Англии. Однако те, кто знал подоплёку этого пакта, понимали, что это не так: на самом деле это был весьма робкий жест.

Изначально русские предложили пакт о дружбе и нейтралитете. Было бы странно, если бы они, намереваясь подкрепить пакт военными действиями, настаивали на включении пункта о нейтралитете. Однако югославы настаивали на пакте о дружбе без упоминания нейтралитета. В ночь на 5 апреля югославский министр Милан Гаврилович неоднократно звонил по телефону в Белград, всего за несколько часов до того, как столица подверглась немецким бомбардировкам, получая разрешение подписать окончательный текст, из которого русские согласились исключить пункт о нейтралитете. Немцы действительно перехватили эти переговоры в Будапеште и опубликовали их частично, при этом намеренно исключив любые упоминания о желании России придерживаться нейтральной позиции.

Затем русские настояли, чтобы пакт был датирован 5 апреля – днём ранее до нападения Германии на Югославию, хотя Гаврилович и его сотрудники прибыли в Кремль только в 1:30 ночи 6 апреля и оставались там до 7 утра, когда немецкие самолёты уже бомбили Белград, а войска маршировали по Югославии. Кажущаяся незначительной разница в датах имела критическое значение, поскольку позволяла русским избежать немецких обвинений в подписании соглашения с фактическим врагом Рейха. В день, указанный в пакте, Югославия и Германия ещё поддерживали дипломатические отношения.

Маленькая югославская миссия была одной из самых интересных в Москве той зимой, став центром нового периода, когда Россия, казалось, начала отдаляться от германского лагеря. С этой миссией приключилось множество странных историй. Посол-святой человек, если такие вообще существуют в политике, бескорыстный и преданный, с резкими чертами лица, изборождённого морщинами, словно высеченными из гранита, и крайне немногословный- сыграл важную роль в последние дни существования своей страны. Когда югославское правительство в конце марта предложило заключить сделку с Германией, он немедленно направил телеграмму об отставке с поста министра. Затем, как президент Сербской крестьянской партии, он организовал отставку трёх членов кабинета, принадлежавших к его партии. Этот раскол привёл к государственному перевороту, который в итоге позволил Югославии сохранить верность союзникам до тех пор, пока она не была вынуждена склониться перед немецкой военной мощью.

Советским руководителям нравился Гаврилович. Он пробыл в Москве всего год, став первым югославским министром, приехавшим после установления дипломатических отношений, но как славянин и человек, близкий русским по духу, он быстро завоевал симпатии. В ночь подписания пакта о дружбе Сталин задержался с ним в Кремле далеко за полночь, дотошно расспрашивая о Югославии, вплоть до того, что пожелал узнать крестятся ли югославы слева направо, по католическому обычаю, или справа налево по православному.

Фотография церемонии подписания, опубликованная во всех советских официальных изданиях, запечатлела Сталина, сияющего доброжелательной улыбкой – что было для него редкостью – смотрящим на Гавриловича.

Но этот период кажущейся независимости Советов от Германии оказался недолгим. Русские просчитались в оценке сил на Балканах и ожидали создания там фронта против Германии. Когда этого не произошло, они снова быстро спрятались под камень. И в этот раз югославская миссия снова сыграла ведущую роль.

Вскоре после подписания советско-югославского пакта германский посол граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург отбыл в Берлин для консультаций. Он вернулся в Москву как раз к первомайскому параду – последнему предвоенному торжественному шествию на Красной площади. Это было впечатляющее зрелище, развернувшееся под ярким солнцем на фоне чистого голубого неба. Вся Москва была украшена красными флагами, развевающимися транспарантами, революционными лозунгами и портретами членов Политбюро.

На всех площадях из громкоговорителей звучала музыка маршей и танцевальных мелодий. Когда куранты Спасской башни пробили полдень, маршал Семён Тимошенко въехал на Красную площадь на могучем гнедом коне. Части Красной армии продемонстрировали довольно впечатляющую коллекцию моторизированной и механизированной техники. Затем мимо членов Политбюро, собравшихся на вершине Мавзолея Ленина, промаршировали гражданские колонны. Но граф фон дер Шуленбург привёз известия, которые должны были омрачить этот праздник.

В ночь на 9 мая Андрей Вышинский – человек, который был обвинителем на процессах 1938 года, а теперь занимавший пост первого заместителя наркома иностранных дел, вызвал Гавриловича в Наркоминдел.

Он почти рыдал, ему ненавистно было произносить эти слова, но советское правительство вынуждено разорвать дипломатические отношения с Югославией – государством, с которым всего месяц назад был подписан пакт о дружбе. Вышинский заверил, что всем югославским дипломатам будут обеспечены максимальные удобства, и они смогут остаться в России как частные лица, если пожелают, но официальные отношения должны быть прекращены. Ничего не ответив, Гаврилович покинул здание Наркоминдела. В тот вечер он не проронил ни слова.

На следующее утро Ивар Лунде, секретарь норвежской миссии, вскрыл конверт похожий на те, в которых обычно приходили счета за аренду от Бюробин – управления по обслуживанию иностранцев, – и обнаружил в нём краткую записку. В ней сообщалось, что советское правительство, ввиду того что Норвегия более не существует как суверенное государство, прекращает отношения.

Я узнал об этом от Лунде и позвонил в бельгийскую и югославскую миссии – поскольку они находились в таком же положении, – чтобы выяснить, получали ли они аналогичные ноты. Бельгийский министр ответил, что нет, но через несколько минут перезвонил, сообщив, что только что обнаружил подобную ноту у себя на столе. Югославский секретарь Милетич ничего об этом не знал. Однако спустя несколько часов Гаврилович собрал своих сотрудников и заявил:

– Господа, мы покидаем Москву.

Было интересно отметить два обстоятельства: во-первых, Россия проявила к Югославии особую деликатность, разорвав отношения не письменно, а лишь устно, в отличие от Норвегии и Бельгии. Во-вторых, Гаврилович не выразил никакого протеста против этого шага. Его точка зрения, впоследствии подтверждённая фактами, заключалась в том, что пока Россия может оставаться в стороне от войны – даже если это означает временные трудности для его страны, – и продолжать наращивать силу, это идёт на пользу Союзникам.

Еще одним интересным моментом было то, что это действие предприняли без какого-либо давления со стороны Германии.

Когда я позвонил в немецкое и итальянское посольства, чтобы узнать их реакцию (предполагая, что они в курсе событий и, возможно, даже инициировали их), ни те, ни другие не знали о произошедшем и были поражены новостью. Это была добровольная уступка.

Гаврилович и его сотрудники уехали поездом утром 3 июня в Анкару. Бельгийская миссия отправилась в тот же день на транссибирском экспрессе в США. А когда греческий посланник Демантопулос вернулся в свое представительство после проводов бельгийцев, он тоже обнаружил на столе небольшую записку – к тому времени оккупация его страны Германией была завершена.

«Вы понимаете, что это значит?» – сказал мне греческий министр; – «мир на востоке». И дипломатический корпус в Москве убедился, что Советский Союз вновь твёрдо встал на путь умиротворения. Грандиозную операцию, подобную вторжению в Россию, невозможно сохранить в тайне: уже одни только передвижения немецких войск ясно указывали на грядущее.

Но пока слухи о предстоящей битве разлетались по всему миру, русские отказывались верить в это – да и дипломаты тоже не могли поверить.

В этот период Сталин сменил Молотова на посту председателя Совета народных комиссаров (то есть главы правительства), и было очевидно, что лишь исключительные обстоятельства могли к этому привести.

Советская система всегда была двойственной: в принципе – совместное управление Советского правительства и Коммунистической партии, хотя на практике, конечно, партия доминировала. Однако указы, обращения и приветствия подписывались Молотовым как главой правительства и Сталиным как генеральным секретарём партии. Теперь же пирамида диктатуры обрела завершённость: Сталин открыто взял на себя всю полноту ответственности. Что же за чрезвычайная ситуация заставила его выйти из тени партийных кабинетов в открытое пространство правительственного зала? Среди дипломатов преобладало мнение, что это был не «кабинет войны» (cabinet de guerre), а «кабинет пакта четырёх» – имея в виду соглашение с Германией, Италией и Японией.

Отношение самих русских к советско-германскому кризису ярко отражала популярная в то время байка о диалоге между Сталиным и Гитлером. Сталин: «Что делает ваша армия на советской границе?»-Гитлер: «Они здесь на отдыхе. А что делает здесь ваша армия?» – Сталин: «Она здесь для того, чтобы ваш отдых продолжался».

Этот анекдот, возможно, был не так уж далёк от истины. 13 июня ТАСС, официальное советское агентство новостей, опубликовало коммюнике, ставшее образцом наивности и почти дословным повторением той шутки. «Ещё до отъезда британского посла сэра Стаффорда Криппса за границу, – говорилось в нём, – в иностранной печати появились сообщения о германских политических и экономических требованиях к Советскому Союзу». Эти сообщения характеризовались как «злостные вымыслы», а упоминание имени сэра Стаффорда в первой фразе намекало, что после его отъезда подобные слухи участились. Это был прямой выпад в адрес человека, которому вскоре предстояло вернуться в Москву уже в качестве посла союзной державы.

ТАСС заявило, что передвижения советских и германских войск к общей границе не носят «враждебного характера». Красная армия, настаивало агентство, проводит лишь обычные летние манёвры. Сообщения о трениях между странами, утверждалось в коммюнике, «распространяются с целью спровоцировать советско-германский конфликт и расширить масштабы войны». Эта фраза отсылала к марту 1939 года, когда Сталин впервые провозгласил курс на дружбу с Германией, предупредив партию об «англо-французских поджигателях войны» и указал, что Россия не должна «таскать для них каштаны из огня» (перевод западной прессой Сталинской идиомы «загребать жар чужими руками», что породило термин «каштановая речь»-примечание переводчика).

В заключение ТАСС заявило: «Обе страны намерены соблюдать положения советско-германского пакта о дружбе» – эти слова звучали с ложно-авторитетной интонацией, будто агентство располагало достоверными сведениями о намерениях Германии.

Это коммюнике было настолько странным, что уже после войны Соломон Лозовский, заместитель наркома иностранных дел, отчасти попытался его объяснить на своей первой пресс-конференции в качестве заместителя руководителя и официального представителя Советского информационного бюро.

По его словам, это была всего лишь уловка, чтобы прощупать немцев: если они опубликуют коммюнике в подконтрольной прессе своей страны и оккупированных государств, это будет означать их намерение соблюдать пакт о дружбе. Если не опубликуют – значит, собираются его нарушить. Они его не опубликовали, и таким образом советское правительство якобы убедилось, что Германия вот-вот станет врагом. Однако, судя по всем внешним признакам, советское правительство в тот момент не сделало таких выводов, и даже после войны это оправдание звучало крайне неубедительно. Единственной правдой в том коммюнике было то, что Германия действительно не выдвигала Советскому Союзу никаких политических и экономических требований. Более того, 21 июня немцы выполнили последнюю поставку в СССР согласно торговому договору. А советское руководство продолжало ждать ультиматума, который был объявлен лишь после начала войны.

Великобритания и США предупредили советское правительство о том, что располагают данными о подготовке Германии к нападению. Однако эта информация встретила лишь очередное подтверждение стремления СССР сохранить мир.

Британский посол Сэр Стаффорд Криппс запросил встречу со Сталиным, чтобы лично передать эти сведения. Ему отказали. Тогда он попытался встретиться с Молотовым – и снова получил отказ. В конце концов, ему удалось добиться аудиенции у Вышинского, однако содержание их беседы так и не было обнародовано. Сложилось впечатление, что Вышинский едва ли не счёл сэра Стаффорда «провокатором» за предположение, что Германия может предать своих советских друзей. Криппс покинул Москву в начале июня, по всей видимости, потерпев неудачу. Официально было объявлено, что он едет в Стокгольм "лечить зубы". На самом же деле он отправился в Лондон по делам и не планировал возвращаться в СССР. Лишь сами немцы смогли в итоге сделать его миссию в России успешной, превратив Великобританию и Советский Союз в союзников.

Последний официальный приём в Москве перед войной, на котором я побывал, был устроен немецким посольством в здании старого австрийского представительства, находящегося по соседству с гостевой резиденцией Наркоминдела и, одновременно, совсем недалеко от моего офиса в переулке Островского. Буквально на расстоянии нескольких домов. Мероприятие включало показ фильма, демонстрирующего ужасы блицкрига на Балканах – излюбленный немецкий приём устрашения. Но присутствующих здесь сотрудников отдела по связям с иностранными армиями РККА, казалось, это зрелище не впечатляло. Американское посольство отклонило приглашение для дипломатического персонала, однако представители военного атташата пришли. Был там и я. В мои профессиональные обязанности входило узнавать и писать о том, что у немцев на уме. На следующий день я уезжал в отпуск. "Ты правда уезжаешь сейчас?" – спросил меня Дмитрий Попеску, секретарь румынской миссии. В его голосе звучала лёгкая нотка удивления. Максимум, что он мог себе позволить, это намекнуть мне. Но я этого не уловил. "Да", – ответил я и уехал.

Глава 2. Россия накануне

Русская деревня в канун войны представляла собой завораживающее зрелище – панораму безмятежного, почти наивного спокойствия, царившего тогда во всех европейских странах, претендовавших на нейтралитет, пока Германия покоряла их соседей, чтобы вскоре обрушиться и на них.

Впрочем, назвать жизнь в России безмятежной было бы преувеличением. Первое, что замечал любой иностранец, гуляя по московским улицам, – люди здесь почти не улыбались. Но в те дни жить им стало определённо лучше. Урожай выдался хорошим, и еды хватало. Прибалтийские республики, всего год назад присоединённые к Советскому Союзу, начали поставлять потребительские товары. И на фоне бессмысленного разрушения, принесённого «империалистической войной», Россия казалась островом мирного созидания. Такими я увидел русских в самый счастливый период советского режима. Но я также увидел их настоящими.

Я всегда считал их примитивными людьми – страстными в своих жестокостях и покорными в подчинении, но я не понимал этого по-настоящему, пока не столкнулся с ними и с их самолётами.

