Ольга Михеева
Серая дева

Глава 1. Дом

Она по привычке, в полудреме, подтянула на замерзшее оголившееся плечо тяжелое комковатое одеяло, пахнущее псиной и человеческим потом. Иногда ей казалось, что она уже сама превратилась в бездомную собаку. В ней не осталось желаний, только животная необходимость пить, есть и долго, очень долго, и глубоко спать. Но все же, у нее был Хозяин.

Девушка открыла свои глаза карего цвета и тут же тело ответило желанием потянуться. Икру на ноге неприятно свело и она поморщилась, натягивая ступню на себя, чтобы снять спазм. Голова болела, во рту витал неприятный привкус от вчерашнего вина, её подташнивало. Хозяина не было, но пахло его потом, кислым вином и горячим воском. Тусклый свет от двух из двенадцати свечей кованной потолочной люстры освещал спальню, в разные стороны вытягивая серын тени от разномастных статуэток, что собирал Хозяин. Статуэтки стояли на столике возле кровати, на Каминной полке, ломились из открытого дубового сундука. Единственное, что их объединяло, это то, что они изображали голых женщин (или безголовые женские тела) разных форм и поз. Одна из них, с неестественно выгнутой спиной, валялась на засаленной тахте.

Девушка перевернулась на спину, натянув до подбородка одеяло и покрывало из потертых волчьих шкур, что давным-давно добыл Хозяин. В комнате было холодно, камин еще не разожгли. Девушка скользнула взглядом по орнаментам дубового навеса, изготовленного еще для деда Хозяина. Шесть темно-коричневых младенческих лиц ангелочков смотрели на нее сверху, обрамленные цветами, кудряшками и ветками растений. Девушке казалось, что выражения их лиц со временем менялись. Раньше их личики зло улыбались в её присутствии, сейчас же они улыбались совершенно равнодушно. Она тихо дышала и прислушивалась. Одна из свечей в люстре трещала, снаружи доносился монотонный шум. Дождь или ветер? Девушка прислушивалась и ждала, скоро Мария должна принести еду. Она старалась не пропустить звук легких шаркающих шагов. Ширк-ширк, Что-то внутри её екнуло, сжалось. Ширк-ширк. Девушка затаила дыхание. Ширк-ширк. Лязгнула ручка двери. Ширк-ширк, ширк-ширк. Тяжелая дубовая дверь подалась и приоткрылась. Ширк-ширк. В проем, спиной вперед, держа двумя потрескавшийся руками тусклый металлический поднос, протиснулась грузная Мария в мягких кожаных тапочках. Ширк-ширк, ширк-ширк. Она все так же бормотала себе под нос. Девушка почувствовала, как оцепенение спало и привстала на локте. Ее едва позабавило это старое бормотание. Хозяин запретил Марии разговаривать с девушкой, но та нашла для себя способ доносить свои мысли.

– Снова дрыхла весь день, – бормотала женщина, не смотря в сторону девушки и продвигаясь к креслу возле камина, – хоть бы раз отнесла посуду до мойки или сходила за дровами. Ленивая задница, только и знает, что целый день лежать, – под её ногой звякнула бутылка из-под вина, – грязная свинья. Снова убирать за ними, – она поставила поднос на мягкую обивку стула с высокой спинкой, – пили всю ночь, смрад в зале невозможный. Мария вытерла руки о свой серый, в пятнах, фартук, наклонилась, крякнула, подцепила пальцами за вытянутое горлышко пустую зеленую бутылку и, опершись одной рукой на стул, выпрямилась. Лицо её покраснело. Девушка размышляла кашлянуть ей или нет, но решила не раззадоривать Марию. Та бросила взгляд на поленницу возле камина, выругалась, развернулась и пошаркала обратно к двери, переваливаясь как серая гусыня. Девушка проводила её взглядом, уголки губ чуть приподнялись. Ширк-ширк, ширк-ширк. Скоро она вернется с дровами и в спальне станет тепло.

