Аделин Мор
Сестра пророчества

Глава 1

Алария

Звонкие, беззаботные голоса сплетались в единую мелодию над центральной площадью.

Дети носились между пёстрых флажков, пуская в небо самодельных бумажных птиц. Где-то в стороне стучали сапоги – кто-то отбивал ритм под игру уличных музыкантов.

Старики устроились у лавок, щурясь на солнце, лениво курили трубки и вели бесконечные беседы об урожае: кто собрал лучшие яблоки, кого снова подвела засуха.

Женщины щеголяли в новых нарядах и подзывали к себе несносных сыновей – вымазанных в липкой карамели и дорожной пыли.

Пахло жжёным сахаром и яблоками.

Площадь гудела от веселья: яркие ленты развевались на ветру с каждого балкона, юные девушки хохотали, бросая лукавые взгляды на смущённого торговца. Парень едва удерживал в руках пригоршню бус из муранского стекла, краснеющий и растерянный. Девушки просили их примерить – хотя обе знали: не могут позволить себе и самого простого колечка в этой лавке.

Солнце пекло без пощады. Пот стекал по спине, прилипая к рубашке. Тревога внутри только нарастала.

Что-то было не так. Я знала это. Я не успею.

Не успею…

Треклятая старуха предупреждала:

– Ты, как всегда, опоздаешь, дитя. Даже на встречу со смертью.

Я не поверила тогда. А вот теперь…

Он не должен был быть здесь.

Но судьба имела на него свои планы.

И Ходр тоже был рядом.

Слепой, ведомый тем, чего сам не знал. Но и противиться этому боялся.

Ибо рука незрячего свершит великий суд.

– Нет, – выдохнула я. – Нет. Не сейчас. Не здесь!

Я рванула вперёд, расталкивая людей, спотыкаясь о чужие ноги, слыша, как на меня градом сыпались проклятия.

О боги… живой, живой!

– Бальдрин!

Он обернулся. И даже в этой суете я почувствовала: он услышал только меня.

В голубых глазах – тёплый свет. Он улыбнулся. Шагнул.

И в этот миг стрела настигла свою цель.

С глухим треском – словно лопнуло дерево – она вонзилась в его грудь.

Бальдрин не упал. Он посмотрел вниз, коснулся древка пальцами. И медленно поднял глаза на меня.

Боль. Изумление. Прощание.

И тогда я закричала. Громко. Неистово.

А Ходр стоял неподвижно.

Лук в его руках дрожал.

Из глаз, слепых с рождения, текли слёзы.

Он знал, куда целиться. Он всё видел.

Судьба, наконец, открыла ему глаза.

Я слышала и его крик.

Ходр видел, как мой возлюбленный падает на колени. Видел, что я опоздала – всего на несколько шагов. И моё лицо – искажённое болью и яростью.

Я – как в самом страшном сне.

Бальдрин – в крови.

Ходр – в своём персональном аду.

Человек, который впервые увидел свой собственный грех.

– Это и есть твоё предназначение? Стать убийцей?.. – прошипела я, зная, что брат всё равно не услышит.

Да. Тогда я ещё не знала,

что это будет не конец.

А только начало.

***

Мне всегда казалось, что я не была любимой дочерью.

С самого детства мне внушали простую истину:

Ты должна быть рядом.

Помогай Ходру. Защищай. Будь его тенью.

Женщинам в нашей семье полагалось быть красивыми, услужливыми и безусловно терпеливыми. Особенно – если после тебя на свет должен был прийти он.

Ходр.

Слепой с рождения. Молчаливый. С кожей, будто сотканной из света и молока. Младший, долгожданный, избранный.

Ходр с детства выделялся своей бледностью. Его почти ангельское лицо с мягкими чертами обрамляли светлые, кудрявые волосы. Он казался эфемерным, нереальным – как мираж, который можно увидеть, но нельзя коснуться.

– Дар богов, – шептали женщины на базаре, когда он проходил мимо, крепко держась за руку матери.

– Знак великого будущего, – говорил отец и смотрел на мальчика с трепетом, которого я так жаждала, но никогда не получала.

Мне же говорили:

Ты должна быть сильной.

Тебе – вести. Ему – следовать.

А я в ответ поджимала губы и кивала. Только втайне бросала на брата ревнивые взгляды, мечтая, чтобы хоть раз кто-то посмотрел так же – только на меня.

Это он был моей тенью. Только светлой.

Посланной мне напоминать, что любовь в этой семье достаётся не тому, кто её просит, а тому, кто просто существует.

Мы не были похожи.

Я – угловатая девчонка с рыжими, вечно спутанными волосами, в которых словно поселился ветер. Зелёные глаза – тяжёлые, упрямые. Не красавица, но с характером, с огнём. Я умела привлечь внимание – и это всегда считали моей проблемой.

А Ходр… Он не бегал, не дрался, не разбивал коленки, как остальные мальчишки. До четырёх лет не произнёс ни слова. Только всегда тянулся к свету, будто пытался поймать солнышко, которого никогда не мог бы увидеть.

Но я ловила его.

Чтобы не упал. Не ушибся. Не испугался.

Я стала его щитом.

А когда мне исполнилось шестнадцать – мне пришлось стать и его мечом.

***

Я всегда знала, когда брату было больно. Он почти никогда не кричал – будто не умел. Замирал. Терпел. Прятался в себя, словно надеясь: если отгородиться от мира, то боль утихнет сама по себе.

Нет, Ходр, так не пойдет.

– Слепень! Давай, прыгай! – донёсся до меня чей-то визгливый голос.

Вот же чёрт! Я успела мысленно отругать себя – оставила его одного всего на каких-то десять минут, увлечённая глупым уговариванием белки съесть принесённые орехи.

Подскочила с травы и бросилась на голос. Ходр был слишком худым для своих тринадцати, всегда приковывал к себе внимание сверстников необычной внешностью и столь же неизменно становился мишенью для насмешек.

Теперь трое мальчишек окружили его. Один крепко держал за ворот рубашки, двое других подкидывали под ноги ветки и камни. Ходр вытянул руки вперёд, пытаясь наощупь понять, откуда ждать удара.

– Не видишь? Ну, конечно, слепыш!

– Родился без глаз, считай сразу без чести!

– А, он может и не человек вовсе…

– Подменыш, – презрительно бросил кто-то. – Мама говорит, он проклят.

– Точно! Его глаза демоны сожрали!

Один толкнул в спину, другой подставил подножку. Брат упал, ударившись подбородком о землю, ободрав локти.

Ходр не плакал. Лежал, прижимаясь щекой к тёплой, пыльной земле. Губы сжаты в тонкую линию, подбородок залит кровью – красные капли падали на сухую траву. Где-то внутри, под грязной тканью рубашки, его худое тело дрожало от удара, но он не издал ни звука.

– Вставай, подменыш! – один из мальчишек потянул его за плечо. – Ползать – это всё, на что ты годен?

Ходр поднялся на колени. Медленно. Осторожно. Его окровавленные ладони дрожали от напряжения. Он пытался нащупать землю под собой, ориентируясь на каждый камень, каждую травинку, чтобы не упасть снова.

И вдруг… вскинул голову. Не к ним, нет. Просто вверх, как будто прислушивался к чему-то далёкому, недоступному другим. Его молочные глаза, тусклые и стеклянные, смотрели сквозь своих обидчиков.

И в этот момент они отшатнулись. Все трое. Без причины. Будто что-то почувствовали.

– Что с ним? – прошептал один.

– Он ведь… он не может видеть…

И тут я подбежала к ним. Ярость клокотала в моей груди. Пальцы сами сжались в кулак, и, не раздумывая, я схватила с земли первый попавшийся камень. Тяжёлый, с острым краем.