Это произошло, когда я летел из Москвы в Сочи, на черноморское побережье Кавказа.

"Интурист" велел быть в московском аэропорту к 8:30 14 июня, чтобы успеть на рейс в 9:10. Мой шофёр Павел Иванович доставил меня вовремя, и тут началась борьба. У меня было три места багажа – чемодан, дорожная сумка и пишущая машинка. В зале ожидания этого ультрасовременного аэропорта множество людей набросилось на мой багаж, споря, протестуя и размахивая руками. В итоге решили, что я могу взять сумку и машинку, но для чемодана места не было. Его обещали отправить завтра. А «завтра» по-русски было как «маньяна» по-испански: когда-нибудь.

Я согласился, но спросил, можно ли переложить несколько нужных мне вещей из чемодана в сумку. Это тоже разрешили, и толпа тут же взялась помогать. В результате молния на сумке оказалась вырвана с корнем, и у меня в руках осталась рваная сумка, кое-как стянутая ремнем Павла.

К тому времени уже пора было идти. Ровно в 9:10 динамики что-то объявили, и я направился ко входу. Но я ошибся: это был рейс в Одессу в 9:20. Через несколько минут объявили самолет на Сухум и Сочи (рейс 9:10), и я вышел на взлетное поле.

Я понял, что самолёта бояться не стоит – это был двухмоторный двадцатиместный "Дуглас". Хорошая машина, такая же, как та, что год назад доставила меня из Берлина, и в отличном состоянии. Экипаж тоже внушал доверие: здоровый, крепкий пилот и второй пилот, деловитый механик и бойкая стюардесса. Она особенно выделялась. Молодая, полненькая брюнетка с открытыми голубыми глазами и курносым носом, она лишилась верхних зубов слева, но даже так смотрелась довольно миловидно и гордилась своей синей полувоенной формой. Работала она дружелюбно и умело. Беспокойство у меня вызывали только пассажиры.

Едва колеса аккуратно оторвались от взлетной полосы, как начался настоящий ад. Мое место № 10 располагалось в центре среднего ряда. Впереди меня сидела молодая быковатая пара. Девушка тут же помахала стюардессе, схватила бумажный пакет и начала извергать невероятные объемы. Мужчина последовал ее примеру. Затем они откинули спинки кресел прямо на мои колени и заснули. Слева от меня темнокожий крючконосый юноша с кудрявой шевелюрой начал нести околесицу. На лбу у него выступил пот. Глаза становились все шире и шире. Это был его первый полет. Где-то сзади другой пассажир начал давиться. Впереди остальные перекликались через проход, болтая без умолку.

Самолёт набрал всего полторы тысячи футов и взял курс строго на юг. На такой низкой высоте было неспокойно, и машину сильно бросало. Мой левый сосед не сводил глаз с альтиметра, пока стрелка не стабилизировалась, затем уставился на парочку впереди, пока те не угомонились. Убедившись наконец, что выше мы не поднимемся и что его не стошнит, он обрёл уверенность и присоединился к всеобщей болтовне. Потом запел во весь голос. В завершение начал декламировать на предельной громкости. Никто не обращал на него внимания. Всё это было совершенно нормально.

Стюардесса, обходившая пассажиров по очереди, подошла ко мне и громогласно объявила на весь салон, что я – особая персона, направленная "Интуристом". Все сразу уставились на меня. Она достала красный кожаный ежедневник – рекламный продукт одной берлинской оптической фирмы – и спросила, есть ли у меня такой же."Нет," – ответил я, – "я не немец, я американец." "Да, знаю," – сказала она, – "мне сказали." Оказалось, этот ежедневник ей подарили десять немецких инженеров на предыдущем рейсе из Ростова в Москву. Их эвакуировали буквально перед началом войны!

Пассажиры тут же начали забрасывать меня вопросами. Я объяснил, что я американский корреспондент, летящий в Сочи на отдых. "Из какой газеты?" – поинтересовались они. Я нашел в "Правде" несколько зарубежных репортажей с пометкой "Ассошиэйтед Пресс" и сказал, что это мое агентство. "А это ваши репортажи?" – спросили они. "Нет, – пояснил я, – я московский корреспондент". Посыпались обычные вопросы: как долго я в России и где бывал до этого.

Тем временем самолёт, преодолевая встречный ветер над Воронежем, взял курс на Ростов-на-Дону. Это был родной город моего соседа, и по мере того, как мы пролетали над Доном и мутным Азовским морем, он пел всё громче и громче, прерываясь лишь для того, чтобы восхвалять красоты Ростова. После пяти часов полёта из Москвы самолёт совершил посадку.

Стюардесса проводила меня мимо трёх самолётов, все «Дугласы», к тому, который продолжал рейс до Сухума. В этом большом двадцатиместном самолёте было всего четыре пассажира.

В двухчасовом перелёте через Кавказские горы мы поднялись на десять тысяч футов. На этой высоте было спокойно, а облака под нами напоминали сказочную страну: хлопковые поля и замки из взбитых сливок, населённые причудливыми снежными человечками и пушистыми зверьками. Один из пассажиров, молодой человек, багаж которого состоял лишь из теннисной ракетки, сел рядом со мной, что-то пробормотал по-русски, заикаясь, а затем сказал на ломаном английском: «Фантастические формы». Другой окликнул меня: «Товарищ!» – и показал на очередное облачное образование. Новая стюардесса, смуглая худенькая девушка, вспотевшая, в белом платье, сновала между пассажирами, указывая на достопримечательности за окном.

Вдруг пассажир, окликнувший меня «Товарищ!», воскликнул по-русски: «Море, море!» Все бросились к его борту, где в просветах между облаками сверкало Чёрное море.

Самолёт сделал разворот, огибая заснеженные горные вершины, и взял курс вдоль побережья к Сухуму. Посадка произошла на ровном поле, где девушка с красно-белыми флажками чёткими движениями направляла машину к терминалу – небольшому современному белому зданию аэропорта. На аэродроме два истребителя отрабатывали взлёт, стоял ещё один «Дуглас» и коллекция маленьких ящиков у края поля.

Я решил остаться в Сухуме, чтобы дождаться чемодана и отправиться в Сочи лишь на следующий день, но в аэропорт уже пришла телеграмма: срочно выслать меня далее, а багаж – за мной. Вежливый паренёк в синей форме проводил меня в здание, продал мне билет до Сочи и снова вывел на лётное поле.

Я не разглядел самолёт, на котором мне предстояло лететь, пока не оказался рядом с ним. Это был древний серый биплан с трещащим мотором, торчащим впереди, велосипедными колёсами вместо шасси и распорками, торчащими во все стороны, как нервы – мои собственные нервы в тот момент.

Ко мне подошла девушка с аптечкой, дала мне вату для ушей и натянула на голову шлем с очками. Они скомкали мою единственную фетровую шляпу и засунули её в замасленный угол. Две мои сумки засунули между панелями приборов. Это был открытый трёхместник.

Пилот сидел в передней кабине. Другой пассажир расположился позади меня. Самолёт затрещал, затрясся, запрыгал по полю и взмыл в воздух.

До Сочи час полёта, сказали мне перед вылетом. Час – это больше, чем я могу выдержать, подумал я. Я вцепился руками в деревянные опоры сиденья пилота, словно от этого зависела жизнь. Но когда я свыкся с мыслью, что между мной и землёй лишь слой фанеры и тысяча футов пустоты, стало не так грустно. Мы вернулись назад вдоль берега, покачались над Сочи и мягко приземлились.

Меня ждал старинный Паккард купе, который торжественно доставил меня в отель «Ривьера». Я прошёл по подъездной аллее, отдыхающие отвлеклись от домино и шашек, с любопытством разглядывая меня, – и направился в свой номер.

Это был роскошный просторный номер с двумя спальнями, с высокими окнами, выходящими на широкую веранду, с плетёными креслами и диваном. А дальше, за пальмами и кипарисами, Чёрное море накатывало волнами на каменистый берег.

Я принял ванну и после заката поужинал на террасе телячьей отбивной, салатом, пивом и кофе. За окном репродуктор хрипло передавал ту же государственную радиопрограмму, что так часто звучала в Москве. Но здесь она не казалась такой уж назойливой.

Некоторое время я читал «Мужчины без женщин» Эрнеста Хемингуэя, а затем заснул.

При всём богатстве Кавказа, на следующий день мне пришлось изрядно потрудиться в попытках поесть. Дело было не в том, что есть было нечего, а в том, что я никак не мог поесть, когда хотел.

Я предупредил, что хочу позавтракать в номере в девять утра: фрукты, хлеб, кофе и ничего больше. Накануне ко мне по очереди зашли директор, портье, повар, носильщик и горничная. Все спрашивали, что я желаю на завтрак. Каждому я повторял одно и то же. Все выглядели удивлёнными, хотя, казалось бы, чего проще?

Итак, когда я проснулся в 9 утра, я выкатился из кровати, умылся, оделся, думая, что завтрак вот-вот появится. К 9:30 я уже проголодался, а завтрака всё не было. К счастью, я захватил с собой пару яблок. Я съел их, выкурил сигарету, посидел на веранде и подождал. В 10:30 пришла горничная с огромным подносом, поставила его на столе веранды и начала раскладывать. Там было блюдо с икрой и луком – нарезанным и порубленным, тарелка жареных грибов с картошкой, салат из огурцов и редиса, сыр, масло, пирожное и бутылка белого вина «Абрау Рислинг» – советского аналога рейнского вина.

– «Это обед!» – протестовал я.

– «Это завтрак», – ответила горничная.

– «Но я заказывал фрукты, хлеб и кофе», – возразил я.

– «Это будет следующее», – сказала горничная и удалилась.

Через несколько минут она вернулась с подносом, на котором были ржаной хлеб, кувшин кофе, горшок густых сливок и миска с персиками и вишнями.

Как бы аппетитно это ни выглядело, я не смог ничего съесть. Я выпил чашку кофе, отодвинул еду вглубь стола, подальше от солнца, и отправился на прогулку.

Снаружи репродуктор уже кудахтал государственной трансляцией, попеременно звучали голоса дикторов-мужчин и женщин, песни и речи. Я пошёл обратно от берега через густой парк, чтобы убежать от радио и увидеть Кавказские горы. Горы были на месте, вдали сверкали заснеженные вершины, но также и радио неотступно преследовало меня. Я спустился в сторону города, мимо очередей на автобус или за молоком, в спортивный парк, а затем вернулся. Искать дорогу не пришлось: я просто шел на звук радио.

Когда я вернулся, директор, администратор, повар, носильщик и горничная – все ждали меня. Они хотели узнать, когда я буду есть снова.

«В два часа, – сказал я как можно тверже, – просто уберите горячее блюдо, а остальное оставьте здесь. Это мой обед. Просто разогрейте грибы с картошкой и принесите обратно».

Они выглядели озадаченными, но в целом удовлетворёнными и разошлись по одному.

Я сидел на веранде и вынужденно слушал это радио, заглушавшее шум прибоя, и наблюдал, как садящееся солнце плавило еду. Когда наступило два часа дня, а горячее блюдо так и не принесли, я поискал звонок, чтобы вызвать горничную. Его не было. В половине третьего я сдался и принялся есть икру, превратившуюся в желе, и сыр, уже расплавленный, запивая всё горячим вином.

Я уже приступил к фруктам, когда строевым шагом вошла горничная, неся ещё одно огромное блюдо с двумя стейками, жареной картошкой, морковью и огурцами.

«Уже поздно, и это слишком много», – попытался возразить я.

"Это не я, это шеф-повар", – отрезала она. – "Ешьте",и удалилась, её чёрная юбка и белая сорочка развевались в движении.

Я поклевал мясо с овощами и отставил их. Радио, к счастью, умолкло, я принял солнечную ванну на веранде, и когда стало совсем жарко, ушёл в комнату и вздремнул. В пять вечера громкоговоритель снова взорвался, я сполз с кровати, немного почитал, и тут пришла горничная для последней в этот день битвы за еду. "Когда и где вы будете ужинать?" – спросила она.

"В ресторане."– ответил я- "В 7 вечера."

"Здесь нет ресторана. Tолько санаторий", – "Хорошо, – сказал я, – в санатории или где угодно, но только там, где остальным удаётся съесть то, что они хотят".

Каким-то чудом мой чемодан прибыл в семь вечера, торжественно доставленный носильщиком. Он выглядел куда лучше, чем я после этого путешествия. На нём красовалась большая синяя багажная бирка – в тон с самолётом, на котором началось моё путешествие, – с надписью "Аэрофлот СССР" с одной стороны и "Kaccugu" (моя фамилия по-русски),

"Москва – Сухум" с другой. А рядом – скромная белая бирка, маленькая, точно такая же как самолёт, на котором я завершил путь, с надписью: "Kaccugu. Ribera Hotel Sochi". (Кассиди копирует свою фамилию и название отеля Riviera – Ribera(Ривьера) на бирке в латинице похожей на кириллицу (примечание переводчика).

Затем пришла горничная и провела меня через сад в соседний санаторий. Там была просторная столовая с высокими окнами, распахнутыми на три стороны к морю. Столы ломились от цветов и яств. Смуглые мужчины, похожие на гангстеров в отпуске, и их пышные дамы рассаживались по местам. Горничная провела меня по лестнице в маленькую отдельную комнату, нависавшую над рестораном, словно театральная ложа. Она принесла тарелку куриного супа, и перспективы с ужином стали выглядеть куда более обнадёживающе. Затем раздался подозрительный хлопок, и горничная появилась с бутылкой, завёрнутой в полотенце.

"Что это?" – спросил я."Шампанское", – ответила она.

За все четыре года во Франции я так и не полюбил шампанское. Даже если бы оно мне нравилось там, русское шампанское мне бы всё равно не понравилось.

"Я не хочу шампанского", – сказал я. "Советское шампанское", – подчеркнула горничная. "Я не хочу советского шампанского", – повторил я. – "Вино или пиво."

Она оставила бутылку шампанского передо мной и вышла. Через мгновение вернулась с другой бутылкой – липкой красной крымской мадерой. Она мне тоже не понравилась.

"Хорошо", – покорно сказал я.