На подносе стояла деревянная глубокая тарелка, наполненная до краев жирной бараньей похлебкой из картофеля, моркови, сельдерея и кругов лука, лежали два полукруглых серых куска хлеба и стояла кружка, в которую наложили немного яблочного варенья с крупными кусками яблока. Есть девушке не хотелось, но нужно. Пока Мария ходит еда остынет, да и ей попадает, если девушка заболеет. Девушка села на кровати, холодный воздух обжег кожу, она судорожно поежилась, по спине проползти мурашки. В голове на миг прояснилось. Жирный запах переваренной баранины все больше заполнял комнату. Она вдохнула поглубже, чтобы подавить тошноту и опустила босые ноги на шершавый, обитый зеленым бархатом подиум. Девушка присела на корточки, приподняла портьеру и уснула руку в темноту. Пальцы нащупали знакомую шершавость. Один, два. Губы сами растянулись в едва заметной ухмылке. В руке оказалась пара толстых колючих вязаных носок. Её секрет. Она снова запустила руку под кровать, в темноту, почти по плечо, пока пальцы не нащупали холодный комок струистой ткани. Как тогда…Смотрины. Хозяин называл это смотрины. Помнилось смутно: новая девушка в борделе, роскошный ужин в замке в ее честь, роскошное кресло, в котором она утопала… Ради потехи гости её одаривали «дарами», спаивали, а потом… шум, чужие руки, боль. Ценные дары оседали у Хозяина и его друга Эрнста, остальное растаскивала челядь. Девушке, в честь которой устраивали смотрины, никогда ничего не доставалось. Именно на таких смотринах она давным-давно и смогла стащить из «даров» грубые носки и шелковую камизу, пока пьяная толпа предавалась веселью.

Девушка натянула носки, шерсть хоть как-то защищала от холода камня. Затем надела камизу. Старая ткань натянулась в районе груди и бедер. Нужно быть аккуратнее, чтобы швы не лопнули. Каждый вдох давался с трудом.

Она подошла к подносу, переставила его на пол, взяла миску, влезла с ногами на кресло и принялась ужинать. Теплые куски еды проваливались в желудок, а пальцы, сжимающие серебряную ложку, немели от холода. Девушку передернуло, она поставила миску с половиной похлебки на поднос и принялась за липкое варенье. В голове витала мысль рискнуть вернуться в кровать и поесть там, но, если Мария увидит, она доложит об этом Хозяину, а доставлять ей это удовольствие не хотелось.

Ширк-ширк. Ширк-ширк. Девушка вскочила на ноги, бросила кружку на поднос и метнулась к кровати. На ходу она стягивала с себя камизу, предательски застрявшую в районе груди. Ширк-ширк, ширк-ширк. Большой палец ударился об подиум, девушка не обратила внимание, запрыгнула на кровать. Ткань камизы больно дернула кожу спины и камиза снялась. Девушка сунула её под подушку, а сама нырнула под одеяло. Мария возвращалась с корзиной, наполненной сухой щепой и несколькими поленьями. Сердце девушки стучало, она снова натянула на себя одеяло и стягивала под ним с ног носки. Мария открыла дверь и вошла. Девушка замерла. Вес корзины не давал ей разговаривать пока она шла от двери к камину, было слышно лишь её наружное сопение. Но как только корзина опустилась на пол, раздалось:

– Неблагодарная сучка, – Мария наклонилась и стала перекладывать поленья в камин, бормоча себе под нос, но девушка уже не старалась их разобрать. Рука стягивала с ноги колючую шерсть носок.

Женщина повозилась еще немного, покряхтела, звякнуло огниво и яркие отсветы заплясали по комнате.

– Совсем отсырели, поганцы, – бросила Мария, взяла корзинку в руки – в полутьме ничерта не видно, – она направилась к кровати.

Девушка присела, прикрываясь одеялом. Тошнота подкатила горлу с новой силой, смешалась с дымом от камина. Мария на нее не посмотрела, подошла к столику со статуэтками.

– Срамные какие, – взгляд скользнул по поверхности столика, она брезгливо, тыльной стороной ладони, сдвинула их чуть в сторону, освободив место, пошарила в корзинке, достала бутыль с вином. Стекло глухо стукнуло об дерево. Мария развернулась, переваливаясь, прошаркала до подноса.

– Как собака жрет все с пола , – проговорила она, наклонилась, взяла поднос в руки, поправила корзинку и направилась к выходу, – Живет как свинья в хлеву и света белого не нужно, – на мгновение она остановилась, у самой двери, покачала головой, обернулась: – негоже в потемках ждать, коли господин пожалует.

Дверь ней закрылась. Ширк-ширк, ширк-ширк.