– Отошли от него, Рей! Не смейте трогать Ходра! – крикнула я старшему из компании.

Главарь – высокий, вечно самодовольный Рей – повернулся ко мне, ухмыляясь.

– А что ты сделаешь нам, сестричка? Как будешь защищать своего слепого щенка?

И тогда я метнула камень. Резко. Без колебаний. Почти наугад – но рука сама нашла цель. Глухой стук по лбу, короткий вскрик – и главарь отшатнулся, прижимая руки к голове. Из-под пальцев тут же выступила кровь.

– Ах ты ведьма! – прорычал он и бросился на меня.

Я не отступила. Нельзя прощать такую подлость. Он толкнул, я ударила. Он дернул за копну рыжих волос – я вцепилась ногтями ему в лицо.

Остальные сначала замерли на месте, но потом ввязались в драку. Трое с одной девчонкой. Один схватил меня за плечи под мерзкое улюлюканье, другой пытался поднять за ноги. Я вырывалась со всех сил, понимая, что проигрываю соперникам в этом неравном бою. Мерзкие, мерзкие мальчишки.

– Может она тоже особенная? – издевательски громко спросил Рэй. – Если глаза у неё на месте – надо поискать получше чего не хватает!

Я почувствовала как их грязные, шершавые ладони начинают лезть мне под платье, которое и так задралось до неприличия. Я взвыла и от бессилия плюнула одному из них в лицо.

Ходр застыл. Сжал кулаки. Его трясло – не от страха. От ярости. Но он не знал, как помочь. И это было для него страшнее всего.

О боги, голоса взрослых! Шаги, шаги!

Ублюдки бросили меня на землю и кинулись прочь, матерясь и оглядываясь.

На поляне остались только мы двое. Я сидела на земле, дыша так часто, будто воздух стал слишком тяжелым для моих легких, и поспешила крепко прижать Ходра к себе, горько заплакав.

– Прости, прости меня! Почему же ты не кричал, не звал меня, глупый!

– Зачем? – голос его был ровным. Спокойным. – Ты все почувствовала и пришла сама.

Он нащупывает мои волосы и начинает осторожно, почти несмело, гладить их. Пальцы слепого мальчика – бережные и легкие, будто он боится причинить страдание одним касанием. И в этом движении – всё: и благодарность, и доверие, и любовь. Он чувствует меня. Не глазами – сердцем.

– Зачем они так со мной?

Я сжимаю зубы, пока не начинает ныть челюсть, и быстро осматриваю его подбородок – кровь, запекшаяся коркой, уже потемнела.

– Потому что они тебя боятся. Боятся тебя, Ходр.

Он вздрагивает, мотает головой. Не верит.

– Люди боятся того, что не могут объяснить. Они смотрят на тебя и видят не тебя, а то, чего не понимают. То, чего нет у них. И им страшно. Потому что ты другой. Они не победили, Ходр. Никто из них не победил.

Мальчик делает глубокий вдох и улыбается мне. А я… чувствую, как во мне что-то ломается. Мне стыдно. За свою ревность, за борьбу за родительское внимание, за эту глупую детскую жажду быть «первой». И становится горько. Потому что если кто-то тронет его еще раз… одним камнем по голове не отделается.

Из-за деревьев выходит отец.

Высокий, плечи опущены, будто несёт невидимую ношу. На тёмной тунике – следы дорожной пыли и засохшая грязь на рукаве. Он приближается, взгляд цепляет сначала меня – растрёпанные волосы, рваное платье, разбитая губа. Потом – Ходра. Кровь на рубашке, припухший подбородок.

Я напрягаюсь. Было чувство, что мы находимся на суде. Без права на обжалование приговора.

Но он вдруг опускается на колено и бережно касается плеча сына. Будто перед ним не ребёнок, а древняя реликвия.

– Эти дети что-то почувствовали. Они мне так сказали.

– Что же они почувствовали? Всю подлость своего поступка? – не смогла удержаться я.

– Его. – Отец нежно погладил Ходра по голове. – Я знал, что мир склонит голову перед тем, кто рожден иным. Вас надо отвести домой, Алария, забери плащ брата.

Я не сдвинулась с места.

Отец поднял Ходра с земли и повел его к тропинке.

– Папа! – зову громко, голос дрожит. – Ты… ты видел, что они с ним сделали? Его били! У него кровь на лице! Они называли его Слепышом! Щенком!

Он не оборачивается.

– У твоего сына все тело в ссадинах и синяках…

Я не могу остановиться. Слова вырываются сами. Всё – наружу. Потому что ты, папа, всегда видел в нём знамение. Дар. Избранного. Но сейчас – Ходр не пророчество, не миф. Сейчас ему очень больно.

– Я защищала его, папа! Я! Я разбила камнем голову этому мерзавцу! А меня… Меня чуть не… Это было страшно. Очень страшно. А ты даже не смотришь на меня…

Глаза затуманены слезами, но я всё ещё иду за ними, как за стеной. Толстой, холодной, равнодушной.

– Замолчи, Алария!

Я отшатнулась. Гром и сталь в его голосе.

– Тебе не стоит больше проводить так много времени с братом. Скоро за ним придут.

И он оказался прав.

Они действительно пришли за Ходром.

Глава 2

Ходр

В моей комнате всегда открыто окно. Каждое утро я чувствую, как просыпается город. Сначала – горячий, терпкий пар от пекарен, где в глиняных печах выпекается первый хлеб. Его аромат – тёплый, с тонкой горчинкой пригорелой корки – медленно растекается по воздуху, добираясь до изголовья кровати.

Потом – скрип сухой метлы: хромающий старик начинает подметать площадь. За ним – рыбаки выкладывают на прилавки скользкую, ещё живую рыбу. Я слышу, как она бьётся, как капли воды срываются на камень.

Я никогда не видел Эр-Каррин, но знаю его наизусть. Он живёт во мне запахами, голосами, прикосновениями. Наш город – это нагретые солнцем дома, к которым я прижимаюсь ладонью, чтобы не сбиться с пути.

Но Цитадель… Цитадель – холодная.

В ней пахнет сухими травами, медью и воском. Я различаю каждую ступень к обучающему классу по звуку: одни отзываются глухим стоном, другие – звенят, будто под ними вот-вот разверзнется бездна.

Мой наставник в Цитадели никогда не называл своего имени, но его присутствие стало привычным. Мне не нравится его запах. Я чувствовал, когда он подносит руки к моему лбу во время очередной молитвы и они были мокрыми и липкими. После – я всегда умывал лицо и пытался стереть с себя эти прикосновения.

Однажды меня посадили на колени, и наставник подошёл так тихо, что я даже не услышал шагов. Он заговорил, ровно, будто нараспев:

– …и когда обрушатся три огня, и слепой поднимет взор, и чаша будет полна – рука Бога коснётся земли. Она протянет оружие. И только незрячий сможет удержать его,

не потеряв рассудка.

Я слушал, затаив дыхание. Потом почувствовал, как тёплая жидкость касается моих губ – горькая, с привкусом полыни. Они всегда давали мне отвар после "особых"встреч. Сначала сердце начинало биться чаще, потом – приходило забытье. Не сон, не бодрствование. Я словно проваливался внутрь себя. Там, в этом дурмане, я слышал шёпот. Иногда – женский. Иногда – глухой, как гул из самой земли.

Я всё чаще думаю, что Цитадель не готовит меня к чему-то – она меня изменяет. Медленно. Незаметно. Стирает прежнего Ходра и вписывает на его место кого-то другого. Иногда я повторяю слова молитвы – и чувствую, как будто кто-то другой говорит ими через меня.

Когда я засыпаю, голос из Цитадели продолжает звучать внутри. Не словами – ощущениями. Скрип открывающейся двери. Запах раскалённого железа. Шёпот. Он зовёт. Он ждёт. Он требует.