Еда была хороша: суп, стейк, зелёный салат, торт и кофе. Но те две бутылки стояли передо мной как немые обвинители. Я поспешно закончил ужин и оставил их нетронутыми.

Во дворе люди расставляли скамейки по кругу. Парень в рубашке с короткими рукавами вынес аккордеон, и несколько пар танцевали. Правда, у женщин возникали трудности с туфлями на высоких каблуках на грубом бетоне. Затем за дело взялся конферансье, и началась географическая игра: он называл страну, а толпа должна была крикнуть в ответ название города. Веселье, похоже, заключалось в том, чтобы указать Владивосток в Чили, а Ригу в Австралии, дабы конферансье мог отпускать остроты. Потом они снова пытались танцевать.

Я заметил в саду павильон, где, судя по всему, продавали напитки. Подойдя ближе, я увидел штабеля льда и коричневые бутылки.

– Пиво есть? – полный надежд, спросил я.

– Закончилось, – ответила девушка, не отрываясь от подметания пола.

Я вернулся в номер, выпил стакан тёплой воды из неизменного графина на столе и лёг спать.

Я беспокоился о маленькой дырке от моли в стратегически важном месте моих плавок, но, как оказалось, зря. Потому что на Русской Ривьере, как в старой песенке про хула-хула – «don't wear trunks when they go to take their dunks»– «не носят трусов когда идут нырять».

Позже я вспомнил, что читал и слышал рассказы о нудистских купаниях в России, но это было давно. Даже если бы я и вспомнил о них раньше, то предположил бы, что теперь всё изменилось. Страна, начавшая с коммунистических идеалов, а теперь проповедующая патриотизм и святость семьи, уж наверняка обязана была одеть своих купальщиков.

Итак, когда я собрался впервые искупаться в Чёрном море, я завернул плавки в полотенце, спустился к стойке администратора и попросил указать путь к пляжу. Ресепшн клерк провела меня по садовым ступеням к берегу, а затем вдоль бетонной дорожки к зелёному деревянному забору пляжа.

«Идите туда», – сказала она.

За забором сидела молодая девушка, закутанная в белый халат, с полотенцем на голове. Позади нее простирался пляж длиной в сотню ярдов, усыпанный галькой и полностью огороженный. На плоских скамейках, выставленных на солнце, расположилась компания обнажённых мужчин. В глубине пляжа стояла ещё одна коллекция скамеек с вешалками для одежды и навесом, создающим тень.

Я устроился на скамейке в середине заднего ряда и стал наблюдать, чтобы понять процесс. Вскоре появился новый купальщик: занял место, спокойно снял всю свою одежду и направился к воде.

Большинство мужчин были голыми, но некоторые носили плавки. Я быстро разделся, натянул свои плавки и ринулся в море.

Пока я плыл, я разглядел, что дальше вдоль берега есть женский сектор – он отделялся от мужского забором на суше, но в воде границы не было. В тот момент купались всего несколько женщин и все были в купальниках. Но вскоре молодая девушка в пляжном халате подошла к воде, сбросила его и голой нырнула в море. На пляже несколько женщин загорали на скамейках совсем без одежды.

Вода была тёплой, почти без волн, и вскоре мне наскучило. Я вернулся на берег, взобрался на скамейку и размышлял о том, как русские могут быть простыми и по-детски непосредственными в одних вещах, и при этом столь сложными и зрелыми – в других.

В их наготе не было и тени смущения или непристойности. Мужчины – в плавках или без – плавали вместе или, играя, подбрасывали гальку под ноги тем, кто задерживался у кромки воды. Некоторые сначала были в плавках, но потом сняли их – просто им так было удобнее плавать. Женщины же, похоже, предпочитали купальники.

Блондинка, сидевшая у входа внутри ограды, слегка смущала меня, но она не обращала на мужчин больше внимания, чем, если бы это были животные.

Один раз она в ленивой задумчивости прошлась по пляжу, остановившись поболтать с парой мужчин, лежавших на скамейках лицом вверх, подняла брошенную на берегу бумажку и так же неспешно вернулась на своё место за столиком.

Полуденное солнце обжигало. Немного полежав, чтобы высохнуть, я оделся и направился обратно в отель.

К ланчу ситуация с едой явно нормализовалась. Завтрак подали ровно в 9 утра: фрукты, хлеб, кофе – и лишь скромные дополнения в виде тарелочки икры и порции печёнки. На ланч в мою каморку над столовой принесли блюдо с курицей, рисом, жареной картошкой и огурцами – порция была как раз моего размера. Мне повезло обменять бутылки шампанского и мадеры на стакан молока.

Так прошла ровно неделя еды, сна, купания и чтения.

Во второй раз я едва не искупался в компании голых дам. Я вернулся к тому же ограждению, где был накануне, и уже собирался войти, когда услышал из-за забора женские голоса, кудахтавшие, как куры на дворе. Встав на цыпочки, я заглянул через забор и увидел множество розовых одежд на вешалках и белые тела, распластавшиеся на скамейках. Я быстро пригнулся и прочитал табличку: сегодня этот участок был отведён для женщин, а соседний – для мужчин. В этой стране равноправия полов даже купальные зоны ежедневно менялись.

Я спустился на мужской пляж, натянул плавки и быстро зашёл в воду. На соседнем участке в тот день было больше женщин, и их купальные костюмы стали ещё скромнее. Особенно элегантная купальщица в шляпе и с тесёмкой на груди, и ничего более, спокойно дошла до воды и села, погрузившись по пояс. Другая девушка, вообще без одежды, проплыла примерно сто ярдов к лодкам с парнями, поболтала с ними и потом поплыла назад к берегу.

Я лежал под полуденным солнцем, когда пожилая женщина в соломенной шляпе и белом платье в сопровождении девушки-компаньонки шла по пляжу, беседуя с мужчинами. Она подошла ко мне и сказала: «Не слишком ли долго вы лежите на солнце». Я ответил: «Нет». Она спросила: «У вас нет ничего, чтобы накинуть на плечи?» Я ответил: «Нет». Она сказала: «Вы сгорите».

Разговор был неловким. Ряды голых мужчин слушали нас, и, хотя я был в плавках, я чувствовал себя голым. Чтобы положить этому конец, я сказал: «Я не понимаю по-русски».

Пожилая женщина подбоченилась и потрясенная сказала: «Вы не понимаете по-русски?!»

«Нет», – ответил я.

«Тогда откуда вы?» – спросила она. «Из Америки», – сказал я.

«Ах из Америки!» – сказала она. «Так вот, не находитесь на таком солнце больше двух минут, а то сгорите.»

Девушка похлопала меня по плечу и сказала: «Сгоришь.»

Решив, что мои две минуты истекли, я слез со скамейки и вернулся под навес. Тут же появились две старухи с вёдрами, собирающие мусор. Четыре женщины одновременно – это уже слишком. Я оделся и ушёл в отель.

В тот полдень горничная задержалась во время уборки, осторожно посматривала в мою сторону и наконец подкралась к столу, где я читал театральный раздел воскресной New York Times. Она ткнула пальцем в фотографию на всю полосу из мюзикла «Приятель Джои», с изображением красивых пар, танцующих на сцене, – и спросила: «Что это?»

«Оперетта», – ответил я, подобрав ближайшее подходящее слово в Русском для музыкальной комедии. «Они артисты?», спросила она. «Да», – сказал я. Она вздохнула и долго разглядывала фотографию.

Затем ей, видимо, захотелось блеснуть своими собственными познаниями. Она указала на веранду, где пара ласточек свила гнездо из глины в углу крыши – с маленьким входом с внутренней стороны, обращённым к моему окну и защищённым от морских ветров. Птицы суетились, то забираясь внутрь, то высовывая свои белые мордочки с чёрными шапочками, чтобы оглушительно щебетать и клевать любых незваных гостей, пытавшихся уцепиться за стенки гнезда. «Их двое», – сказала горничная. Я кивнул. «Скоро их будет больше», – добавила она. На этом уборка была закончена, и она ушла.

В один пасмурный день я отправился в город, чтобы посмотреть Сочи. Никогда прежде мне не доводилось видеть подобного курортного города. Здесь не было ни лотков с хот-догами, ни танцзалов, ни сувенирных лавок, ни каруселей, ни ярких пляжных зонтов, ни казино, ни детских ведёрок и лопаток – ничего из того, что можно встретить на американском или европейском побережье. Это был обычный русский город с пляжами по краям, пристанью посередине и магазинами вдоль главных улиц.

За пляжем располагалось футбольное поле, где тренировалась команда, и спортивный парк где играли в теннис и волейбол. По парку тянулись длинные дорожки.

У подножия Кавказа, возвышаясь над городом, стояли массивные здания – в прошлом фешенебельные отели, а ныне санатории. И здесь «санаторий» означал не лечебное учреждение для больных, а место для здоровых, призванное сохранять их здоровье. Вся эта обстановка – тёплое солнце, чистый воздух, морская вода и свежесть сельской местности – была создана для здоровья.

Поначалу это казалось странной идеей для курорта. Но потом – вполне разумной. Возможно, даже лучше, чем у нас. Во время второй экспедиции в город, чтобы сделать несколько фотографий, я получил море удовольствия: меня арестовали.

На вершине холма, возвышающегося над городом, стояли статуи мужчины и женщины, подбрасывающих мячи – они обозначали въезд в Сочи. Я выбрал общий план города со статуей женщины на переднем плане, и зашёл за неё, чтобы сделать снимок. Тут подошли пару беспризорников, размахивая руками и стуча себя в грудь перед камерой, чтобы я их сфотографировал. Я подождал, пока они уйдут. И потом появился милиционер – тоже размахивал руками, но не для фото, а для меня.

– Что вы делаете? – воинственно спросил он.

– Фотографирую, – ответил я.

– Что именно? – продолжил он. – Вот эту статую, – сказал я.

Он с подозрением посмотрел на тыльную сторону статуи, а затем – с ещё большим подозрением – на меня.

– Кто вам разрешил фотографировать?

– Никто, – ответил я.

– Покажите документы.

– Они в отеле.

Тогда он махнул рукой, чтобы я следовал за ним, и мы спустились с холма по боковой улочке к участку милиции.

В прихожей буянил пьяный, за которым присматривал милиционер. В передней комнате истощённая молодая женщина, прижимая к обнажённой груди младенца, отвечала на вопросы офицера за столом. Меня провели мимо них в задний кабинет, где повторился тот же диалог, после чего велели ждать в коридоре.

Через некоторое время мы поднялись наверх к начальнику – дородному, светловолосому, добродушному мужчине в белой форме.

– Здравствуйте, – сказал он. – Садитесь.

Начальник, похоже, лучше других понимал художественную ценность тыльной части женской статуи. Он сочувственно кивал, пока я объяснял, что произошло.

– Фотографировать статуи и красивых девушек крупным планом можно, – сказал он. – Но снимать город и гавань запрещено. Если хотите – спросите разрешения у нас. На этом всё.

Милиционер проводил меня к выходу. Худшее, что я ожидал-потеря плёнки, но её даже не потребовали. Зато я получил возможность увидеть изнутри как работает Советская милиция.

Это случилось 21 июня. Вернувшись в номер, я обнаружил, что горничная ошиблась насчёт новых птенцов. Три маленьких яйца были разбиты на бетонном полу веранды. А вокруг гнезда шумела стая наглых воробьёв.

Это было похоже на притчу. Ибо другие жестокие птицы уже собирались у ближайшей границы, чтобы той же ночью вторгнуться в чужое гнездо.

Глава 3. Иван идет на войну

Ровно на один день позже, чем Наполеон, Гитлер вторгся в Россию – 22 июня 1941 года. Помимо этой даты, несмотря на все попытки сравнения, между кампаниями французского императора XIX века и немецкого фюрера XX века было мало общего. Наполеон двинулся на Москву с мобильной колонной, развернулся и отступил обратно. Гитлер же обрушил на Россию огромные силы, остановился у самых подступов к Москве и увяз в схватке до конца.

Когда это началось, в тот роковой воскресный день в 4 часа утра, сто семьдесят дивизий численностью более двух миллионов человек, с десятью тысячами танков и десятью тысячами самолётов, были брошены против Советского Союза. Вместе с ними смерть и разрушение вошли в южные степи, в западные леса и в тундру севера России.

Вторжение застало Советы врасплох. Несмотря на все сигналы тревоги и предупреждения, они не были готовы. Неожиданно бомбы обрушились на Киев, Севастополь, Каунас, Житомир и другие важные города тыла. Снаряды посыпались на Брест-Литовский, Белосток и другие приграничные города. Пограничные посты были стремительно сметены. Атака была настолько внезапной, что молодые лётчики метались по аэродромам в поисках старших офицеров, чтобы получить приказ на взлёт, в то время как сами уже подвергались бомбардировке. И многие из высших офицеров армии и флота, а также государственные чиновники в тот момент находились в отпуске, вдали от своих постов.

Лишь в 5:30 утра, полтора часа спустя после начала вторжения, граф фон дер Шуленбург обратился к народному комиссару иностранных дел Молотову в Кремль, чтобы сообщить ему, что Германия начала войну против Советского Союза из-за концентрации войск Красной армии у германской границы. Лишь в 12:15 дня советский народ узнал из радиовыступления Молотова, что на страну напали без каких-либо предварительных требований, без объявления войны.

На границе царил хаос. В небе выли пикирующие бомбардировщики. Парашютисты сыпались на землю. Гремели гусеницы танков. Автоматчики дико неслись на мотоциклах. В грузовиках ехала мотопехота. За этими сверкающими мечами блицкрига следовали щиты – бесконечные колонны людей и лошадей, накрывая всё мраком оккупации, отвратительным кошмаром, которому суждено было продлиться много долгих ночей.

Первые направления наступления вермахта, согласно ставке Главного командования Красной армии, были Шяуляй, Каунас, Волковыск, Владимир-Волынский, Рава-Русская и Бродск(Броды) – с севера на юг, между Балтийским и Чёрным морями. На самом деле они двигались во всех направлениях, шли по всем дорогам, тропам и перевалам через границу, кишащим роем заполняя собой Россию.