Шаги таяли. Девушка выдохнула, вылезла из-под одеяла, сжимая теплые носки. Она вытащила из-под подушки камизу и одним движением сунула сверток одежды поглубже в сырую темноту портьеры. Камин разгорался, теплые тонкие волны воздуха стал пробираться к кровати. Не сводя взгляда с двух еще не погасших свечей, она протащила тяжелый стул под нависающую люстру. Влезла на стул, вытянулась, приподнялась на носочках, поморщилась от боли в спине ниже лопатки. Она выдернула одну из толстых свечей из подсвечника, расправила фитиль и сунула его конец в огонек одной из свечей. Шипение, едкий дымок и вот задрожал веселый язычок желто-оранжевого пламени. Девушка принялась одну за одной снимать, зажигать и ставить обратно высокие, толстые бело-серые свечи. В комнате становилось все светлей и ей казалось, что статуэтки женских тел, всплывающие все четче из темноты, двигают бедрами, поворачиваются и обступают её все плотнее. Убедившись, что свечи стоят ровно, она слезла со стула, отодвинула его обратно с глухим скрежетом по полу. Рука сама потянулась к тяжелой холодной бутылке. Пробка подалась, влажно хлюпнула, в нос ударил знакомый кислый запах. Во рту пересохло и девушка, придерживая дно бутылки второй рукой, прильнула к горлышку. Кислятина ободрала язык, горло, хлынула в желудок. Девушка кашлянула, поморщилась, воткнула пробку в бутылку и водрузила её на столик. Нужно лечь, подождать пока в комнате станет суше, теплее , тогда вино поможет заглушить неприятный страх под сердцем.

Девушка уронила голову на подушку следя, как дрожат огоньки на люстре. Камин потрескивал. Гигантские, пульсирующие тени статуэток качались, сливаясь с сердцем в такт. Сознание сползало в теплую, вязкую темноту. Вокруг ходили люди, но не обращали на девушку никакого внимания. Невнятный гул голосов, преимущественно мужских, звон… бормотание…разбитое стекло…. стук. Глухой, тяжелый. Стук каблуков по коридору. Стук его сапог.

Будто ледяные клещи за горло выдернули девушку из сна. Кровь шумела в ушах, сердце колотило о ребра. Девушка замерла, не дышала, отчаянно желая, чтобы это был плохой сон, вслушиваясь. Тяжелая поступь. Она втянула воздух уже не в силах не дышать. Он шел спотыкаясь, пьяный до безумия. Шаги замерли у двери, лязг перстней о дверную ручку и она распахнулась резко, с грохотом, ударившись о стену. Посыпалась штукатурка. В комнату ворвался холодный мокрый воздух и волна запахов: сладкие духи, кислый перегар, пот, земля, медь. Хозяин не вошел, ввалился в спальню. Одной рукой оперся на косяк, вторую прятал под мокрым, в странных темных пятнах, плащом, прижимая к себе какой-то бугор. Камзол из бархата расстегнут, с черных, прилипших ко лбу волос на лицо стекали струйки воды. Плащ шлепнул по полу, оставляя маслянистые ржавые следы. Он развернулся, глухо закрыл дверь, пошарил в кармане, вставил узкий, похожий на черный палец, ключ в замочную скважину и повернул. Замок послушно щелкнул. Хозяин стоял, тяжело дыша, оставляя на полу мокрые пятна и комья грязи с сапог. Запах меди висел в воздухе как туман. Девушка, не в силах сдерживать волнение, открыла глаза. Ей мучительно необходимо было увидеть его. Хозяин крякнул, словно стараясь прочистить горло, повернул голову. Его взгляд, плавающий, мутный скользнул мимо камина, свечей, картин, кровати и уперся в статуэтки на столе. Губы скривились в оскале. Он шагнул к ним, покачиваясь едва заметно. Лицо, обычно надменное, холодное сейчас было красным, одутловатым. Запах – алкоголя, пота, сладких духов, земли – сгущался, заполняя все вокруг. Она закрыла глаза. Слушала его шумное, прерывистое дыхание.

Он остановился у самого изголовья. Навис. Капли с плаща капали на пол в такт треска поленьев в камине. Девушка старалась не дернутся, не выдать себя дрожью, ногти впились в ладонь. Игра в сон. Он протянул руку, бутылка грохнула об пол, девушка вздрогнула, распахнула глаза. Фигурки женских тел со столика посыпались на пол, некоторые разбились, но он не обратил внимание. Гипс и стекло захрустели под его тяжелыми сапогами, он волок столик к камину. Пробка от винной бутылки соскочила и вино булькало, выливаясь на пол. Девушка во все глаза наблюдала за ним. Хозяин поставил столик напротив камина, проверил, что он не шатается, рванулся за креслом, притащил, скрежеща по полу, поставил напротив камина и расстегнул пряжку плаща. Сырая ткань шлепнулась на пол, как шкура. Он бережно сжимал в руках сверток. Девушка тихо села на кровать, завернулась в одеяло и, вытянув шею выглядывала из-за спинки. Пальцы в перстнях, перепачканные темной жижей, аккуратно разворачивали сверток. Из грязной тряпицы появилась фигура женщины, высотой не больше локтя, в тунике и мафории. Статуэтка преклонила голову, а правую руку приложила к сердцу. Дерево или камень с темными подтеками. Хозяин бережно поставил её на столик, а сам рухнул в кресло.