Я не могу сказать это вслух. Даже Аларии. Особенно – Аларии. Она не поймет. Не поверит. А если поверит – испугается.

А я… Я всё чаще боюсь не того, что со мной делают, а того, кем я становлюсь.

Мы с сестрой всё реже оставались наедине. После того нападения мальчишек из Верхнего квартала, между нами натянулась тонкая нить – прозрачная, почти незаметная, но, если потянуть сильнее – непременно порвётся. Я не помню, с чего началась та драка. Только ощущение мокрой земли под ладонями. Вкус крови на языке. Как жгло подбородок, разбитый до мяса. А ещё – смех. Злой. Насмешливый. Такой, который лезет под кожу, как ледяная вода за ворот.

Отец отчитывал Аларию: «не справилась», «не подумала», «не защитила».

Я сидел на краю кровати, зажав тряпку у лица, чувствуя, как из разбитого подбородка снова сочится кровь. Потом была миска с тёплой водой, марля, пахнущая едким спиртом, и руки матери – лёгкие, осторожные. Её косы щекотали мне плечо, когда она склонялась надо мной.

– Позовешь Аларию? – прошептал я, почти не открывая рта, потому что боль тянулась от подбородка к виску.

– Она отдыхает, – мягко, но твёрдо ответила Ма, не отрываясь от дела.

Я кивнул. Не стал спорить.

Алария…

Я любил её своей особенной, братской любовью. Такой, которая не требует слов и не ищет признания. Она была моими глазами – но не водила за руку, не сюсюкала, не прятала от трудностей. Она просто была рядом. Кричала, когда злилась. Смеялась, когда я казался ей неуклюжим и смешным. И никогда не жалела меня. И за это я был ей благодарен.

Несмотря на строгий запрет отца, Алария иногда пробиралась ко мне в комнату поздними вечерами. Она тихонько постукивала ноготками по двери – быстро, в определённом такте, который мы давно превратили в наш тайный пароль. Садилась на край постели, поджимая под себя ноги, и шептала:

– Ма думает, что я сплю. А Па, как всегда, в Цитадели до глубокой ночи. – У нас теперь есть новый друг, – рассказывала она. – Таурен. Он обожает подшучивать над лошадьми, а они каждый раз дуются и грозно фыркают. Ходр, ты бы только видел… ой… Прости.

Я улыбался. Мне нравилось слушать её истории – про театральную труппу, танцы с девочками из Золотого квартала, уличных музыкантов на площади.

Иногда я ловлю себя на глупой мысли: как же она выглядит? Похожи ли мы? Конечно, она красивая. По-другому и быть не может. Добрые люди априори не бывают уродливыми – иначе свет разорвал бы их изнутри. – А твой наставник… – голос её помрачнел. – Он странный. Мне не нравится, как он на тебя смотрит. Всё время молчит, даже не здоровается. Ты уверен, что он не делает с тобой чего-то… плохого?

Я пожал плечами.

Я хотел бы рассказать ей всё, что знал. Но не мог. Или, может, просто боялся, что стоит только произнести это вслух – и Цитадель последует за мной даже за её пределами.

– Обещай, – прошептала она. – Когда узнаешь, о чём пророчество… зачем тебя к нему готовят… ты расскажешь мне.

Я отвернулся. Холодок прошёл по спине.

– Алария… Отец велел…

– Нет, Ходр. Ты должен пообещать.

В её голосе было что-то большее, чем просто тревога. Она чувствовала – как я меняюсь. Как отдаляюсь. И всё равно крепко держалась за меня.

Я сглотнул.

– Я обещаю, – сказал я. – Когда узнаю, ты будешь первой.

Она выдохнула, поцеловала меня в висок и добавила:

– Спасибо. Только не тяни слишком долго, ладно? А то мне придётся искать правду самой. Даже если придётся пробраться в саму Цитадель.

Раздался тихий хлопок. Алария завозилась рядом: я чувствовал, как она переливает что-то в небольшую чашку, стараясь не задеть меня локтем.

– Что это? – спросил я, улавливая терпкий, пряный запах.

– Вино, – прошептала она с едва сдерживаемым весельем. – Ма забыла кувшин на кухне. Думаю, если ты собираешься посвятить меня в великие тайны Эр-Каррина, нам нужно… как бы это сказать… закрепить наш договор.

– Алария… – я усмехнулся. – Мне тринадцать.

– А мне шестнадцать, и этого вполне достаточно, чтобы организовать тебе первое в твоей жизни похмелье, – она сунула мне в ладони глиняную чашку. – Только не глотай сразу. Пей медленно. И не падай в обморок!

Я поднёс чашку к губам. Глоток – терпкий, сладкий, совсем не такой, как у отваров в Цитадели. Он обжёг горло, и я закашлялся.

– Говорила же, – хихикнула она. – Ну и как?

– Будто проглотил солнце. Только оно теперь злится и пытается сжечь меня изнутри, – выдохнул я, вытирая губы рукавом.

– Поэтично, – сказала сестра и, потянувшись, опёрлась плечом о моё. – Теперь ты точно скреплён со мной. Обещанием.

– И вином.

– Именно. Клятва и вино. Почти священный ритуал.

Алария ещё немного посидела рядом, прислушиваясь к ночи за окном, а потом легко встала, коснулась моей руки – на прощание – и, почти не скрипнув дверью, исчезла в коридоре.

Я остался один.

Чаша с вином стояла рядом. Голова приятно кружилась.

Сон пришёл сразу. Без голосов. Без кошмаров.

Только темнота – мягкая, как мамины косы, щекочущие щеку.

Глава 3

Алария

Сегодня Ходру исполнилось восемнадцать.

С каждым днём он становился от меня всё дальше.

Он раньше никогда не запирался. Даже когда молился – просто просил не мешать. А теперь… дверь в его комнату захлопнута так плотно, как будто по ту сторону – не брат, а сосед. Ма говорит: «Оставь, он занят». Отец – вообще молчит. С недавних пор он разговаривает со мной так, будто я нежеланная гостья в этом доме.

А главное – я стала слишком взрослая. Именно это теперь я слышу чаще всего.

«Пора подумать о собственном доме, а не о танцах на площадях».

«Хорошая девушка давно бы уже носила обручальное кольцо».

Меня будто бы выставляют за дверь – вежливо, тихо, но неотвратимо.

Сегодня Ма с самого утра хлопотала на кухне: запекала сладости, раскатывала тесто, то и дело закидывая меня мелкими поручениями. Почистить яблоки, сбегать за специями в лавку, подмести муку, разлетевшуюся по углам.

А брат всё не выходил. И этим злил меня пуще обычного. Молитвы, уединение, молчание. День рождения, между прочим. И если ему всё равно – зачем мы вообще так стараемся?

Получив очередное задание, я с раздражением распахнула дверь дома – и едва не врезалась в женщину, стоявшую на пороге.

– О… – выдохнула я.

Она стояла спокойно. Высокая, стройная, с прямой, почти королевской осанкой. Волосы цвета янтаря – не рыжие, не русые – собраны, но одна тонкая коса перекинута через плечо. Платье из зелёного льна сидело безупречно, ни одной лишней складки.

– Здравствуйте. Меня зовут Нейла. Я из Цитадели. Пришла поздравить Ходра, – проговорила она и показала свёрток ткани с восточными узорами.

– Из Цитадели? – я прищурилась.

– Мы общаемся в рамках его подготовки. Сегодня особенный день. Я подумала, будет правильно передать поздравление лично.

Говорила она размеренно, делая паузы, как будто каждое слово проходило в ее голове строгий отбор. Мне это не нравилось. Ничего в ней не было явно враждебного, но от этого – только хуже. Людям из Цитадели я так и не научилась доверять.