Повсюду царила неразбериха. 23 июня Красная армия признала падение Брест-Литовска, хотя он пал лишь на следующий день. Прачка, увидев немцев, бросила бельё и, вытерев руки, схватила винтовку, помогла одному пограничному посту сдерживать врага, затем вернулась в гарнизон и привела подкрепление. Этот пост держался целый день. 99-я пехотная дивизия Красной армии под командованием полковника Якова Крейзера отступила из Перемышля в Старой Польше, затем перешла в контратаку и отвоевала город. Они удерживали его до приказа об отступлении, но все близлежащие пограничные посты пали один за другим.

У линии фронта из громкоговорителей неслись приказы: мобилизация мужчин в возрасте от двадцати трёх до тридцати шести лет в четырнадцати западных военных округах, меры предосторожности при воздушных тревогах и газовых атаках, введение осадного положения по всей территории Европейской России. В ту ночь, как и во всех других городах Европы до этого, огни России погасли.

И вот так, против своей воли, Россия превратилась в Армагеддон.

То, что на первый взгляд казалось очень плохим, на деле оказалось очень хорошим, мне повезло наблюдать начало войны не из Москвы, а с мирной, залитой солнцем террасы отеля «Ривьера» в Сочи. Это было прекрасное воскресенье, согретое солнцем, свежее после дождя, прошедшего вслед за бурей накануне. Чёрное море с шумом разбивалось о волнорез и заливало водой бетонную набережную. Война уже шла несколько часов, но у меня не было ни малейшего предчувствия этого, когда я сидел на холме над пляжем и смотрел на волны.

Утром мне пришла телеграмма из Москвы: «Вылетайте немедленно». Я без особого интереса гадал, о чём идёт речь – что-то личное или деловое. Уитт Хэнкок, мой предшественник в Москве, вроде бы собирался проехать через Москву, в случае если его отзовут из Турции. На этот случай я оставил записку, что вернусь в Москву, чтобы встретиться с ним. Наверное это и было причиной для телеграммы. Конечно, я бы поехал, но спешить было некуда – ближайший рейс только на следующий день. Но причина телеграммы оказалась деловой. Уитт Хэнкок, вместо того чтобы вернуться домой, продолжил путь в Индию и Батавию, чтобы потеряться на Яве. А я возвращался на войну.

Когда я шёл с пляжа через сад, я увидел толпу, собравшуюся у громкоговорителя перед отелем. Из него доносился ровный, бесстрастный голос. Это был Молотов. Он говорил:

Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны немецкие войска напали на нашу страну, атаковали наши границы в нескольких местах и подвергли с воздуха бомбардировке наши города…

Это неслыханное нападение на нашу страну – вероломство, не имеющее себе равных в истории цивилизованных народов. Агрессия против нашего государства была совершена несмотря на то, что между СССР и Германией был подписан договор о ненападении, и несмотря на то, что Советское правительство честно соблюдало все его условия…

Вся ответственность за это хищническое нападение на Советский Союз полностью ложится на германских фашистских правителей…

Советское правительство отдало приказ нашим войскам отразить хищническое нападение и изгнать германские войска с территории нашей страны…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Когда он говорил, люди молча внимали, сначала в полном изумлении, а затем в ошеломлённом осознании. Несколько женщин тихо заплакали и отошли в сторону, но большинство стояли, как в трансе, потрясённые, а потом смиренно приняли ужасную новость. Я направился наверх в свою комнату и когда проходил мимо горничной по лестнице, она выдохнула: «Они напали на нас!».

Я чувствовал себя хуже, чем русские, потому что я был вдали от своего поста, и разворачивалась самая великая из всех историй. Я вспоминал все те мрачные предсказания, которые я слышал о России в случае войны: война продлится от трёх недель до трёх месяцев… немцы могут дойти до Москвы за пять дней… Москва будет стерта с лица земли одной бомбардировкой. Я мог не успеть вернуться вовремя.

Остаток дня я провёл в ожидании того, что не произошло. Я заказал телефонный звонок в Москву на 16:00 – он не состоялся. Мне сказали, что придёт человек с билетом на самолёт в Москву на следующий день в 21:00 – он не пришёл. Потом сообщили, что все рейсы отменены. Я оказался застрявшим на другом конце России, без дорог, ведущих в Москву, без возможности добраться туда не иначе как поездом. А последний поезд на Москву в тот день уже ушёл.

Произошло то, чего я не ждал. Пришёл посетитель. Он постучал в мою дверь, когда я лежал раздетым на веранде, принимая последнюю солнечную ванну и мечтая оказаться в Москве. Я надел халат и впустил его. Не говоря ни слова, он начал обыскивать комнату. Его напарник стоял на страже у двери. Я понял, что это были полицейские в штатском и промолчал. Мой гость – крепкий, молодой, но уже лысеющий паренёк, долго безуспешно что-то искал, а потом раздражённо спросил:

– Где это? – спросил он.

– Где что? – переспросил я.

– Эта камера.

– А, – сказал я, вспомнив свой визит в участок накануне, и достал свой советский ФЭД, похожий на «Лейку», из ящика стола.

Молодой человек резко раскрыл камеру, вытащил плёнку и засветил её на солнце. Потом внезапно спросил:

– А где вторая?

– Вторая что?

– Плёнка.

– Её нет, – ответил я. Это была правда.

– Есть. Она должна быть! – воскликнул он, топнув ногой, и продолжил обыск.

– Я ведь американец, а не немец, – сказал я как можно спокойнее. Мне не хотелось неприятностей.

Он кивнул в знак согласия, но продолжал искать. Через несколько минут, похоже, он поверил, что другой плёнки действительно нет. Он посовещался с напарником у двери, отсалютовал мне и ушёл. Я, как мог, ответил на салют, придерживая халат, и вернулся под солнце поразмышлять. Я решил, что этот визит – хороший знак. Если в городе был всего один иностранец, и если он накануне начала войны фотографировал без разрешения, то, по крайней мере, разумно было бы засветить плёнку – если не арестовать его.

В тот день произошла ещё одна неожиданность. Менеджер отеля попросил меня вскрыть телеграмму. Она была адресована на английском языке «Интурист, Сочи». Поскольку агентства «Интурист», по обслуживанию иностранцев, в городе уже не существовало, а я был единственным иностранцем и англоговорящим в Сочи, то, скорее всего, телеграмма предназначалась мне. На самом деле она была адресована Эрскину Колдуэллу и его жене, Маргарет Бурк-Уайт, которые находились в соседнем городе Сухуме. Отправителем был посол Стайнхардт из Москвы. В телеграмме он сообщал, что советует всем американцам немедленно покинуть Советский Союз, если у них нет серьёзных оснований оставаться. Это никак не улучшало мои перспективы.

В течение дня напряжение росло. В отеле ссорились и спорили. Но под всем этим ощущалась мощная волна решимости, даже энтузиазма по поводу начавшейся войны. Из громкоговорителей, установленных повсюду, гремели военные марши – их эхо разносилось по горам. Толпы людей становились всё больше, слушая повторы речи Молотова и свежие выпуски новостей. Иногда люди ликовали и аплодировали.

В ту ночь затемнение было введено с удивительной быстротой и чёткостью. В фонарях появились синие лампы, окна закрыли тёмными шторами, а горничная принесла в мой номер свечу.

На следующее утро, на второй день войны в России, я резко проснулся после беспокойной ночи и вскочил с кровати, чтобы заняться вопросом билета на поезд до Москвы. Я был знаком с этой привычной суетой в начале войны, когда люди спешат вернуться домой, объявлена мобилизация, поезда задерживаются на темных и переполненных путях. Нужно было торопиться и быстро уезжать, иначе можно было застрять надолго.

Первые новости были плохими. Из отеля позвонили на вокзал, и потом сообщили мне, что на сегодня билетов нет. Я пошёл на станцию вместе с носильщиком из гостиницы – он проскользнул в офис и вернулся с известием, что, возможно будет билет на завтра. То самое «завтра», что означает «маньяна».

Я вошёл в офис и произнёс перед офицером в форме Красной армии, должно быть, ужасно гротескную речь на плохом русском. Я сказал ему, что я американский корреспондент, что меня накануне вызвали вернуться самолётом, и поскольку самолёта нет, я должен уехать сегодня поездом. Я предъявил свой пропуск комиссариата иностранных дел и добавил: «С этим документом, я думаю, я могу сесть на поезд сегодня».

Офицер кивнул и сказал: «Можете».

Казалось, что этим всё и закончилось. Носильщик остался на вокзале, который уже заполнялся тревожными толпами за билетами, а я пошёл назад в гостиницу завтракать, по дороге заглянув в маленькое почтовое отделение в саду за отелем, чтобы отправить телеграмму в Москву с оповещением, что выезжаю.

На улицах маршировали отряды мужчин в гражданской одежде. Дома укрепляли. По городу ехали грузовики с солдатами. Город пустел – оставались только женщины и дети.

Я не мог не сравнивать это с Францией, которую видел меньше года назад. На дорогах не было потока беженцев. На самом деле, как мне ещё предстояло убедиться, передвигаться было крайне трудно. Не было и массового нервного кризиса: война нервов так и не добралась до этого отдалённого, невозмутимого народа.

Если русских победят, подумал я, то это будет не из-за нервов.

По дороге в гостиницу я спросил у одного мужчины, что передавали по радио утром.

«Мы наступаем», – сказал он.

В гостинице я получил новый шок. Носильщик позвонил и сказал, что, несмотря на мою утреннюю беседу перед завтраком, на вокзале ему отказались продать билет до Москвы. Передо мной снова возникла перспектива застрять в Сочи, а может быть, и последующего выдворения через границу в Иран или Турцию на юг, в то время как на моем посту на севере разворачивались события, которые потрясут мир. Если я не выберусь из Сочи сегодня, то уже не выберусь никогда. Поэтому я собрал вещи, оплатил счёт и под палящим солнцем потащился на железнодорожный вокзал.

К этому времени толпы людей уже располагались лагерями вокруг вокзала, окружённые бесформенными кучами вещей, свернутых в одеяла. На газонах сидели женщины, а их дети в возбуждении носились по траве. На тротуарах, в длинных очередях к кассам, стояли солдаты. Вокруг сновали офицеры флота в белом, армейские офицеры – в хаки. Место было осаждено.

Я протиснулся сквозь очереди к офису, в котором был утром. Он был заперт. Но на двери висела табличка, гласящая, что здесь будет дежурить офицер, ответственный за отправку солдат в мобилизационные центры, и несколько человек стояли в ожидании. Я ждал с ними. Вскоре дверь открылась, и солдаты, некоторые ещё в гражданской одежде, выстроились в очередь. Я встал за ними. Они проходили через кабинет, клали на стол свои мобилизационные карточки, называли пункт назначения – «Ростов», "Воронеж" или «Москва» – и получали билеты. Когда подошла моя очередь, я положил на стол свой пропуск комиссариата иностранных дел, сказал «Москва» и затаил дыхание. Офицер – тот самый, с которым я разговаривал утром – поднял глаза, усмехнулся и сказал:

– Ну ладно, – Русский эквивалент "Окей".

Я схватил билет и бросился к поезду, стоявшему на путях.

Я никогда раньше не ездил в русских поездах. Все мои передвижения по Советскому Союзу были либо на самолёте, либо на машине. Это должно было стать суровым посвящением в тайны советских железных дорог, потому что в купе, к которому меня приписали, уже стояли шесть человек. Двое мужчин средних лет, две женщины – по-видимому, их жёны – и двое молодых людей. И было всего четыре полки.

– «Ого, вот ещё один наш прибыл!» – рассмеялась женщина, и я понял, что ошибиться не мог. Это действительно было моё купе. Я бросил сумки и убежал обратно на перрон, оставив их разбираться, как делить четыре койки на семерых.

Догнавший меня носильщик предложил мне отправиться на поиски хлеба, но я отказался от мысли отходить от этого драгоценного поезда. Он вернулся спустя какое-то время со стаканом розовой газировки, но без хлеба – всё раскупила толпа, кишевшая вокруг вокзала. Когда солнце клонилось к закату, поезд тронулся – без предупреждающего свистка или колокола – и я вскочил на подножку.

Длинный, тяжело нагруженный поезд медленно гремел по хрупкой односторонней железной дороге, огибая побережье Чёрного моря в тени великих, покрытых снегом Кавказских гор, возвышающихся на востоке. Я стоял в коридоре и горячо молился о том, чтобы он продолжал греметь вперёд, пока не доберётся до Москвы. Но впереди было много остановок.

На каждой станции мы останавливались, чтобы подбирать новых пассажиров. Большинство из них были крепкими, загорелыми парнями – горцы, с винтовкой в одной руке и буханкой хлеба в другой. Они шли на войну с улыбкой, прощаясь с родными и друзьями, пришедшими проводить их. На деревенских станциях музыканты сидели прямо на тропинках и играли на аккордеонах. В городах их провожали под звуки боевых маршей, доносившихся из громкоговорителей над деревянными платформами. Повсюду они уходили весело.

В пурпурных сумерках поезд начал набирать скорость, покидая предгорья Кавказа, и пляжи Чёрного моря, уже окружённые колючей проволокой и патрулируемые вооружёнными людьми, таинственно проносились мимо. Пришло время ложиться спать.

Я прошёл по коридору в купе. Шестеро моих спутников сидели на нижних полках. Они ждали меня.

– Вы-там, – сказал один из мужчин средних лет, махнув рукой на верхнюю левую полку. Я забрался на неё, снял верхнюю одежду, залез под одеяло и подвинулся к стенке, глядя на неё и думая, сколько ещё человек будут спать на этой полке, на которой едва можно поместиться одному.

Внизу слышались возня, толчки и хихиканье, а затем погас свет. Я всё ещё был один на своей полке.

Рука коснулась моего плеча. Это был тот же мужчина средних лет.

– Вы будете один, – сказал он.

Я перевернулся и сквозь полумрак увидел, как он забирается на нижнюю полку со своей женой. Другая пара заняла вторую нижнюю полку. Двое молодых людей устроились наверху, напротив меня.

– Это-демократия, – сказал мужчина средних лет со своей полки.