Девушка ждала минуту. Другую. Камин трещал, выкидывая всполох искр. Хозяин недвижно сидел в кресле, его дыхание стало ровнее, тяжелее. Мокрый плащ на полу у камина парил, запах меди смешивался с запахом кислого вина, что растекалось по полу. Запах крови. Вот что за пятна были на его плаще. Подойти, проверить уснул или нет? Напряжение в её теле выдохлось. Веки наливались тяжестью. Где-то капала вода. Тени плясали под потолком. Спинка кресла у камина расплывалась. Голова девушки безвольно упала на подушку. Не сон, капитуляция плоти. Темнота поглотила без сновидений.

Дверь трясли. Девушка резко села на кровати. Несколько свечей на люстре погасли, в камине еще горели поленья. Гулкий стук сотряс дверь.

– Кто… черт! Убирайся! – рявкнул Хозяин, хрипло низко, – Не до тебя! – пальцы белые от напряжения впились в ручки кресла, приковав к созерцанию кутающейся в мафорий статуэтки.

– Вальтер! – пробил дверь голос Эрнста, наглый, пропитанный хмелем, – отпирай, старый хрыч! Прячешься от призраков своих шлюх?

Хозяин взметнулся, опрокинул кресло. Оно грохнуло в осколки фигурок, подняв облако сухой пыли. Он пошатнулся, откинул сапогом в сторону плащ и заковылял к двери. Щелкнул замком, дернул ручку. Дверь взвыла, отворяясь.

– Чего пришел? Говори и вали, – голос Вольтера был холоден и пуст.

Эрнс толкнул дверь, втолкнулся в комнату, маленький, плотный, пышущий жизнью и любовью поесть. Глаза метнулись к груде осколков, скользнули по девушке и замерли на столике.

– Ага! Красотка! Вот она, чистенькая, – на его губах скользила ухмылка, – не то, что твои…Святая! Говорил же, у тех бродяг-богомольцев. Ты их облагодетельствовал? … По-царски? – он шагнул к столику, рука тянулась к статуэтке.

Из горла Вольтера вырвался не рев, булькающий захлебывающийся вопль, он бросился между Эрнстом и столиком. Руки как клешни вцепились в бархат камзола Эрнста :

– Не смей! Не тронь! Моя!… чистая…она такая же… Как эта тварь! – трясущийся палец ткнул в девушку на кровати, – святая, говоришь! Нет! Насмешливая сучка! Моя!

Они сцепились. Вольтер – яростный, неистовый, мечущийся как слепой зверь, Эрнст- приземистый, мощный как бык. Они закружились, сплетенные в мерзком танце, засопели. Хлюпали удары кулаков по телу, скрежетали сапоги по осколкам. Вольтер, захлебываясь, пытался укусить. Эрнст хрипел от усилий. Он сильно рванул, отшвырнув Вольтера к стене:

– Сумасшедший ублюдок! Она-золото! Раритет! – он пытался отдышаться, лицо побагровело, искаженное злобой – отдай ее мне. Я поставлю её туда, где ей самое место – над кроватью самой дорогой шлюхи…пусть мужики на нее спускаю за дополнительные…, – он шагнул к столику.

Вольтер поднялся, в глазах плясали безумие и отчаяние. Не видя, не думая ни о чем, кроме серого силуэта на столике, он ринулся не на Эрнста, а на статуэтку, чтобы закрыть её собой, спасти от осквернения. Его пальцы едва коснулись мафория, скользнули по каменной щеке, металл перстней шаркнул по камню.

– Не получишь! – Эрнст в бешенстве, не успев схватит статуэтку, толкнул столик.

Ножка скрипнула, хрустнула как кость. Столик накренился. Статуэтка закачалась. Медленно, невесомо, танцуя. В комнате водворилась тишина. Девушке показалось, что фигурка взглянула на нее – печально, понимающе и начала падать.

– Нееет! – вопль, ужас смешанный с отчаянием вырвался из горла Вольтера.

Статуэтка падала в зев камина. Вольтер ринулся за ней. Девушка тряхнула головой. Камин перестал быть камином. На его месте зияла большая черная бездонная воронка, в которую и падала статуэтка. Эрнст замер у стены, глаза выпучились от ужаса. Вальтер, не раздумывая шагнул в темноту, почти касаясь пальцами статуэтки. Его тело исчезло бесшумно как в болоте. На широком лице Эрнста отразилась маска ужаса. Он видел падение. Видел прыжок Вальтера. Но не видел как дверь позади него растворилась в таком де черном, пульсирующем зеве. Девушке казалось, что стены, потолок, пол закипают. Не водой, чистейше мглой. Пузыри вздувались и лопались,оставляя после себя дыры-провали, зияющие ледяной мглой. Эрнст дернулся, рванул к месту, где была дверь. Его нога ступила в пустоту. Он замер, начал оседать в дыре, как в смоле. Его руки судорожно хватали пустоту, он взглянул на Леру полными ужаса глазами, а потом тьма поглотила его.