– Он не говорил, что ждёт гостей.

Она лишь чуть улыбнулась, не теряя выдержки.

– Он не в курсе моего визита. Я думаю, что это будет для него приятная неожиданность.

Она чуть склонила голову, разглядывая меня:

– Вы, наверное, сестра? Похожи.

Я не ответила. Просто посторонилась и распахнула дверь.

– Проходите.

Ма удивилась, увидев её в коридоре, но быстро взяла себя в руки. Вытерла руки о фартук, пригласила за стол, как полагается. А вот отец… напрягся. Он не любил неожиданные визиты, особенно – из Цитадели.

– Нейла, вы, кажется, не предупреждали, – проговорил он сухо.

– Прошу прощения. Не хотела беспокоить. Но восемнадцать – особая дата. Я пришла от лица Совета. И – как его наставница.

Наставница.

Я едва не поперхнулась. Отец говорил, что его обучает старец, священнослужитель. Откуда взялась эта… женщина?

– А я-то думала, в Цитадели предпочитают старцев с книгами, а не… дам с декольте.

Отец резко повернулся ко мне.

– Алария! – его голос был ледяным. – Извинись.

– За что? За вопрос? – я не отводила взгляда от гостьи. – Просто раньше наставники не носили косички и не дарили подарки на день рождения.

– Ты переходишь границы, – отчеканил отец. – И ведёшь себя недопустимо в нашем доме.

– Я просто пытаюсь понять, почему мой брат не рассказывал, что его наставляет такая… интересная женщина, – я скрестила руки на груди. – Обычно у него совсем другой вкус в наставниках – старцы, пахнущие мхом и ладаном.

Нейла не дрогнула. Только уголок её рта чуть заметно дёрнулся, но она тут же взяла себя в руки.

– Не стоит, – сказала она, обращаясь к отцу. – В юности границы благоразумия кажутся такими расплывчатыми. Но любая дерзость – это просто неумело замаскированное беспокойство. Возможно, Аларии стоит самой посетить лекции в Цитадели. Советую привести её.

Она говорила с отцом на равных. Улыбалась, когда он задавал вопросы, отвечала ровно, без тени растерянности. Ни один человек не говорит с моим отцом так спокойно, особенно если он не входит в верхние круги Цитадели.

– Ходр – талантлив. Необычайно. Чист, сосредоточен. Мы в Совете считаем, что его обучение можно будет ускорить, – говорила она, откидываясь чуть назад. – Он уже прошёл то, что другие не осваивают за годы. Слепота не мешает ему, наоборот… Она открывает то, что обычно скрыто.

Ма напряглась. Я заметила, как её пальцы крепче сжали чашку.

– Он ещё мальчик, – сказала она негромко. – Мой мальчик.

– Он уже мужчина, – спокойно ответила Нейла. – И он сам это чувствует. Скоро всё изменится, Аларис.

Аларис. Она действительно так сказала? Так просто? В лоб? Просто Аларис. С нескрываемым раздражением, будто Ма озвучила неслыханную глупость. Никто не заметил, что она перешла черту. Или не посмели заметить.

Значит, эта женщина имела вес. Настоящий вес. Тот, что позволяет называть чужую мать по имени в её же доме и не получить за это ни замечания, ни осуждающего взгляда.

– Нейла! Ты пришла! – послышался счастливый голос брата.

Ходр вошёл в комнату, осторожно переступая порог. В правой руке он держал трость и касался ею пола почти машинально – уже знал маршрут наизусть. Лицо его было оживлённым, растянувшемся в улыбке.

Он изменился.

Вырос, плечи стали шире, осанка – прямее. Светлые волосы, как у отца в молодости, спадали на лоб. Черты лица заострились, стали жестче. Несмотря на слепоту, в его движениях появилась внутренняя уверенность. Он и правда уже не выглядел мальчиком.

Ходр подошёл ближе, чуть склонив голову в сторону Нейлы – туда, где только что прозвучал её голос.

– Нейла… – сказал он.

Голос был низкий, мягкий. Такой, каким обычно не обращаются к женщинам, если они тебе безразличны.

– С днём рождения, Ходр, – ответила она, поднимаясь.

Он протянул руку – уверенно, без колебаний, и она вложила в его ладонь свёрток. Ткань – плотная, с восточным орнаментом, расшитая золотыми нитями.

– Ходр, – начала Нейла, – Ты стоишь на пороге нового времени. Сегодня не просто твой день рождения. Это точка отсчёта.

Брат слушал, затаив дыхание. Я заметила, как дрожат его пальцы – от волнения? Или от… восторга? Он улыбался – по-настоящему. Той самой открытой, детской улыбкой, которую я не видела у него уже давно.

– Я хочу, чтобы ты принял этот дар, – продолжила Нейла. – Символ. Тех, кто посвящён. Пусть он будет с тобой. Как напоминание о том, кем ты становишься.

– Спасибо, – прошептал он. – Это… больше, чем я заслужил.

– Ты ещё не знаешь, чего ты заслуживаешь, – мягко ответила она и помогла ему развернуть подарок.

– Это восточная шёлковая парча, – сказала Нейла. – В Эр-Каррин она попадает через караваны раз в год. Особенная вещь.

Внутри, на подкладке из бархата, лежал медальон – круглый, из тусклого золота, изъеденного временем. В центре – вытесненный рельеф ладони, открытой вверх. По краю – неизвестные мне символы.

– Это знак Совета Цитадели, – пояснила Нейла.

Ходр спрятал медальон в ладони и прижал к груди.

– Ходр, у нас с тобой… – голос наставницы стал тише. – Есть важный разговор. Никто же не будет против, если мы уйдём на минутку?

Он кивнул и протянул руку, чтобы коснуться её локтя. Она подхватила его мягко, заботливо, и повела вперёд. Я смотрела, как их силуэты исчезают в коридоре – в ту сторону, где была его комната.

Все расплылось в будничной суете. Ма щебетала с заглянувшей поздравить именинника соседкой, которой перепал кусочек тыквенного пирога, отец закрылся в кабинете, а я ушла в любимый уголок за занавесью, где держала свои наброски – старые листы с рисунками, перья, кусочки воска. На время я так увлеклась, что совсем забыла про Ходра и Нейлу.

Но Ма отвлекла меня от рисования:

– Алария, принесли ещё один свёрток. Без подписи. Завёрнут так странно… Пожалуйста, сходи за Ходром, пусть он сам откроет.

Я кивнула, вытерла руки о подол платья и направилась наверх.

Дверь комнаты брата была приоткрыта. Я замерла на пороге.

Нейла прижималась к нему всем телом. Тонкие женские пальцы перебирали его светлые волосы, а он наклонился к ней в жадном тягучем поцелуе, одной рукой придерживая за талию, а другой поглаживая ее вздымающуюся грудь.

– Простите, – сбивчиво сказала я. – Я, кажется, помешала. Но мама просила передать, что вас уже ждут и …

Нейла чуть обернулась, не отстраняясь сразу, но на её лице не было стыда. Только глаза опасно заблестели. Ходр стоял, опустив голову. Щека у него была покрасневшая, дыхание сбивчивое. Он не сказал ни слова.

– Всё в порядке, – ответила она мягко. – Мы уже идём. Просто… важный разговор затянулся.

Я развернулась и поспешила прочь.

Глава 4

Бальдрин

Если хочешь узнать, что скрывает Цитадель – напои их служителя. Желательно до того состояния, когда он уже не помнит, как его зовут, но всё ещё способен выговорить слово «пророчество».

Честно говоря, я и не планировал. Просто зашёл перекусить перед тем, как доставить тяжёлый свёрток Избранному. Вино оказалось дешёвым, еда – постной, а за соседним столом сидел седобородый служитель в потёртом плаще с вышитым Знаком Цитадели. Обычно такие в тавернах не водятся. Тем более не пьют.