На первой остановке следующим утром из поезда хлынул поток людей. Будучи неопытным новичком, я остался в постели, пока все не вышли, и лишь затем оделся. Когда я вышел в проход, поезд уже снова тронулся, и пассажиры столпились вокруг счастливчика, раздобывшего утреннюю газету.

Он зачитал коммюнике от 23 июня:

…направления Шауляй, Каунас, Волковыск, Коробинск(искаженное "Кобрин"), Владимир-Волынский, Рава-Русская, Бродск(Броды)…

В белостокском и брестском направлениях немцам удалось захватить города Брест, Колно и Ломжа… (некоторые названия городов Кассиди передаёт неверно, возможно на слух или по памяти).

– Наша территория? – недоверчиво спросил кто-то.

– Конечно наша территория.

Великий парадокс первого периода войны заключался в том, что, в то время как внешний мир ожидал, что немцы маршем пройдут через Россию за пять дней, три недели или, в крайнем случае, три месяца, сами русские рассчитывали, что врага остановят на границе или отбросят назад. Обе стороны были разочарованы. Красная армия, на которую русские двадцать лет жертвовали жизненными удобствами, и которую им представляли как силу, способную противостоять всему капиталистическому миру, не сумела сдержать немцев на границе. Но она сумела их остановить потом.

Пассажиры выбежали с поезда на первой остановке не только ради сводки. Они отправились искать еду. Меня неприятно удивило, что в поезде не было вагона-ресторана, и если бы мне пришлось что-либо есть в течение неопределённого количества дней до Москвы, мне пришлось бы хватать что-то на станционных платформах во время стоянок. В то же время меня приятно поразило, что поезд мчался вперед быстро и беспрепятственно, словно войны не было.

Так продолжалось два дня. Поезд беспечно пыхтел через хлебные поля Северного Кавказа, мимо болотистых берегов Азовского моря, за которыми вдали, словно мираж, вырисовывались башенки Таганрога, пока не достиг донского города Ростова.

Проехав мимо ещё работающих металлургических заводов Донецкого Бассейна, он въехал в чернозёмный край, к Воронежу. Далее по главной линии он промчался через Курск, Орёл и Тулу.

На каждой станции я, как и все, бросался на поиски еды. Лишь однажды мне что-то перепало. Это случилось ближе к концу второго дня, когда мой немолодой попутчик, сжалившись над моей неопытностью, провел меня к началу очереди и купил мне роскошный бутерброд с икрой и помидором.

Но я почти не чувствовал голода. Моим единственным желанием было добраться до Москвы. Тем временем я наблюдал, как за окном проплывают пейзажи Кавказа, Украины и Центральной России, я запоминал названия городов, которые читаются как список будущих полей сражений.

С наступлением темноты, на второй день пассажиры начали волноваться. Мы приближались к Москве. Но, возможно, город бомбили, и мы могли до него не добраться. Если же мы все же прибудем, нас, вероятно, запрут в поезде на ночь из-за комендантского часа. По крайней мере мы останемся на вокзале, потому что не будет машин, чтобы развезти нас с багажом по домам.

Тихо, почти крадучись, поезд катился через темные пригороды к Курскому вокзалу. Мы прибыли по расписанию мирного времени. И в Москве произошло самое неожиданное – абсолютно ничего.

На перроне не было ограничений. Каждый пассажир взял свой багаж и прошёл через освещённый синими лампами вокзал к выходу. Широкая площадь в спокойствии простиралась перед вокзалом. Обычно небольшое для этого ночного часа количество прохожих неспешно шло по улицам. Даже такси работали. Весь город спал.

Я зашёл в телефонную будку и набрал номер моего ассистента – Роберта Магидоффа. О, чудо: он ответил своим обычным ночным, хриплым от сна голосом, который был тогда для меня также сладок как сопрано Лили Понс. И, чудо из чудес, ещё был бензин, шофёра Павла не мобилизовали, и они сейчас за мной приедут.

У меня был миллион вопросов, так много, что пока я не задал ни одного, а просто расслабился и радовался, что в Москве.

Кабинет был в чистоте, как всегда. Роберт, который впоследствии стал московским корреспондентом Национальной Широковещательной Компании(NBC) – проделал тщательную и грамотную работу. Из Нью-Йорка не поступало никаких жалоб, лишь запрос, связался ли Роберт со мной. А война по-прежнему шла на дальних направлениях Вильно, Барановичей, Львова и Бродска.

Я уже говорил, что мне повезло увидеть начало войны из Сочи, а не из Москвы. Утром после приезда я написал репортаж о военных буднях провинции: о мобилизации, прошедшей без видимых сбоев, об эффективной установке светомаскировки, о поездах, ходивших по расписанию, о сельском хозяйстве и промышленности, работавших на полную мощность. «Моё впечатление, – писал я, – что Советы неплохо подготовились».

Позже я узнал, что это была первая репортажная статья о войне, отправленная из Москвы – первая оптимистичная история, сместившая монотонность прогнозов о пяти днях, трёх неделях или трёх месяцах. Я видел её цитаты в японских газетах. Видел её растянутой на первых полосах американских газет под заголовком: "ИВАН СПОКОЙНО ИДЁТ НА ВОЙНУ".

Статья позже была прочитана и отправлена в Москву Константином Уманским, Советским послом в Вашингтоне. Он обсудил её с Ральфом Ингерсоллом, издателем нью-йоркской газеты PM, который решил, что Россия продержится достаточно долго, чтобы он смог совершить краткую поездку в Москву. Мне сказали, что статью прочитал и одобрил «очень важный человек» – в России я знаю только одного, Сталин прочёл и ему понравилось.

Я попытался рассказать о своих впечатлениях экспертам, предсказывавшим короткую войну. Они не хотели слушать. Они уже ошиблись насчёт немцев под Москвой через пять дней – ведь на пятый день сводка сообщала, что немецкие танки, прорвавшиеся в секторе Вильно Литвы, отрезаны от пехоты, а Красная армия контратакует в секторах Львова и Черновцов, в Старой Польше и Румынии. Но они по-прежнему настаивали: война продлится не больше трёх недель или трёх месяцев.

Глава 4. Три недели войны

Война была столь далека от Москвы, что казалось, будто она идет на другом континенте, на другой планете. Через неделю боев фронт зигзагообразно тянулся с севера от Балтийского моря через участки Шяуляя, Вильно, Минска, Барановичей, Луцка, Львова и Перемышля к Черному морю. Фронт находился более чем в четырехстах милях от Москвы, и жизнь в столице не была нарушена ничем, кроме учебных воздушных тревог.

На фронте происходили странные события, до Москвы доходили лишь слабые отголоски. Особый военный округ Прибалтики издал указ о сдаче всего гражданского оружия, запретил появляться на крышах и балконах, распорядился о демонтаже частных радиостанций и возложил на домовые комитеты ответственность за передачу НКВД лиц, подозреваемых в распространении слухов или паники. Литва, Латвия и Эстония были включены в состав Советского Союза всего за год до этого, и теперь некоторые прибалты мстили. Мужчины стреляли с крыш, женщины нападали с ножами на улицах, пока Красная армия отступала.

В центральной части фронта немцы начали крупное наступление вокруг Припятских болот – в направлении Минска и Луцка, севернее и южнее болот. В районе Луцка было объявлено о величайшем в истории танковом сражении – якобы участвовало четыре тысячи машин. Каков был результат? Об этом больше ничего не сообщалось. Но к концу июня поступили известия о новом крупном танковом бое в районе Ровно, к востоку от Луцка. И снова Красная армия отступала, а побеждающая сторона не отступает.

Всё это время главным вопросом в Москве было: где Сталин? Именно его правая рука, Молотов, а не сам Сталин, объявил народу о немецком вторжении. С тех пор русские сражались за свою жизнь, не слышав ни слова от своего вождя. И если когда-либо и было время и место, когда особенно была нужна сильная рука – так это тогда, в Москве.

Некоторые иностранные эксперты, утверждавшие, что обладают оккультным методом проникновения в тайны Кремля, просто вглядываясь в его фасад, настаивали на том, что Сталина там нет. Они предполагали, что он бежал в Турцию, Иран, Афганистан или Китай. Другие соглашались с тем, что Сталина в Кремле нет, но считали, что он просто отдыхал в своей вилле в Гаграх на побережье Чёрного моря, когда началась война, и ещё не вернулся. Третьи, более скептичные, но менее злобные эксперты предлагали свой собственный ответ на вопрос о местонахождении Сталина. Он, по их словам, «стоял на стрёме». Иными словами, он ожидал, как повернётся ход войны, прежде чем открыто взять на себя руководство ситуацией.

Вопрос стал еще более актуальным, когда британский посол сэр Стаффорд Криппс вернулся в Москву 27 июня на самолете с военнoй делегацией и обещанием помощи. Миссией руководили: генерал-лейтенант Ф. Н. Мейсон Макфарлейн – армия, адмирал Майлз – флот и вице-маршал авиации А. С. Коллиер – ВВС. Лоренс Кэдбери, производитель шоколада, владелец газет и представитель Банка Англии, возглавил экономическую миссию.

Они, безусловно, ожидали немедленной встречи со Сталиным. Их приняли в Кремле в день их прибытия. Но встретил их не Сталин, а Молотов.

Американское посольство было занято своей собственной суетой. В день начала войны оно покинуло своё большое офисное здание на Моховой, напротив Кремля. Сотрудники отправились ночевать на дачу, недавно арендованную послом Стайнхардтом на реке Клязьма, в Тарасовке, в двадцати милях к северо-востоку от Москвы. Они приходили на работу в резиденцию посла – Спасо-хаус(особняк Второва), расположенный в районе Арбата, западной части Москвы. Через неделю они оборудовали там и жилые, и рабочие помещения. Восемь жён сотрудников посольства вылетели в Стокгольм или Тегеран за день до начала войны. Известие о том, что любимого боксёра «Помпо» фон Вальтера, секретаря посольства Германии, эвакуировали самолётом в Берлин, стало тревожным сигналом, подтолкнувшим американцев к эвакуации. После начала войны одиннадцать клерков отправились на транссибирском экспрессе во Владивосток. По дороге домой посол Стайнхардт безуспешно пытался встретиться хоть с кем-то выше заместителя наркома, чтобы получить информацию о планах Советского правительства.

Однако из-за кулис чья-то твёрдая рука уверенно и решительно направляла ход событий.

Впервые корреспонденты почувствовали это около полудня 28 июня, когда, сидя в Наркоминделе и составляя свои сообщения для утренних газет, получили адрес, по которому в 17:00 должна была состояться пресс-конференция с участием «важного лица». Это вызвало оживлённые догадки и вопросы, на которые заранее не последовало ответа. Указанный адрес оказался старым зданием греческой миссии. «Важным лицом» оказался Соломон А. Лозовский.

Я знал этот уютный домик ещё тогда, когда мадам Диамантопулос, в прошлом Альберта Кирхгоф из Денвера, штат Колорадо, устраивала чаепития в длинной светлой гостиной с множеством окон, званые ужины в тёмной столовой, обшитой деревом, и танцы в гостиной, куда из столовой вела изящная винтовая лестница. Я знал и симпатягу Лозовского, когда он был заместителем наркома иностранных дел, ведавшим дальневосточными вопросами, и как частого гостя на дипломатических приёмах. Теперь этот дом стал штаб-квартирой Совинформбюро, а Лозовский получил новую должность заместителя начальника этого бюро.

Нас усадили вокруг длинного стола с зелёным покрытием в задней гостиной на первом этаже. Американские, британские, французские и японские постоянные корреспонденты были все в сборе, и, к нашему удивлению, также присутствовали и корреспонденты Коминтерна – американские, британские, французские и испанские, с которыми нам раньше никогда не позволяли общаться. Лозовский вошёл бодрым шагом, молча поприветствовал нас кивком своей седой бороды, раскрыл перед собой великолепный портфель, сложил тонкие руки и заговорил по-русски.

Лозовский сказал, что правительство решило создать Информационное бюро. Руководить им будет Александр Щербаков – секретарь Mосковского горкома партии и член Политбюро. Сам Лозовский будет его заместителем. Бюро должно дважды в день выпускать сводки и регулярно проводить пресс-конференции для иностранных журналистов.

Первый вопрос, сказал он, – на каком языке будем говорить. Предложили английский и французский. Лозовский свободно владел ими. Но он отмёл эти предложения, словно уже всё решил заранее, и объявил, что будет говорить по-русски.

Через несколько месяцев наших встреч, – сказал он, – я уже смогу говорить с вами по-английски.

Это утверждение сейчас может не показаться значительным, но оно произвело на меня большое впечатление в момент, когда было произнесено. Совершенно мимоходом Лозовский отбросил все разговоры о короткой войне, о которых он, безусловно, знал и ясно дал понять, что нет никаких сомнений, что Советы уверены в своей способности вести долгую войну.

Он приступил к чтению заранее подготовленного заявления – одиним из многих, что должны были последовать потом. Это была оборонительная пропаганда (опровержение немецких обвинений в том, что Советский Союз якобы претендует на Дарданеллы), повторение старого материала (немецкие самолёты нарушали советскую границу триста двадцать четыре раза за шесть месяцев до начала войны) – всё это было приправлено остроумием Лозовского. Его шутки должны были стать знаменитыми за то короткое время, что продолжались его пресс-конференции. Одну он выдал уже в первый день: немецкое утверждение, что Россия стремится завладеть Дарданеллами, по его словам, «настолько же близко к истине, насколько Геббельс похож на Аполлона». На каждой конференции у него была хотя бы одна такая фраза.

Со временем его насмешливость стала раздражать. С каждым разом становилось всё труднее получить от него серьёзный ответ. Когда он подтвердил Советское разрушение Днепровской плотины – грандиозный акт жертвоприношения, – это прозвучало как лёгкое «Ну, конечно» в ответ на вопрос. Его информация становилась всё менее надёжной. Он настаивал, что немцы далеко от какого-либо пункта, например, от Николаева, и в тот же день в коммюнике сообщалось о его падении. Посещаемость его пресс-конференций и объём их освещения за рубежом постепенно уменьшались. Его отношения с прессой стали напряжёнными через четыре месяца, после того как корреспонденты были эвакуированы в Куйбышев. Они окончательно испортились десять месяцев спустя, когда корреспонденты вернулись в Москву, а он остался в Куйбышеве с дипломатическим корпусом.