В комнате стояла гробовая тишина. Перегородки между пузырями, мутнели, твердели, иногда осыпаясь песчаной пылью и сливаясь в неровные, могучие своды. Кое-где в дырах появился тусклый свет, похожий на свечение свечей. Воздух стал сухим, теплым, пахнущим каменной пылью и древностью.. Девушка обнаружила, что сидит на шероховатом камне. Тело окутала грубая белая ткань, а на плечи наброшена волчья шкура. Она дернула накидку, но та не подалась, будто прикипела к коже. Девушка вскочила на ноги, огляделась. Пустота. Только своды пещер, дыхание камня и множество проходов, уходящих в неизвестность. В пустотах, куда упали Вольтер и Эрнст свет становился чуть ярче. Девушка обошла пещеру, робко заглядывая в тесные жерла. Шагнуть за пределы её не решилась. В пещере было страшно, но в тоннелях еще страшнее.

Глава 2. Шепот

«Целый мирок надвинутый на глаза, созданный, чтобы скрыть правду. Какую? Что ты раб.»

Морфиус, Матрица

Казалось, пещера дышала. Внутри тоннелей мерцали бледные отблески, пробивались и снова исчезали косые лучи света. До девушки доносились приглушенные шорохи, капель, шелест песка на камне, она ощущала движения воздуха. Иногда ветер приносил влажный плесневелый запах, иногда сухой запах раскаленного камня. Сначала она ждала. Ждала чего-то. Кого-то. Спина леденела от ожидания. Она ждала, что вернется мгла и к ней и из тоннеля покажется болезненно знакомая тень Хозяина. Но блики на стенах упорно разрывали серую темноту тоннеля. Ждала, что за ней придет кто-то, как за ними, но пещера оставалась безмолвной. Оставалась спокойной.

Постепенно липкий страх откатывал, оставляя внутри странную пустоту. Ветерок, прилетевший то из одного, то из другого тоннеля, иногда ворошил волосы, играл в складках туники, растекался по блестящей шерсти волчьей шкуры. Ей нравилось гладить ее ладонью. Эта шкура не была похожа на те, что лежали на кровати Хозяина… Вольтера. В своих мыслях она упорно стала называть его по-имени. И, в какой-то момент, ей стало скучно. Это странное, непривычное, щекочущее чувство, заставило её пошевелиться. Она встала, прошлась, рассматривая уже знакомый свод пещеры и, выбрав самый безопасный, по её мнению, тоннель, шагнула в него.

Она шла вперед, раз обернулось, но решила дойти до другой стороны тоннеля. На полу кое-где собирались лужи. Девушка шла осторожно,прислушиваясь, прикасаясь пальцами к каменной глади стены, не чувствуя холода. Шкура на плечах давала ощущение защиты, туника едва прикрывала бедра. Камни, на вид острые, не впивались в кожу ступней. Она остановилась, подняла ногу, чтобы посмотреть на ступню. Никаких отпечатков каменных неровностей и краев. Она провела еще раз по стене, на пол посыпался мелкий сор. Не холодно. Сколько времени она уже находится тут? Девушка посмотрела на ртутную гладь лужи на полу, разбежалась и прыгнула. Всплеск, ступни обняла вода. Ни холода, ни сырости. Она стояла, глядя на постепенно затихающую поверхность. Шагнула вперед. Ноги встали на камень, оказались совершенно сухими. Она наморщила лоб, вспоминая, как вода вела себя раньше. Мокрые волосы при мытье. Мокрая, прилипшая к телу одежда. Красно-бордовое кислое вино, капающее с волос на грудь, платье…сердце провалилось в низ живота. Девушка задышала прерывисто, свистяще. Посмотрела на руки. Она здесь. Она все еще здесь. Свет в тоннеле потускнел. Руки задрожали мелкой дрожью, казалось, суставы на них вздулись. Кто-то из девочек говорил, что нужно дышать. Всегда нужно дышать. Тогда они не смогут до тебя добраться. Она попыталась втянуть воздух, боялась закрыть глаза. Горло сдавило, вместо него осталась маленькая щель, в ушах появился звон бокалов… Или монет… или… колокольчиков. Глаза распахнулась шире. Колокольчиков! Это был звон колокольчиков. Девушка бросилась вперед, к бликам света в конце тоннеля, не разбирая дороги. Колокольчики. С маленькими язычками, поблескивающими в свете огня. Она бежала. Воздух становился суше, шум крови в ушах сливался со звоном. Запахло пылью. Тоннель постепенно расширился, превратившись в пещеру формы яйца, заваленного на бок, пять или шесть ответвлений уходили в разные стороны. Пол покрывал слой песка. С десяток песочных пирамидок топорщились над его поверхностью. Девушка остановилась, зарывшись ступнями в шелковый песок. Сверху зашуршало, тонкая струйка посыпалась с потолка на верхушку одной из пирамидок. Девушка старалась отдышаться, сухой воздух резал горло. Свободное горло. Колокольчики затихли. Она подняла голову, тут же в глаз прилетела песчинка. Острая боль кольнула, пришлось отчаянно тереть его кулаком. Еще с десяток струек песка зашипели сверху. Оставляя в мягком песке неглубокие следы, девушка кинула еще один взгляд на пирамидки, выбрала тоннель напротив и скрылась в немой темноте.