Но этот пил. За всех.

И говорил. За весь Совет.

Сначала он жаловался на бюрократию. Потом – на глупых послушников. А после и вовсе сорвался:

– Их было пятеро до него, – бормотал он, накручивая на палец кожаный шнурок от мешочка с благовониями. – До Ходра. Но ни один не смог пролить кровь. Пройти святую агонию, от которой зависит не только Цитадель… а всё, что вокруг. Если это не произойдёт… – он облизал губы, взглянув на меня мутным взглядом. – То, что мы держим за небо, рухнет нам на головы.

Я сидел, затаив дыхание.

– Ты спрашивал, знает ли мальчишка, кто он на самом деле? Да он до сих пор думает, что его выбрали за чистоту души. Смешно, правда?

Он подался ближе.

– Всё держится на его отце. Ты ведь не в курсе, кто он такой?

Я промолчал.

Старик усмехнулся:

– Лорис из Северного крыла. Бывший Инспектор Архивов. Теперь – член внутреннего Совета. Один из тех, кто имеет доступ к запечатанным книгам.

Я выдохнул: – Он… знает?

– Конечно. "Отец принесёт сына. Сын принесёт Меч. Меч принесёт Жертву."Он сам предложил его Цитадели. Сам начал поить. Сам следил, чтобы глаза оставались закрыты, а вера – абсолютной. Лорис верит, что, если сын выполнит пророчество, ему откроется путь к Верхнему Кругу. Там, где решают судьбы не только Эр-Каррина, но и всего Сияния.

– А если он откажется?

– У него не спросят.

– Подожди… – я наклонился ближе. – Ты хочешь сказать… мальчик слепой из-за отца?

– Не из-за него напрямую. Но по его воле – да.

– Что за магия такая? – тихо выругался я.

– Не магия. Травы. Всё куда проще. Аларис, его жена, была беременна, когда Лорис уже читал пророчества. Уже знал, кто должен родиться. Уже вынашивал план. Сначала он подмешивал отвар ей. Слабый, с вытяжкой из зеркального корня. Его используют в ритуалах, чтобы лишить новорождённых дара зрения и укрепить "внутренний слух". Понимаешь? Он сам решил, каким должен быть его сын.

Всё это звучало как из древней баллады, слишком варварской даже для Цитадели. Но служитель говорил серьезно.

– Ребёнка забрали сразу после рождения. Принесли в Цитадель. Укрепили отварами, ритуалами, песнопениями. Три ночи без сна и молока. Только шёпот молитв. А потом – вернули. Вроде бы здорового. Только глаза уже никогда не открылись по-настоящему. А мать… мать не знает, что именно с ним сделали.

Служитель взглянул на свёрток рядом со мной – в тугой ткани, перевязанный красным шнуром.

– Ты ведь его несёшь?

Я кивнул.

– Лук и стрелы из священного ясеня. А тетиву скручивал я сам – из волос тех, кто пытался пройти путь Избранного, но не дожил до своего часа.

Я отпрянул: – Ты шутишь?

– Нет. Лук не поразит зверя. Но он знает свою цель. Понимаешь?

Когда я вышел из таверны, воздух показался особенно тяжёлым. Старик не стал меня провожать – просто кивнул и снова налил себе из кувшина.

Я шёл молча, прижимая свёрток к груди. Лук и стрелы, которые вдруг перестали быть безобидным подарком.

Я вспомнил, как сам оказался у ворот Цитадели.

Мне было двенадцать.

Голодал третий день подряд. Мать умерла. Отец? Никогда не знал его.

Я прятался за лавками, спал в трущобах или под чьим-то крыльцом. А потом началась ярмарка. Сладкий запах пирогов, тушёного мяса, жареных орехов в мёде – всё это разрывало нутро, когда у тебя неделя без куска хлеба.

Я не хотел воровать. Клянусь, не хотел.

Но они выложили еду на прилавки, как насмешку. Люди ели, смеялись, бросали крошки собакам.

Я стянул лепёшку – с луком и солью, забытую на краю прилавка. Думал, никто не заметит. Но даже не успел убежать.

– Стоять, щенок! – закричал кто-то.

Меня схватили. За шиворот, за волосы. Я закричал, извивался, умолял, но стражник только хохотал. Тащил, как тряпичную куклу, волоча по земле.

– Посмотрите-ка, украл под носом у стражи, – выдохнул он, ударив меня коленом в живот, когда мы дошли до стены Цитадели. – Это не просто воровство. Это – плевок в лицо порядка. Ты знаешь, что делают с такими, как ты?

Он вытащил нож. Улыбка на его лице была широкой и кривой.

– Отрубим руку. Пусть другие посмотрят. Будет уроком всем попрошайкам.

Я даже не плакал. Я не мог. Только дрожал от ужаса.

И тогда из тени появился мой спаситель. Высокий, в тёмном одеянии без герба и отличительных знаков Цитадели.

– Оставь его.

– Эзель, он вор, – возразил стражник.

– Он – живой и здоровый. А ты хочешь сделать из него калеку. Я разберусь.

Так я оказался перед выбором – умереть или пойти служить. Я выбрал службу – это было лучше, чем умереть от потери крови или медленно гнить живьем от заражения в трущобах.

Эзель никогда не носил отличительных символов Цитадели, не щеголял в роскошных мантиях, но имел большое влияние как начальник охранной службы Эр-Каррина. Ему было около пятидесяти, но он двигался так, словно его телу не было и тридцати. Подтянутый, выносливый, с прямой спиной и точными движениями познавшего битвы воина.

Лицо его было исчерчено временем. Глубокие морщины на лбу – не от усталости, от раздумий. От вечной внутренней работы, которая, казалось, не прекращалась ни на миг. А ещё – шрамы. Один – тонкий, белёсый, тянулся от правой скулы к уху. Второй пересекал левую бровь. Я не спрашивал, откуда они. Он не любил говорить о своем прошлом. Но по этим отметкам я сразу понял: он познал боль. Настоящую.

Волосы – тёмные, с сединой у висков, стянуты в узел на затылке. Голос – низкий, ровный, чуть хриплый, как будто он редко им пользовался.

Он отвёл меня не сразу в Цитадель. Сначала – в свой дом. Скромный, на окраине города. Запах книг и пыли, камин, теплое покрывало с вышитым гербом Эр-Каррина. Он дал мне поесть. Суп. Горячий. Я был так голоден, что даже не почувствовал вкуса – только тепло, которое медленно расползалось по онемевшему телу.

– Это была не простуда, – сказал он, глядя в огонь. – Мы звали её "печать горна". Начиналось всё с жара. Потом – бурыепятна на коже, кашель с кровью. До пятого дня не доживал почти никто. Сжигали их тела до рассвета.

Он замолчал на миг, будто решал, продолжать ли.

– Я потерял сыновей. Близнецов. Им было по пятнадцать. Их отправили за реликтом к Восточному Перевалу. Они вернулись – и принесли заразу. После вспышки мы потеряли треть стражи. И об этом нельзя было говорить, паника стала бы губительна для города. Поэтому сейчас мы берём на службу всех – и купцов, и мелких воришек. Всех, кто способен держать оружие.

Это было единственное откровение, которое он когда-либо позволил себе. Мы больше не возвращались к этой теме. И я никогда не задавал вопросов, за что Эзель был благодарен.

За годы подготовки и службы он научил меня трём вещам.