Через год, когда во время обеда в Москве, организованного в честь Щербакова, был сделан лестный комментарий о пресс-конференциях Лозовского, один из высокопоставленных гостей за столом наклонился и тихо спросил, считаю ли я, что конференции следует возобновить. Я вынужден был ответить, что предпочитаю утренние газеты с их военными сводками, а не послеполуденные конференции с их пустыми заявлениями.

Этот вопрос задал Николай Пальгунов, реальная сила, управлявшая иностранной прессой в Москве. Как начальник пресс-службы Народного комиссариата иностранных дел, он был ненавидим корреспондентами за жестокую цензуру, которую он проводил; за небрежность, с которой он организовывал или не организовывал поездки и интервью; и за свою внешность, с его кудрявой коричневой шевелюрой, выпученными глазами и красным лицом, которое искажалось в странных гримасах, как резиновое, когда его ущемляли с боков. Его боялись его советские коллеги, потому что говорили, что у него были важные связи где-то в Центральном комитете Коммунистической партии. Несомненно, что пресс-конференции Лозовского ушли в прошлое. Подполковник Красной армии, который начал организовывать поездки для корреспондентов, как своего рода проводник для Совинформбюро, был переведён в Ташкент, чтобы преподавать в военном училище. Пальгунов остался.

Но в начальный период войны была заложена новая основа для советской пропаганды.

Внезапно Сталин вышел на первый план. Он сделал это в простой, недраматичной манере, характерной для него, в форме доступной русскому человеку, но странной для иностранцев. В 6:30 утра 3 июля, когда советское радио начинало своё обычное дневное вещание, а Сталин заканчивал свою привычную ночную работу, он сел перед микрофоном в Кремле и обратился к своему народу.

Повода для этой речи не было – ни Первомай, ни годовщина Октябрьской революции. Не было и предварительного объявления, чтобы привлечь слушателей. У Сталина просто было что сказать, и он сказал это на рассвете. В течение дня речь периодически зачитывали дикторы, её транслировали через громкоговорители на улицах и площадях. Текст приклеивали к заборам и стенам. К наступлению ночи все уже знали слова вождя.

«Товарищи, граждане, братья и сёстры, бойцы нашей армии и флота, – сказал он, – мои слова обращены к вам, дорогие друзья.»

Простыми словами он сказал, что немецкие войска оккупировали Литву, значительную часть Латвии, западную Белоруссию и западную Украину; что немецкие самолёты бомбят Мурманск, Смоленск, Киев, Одессу и Севастополь, и что «над нашей страной нависла серьёзная угроза».

Он объяснил, что немцам удалось продвинуться благодаря их внезапному, вероломному нападению, осуществлённому силами, лучше подготовленными к войне. Он объяснил, что его правительство заключило пакт о ненападении с Германией для того, чтобы выиграть полтора года мира и времени на подготовку к войне.

Разъяснив два вопроса, которые сильно озадачили русских, он перешёл к тому, что им следует делать дальше: осознать страшную опасность, в которой они оказались, отдать всё для фронта, укрепить тыл и, если придётся отступать, выжигать землю. Он приказал создавать партизанские отряды в тылу у немцев и народное ополчение – в тылу у Красной армии.

Он объявил, что Государственный Комитет Обороны, во главе которого стоял он сам, берёт на себя всю полноту власти, и от своего имени призвал народ «сплотиться вокруг партии Ленина и Сталина, вокруг Советского правительства, чтобы оказать самоотверженную поддержку Красной армии и Красному флоту, разгромить врага и добиться победы».

Важным было то, что Сталин, человек стали, взял на себя военное руководство.

Более неожиданная речь прозвучала пять дней спустя. Корреспонденты узнали утром 8 июля, что вечером в 11 часов будет важное радиовещание. Когда они отправляли телеграммы, предупреждая свои офисы слушать передачу в этот час, Пальгунов игриво предложил: «Почему бы не сказать, что это будет речь Литвинова?».

Какой сюрприз! Литвинов был в отставке с тех пор, как его заменил Молотов на посту народного комиссара иностранных дел сразу после празднования Первого Мая в 1939 году. Периодически в зарубежной прессе появлялись слухи, что его расстреляли, хотя мы в Москве время от времени видели его, сидящего незаметно на своём месте в качестве депутата от Ленинграда в Верховном Совете, или с его англичанкой-женой, Айви Лоу, в Большом театре.

Тем не менее, что могло быть естественнее, чем его появление именно сейчас. Будучи народным комиссаром, он был сторонником коллективной безопасности и сотрудничества с западными державами. Его отодвинули в тень, когда эта политика потерпела крах, и Россия подписала пакт с Германией. Но, его аккуратно завернули и положили "на лёд" до лучших времён. Этот день настал.

Литвинова не услышали ни в Советском Союзе – потому что он начал говорить уже после окончания внутренней радиотрансляции, – ни в Соединённых Штатах – из-за плохих атмосферных условий. Его услышали в Англии. На следующий день газеты всех трёх стран опубликовали его речь.

В его словах прозвучала нота пророчества. Главная мысль была такова:

«Чрезвычайно важно, чтобы у Гитлера не было ни минуты передышки, чтобы он разочаровался в своей надежде на фактическое перемирие на Западе. Пока его цель – наносить удары по одному противнику за раз, наша цель должна состоять в том, чтобы ударить вместе, одновременно, без передышки, неустанно. Каждый удар, нанесённый сейчас, в десять раз эффективнее и требует неизмеримо меньших затрат и жертв, чем тот, что будет нанесён тогда, когда любой из его противников ослабеет».

Слова «наша» и «сейчас» были подчёркнуты в его оригинальном тексте. Слово untiringly (неустанно) было напечатано как untimingly (несвоевременно), и исправлено карандашом.

Литвинов должен был отправиться послом в Соединённые Штаты. Вопрос о втором фронте, поставленный в его речи, предстояло обсуждать как один из самых спорных за всю войну.

Первые три недели войны закончились 12 июля, и, поскольку это была суббота, я решил взять пол-дня выходного. Посол Стайнхардт пригласил меня на дачу в Тарасовке на вторую половину дня, и там я стал невольным свидетелем последствий одного из величайших политических актов войны.

Я приехал рано. Посол катался на лодке по Клязьме вместе с первым секретарём посольства Чарли Дикерсоном. Большинство гостей ещё не прибыло. Поэтому я спустился вниз по реке с двумя моряками британского флота и искупался в ней-тёплой, густой и чёрной, как кофе. Когда мы вернулись, на террасе уже был накрыт ужин-фуршет, и гости собрались.

Сэр Стаффорд Криппс, щегольски одетый в белые брюки и синий пиджак, о чём-то доверительно беседовал с послом Стайнхардтом в углу. Джон Трант, британский генеральный консул, Джон Рассел, третий секретарь, и весь остальной персонал британского посольства были при полном параде. Их головы блестели от расчёсывания, щёки – от свежего бритья. Они явно были взволнованы.

После вечеринки я поехал в Москву с двумя офицерами Королевских ВВС, один из которых в неформальной беседе заметил, что сэр Стаффорд, должно быть, «сидит на вершине мира». Я вёз зашифрованную телеграмму, которую посол Стайнхардт попросил меня оставить в телеграфном офисе. Только на следующий день я узнал, о чём шла речь.

12 июля Великобритания и Советский Союз стали союзниками. Соглашение о совместных действиях в войне против Германии было подписано в этот день в Кремле в 17:15 Криппсом и Молотовым.

Пакт был согласован в ходе двух бесед между Криппсом и Сталиным. Он был сформулирован просто и содержал всего два положения: что обе державы будут оказывать друг другу взаимную помощь и не заключат сепаратного мира.

Во время церемонии подписания возник вопрос о том, когда соглашение должно вступить в силу. «Немедленно», – сказал Криппс. – «Давайте оформим протокол».

Его юридически щепетильные сотрудники вздрогнули и пробормотали что-то о необходимости получить разрешение из Лондона – процесс шифрования, передачи и расшифровки занял бы несколько дней. «Я беру на себя ответственность», – сказал Криппс.

Лейси Бэггеллей, советник посольства, и Дэн Ласеллс, первый секретарь, отправились в соседнюю комнату, где им предложили немецкую пишущую машинку.

«Я не буду писать свой протокол на немецкой машинке», – сказал Ласеллс, и после некоторых поисков нашли американскую. На составление протокола ушло около часа.

Пока остальные ждали, подали шампанское – очень хорошее, сухое кавказское шампанское, «сухое, как крекер», как выразился один из гостей. Также разносили шоколадные конфеты, возможно, чтобы показать Лоренсу Кэдбери, что у Советов есть и свой шоколад, к которому никто не притронулся.

Сталин, выглядевший маленьким и усталым, стоял рядом с маршалом Борисом Шапошниковым, своим главным военным советником и начальником Генерального штаба Красной армии, и почти застенчиво поглядывал вверх на бывшего имперского полковника. Затем внесли протокол, были поставлены подписи, прикреплены синие ленты и налеплены красные восковые печати, были сделаны фотографии – и соглашение вступило в силу.

Пока делали фотографии, Джон Трант – пухлый маленький консул, который когда-то гастролировал по Америке как актёр и чьим любимым занятием было пародировать Хайле Селассие, – стоял рядом со Сталиным. Он подтолкнул вождя локтем и спросил: «А почему бы вам тоже не подписать?» Сталин растерялся и ответил: «Это дело наркома иностранных дел». – «Понимаю, – сказал Трант. – Мой посол тоже подписывает за меня». Сталину это не показалось забавным. Он внимательно посмотрел на Транта, пытаясь понять, кто это такой.

Соглашение было одновременно объявлено в Москве и Лондоне в 14:00, 13 июля, а на следующий день «Правда» опубликовала на первой полосе полный текст соглашения, редакционную статью и две великолепные фотографии, на которых Джон Трант стоит рядом со Сталиным, словно воробей с наклонённой набок головой, наблюдая за тем, как Криппс и Молотов подписывают документ. Газету положили на стол Криппсу с запиской:

«Подписание пакта Сталина и Транта».

Советские власти дали соглашению хорошее освещение в прессе, но общественность проглотила это не сразу. Пока по радио шло объявление, я услышал, как один русский сказал: «А я думал, мы подписываем с честными людьми». До войны антибританской пропаганды было слишком много, чтобы народ мог мгновенно изменить своё отношение.

На фронте произошло чудо – первое из множества, которое должно было повторяться часто, чтобы стать обыденностью. В советском коммюнике от 10 июля говорилось: «Ничего существенного не произошло».

Если бы в том коммюнике было объявлено о падении Москвы, оно бы было менее шокирующим. Впервые блицкриг был остановлен, вермахт был вынужден остановиться и перегруппировать свои войска. Это произошло в стране, которая, как считалось, должна была рухнуть через три недели или три месяца.

В конце третьей недели в коммюнике от 12 июля сообщалось, что немцы снова наступают в сторону Пскова на Балтийском направлении, Витебска в Центральной Белоруссии и Новограда-Волынского на Украине. К этому времени цели немцев стали ясны. Это были Ленинград, Москва и Киев.

К этому времени Советский Союз заложил основы для долгой войны – как в военном, так и в политическом и пропагандистском аспектах, даже несмотря на противоречия с союзниками.

Глава 5. Разоблачение экспертов

Мир ошибался насчёт Советской России.

И друзья, и враги не сумели разглядеть колоссальный потенциал этой шестой части света, огромную силу этих ста девяноста трёх миллионов человек. Адольф Гитлер в итоге признал это в своей речи 3 октября в берлинском Дворце спорта, открывая зимнюю благотворительную кампанию нацистов 1941 года, в одном из самых примечательных заявлений, когда-либо сделанных о войне с Россией.

«В одном мы ошибались, – сказал фюрер. – Мы не имели ни малейшего представления о том, насколько гигантскими были приготовления этого врага против Германии и Европы…»

В словах фюрера звучала ирония:

«Теперь я могу это сказать. Говорю это только сегодня, потому что могу сказать – этот враг уже сломлен и больше не поднимется никогда».

И он продолжал – и снова делал ту же ошибку!

«Её мощь была сосредоточена против Европы, о чём, к сожалению, большинство не имело представления, и многие не понимают этого даже сегодня», – сказал он.

Он сам не имел представления, что через два месяца Красная армия встанет, несокрушённая, и оттеснит вермахт от ворот Москвы.

В этом отрывке своей речи Гитлер, сам того не осознавая, описал явление, которое в конечном итоге стало важным фактором в прогнозе раннего исхода войны в России – всеобщее недооценивание и неправильная оценка силы Советского Союза.

Всё, что связано с экспертами по Советскому Союзу, было одной из самых странных глав в длинной и странной истории. Этот режим, один из всех, возникших после Первой мировой войны, представлял собой загадку, которая была настоящим магнитом для экспертов. Это было не то, что можно было либо принять, либо оставить в покое. Это было то, что либо горячо одобряли, либо яростно осуждали. Это было не то, о чём можно было бы знать немного или довольно много. Это было что-то, о чём можно было либо не знать абсолютно ничего, либо знать абсолютно всё. И, как оказалось, почти каждый эксперт, из каждой великой державы, обладал худшим суждением.

Обычно это скучное занятие – копаться в грязных угольях прогоревшего костра и находить уцелевшие куски. Но в данном случае это имеет жизненно важное значение. Ведь если бы Германия знала правду о силе и намерениях Советского Союза – как ход войны мог бы измениться! Если бы Финляндия, Венгрия, Словакия и Румыния предвидели месяцы страшных сражений впереди – как это могло бы повлиять на их позиции! Если бы Соединённые Штаты и Великобритания осознали потенциал своего нового союзника – насколько лучше они могли бы использовать предоставившиеся возможности!

Кто были те эксперты, виновные в том, что их просчёты так дорого обошлись? Этот парадокс становится ещё более поразительным. Ведь страна, которая заплатила больше всех – Германия – без сомнения располагала лучшими экспертами.