Она бродила по тоннелям. Время в пещере текло как вода – незаметно. Где-то стены, к которым она прикасались были похожи на папиросную бумагу, тонкие, песчаные. Они вибрировали, из-за них доносились призрачные звуки: шум косого дождя, свист ветра, глухие грозовые раскаты. Девушка замирала, вслушивалась, пальцы сжимались. В других местах камень нависал, не давая свету пробиться в тьму. Воздух становился затхлым, тяжелым, пахнущий сырой глиной и гнилью. Тишина давила на виски. Девушка торопливо пятилась, возвращалась, нащупывая путь вдоль шершавой стены. Кое-где из полумрака вырастали огромные вытянутые мокрые камни. Они тянулись друг к другу от пола до потолка, иногда срастаясь, отполированные слезами пещеры. Капли сочились по бокам, капали вниз тягучим, одиноким «плюх». Девушка обходила их стороной или наблюдала за ними издалека, они вызывали отвращение, склизкие, мокрые, напоминали ей что-то древнее и не совсем мертвое.

Однажды тоннель вывел её в пещеру с большим гладким озером стыдливого розового отлива. Девушка подошла к самой кромке, заглянула в воду. Отражение было размытым, неясным, будто вода состояла из мелких блестяшек, сваленных в одну кучу. Тишина тут была особенной, гулкой, нарушаемой только редкой каплей воды, от которой по поверхности озера расходились круги. Воздух пах сыростью и камнем. Она присела, хотела прикоснуться к поверхности, но задержала руку, слишком совершенным была поверхность озера. Спокойствие озера было похоже на хрупкий сон.

В другой пещере вода неспешно текла из одного тоннеля в другой. Не река, ленивый ручей, давно проложивший себе путь меж камней. Вода была темной, но кристально прозрачный. Дно отполировано и усеяно мелкой галькой. Девушка шла вдоль ручья, слушая его всплески. В пещере пахло свежестью, озоном. Она остановилась, оглянулась на тоннели, из которых вышла. Куда идти дальше? Выбор был только её. И времени, чтобы решить было бесконечно много.

Ветер принёс в тоннели новый, до боли знакомый запах. Тонкий, медный запах крови. Девушка встревожилась. В пещере что-то изменилось, камни неуловимо вибрировали, будто что-то предвещая. В полумраке она пошла по тоннелю, ведущему в пещеру, где иногда сидела возле полупрозрачных стен и слушала бормотание дождя. Воздух тут поменялся, стал тяжелее, плотнее. Запах пота резанул ноздри, она остановилась, прислушалась. Еще одни человек. В пещере. Сердце забилось сильнее. Кто это? Мужчина, женщина? Что ему нужно? Он один? Она присела на корточки, прислушалась. Человек не издавал звуков, а камни под её ногами вибрировали сильнее. Она встала, осторожно пошла ко входу.