Первое – выживать. Не просто держаться на ногах, когда тело умоляет свалиться навзничь, а жить даже тогда, когда мир поворачивается к тебе спиной. Он говорил: «Выживание – это инстинкт. Но ты можешь натренировать его также, как тренируешь свои удары». И я слушался – упорно занимался, не смотря на боль и несправедливость тренировочных боев со старшими сослуживцами, которые отыгрывались на тощем безродном мальчишке, не зная, что такое жалость и сострадание.

Второе – молчать.Не в том смысле, чтобы быть абсолютно покорным, а чтобы не расплескать то, что важно на самом деле. «Слова – это роскошь, – повторял Эзель. – Но молчание может спасти тебе жизнь». И я молчал.

Третье – держать удар. Не только кулаком, но и сердцем. Он не жалел меня, но был всегда честен. Эзель был рядом, когда я вставал после очередного провала, и одобрительно кивал. Как будто это само собой разумеющееся – падать. И подниматься снова и снова.

Сейчас мне двадцать четыре и я прижимал к груди святое орудие, которое совсем скоро должно было принести свою первую и единственную жертву. Я знал достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Совет говорит – я выполняю.

Эзель описал дом до мелочей: южный склон, второй поворот от башни картографов, дуб перед воротами. Простая дверь, выбеленные стены. Почти ничем не примечательный дом. Почти. Только за этой простотой скрывался целый пласт лжи, выстроенной с математической точностью.

Мне было жаль их, хоть я и не был знаком с этой семьей. Не из-за судьбы Ходра. Не только. А из-за того, что всё это лишь игра, тщательно выверенная и спланированная всей системой Цитадели.

Я вспоминал лицо старика в таверне. Его мутный взгляд, пьяную искренность. «Он сам поил его. Сам решил, каким должен быть сын». В голове крутились эти слова, и мне казалось, что каждый шаг ближе к двери – как ещё один гвоздь в крышку их свободы.

Я не знал, возможно ли это остановить. Или хотя бы изменить.

Я ведь сам пришёл в Цитадель не по своей воле. Но у меня все же был выбор. Маленький, между смертью и службой – но был. А у него?.. Слепой, с детства ведомый за руку, он стал инструментом, даже не подозревая, что его жизнь соткана из лжи.

И, как ни странно, мне вдруг стало легче от одной мысли: я не знаю своего отца.

Может, оно и к лучшему. Лучше не знать совсем, чем узнать, на что он способен.

Глава 5

Алария

Я думала, что уже ко многому привыкла в этом доме.

Но я точно не была готова увидеть, как женщина – лет на десять старше Ходра – целует его. А он… отвечает на её поцелуй с такой жадностью, будто изголодал не только телом, но и душой.

Всё. Довольно. Мне срочно нужно прогуляться. Ма как раз распутывала ленты на каком-то свёртке и даже не обратила внимания на мой порыв. Посылка. Ах да. Подарок.Какая теперь разница?

Калитка двора распахнулась, и я буквально вывалилась на дорогу в неуклюжей попытке бегства от дорогой семьи.

– Осторожнее! – резкий голос сорвался почти у самого уха.

Меня дёрнули в сторону. Всё слилось в одно: скрип повозки, фырканье лошади, гравий, скользящий под каблуками. Я ударилась носом о что-то твёрдое – и поняла, что это доспех. Тяжёлый, холодный, пахнущий кожей и железом. Повозка пронеслась в паре дюймов и готова поклясться, что я ощутила дыхание лошади на своей щеке.

– Не стоит бросаться под копыта, даже если день не задался, – голос мужчины вернул меня в реальность, и я осознала, что слишком долго длится эта неловкая близость. Отодвинувшись, я взглянула на своего спасителя, ощупывая свой ноющий нос.

Он был выше меня на целую голову. Легкие чёрные доспехи сидели на нём, как влитые. Подчёркивали силу, не сковывали ни единого движения. Но сейчас не доспехи приковывали взгляд. Лицо. Чёткие, выразительные черты – словно выточены из мрамора искусным мастером: угловатая челюсть, прямой, чуть горделивый нос, губы, сжатые в усмешке. Но больше всего меня поразили глаза. Голубые, как вода в замёрзшем горном ручье. И да, они смотрели раздраженно, все еще ожидая ответа.

– Ты явно не из послушниц, – продолжил спаситель, скользя взглядом по моему лицу. – В Цитадели не принято так смотреть на мужчин.

– Я… не смотрела.

– Конечно нет, – усмехнулся он. – Нос то цел?

Голос у него был глубокий, с лёгкой хрипотцой, словно он только что поднялся с постели. И смотрел с тем ленивым интересом, с каким кошка следит за каплями дождя на стекле – вроде бы равнодушно, но стоит только дрогнуть…

Соберись, Алария.

– Цел. Может, вы и помогли, но вежливость вам бы не помешала.

– Можно просто сказать "спасибо"– усмехнулся он. – Надеюсь, в следующий раз ты будешь внимательнее.

Я густо покраснела. И правда, даже забыла поблагодарить.

– А вы кто такой, чтобы меня отчитывать?

– Всего лишь доставляю одну важную вещицу.

– Удачное время выбрали, – пробормотала я.

Он прищурился, явно не спеша уходить.

– А вы всегда так встречаете гостей – прыгаете под лошадей? Или мне просто повезло?

– Вам лучше идти, – сказала я, стараясь держаться ровно. – Посылка важная, говорите?

– Ага, настолько, что её не передали ни одному из послушников. Только мне. Представляете, какое доверие? Или какое безумие. Пока не решил.

– И вы, конечно, скромный, добродетельный слуга Цитадели, да?

Он усмехнулся так, будто я рассказала ему анекдот.

– Я? Добродетель? Никогда не пробовал.

– Вам весело?

– Я бы сказал – занятно. Не каждый день из домов выбегают дамы с таким видом, будто сами от плахи сбежали.

Я отступила, выпрямилась.

– У вас богатое воображение.

– А ты вот-вот потеряешь юбку.

– Что?!

Я резко опустила глаза. И правда – каблук зацепил платье, и ткань предательски поехала вниз, обнажая нижнюю тунику. Я дёрнула подол вверх и прикусила губу.

Просто… замечательно.

Он всё ещё стоял рядом. Даже не думал отвернуться или хотя бы отойти. И кажется, отлично проводил время.

– Прошу заметить, цвет туники твоему лицу идет больше, чем цвет платья.

– Благодарю за высокую оценку моего нижнего белья, – процедила я, вцепившись в подол. – Всего доброго!

Я уже развернулась, собираясь уйти обратно в дом, когда за спиной снова раздался его голос:

– Ты, Алария, верно?

– Откуда знаете?

– В городе ходит много слухов о семье Лориса.

Я прищурилась.

– Отец говорит: сплетни питают слабых и убивают глупцов. Вы к кому себя относите? Он усмехнулся – будто ожидал именно такого ответа.

– Иногда, в сплетнях больше правды, чем в официальных хрониках.

В его голосе что-то дрогнуло – горечь, разочарование? Но мужчина тут же натянул маску иронии обратно.

– До скорого, Птичка.

Птичка?

Я даже не успела возмутиться – он подмигнул и исчез, растворившись за поворотом улицы.

Подол платья всё ещё болтался в моей руке, и с каждой минутой я чувствовала себя всё более нелепо. Хотелось забраться в кровать, натянуть одеяло до подбородка и убедить себя, что этот день никогда не существовал. Я уже поднялась по ступеням, как вдруг дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Нейла. Почти бесшумно она прикрыла за собой дверь, не дав мне и шанса улизнуть. Её лицо озаряла отточенная улыбка, но в зелёных глазах плясали недобрые огоньки.

– Ты ведь умная девочка, Алария, – произнесла она тихо, и наклонила голову, точно хищная птица. – Поэтому дам тебе один добрый совет.

Только её мне сейчас и не хватало…

– Не вмешивайся в то, чего не понимаешь. Особенно – в дела Цитадели. Это место… может стать погибелью для тех, кто осквернит ее своими дурными домыслами и необдуманными поступками.