Немецкое посольство в Москве представляло собой одну из лучших коллекций дипломатов, наблюдателей и специалистов, когда-либо собиравшихся в рамках одной миссии. Его возглавлял граф фон дер Шуленбург – дипломат старой школы: высокий, седовласый, с благородной внешностью, сдержанными манерами, утонченный, но твёрдый в своих действиях. Он посвятил России долгую карьеру, начав консулом в Тифлисе и завершив – деканом дипломатического корпуса в Москве. Для всех, кто его знал, он был воплощением идеального посла, а его сотрудники – идеальным персоналом.

У него было два советника. Один из них – Густав Хильгер, малоизвестный за границей, но фигура огромного значения за кулисами советско-германских отношений до войны и, безусловно, лучший из экспертов. В самом Хильгере – бледном и тихом, с тускло-каштановыми волосами, в очках в толстой оправе, среднего роста, среднего возраста и без всякой внешней выразительности – не было ничего, что привлекало бы внимание. Но именно он вёл переговоры о советско-германском пакте о дружбе, который предшествовал началу войны на Западе. И именно он поехал в Берлин вместе с тогдашним премьером Молотовым и был переводчиком на его переговорах с Гитлером, которые предшествовали началу войны на Востоке. Он родился в России в семье немецких родителей, провёл большую часть жизни в России, начал там дипломатическую карьеру простым атташе и прошёл путь до советника-посланника.

Если кто-либо из иностранцев по-настоящему знал Советский Союз, так это был Хильгер. Позже он присоединился к штабу Гитлера на восточном фронте – и потерял сына в битве под Москвой.

Вторым советником был герр фон Типпельскирх – невысокий, седовласый, терпеливый профессиональный дипломат с поразительной способностью к работе с деталями.

Под его началом служили доктор Гебхардт фон Вальтер – гладкий, проницательный первый секретарь, с гибким как у ласки умом; Ханс Мейсснер – избалованный, но толковый сын начальника гитлеровской канцелярии; и целая плеяда других молодых и блестящих сотрудников.

Военная часть этого посольства была не менее внушительной. Её возглавлял генерал Эрнст Кёстринг – старший по званию среди всех военных атташе, своего рода декан, как и Шуленбург был деканом среди дипломатов. Он тоже был рожден в России, в семье немецких родителей, провёл большую часть своей карьеры здесь и, должно быть, хорошо знал страну. У него также был большой штат умных, подготовленных наблюдателей.

Что случилось с донесениями, которые должны были исходить от этого блестящего созвездия экспертов? Правда скрыта в архивах Вильгельмштрассе и, возможно, так и останется неизвестной. Есть два возможных объяснения, почему Германия так ошиблась в оценке Советского Союза. Эти эксперты, несомненно, должны были догадываться о колоссальной мощи государства, в котором они прожили так долго и которое так пристально изучали. Однако их донесения могли быть искажены тем, что, по их мнению, хотел услышать их фюрер – рассказы о нищете, слабости и хаосе при коммунизме. А то, что они осмеливались сообщить, могло быть проигнорировано начальством, которое само находилось под гипнозом собственной антикоминтерновской пропаганды.

У итальянской стороны Оси, также было способное посольство. Его возглавлял Августо Россо – ещё один карьерный дипломат старой школы, но полный антитезис Шуленбургу: небольшого роста, дружелюбный и мягкий в общении. Он блестяще служил в Вашингтоне, но здесь его звёздный час уже прошёл. Он по-прежнему закидывал чёрную шляпу на затылок, засовывал руки в карманы и элегантно участвовал в бесконечных проводах и встречах на вокзалах. В светском плане он, пожалуй, был лучшим в Москве. Но он не был активен в дипломатическом отношении. Его любимым времяпрепровождением были утренние прогулки по саду с большим чёрным спаниелем по кличке Пампкин, послеобеденные поездки за город с американской женой Фрэнсис на их открытом родстере и вечерние игры в покер с молодыми американцами. Я помню одну ночь, когда мы играли до шести утра в квартире помощника военного атташе США капитана Джозефа А. Микелы, на берегу Москвы-реки, и пока мы на рассвете возращались домой – машина с эскортом НКВД, приставленным к послу, медленно катилась за нами.

Экспертом итальянского посольства был Гвидо Релли, который занимал должность атташе, но чьё знание России считалось гигантским. Он родился близ Триеста в семье австрийцев, но оказался военнопленным в войне с Россией, когда Первая мировая война застала его там во время его поездки. С тех пор его жизнь была неразрывно связана с Россией, и в дни, когда приближался час расплаты, он был одним из тех, кого особенно внимательно слушали в небольших группах, собиравшихся по углам на дипломатических приёмах. Он говорил на русском так же легко, как на немецком, итальянском, английском или французском, цитировал свежие отрывки статей «Правды» и дискутировал об их значимости. Услышав о войне на Востоке, он заплакал и воскликнул: «Это конец…»

У союзников тоже были свои эксперты. Наиболее усердными среди них были члены кофейного клуба под названием GETS – аббревиатура от Greek, English, Turkish и Serb. Его главными членами были Христофор Диамантопулос, посол Греции, Сэр Стаффорд Криппс, посол Великобритании, Хайдар Актай, посол Турции, и Милан Гаврилович, посол Югославии.

Каждое утро они собирались, как правило, в залитой солнцем гостиной Сэра Стаффорда, расположенной в глубине здания британского посольства – бывшего особняка семьи сахарозаводчиков Харитоненко, на противоположном от Кремля берегу реки. Попивая кофе и глядя в высокие окна, выходившие в сад и на теннисный корт Сэра Стаффорда, они обсуждали текущие события, обменивались информацией и анализировали происходящее.

Было бы достаточно одного маленького эпизода, чтобы убедить членов GETS в мудрости режима, который они пытались расшифровать. Когда Сталин стал председателем Совнаркома, они отправили в Кремль свои визитки с инициалами P.F. (pour féliciter – "с поздравлениями") – изысканный дипломатический жест, который большевики, казалось бы, вряд ли могли понять. Но в ответ пришли карточки Сталина с пометкой P.R. (pour répondre – "в ответ") – безупречно в соблюдении протокола.

У клуба GETS было несколько проблем. Одна из них заключалась в том, что, собиравшись для обмена дезинформацией и согласования мисинтерпритаций, они далеко не всегда находили общий язык. Классическим примером стала депеша, которую Хайдар Актай отправил своему правительству, где, по сути, говорилось: «Британский посол сообщил мне это, но я не слишком доверяю его суждениям». Рапорт об этом лёг на стол Сэра Стаффорда. Он бегло просмотрел его, отложил в сторону и лишь заметил: «Должно быть это ошибка».

На следующее утро члены GETS, как обычно, собрались на своё кофейное заседание.

Главная проблема GETS заключалась в том, что они не были "внутри системы". В те дни, когда Советский Союз пытался избежать конфликта с Германией, лишь изредка кому из них удавалось попасть в Кремль. И даже тогда их обычно принимали лишь второстепенные фигуры. У них был лишь малый доступ к информации за пределами того, что широко публиковалось. Они шли к своему распаду.

Русские первым выслали Гавриловича после разрыва отношений с Югославией, Бельгией и Норвегией. Затем, когда немцы завершили оккупацию Греции и Крита, Советы выслали Диамантопулоса. Криппс уехал по собственной воле незадолго до начала войны. Так Хайдар Актай остался последним и единственным из GETS. То, что Криппс вообще вернулся, уж точно не из-за их кофейных бесед.

Посольство США даже не пыталось создавать видимость экспертной работы. Посла Лоуренса А. Штейнхардта его коллеги-дипломаты метко охарактеризовали: «Лучший консул из всех, кто когда-либо приезжал в Москву». Он месяцами вел переговоры об открытии генконсульства во Владивостоке. Неделями торговался за выездные визы американцев, принявших советское гражданство, а затем передумавших. Он был известен тем, что являлся в наркомат иностранных дел с протестами против лишения водительских прав своего шофера за нарушения дорожных правил. Апогеем, пожалуй, стал случай, когда он крикнул телефонному оператору: «Звоните Вышинскому и передайте: если мой унитаз не заработает в течение часа, я приду к нему в кабинет и воспользуюсь его!» Сработал ли после этого унитаз – отчётов не найдено.

Штейнхардт действительно ковырялся в информации и интерпритациях, как и эксперты, но подходил к этому скорее как юрист, а не как эксперт. Он мог часами отстаивать одну сторону вопроса, а затем, видимо для практики, переключался на противоположную сторону. Он обладал некоторыми знаниями о Советском Союзе, но не на уровне эксперта.

Единственным сотрудником посольства США, кто мог претендовать на звание эксперта, был Чарльз «Чип» Болен – способный молодой человек, изучавший русский язык в Гарварде, а затем в Школе Восточных Языков в Париже и прослуживший в Москве четыре года в должности второго секретаря. Он сам читал газеты, верный признак эксперта, общался с другими специалистами и говорил с ними по-русски. Незадолго до начала войны его перевели в Токио.

В прессе тоже имелась своя доля экспертов. Фактически, корреспонденты превзошли дипломатов в экспертизе, ибо настала эра, когда послы получали поминутные инструкции по проводам, лишаясь инициативы; когда новости обгоняли дипломатические депеши, делая их устаревшими до прибытия к их провительствам; и когда особые посланцы прибывали самолётами для решения важных вопросов. Американские послы Лоуренс Штейнхардт и адмирал Вильям Стэндли, британские послы Сэр Стаффорд Криппс и Сэр Арчибальд Кларк Керр столкнулись с мучительными трудностями в их службе военного времени в Москве.

Но, по мере слабения влияния дипломатов, вес корреспондентов рос. На них легла основная тяжесть важнейшей задачи формирования общественного мнения.

Их главой был А.Т. Чолертон, корреспондент лондонской Daily Telegraph и легендарная фигура московского журналистского сообщества. Шестнадцать лет он топтался у кремлевских стен, нервно теребя свою короткую черную бородку, позванивая ключами в карманах, нетерпеливо переминаясь на маленьких ножках, казалось бы неспособных удерживать его массивное тело, и яростно обличая режим. Профессор Кембриджа, он прибыл в Москву симпатизирующим. Остался – чтобы стать яростным противником.

За шестнадцать лет он так и не выучил русский. Он собрал колоссальный архив сведений и заблуждений, который превратился в безнадёжное болото. Я слышал, как он описывал новичкам два самых известных русских блюда – борщ и котлеты по-киевски, – и всё перевирал. И всё же влияние его было огромным.

Его любили все – даже русские, которых он осуждал. Те считали его реликвией интеллигенции XIX века, отчего он приходил в ещё большую ярость. Посольства уважали его за многолетнюю службу, льстили себе его визитами и прислушивались к его высказываниям.

Главным среди американских корреспондентов был Генри Шапиро, который приехал в Москву десять лет назад после окончания Гарвардской школы права, надеясь заняться адвокатской практикой в Советском Союзе, но последовательно прошел путь экскурсовода, местного корреспондента агентства Рейтерс, а затем – главного корреспондента Юнайтед Пресс. Уроженец карпатского села и натурализованный гражданин Соединённых Штатов, он хорошо знал Россию и русский язык. Но его ум был сосредоточен на сиеминутных деталях и повседневных эпизодах. И он был озлоблен своей долгой борьбой со славянской флегматичностью и несгибаемой бюрократией.

До войны и в самом её начале, когда были допущены первые ошибки в суждениях, в Москве было ещё несколько корреспондентов. Я сам был новичком, прибывшим из павшего Парижа, Морис Ловелл только что приехал из Греции для агентства Рейтер. Жан Шампенуа, подавленный крахом своей страны, всё ещё представлял агентство Havas. Других постоянных корреспондентов не было, хотя иногда приезжали гости – Уолтер Дюранти и Анна Луиза Стронг, представители школы послереволюционных экспертов, которые покинули Москву зимой перед началом войны. Эрскин Колдуэлл и Маргарет Бурк-Уайт приехали весной и путешествовали по Кавказу, когда началась война.

Препятствий, с которыми сталкивались все эксперты, было множество. Главным из них была нехватка информации. Всё, что имелось, в основном поступало из официальных газет, содержавших невероятно скудное количество новостей. «Правда» – орган Центрального комитета Коммунистической партии, «Известия» – орган Верховного Совета, а также менее значительные газеты публиковали лишь стереотипные передовицы, неизменно выдержанные в духе последнего высказывания Сталина по обсуждаемому вопросу; осторожные заметки и статьи с минимальным объёмом информации, а также иностранные сообщения, дословно воспроизводившие тексты агентства Ассошиэйтед Пресс, Рейтер или той службы, откуда исходила новость.

У экспертов было очень мало – если вообще были – личных контактов, официальных или неофициальных, с народом той страны, которую они пытались оценить. Иностранная колония Москвы жила обособленно, за стенами, которые были невидимы, но столь же неприступны, как бастионы Кремля. За эти стены допускались лишь немногие – советские секретари, повара и прислуга, изредка балерина или завсегдатай гостиницы «Метрополь», но среди широкой массы простых людей эксперты не знали никого.

Это происходило не из-за какой-либо негостеприимности со стороны русских людей. Они всегда были дружелюбны – порой до наивности. Дело было не в анти-иностранных настроениях. Коммунистов, приехавших из-за границы, например беженцев от гражданской войны в Испании, принимали свободно. Причина заключалась в огромной пропасти между двумя великими классами, которые в советской терминологии обозначались как буржуазия и пролетариат. Дословно, было преступлением для советского пролетария брататься с представителем любой буржуазии, а значит и с членом иностранной колонии.

Даже мимолётный взгляд на жизнь и быт русских был запрещён экспертам. Накануне начала Восточной войны комиссариат иностранных дел разослал циркуляр посольствам и дипломатическим миссиям, информируя их о том, что путешествия за пределы Москвы запрещены, за исключением случаев, когда есть специальное разрешение. И такое разрешение не давалось. Министру Венгрии, который вскоре станет врагом, было отказано в пропуске, чтобы он мог отъехать на сто двадцать миль на восток от Москвы, во Владимир, чтобы провести воскресный пикник среди белокаменных византийских церквей, которыми знаменит этот город.