Она увидела его сразу, он сидел, прислонившись спиной к стене, грязное пятно на фоне песчаных стен. Мужчина. Кожаная шапочка с двумя длинными висюльками вдоль впалых щек и седеющей бороды. Одна его рука висела вдоль туловища, другая прижимала к боку окровавленную тряпку. Пальцы, длинная рубаха, штаны были перепачканы кровью. Он откинул голову, уперся затылком в камень, тяжело дышал, глаза полуприкрыты. Губы его двигались, он что-то говорил. На полу, рядом с ним были капли крови. Девушка подождала с минуту, мужчина не обращал на нее никакого внимания. Она подошла ближе, готовая в любой момент рвануть в спасительную темноту тоннелей. Шепот его был монотонный, прерывистый, ресницы дрожали. Она подошла ближе. Возможно, он что-то почувствовал, губы мужчины замерли. Он открыл глаза, поднял голову, посмотрел в сторону и настороженно прислушался. Кадык скользнул сверху вниз. Обвел мутными глазами пещеру, взгляд скользнул сквозь девушку, замер на входе в черный тоннель. Глаза расширились, будто он что-то увидел, девушка с испуге обернулась. Никого. Он зашептал, настойчивее, девушка прислушалась. Речь сливалась для нее в белиберду. Голова его начала болтаться, он снова оперся на стену, веки закрылись. Он вдруг замолчал. Рука, зажимающая ткань, ослабла и упала на пол. Девушка запаниковала, неужели умер? Сердце колотилось, в висках стучало. Нет, она не потерпит тут мертвецов! Страж перед холодным телом превысил страх перед живым. Она рванула к нему, присела, не касаясь его одежды. Дрожащие пальцы тычком нашли шею под бородой. Липка кожа. Под ней – слабые удары на крови. В голове лихорадочно бились мысли. Что нужно делать? Промыть рану? приложить чистую ткань? Прижечь? Ближе всех был зал с розовым озером, она метнулась, пролетела туда. Безмолвное озеро чуть светилось. Девушка рухнула на колени возле вода, сунула руки в зеркальную гладь. Вода собралась в ладонях как густой сироп. Она зачерпнула пригоршню, немного, вода почти не стекала между пальцев.

Обратно она бежала, стараясь не расплескать тяжесть в ладонях. Мужчина оставался на месте, лицо приобрело землистый цвет. Девушка снова присела, замерла. Нужно снять его одежду? Тогда куда деть воду? Рваные края раны зияли как открытым темным, кривым ртом. Тошнота подкатил к горлу. Она медленно вылила воду в рану. Мужчина не шевельнулся. Она попробовала оторвать край подола от туники, но он не подавался. В нос ударил запах жареной крови, девушка отпрянула. Кровь на краях раны пузырилась, тлела. Рана не затягивалась, но перестала сочиться. Запах крови сменился сладко-медовым, тошнотворным ароматом. Пещера мелко дрогнула, камни перестали вибрировать. Свод на мгновение осветился. Он умер? Нет. Стало слышно его дыхание, глубокое, ровное. Она смотрела на кровяную коросту, что теперь закрывала рану и продолжала слабо пузыриться. Что произошло? Что происходит? Пусть проснется и уйдет! Только бы ушел! Девушка попятилась и кинулась в тоннели, подальше от запаха жареного мяса.

Она не знала, когда он ушел. На земле остались только багровые пятна крови, которые девушка засыпала, втерла в землю песком. Снова стало спокойно, тихо. Первое время она старалась не ходить в пещеру. Тонкие стены манили тихими звуками природы, но перед глазами каждый раз всплывал образ мужчины у стены. Она на него за это злилась. Она появилась в зале, когда рокот от грозы раскатился по своду пещеры. Слушать грозу она любила. Казалось, что пещера вторит раскатам грома, её охватывало необъяснимое возбуждение. Потом пришел ропот. Лера, расположившаяся на полу, недовольно нахмурилась. Ропот, переходящий в шепот, доносился снаружи, похожий на шелест сыплющегося песка. Девушка встала, прикоснулась подушечками пальцев рук к шершавой поверхности. Стенка едва вибрировала. Шепот, как назойливая муха клубился вокруг. Девушка убрала руку, стало легче. Это все мужчина! Оставил свой шепот здесь! Она метнула взгляд на место, где он сидел. Шепот раздвоился. Девушка замерла. Может, ей показалось? Два голоса. Оба мужские, вразнобой сплетались в один поток. Ей показалось, что шкура стала чуть тяжелей. Два голоса что-то хотели от нее, настойчиво, требовательно. Хозяин и Эрнест? Она отпрянула он стены как от огня. Нет, лучше не рисковать. Она снова скрылась в тоннеле.

Сухой шепот все чаще появлялся в пещере. Девушка его почти не слышала, если не подходила близко к стенам. Два раза она видела в зале людей. Призраков. Первый раз была женщина в длинной одежде, с покрытой платком головой. Она выглядела встревоженной и напуганной, по ноге струилась кровь от свежего пореза. Она Воровато огляделась, что-то сунула в камни, развернулась и растаяла в воздухе. Девушка с любопытством вытянула из камней тонкую деревянную табличку. Табличка пахла свежим деревом. На одной стороне её жидким углем были нарисованы неизвестные символы. Девушка повертела ее в руках. Не понятно. Положила обратно. Второй призрак был мужчиной. Девушка слушала ветер, гуляющий за стенами, когда раздался шорох, бег камней и в пещере, лежа на боку появился мужчина. Казалось, он будто скатился с горы, одежда была вся в грязи. Тюрбан его, показался девушке забавным. Она видела такой один раз, когда-то давно. Выглядел он испуганным и пораженным, оглянулся, так резко, что полы его одежды взметнулись в стороны. Он поднял голову, посмотрел на свод пещеры, кинулся на колени и стал неистово шептать. Горло девушки неприятно сдавило. Она кашлянула, чтобы снять это ощущение. Мужчина вздрогнул, вскочил на ноги, побежал и растворился в воздухе. Девушка улыбнулась.