Я молчала. Язык будто прилип к нёбу. Впервые в жизни я почувствовала, что передо мной не просто женщина – передо мной прямая угроза, которая может прибавить мне серьезных неприятностей.

Я знала, что бывает с теми, кто бросает вызов Цитадели. Отец настаивал на том, чтобы мы – его дети, стали свидетелями, как мятежникам выносят смертельный приговор и немедленно приводят его к исполнению.

Тогда я впервые увидела настоящий страх. Животный. Он охватывает целиком – тело, разум, душу. Душит, ломает, сжимает до хруста ребра. Мне было четырнадцать. Все, что я могла – это до боли зажмурив глаза держаться за мамину руку, но людские крики отзывались в каждой клеточке моего сознания, до сих пор преследуя в кошмарах.

– Что ж, – выдавила я, наконец. – Узнаю истинное лицо Цитадели.

Глаза Нейлы сверкнули.

– Будь осторожна, девочка. Даже тени… не способны пережить рассвет.

Она скользнула мимо, не задевая платьем ни одну из ступеней. Только тонкий аромат дорогих благовоний повис в воздухе – терпкий и приторный.

Я смотрела ей вслед, пока Нейла не скрылась за калиткой, и только тогда смогла выдохнуть. Медленно поднялась, прикрыв за собой дверь, будто боялась, что вместе с ветром в дом снова проникнет ядовитый образ этой женщины.

Покой не пришел даже в собственной комнате. Я шагнула к кровати, села и уставилась на дрожащие пальцы. На этот клочок ткани, скомканный в руке. Он бесил меня. Как и всё, что произошло.

Я сорвалась. С яростью вцепилась в подол и с силой рванула его вниз. Раздался противный треск швов, и ткань послушно расползлась, с хрустом разрываясь под моими руками. Ещё. Ещё. До самого бедра. Я рвала его, будто в этом было мое освобождение, как будто могла разорвать вместе с ним всё, что давило изнутри.

Бесформенные лоскуты валялись у моих ног. Голова закружилась. И тогда я позволила себе – впервые за долгое время – разрыдаться.

Щеки жгло, как от соли на открытой ране. Я сидела, прижав колени к груди, убаюкивая саму себя.

Я не хотела быть свидетельницей. Не хотела этой новой реальности. Не хотела Нейлу. Не хотела совсем потерять брата. А главное – не хотела оказаться той, кто стоит в тени и бессильно смотрит, как рушится то немногое, что ей дорого.

Я вспомнила его – незнакомца в чёрных доспехах. Его голос. Усмешку. Его взгляд – живой, внимательный, колючий. "Птичка". Я улыбнулась и вытерла слезы.

Нужно было переодеться. Я с трудом встала, стянула разорванное платье и надела мягкое серо-зелёное, домашнее. Только я опустила руки – раздался стук в дверь.

Тихий, но с отчётливым знакомым ритмом. Я напряглась. Подошла к двери, приоткрыла её – и увидела Ходра.

– Можно?

Я молча отступила, давая ему войти.

–Не говори им ничего. Ни слова родителям. Обещай. Пожалуйста. – Ходр взял мои руки в свои. – Ты совсем не знаешь её, но со временем обязательно поймешь, за что я ее полюбил.

По-лю-бил. Разве любовь бывает такой? Зачем Нейле – женщине из Верхнего круга нужен слепой избранный юнец? О, Милый брат. Даже мне, еще не познавшей этого чувства, тревожно от одной мысли, как она может разбить твое все еще нежное живое сердце. Я уверена, что, даже став старше, ты не утратил всю свою наивность и доброту. Не знаю, не знаю что же шепчут тебе в Цитадели, но вижу, как это медленно губит тебя. Я не имею права давать тебе советы о любви и ничего не могу рассказать о ней, но уверена, что влюбленные – это те, кто честен и открыт с этим миром, кто оберегает и бережно хранит свое чувство, не требуя ничего взамен и не играя им в жестокие игры.

Но вместо этого я сказала совершенно другое.

– Ты хоть знаешь, как она выглядит? Она уродливая, Ходр. С лицом, вытянутым, как у ящерицы, узким подбородком и бледной кожей, будто её никогда не касалось солнце. А эти губы – тонкие, как ниточка. И глаза… холодные, колючие, маленькие и злобные. Если бы ты мог её увидеть – ты бы ужаснулся.

Ходр отшатнулся, словно я ударила его.

– Не говори так…

Несколько мгновений он будто смотрел на меня своими белесыми глазами с такой болью, что мое сердце сжалось. И прежде, чем я успела что-либо сказать, он резко развернулся и ушёл, громко захлопнув за собой дверь.

Зачем я так? Зачем? Вот же дура!

Он пришёл за поддержкой, а я – ударила первым, что пришло в голову. Потому что разозлилась. Потому что испугалась. Потому что он появился в тот момент, когда мне самой было не на кого опереться.

Слово – это тоже оружие. И сегодня, я поняла это, как никогда.

Глава 6

Ходр

Я был готов рассказать.

Уже не раз мысленно репетировал: как встану перед отцом, как попрошу маму выслушать, как удивится – и наверняка выругается – Алария.

«Я люблю её»– Просто и честно. Без стыда. Без тайны.

Ведь что в этом дурного? Моё сердце принадлежит Нейле. А значит, разве неправильно будет разделить это с семьёй?

Отец сначала бы долго молчал, потом промолвил: «Ты уверен?» – а я бы кивнул в знак согласия. Я знаю, что Ма улыбнулась бы и нежно погладила мою руку. Алария, может, фыркала, но потом начала бы с интересом расспрашивать о том, как прошла наша первая встреча.

Они поймут. Они примут. Ведь если ты по-настоящему счастлив – разве это не главное?

Но Нейла… Нейла твердо сказала "нет".

– Почему? – шептал я, касаясь её щеки. – Мне нечего скрывать.

– Потому что не все способны разглядеть истину, если она приходит в обличье, которое им не нравится.

Я не хотел прятать её. Мечтал держать за руку на людях, не втайне, не в тени стен Цитадели. Хотел называть её по имени перед всеми, не шепотом, а с гордостью.

Сначала я убеждал себя: всё будет. Только позже. Она мудра, она знает, как правильно. Но потом пришли сомнения.

А что, если… она просто не хочет, чтобы знали? Что, если стыдится меня?

Я не видел её лица – никогда. Но знал: она красива. Все говорили. Да и сам чувствовал – по изгибам тела, по плавности её движений, по голосу. Он звучал, как музыка – звонкий, мягкий, чарующий. И неужели я, слепой юнец, мог стать кем-то важным для неё?

Я не знал женщин. Никогда даже не держал девушку за руку. Всему учился у Нейлы – и словам, и прикосновениям, и чувствам.

А если бы я был другим? Сильнее. Старше. Видел бы мир. Была бы она тогда рядом со мной – уже не втайне?

«Она уродливая, Ходр».

Слова Аларии ударили плетью прямо по сердцу.

Я так хотел в ответ закричать: "Ты не понимаешь! Ты ничего о ней не знаешь!"

Нейла… она – не про уродство. Она – сила. Спокойствие. Глубина.

Мой свет, которого хоть я и не вижу, но чувствую каждой клеткой.

В тот самый день, когда она появилась в моей жизни, мне назначили личного куратора. Особенного. «Из Верхнего круга», – прошептал один из старших послушников с завистью, будто это было что-то невообразимое.

Я сразу напрягся. Мне не нравились эти важные персоны. Они говорили так снисходительно, а внутри всё сжималось от ощущения, что ты недостаточно умён и подготовлен.