Информацию, которую они получали, эксперты подвергали тщательному и подозрительному анализу. Они ничего не принимали на веру и не доверяли официальным объяснениям настолько, что часто отказывались принимать логические доводы, которые при других обстоятельствах показались бы вполне нормальными. Например, когда маршал Ворошилов был назначен главой Военного совета Совнаркома, т. е. кабинета, а маршал Тимошенко пришёл на его место в качестве комиссара обороны, шла ожесточённая дискуссия о том, пошёл Ворошилов на повышение или же его "выгнали на лестницу". И общий вывод заключался в том, что Ворошилова просто отправили на полку, хотя совет, который он возглавил, контролировал комиссариат обороны. Тем не менее, он потом вернулся в качестве командующего фронтом и оставался третьим человеком после Сталина, уступая только Молотову.

Один из видов советской информации эксперты охотно принимали. Это была самокритика, столь характерная для русских. Если советская пресса сообщала о большом достижении в культуре каучукового растения кок-сагыз, это воспринималось с сомнением. Но если те же газеты критиковали лесную промышленность за невыполнение плана, это принималось как факт. Самоуничижение, которое казалось таким странным во время 1937–38 судебных процессов за измену, на самом деле было лишь частью русского характера, который нужно было понять, чтобы понять страну.

Вот такие препятствия стояли на пути экспертов – и они споткнулись почти о все из них. Их общий вывод заключался в том, что война в России продлится от трёх недель до трёх месяцев. Они бы были удивлены, узнав, что война затянется на три года, и Красная армия по-прежнему будет обмениваться ударами с вермахтом.

Глава 6. Бомбардировки Москвы

В Москве 21 июля 1941 года в 22:10 завыли сирены. Никто не обратил на них особого внимания. До этого они звучали уже шесть раз – в том числе утром того же дня – и ничего не происходило. Я подошел к окну на пятом этаже и посмотрел на запад, где сиреневый отблеск заката казался куда интереснее, чем возможное появление немецких самолетов. Более мирной картины нельзя было и представить.

Вой сирен затих, перешел в жалобный гул и наконец смолк. Спустя десять минут раздался новый звук – щелчок уличной системы громкоговорителей, а затем спокойный, но суровый голос, разнесшийся по улицам и площадям: «Граждане и гражданки, внимание! Воздушная тревога!»

Наступила напряженная, полная тревоги тишина – четыре миллиона человек замерли в ожидании неизвестности. И тогда, накатываясь на город, будто мощная волна, с запада донесся грохот зенитных орудий, а следом – пронзительный вой падающих бомб и глухие удары взрывов.

Так началась воздушная битва за Москву – великое и судьбоносное сражение. Её значение, как мне кажется, недооценивали. Битва за Британию, конечно, превзошла её по масштабу и значимости. Но и здесь люфтваффе ставили своей целью деморализовать великую столицу и сокрушить мощные военно-воздушные силы. Пройдёт более восьми месяцев, прежде чем они признают поражение.

Когда люфтваффе впервые устремились бомбить Москву, их боевой соратник – вермахт – уже испытывал трудности на земле. Эта великолепная военная машина, на которой нацисты триумфально проехались по Европе чуть более чем за год, начала плеваться и глохнуть, достигнув России. 10 июля она резко затормозила и встала перед Псковом, Витебском и Новоград-Волынском, затем вновь набрала силу и продолжила наступление в центре фронта – на Смоленск.

В тот день над выжженными жарким летним солнцем дорогами западной России собрались дождевые тучи. Вместе с ними для немцев пришли тучи мрачных предчувствий. Немцы объявили о падении города в тот же день, как достигли его. Лишь 13 августа, почти месяц спустя, русские признали, что несколькими днями ранее оставили город. Что происходило в этот период- мы в Москве не знали даже год спустя. Но было несомненно одно: русские сражались за Смоленск, сражались упорно и умело. Они временно задержали здесь немцев. Тогда они поняли огромную ценность города как импровизированной крепости, даже если это означало его пожертвование. Они приобрели ценный опыт уличных сражений и боёв за каждый дом, даже если это вело к разрушению улиц и домов. Смоленск стал первым в почётном списке русских городов, превратившихся в поля сражений – Смоленск, Ленинград, Москва, Одесса, Севастополь, Сталинград – в одних- одержали победу, в других- потерпели поражение, но все они стали великими в летописи битв.

Именно во время этой битвы люфтваффе совершило первый налет на Москву. Город не показался им неподготовленным. За первый месяц войны Москва зрелищно преобразилась, готовясь к обороне. Наиболее всего поражала ее маскировка. Стены Кремля перекрасили под ряды жилых домов. Красно-черный мавзолей Ленина на Красной площади укрыли мешками с песком и придали ему вид деревенского домика. Моховая улица между Кремлем и посольством США была расчерчена зигзагами, имитирующими крыши при взгляде с воздуха. Большой театр задрапировали полотнищами с нарисованными ложными проходами. Фасад Большого Кремлевского дворца скрыли под сеткой с зелеными ветвями. Пять красных звезд, обычно сиявших ночью на кремлевских башнях, укрыли серой тканью. Золотые купола кремлевских соборов покрыли темными чехлами, а ярко-зеленые крыши многих других значительных зданий перекрасили в сбивающие с толку оттенки синего и коричневого.

Ни в военной Испании, ни во Франции я не видел ничего подобного. В то время я не писал об этом, потому что цензура не пропустила бы. Напиши я тогда, мне пришлось бы признать: эта маскировка могла обмануть разве что перебравшего водки человека, бредущего по затемненным улицам после вечеринки. Возможно, она ненадолго ввела бы в заблуждение напуганного немецкого солдата, пробирающегося по незнакомому городу в уличных боях. Но для немецкого бомбардира, летящего на высоте тысяч футов, ослепленного лучами прожекторов и разрывами зениток в черной бездне под ним, это не имело никакого значения. Пишу об этом теперь, когда большая часть маскировки уже облезла или снята.

Москва, расположенная в сердце российского лесного пояса, готовилась к обороне куда более основательно, чем это было видно глазу. В густых сосновых и березовых рощах разместили великое количество прожекторов, расположенных концентрическими кругами. На лесных полянах зенитные орудия, тщательно замаскированные ветвями и листвой, ждали своего часа. В низинах серебристые аэростаты заграждения терпеливо дожидались момента, когда их на тросах поднимут в стальной барьер против вражеских бомбардировщиков.

В самой Москве были приняты тщательные меры против воздушных и газовых атак. Станции метро оборудовали стальными дверями и воздушными фильтрами. Подвалы крупных зданий и жилых домов укрепили деревянными подпорками. На улицах появились знаки "Бомбоубежище здесь" с черными стрелками-указателями. Каждый домовой комитет организовал ночные дежурства на крышах и улицах. Повсюду расставили ящики с песком и раздали асбестовые рукавицы. Особое внимание уделили борьбе с зажигательными бомбами. На плакатах изображались руки в асбестовых перчатках, хватающие пылающую бомбу и опускающие ее в бочку с водой. Этот метод вызвал споры с британскими экспертами по противовоздушной обороне, которые советовали не опускать бомбы в воду, а тушить их с помощью насосов. За неимением насосов, москвичи успешно применяли бочки с водой, песок и другие подручные средства – и добивались немалых успехов.

Как и все люди, жители Москвы ожидали первых бомбёжек не без дрожи. 15 июля посольство США разослало своим гражданам уведомления с указанием разместить на дверях квартир, на случай эвакуации или несчастного случая, таблички о собственности американского гражданина. Моя секретарша Софья Чижова, накануне отправившая дочь в Мичуринск согласно приказу об эвакуации детей на расстояние не менее 60 километров, увидев это уведомление на моем столе, вышла на кухню тихо плакать вместе с горничной Анной, волжской немкой. Шофер Павел через два дня попросил отпускные – пока есть возможность – и уехал на две недели. В конце концов и Чижова уволилась, чтобы присоединиться к дочери в деревне. Но надо отдать должное и седовласой аристократке Чижовой, и славному малому Павлу – когда ситуация стала по-настоящему тяжёлой, они оба вернулись к работе.

Иностранная колония тоже переживала свои волнения. 17 июля посол Штейнхардт отправил первого секретаря Чарльза Дикерсона, третьего секретаря Чарльза Тайера и помощника военного атташе Джозефа А. Микелу в Казань для организации временного посольства. Они уехали тем же вечером, меланхолично напевая "Sweet Adeline". Британское посольство направило в Казань своего генерального консула Джона Транта. Русские жёны американских корреспондентов Роберта Магидоффа и Германа Хабихта получили советские выездные визы и уехали транссибирским экспрессом.

Но одна группа иностранцев поехала в противоположном направлении. Югославский посланник Гаврилович и его атташе Милетич, высланные двумя месяцами ранее в попытке умиротворить немцев, вернулись в Москву из Анкары.

Эти крепкие сербы с их стальными нервами, грубоватыми лицами и седеющими черными волосами стали отрадным зрелищем среди нервничающих москвичей. Гавриловичу предложили на выбор: отправиться в Лондон к югославскому правительству или вернуться в Москву на прежний пост. Он выбрал последнее.

Будучи славянином, он успел узнать и полюбить русских, Россию и Москву. Я возил его осмотреть старое здание миссии – дом, который он никогда не любил, поскольку прежде в нем жили немцы. Тем не менее, он спустился в подвал повидаться со старым дворником и служанкой. Увидев его они заплакали от радости.

С каждым днём первого месяца войны напряжение нарастало, усугубляемое периодическими воздушными тревогами. Но Москва выстояла.

Во время бомбардировок первые тяжёлые бомбы сбрасывались вокруг вокзалов и других обьектов, затем, когда легкие пакеты зажигательных бомб рассыпались по улицам и крышам, москвичи выходили на крыши. Так они спасли свой город.

Лично я предпочел бы не участвовать в спасении. Мой собственный рецепт выживания во время авианалетов, каким бы он ни был, состоял в том, чтобы представлять все это как спектакль, где я всего лишь зритель, и полностью погружаться в работу собирания и написания новостей, настолько увлеченно, чтобы не оставалось времени бояться попасть под раздачу. Это работало в Барселоне, где МИД располагался в холмах за городом, вдалеке от зоны бомбежек, и в Париже, где все тревоги, кроме одной, оказались ложными.

В Москве это бы не прошло.

В Москве не было безопасного места на поверхности. Тревога 21 июля определенно не была ложной. И нельзя было оставаться в стороне, когда твои друзья сражались за свои жизни, свои дома и свой город. Той ночью я возненавидел немцев – я решил, что они пытаются убить меня. Я объявил им свою частную войну и делал против них всё, что мог. Это не имело ровным счетом никакого значения, но я пытался.

Моя квартира на верхнем этаже пятиэтажного дома из дерева и штукатурки содрогалась при каждом залпе зениток. Когда открывали огонь батареи в черте города, здание буквально пускалось в пляс. Это не был изящный танец. Пол ходил ходуном, стены раскачивались в ритме, напоминавшем тот самый "danse du ventre", что раньше показывали туристам в Folies Bergère. Но теперь это был "danse de la mort" – танец смерти. Мне это не нравилось. Сначала я стоял у окна, наблюдая, как первые бомбы падают у Киевского вокзала в миле отсюда. Когда начали сыпаться зажигательные бомбы, я перебрался под балки в коридоре. А затем рванул вниз, в комнату домкома – этому решению поспособствовали вой падающих рядом бомб и черные столбы дыма с кровавыми отблесками, встававшие над городом как предвестники рока.

Внизу люди были заняты делом и не слишком обрадовались моему появлению. Они собрались в тёмной комнате без окон у самого входа. Дежурная женщина приоткрыла дверь на мой стук, впустила меня и тут же захлопнула за мной.

Сначала в полумраке я ничего не мог разобрать, но постепенно, сквозь грохот орудий и разрывы бомб снаружи, я понял – они возбуждённо обсуждали… меня! Светящийся циферблат моих часов отбрасывал слабый свет, и они требовали, чтобы я его погасил. Я прикрыл часы рукавом, положив конец этому кризису, и прислонился к стене.

Я абсолютно ничего не видел, но по голосам постепенно понял, что в комнате нет мужчин – только женщины и дети. Одна женщина неотрывно дежурила у стенного телефона, созваниваясь с соседними домкомами: они обменивались информацией о местах попаданий бомб и спрашивали, не нужна ли помощь. Дверь то и дело открывалась и закрывалась, когда мальчики сновали на крышу и обратно. Все были напряжены, как, впрочем, и я, но сохраняли спокойствие и действовали с необычайной собранностью.

Первая волна бомбардировщиков прошла через полчаса, и в бою наступилo затишье. Ближе к полуночи рев начался снова, как будто распахнули дверь доменной печи. Тяжёлые орудия изрыгали огонь, орудия поменьше издавали хлопки, тарахтели пулемёты, прожекторы пронзали чёрное небо, летели красные ракеты, и появились самолёты, разбрасывая зажигательные бомбы вверх и вниз по улицам, как почтальоны разбрасывают почту. На этот раз ударили по нашему району.

Я стоял у дверей, когда мимо меня пронесся ужасный белый свет и исчез, шипя, в саду. Я быстро вернулся в комнату для собраний и вскоре в другую дверь вошел молодой парень. С ним были друзья, похлопывавшие его по спине и провозглашающие его героем, они называли его «Герой» на русском. Это было нечто особенное, герой в доме, и для этого события включили свет без абажура на потолке, что не представляло опасности, несмотря на прежний шум по поводу моих наручных часов, потому что не было окон или других отверстий, через которые мог бы проникнуть луч света. При свете я увидел шестнадцатилетнего парня с мокрыми от пота светлыми волосами, в красной рубашке, расстегнутой на шее, трущего свои асбестовые перчатки до локтей. Он рассказал, что случилось: когда ему выпала очередь быть на крыше, упала зажигательная бомба, и он сбросил её в сад. И всё. Но те, чьи жилища были в том доме, которые он спас от огня, считали это большим подвигом. Женщины принесли ему табурет, усадили его, несмотря на его протесты, и лелеяли его как победителя мирового чемпионата по боксу в своем углу. Другой парень пошел занять его место на крыше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.