– Встань, Избранный, – раздался голос служителя. – Представлю вашего нового наставника.

Когда Нейла вошла в класс, я даже не услышал стука ее каблуков.

– Верховная наставница Цитадели, магистр Верхнего круга, член Совета наблюдателей – Нейла из дома Веррес.

Я смиренно опустил голову в знак почтения.

– Ходр, да? – женский голос эхом пробежался по залу. – Сын Лориса?

Я вздрогнул.

– Да, госпожа… то есть, наставница… – язык запутался, подбирая слова. Я чувствовал, как покраснел от смущения.

Она засмеялась.

– Можно просто Нейла, – сказала она и коснулась моего подбородка, заставив поднять голову.

Её пальцы были прохладными и гладкими. Меня пробрало до мурашек – не от страха, а от незнакомого ранее волнения.

– Мне передали, что у тебя возникли трудности с чтением точечных текстов.

Я кивнул, даже не пытаясь оправдаться.

– Да. Новые свитки… они сбиваются. Темп подачи нестабилен.

Она подошла ближе, и её голос стал почти интимным, обволакивающим, как шелк:

– Ты не виноват. Система несовершенна. Именно поэтому с сегодняшнего дня всё твоё обучение переходит под мой полный контроль. – Только Вы?

– Да. Я стану твоим проводником. Ты станешь слушать – и понимать. Работать – и чувствовать смысл, а не просто гнаться за пустыми переводами.

– А… остальные?

Она звонко рассмеялась.

– Остальные не сын Лориса. И не обладают столь ясным умом. Поверь, я редко соглашаюсь на личную работу. Но с тобой… будет иначе. И я попрошу, чтобы тебя больше не отвлекали другими обязанностями. С сегодняшнего дня – ты исключительно мой.

Но я уже знал: я добровольно принадлежу ей, так естественно, по всем законам природы.

Не из статуса, не по долгу не потому, что так велено. А потому, что душа моя откликнулась на её прикосновение, на её голос, на тот странный, сладко ноющий зов в груди, который появлялся всякий раз, как она приближалась.

Сначала я пытался прятать это чувство. Всё было новым, пугающим, непонятным. Я боялся, что она заметит, что будет смеяться. Иногда я даже не понимал, о чём шёл урок. Потому что всё, чего я жаждал, было – услышать, как она произносит моё имя. Или почувствовать, как её пальцы поправляют прядь моих волос. Или, когда она наклоняется ближе, чтобы объяснить сложный текст – как её дыхание касается моей кожи.

Поздними вечерами Нейла читала мне вслух. Легенды. Истории. Старые, пыльные, забытые. Она легко изображала голоса, подражая манере речи грозных воинов, сладострастных богинь или обманутых подлыми предателями королей. Иногда роняла непристойные шуточки – и я краснел, как мальчишка, а она дразнила:

– Не смущайся так. Думаешь, я не замечу, как ты покраснел?

– Вы же знаете, что я не вижу своего лица.

– Поверь, оно сейчас чудесного малинового цвета.

– Вы… красивая? – вырвалось у меня в тот вечер. Я тут же пожалел. – Простите. Это глупо.

Она звонко рассмеялась.

– Вот это вопрос, Ходр, – ответила Нейла, подсев ближе. – Даже видящие мужчины боятся говорить так прямо с женщинами.

– На самом деле я … не сомневаюсь в этом.

– Почему же?

– По голосу. По тому, как Вы перелистываете страницу. Как осторожно ставите чашку на стол. Как в полной тишине стучит в такт теплому дыханию ваше сердце…

Именно тогда, спустя три мучительных месяца, я осмелился признаться в своих чувствах, будучи уверенным, что Нейла не ответит мне взаимностью. О боги, как же я счастлив, что ошибался!

– Ты удивительный, – прошептала она. И ласково погладила по лицу.

Я сам подался вперёд и впервые почувствовал мягкость желанных губ. Сначала – почти неуловимо. Лёгкое касание. Не знал, куда деть руки и напрочь забыл, как дышать. Но знал одно – я хотел. Её. Эту женщину, в чьих руках было больше нежности, чем во всей моей жизни до неё.

Она не отстранилась. Не остановила. Лишь прошептала:

– Позволь мне направить тебя.

И тогда она поцеловала меня снова. Неуверенность ушла – осталась жажда. Моя ладонь легла ей на шею, вторая – на талию. Я нащупывал ткань её платья, чувствовал тепло под ней, гладкость кожи под подушечками пальцев. Я пил её дыхание и с каждой секундой страсть между нами разгоралась сильнее. Мои руки скользили по её спине, по изгибу талии и я ощутил – не только ласку, но и полное, безоговорочное принятие. Как будто в её объятиях я впервые оказался на своем месте.

– Ходр… – её голос стал тише. – Ты ведь знаешь, сколько мне лет?

Я молчал. А потом уверенно кивнул.

–Тридцать. Мне тридцать.

Она говорила это спокойно, почти ровно, насколько это удавалось сделать со сбивчивым дыханием.

– И что? – отозвался я так же тихо.

Она усмехнулась и резко отстранилась.

– Нет! – боясь, что наша близость ускользнет от меня навсегда, я притянул ее обратно. – Я – мужчина, Нейла. И я люблю Вас. Разве возраст властен над чувствами?

– Если бы ты знал, как опасно говорить мне такие вещи, Ходр…

Её руки обвили мои запястья и медленно подвели их за её спину. Пальцы наткнулись на рельеф шнуровки. Корсет.

Я затаил дыхание.

– Что… Вы…

– Помоги снять, – приказала она.

Нейла подалась ближе, и её горячее дыхание обожгло мою шею. Я стал сильнее ослаблять тугие узлы.

– Ты знаешь, что делать?

– Нет, – признался я. – Но…

Нейла откинула корсет на пол, взяла мою ладонь и медленно опустила её себе на грудь. Я с трепетом сжал нежную кожу, и она застонала на моих коленях, как только я провел пальцем по напряженному и упругому соску.

– Расскажи мне, желал ли ты также сильно другую? – ее шепот прервал мой хриплый стон, как только она прикусила мочку моего уха и плотнее сжала бедра.

Я хотел ответить сразу – быстро, честно, чтобы доказать: нет, никогда. Меня учили – ты Избранный, в тебе нет места для таких мыслей. В моей голове должны быть Цитадель, долг, подготовка к исполнению Пророчества. И я не позволял себе желать. Никого.

– Я не смел до этого дня…

И в этот момент она выскользнула из моих объятий. Да так быстро, будто и не было этой близости. Подняла с пола корсет.

– На сегодня достаточно. Сопровождающий ждёт. Иди домой. Нам ещё многому предстоит научить тебя.

И она ушла так безжалостно и стремительно, оставив меня в полной растерянности. Но я верил – это только начало. Что любовь – это тоже часть моего великого пути, а не роковая ошибка. Я готов ждать. Учиться. Только бы она оставалась рядом, как и сегодня – в день моего рождения.

Ма вернула меня в реальность.

– Милый, разверни подарок от Цитадели, – напомнила она.

Он лежал в плотной ткани, туго свёрнутый, и пришлось повозиться, чтобы наконец достать его. Когда я коснулся подарка, то не сразу понял, что это. Тетива. Гладкость отшлифованной древесины. Это лук. Необычный. Великолепно сбалансированный. Крепкий, но гибкий. Улыбка сошла с моего лица.

– Зачем это? Зачем слепому лук?

Ма долго молчала. Я осторожно положил лук обратно на ткань.

– Это не просто оружие, Ходр, – её голос был печальным. —Тебе скоро всё объяснят. Совсем скоро.

Посвящение приближалось. И теперь я уже не был уверен, что буду к нему готов.

Глава 7

Алария

Я осталась одна. Дом умолк, пр

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.