«Они» появились вместе. Пещера отозвалась сразу, по камням бежали пульсирующие вибрации, настойчивые, гулкие как удары молотка, забивающего на гвоздь. Вибрации привели девушку. Она увидела двоих, один – худой сгорбленный мужчина, сидел на коленях, качался в трансе. Он бормотал, упорно, монотонно, прикладывал ладони к лицу, шептал в них и опускал слова в землю. Именно они пробегали по земле от него к ногам девушки. Второй была женщина. Она тоже сидела на голом полу, неподвижная, сутулая, покачивалась.Рядом стоял баул. Они пришли издалека? Или пришли на долго? Девушка озабоченно подошла ближе. Голова женщины покрыты платком. На плечах накидка. Руки обнимали ребенка. Маленького мальчика. Короткие волосы его торчали мокрыми пиками над головкой, маленькие голые пятки едва касались пола пещеры пока мать его медленно качала. Ребенок молчал. Девушка, ощущая как каменеет сердце, подошла к ним ближе. Мужчина и женщина были не молоды. На его лице отражалась маниакальное отчаяние, на её – твердая уверенность. Мальчик или спал, или был в лихорадке. Он дышал отрывисто, но ровно, прильнув в материнской руке. Красная кожа, мокрые волосики. Женщина перестала качать, высвободила руку, что придерживалась ноги мальчика, вопросительно посмотрела на мужчину. Мальчик всхлипнул, она снова начала качать, похлопывая его ладонью по руке. Мужчина продолжал остервенело шептать. Девушка сжала кулаки. Зачем они притащили его сюда умирать? Его место дома, в кровати, не в сырой пещере! Женщина порылась в сумке, достала какой-то мешочек, закупоренный крышкой,откупорила её и поднесла к губам ребенка. Тот сделал один маленький глоток, смочивший губы, завозился, недовольно застонал. Женщина поспешно закупорила мешочек и принялась шикать и убаюкивать ребенка. Вид у них был изможденный. Бубнеж мужчины раздражал девушку. Она развернулась, пошла в сторону. Что она может сделать? Спасти его? Почему они решили, что она сможет? Она наступила на камень и в голове вспыхнул обрывок памяти. Её наказали. За что? Она не беременела. Никто из его девочек так и не принёс потомства. Её загнали в клетку, вместе с еще двумя провинившимся. Запах псины. Ее сердце каменело, тяжелея под грудью. Смерть придет ко всем. Иногда слишком рано. Пульсация под ногами стала настойчивее, она не дала провалиться в воспоминание, дергало как ребенок за подол платья. Нужно попробовать. Они уйдут, как только ребенку станет легче.

Девушка снова подошла к краю розового озера. Обмакнула палец, вытащила, наблюдая за тяжелой, склизкой каплей. Возможно, вода ему поможет, как помогла мужчине. Если же нет, то она точно облегчит его страдания. Она капнула воду на ладонь, та послушно собралась в аккуратную плотную каплю. Девушка вернулась в залу. Живот свело судорогой страха. Она посмотрела на мальчика, во рту появился привкус кислого вина. Отец вскрикнул что-то хриплое, ударил себя ладонью по лбу. Мать вздрогнула, прижала ребенка. Мальчик слабо застонал. Женщина забормотала, потянулась к мешку с водой. Сейчас. Девушка метнулась к ним. Казалось, что женщина на секунду замерла, что-то почувствовала. Ребенок протяжно застонал, она засуетилась, откупорила мешок, преподнесла к губам ребенка. Девушка подхватила каплю, тряхнула. Жирная капля сорвалась с пальца и шлепнулась в глоток воды, что вылился в рот мальчику. Мальчик глотнул, потом еще, еще. Ручки вцепились в мешок, он сделал еще два глубоких глотка и отлынул от мешка. Откинулся на руку женщины, закрыл глаза, и задышал ровнее, спокойнее. Женщина смотрела на ребенка, потом аккуратно закупорила мешок, медленно положила на пол. Она отстранила ребенка чуть-чуть, вглядываясь в его лицо. Краснота не спала, но оттенок кожи смягчился. Пальцы матери шершавые, осторожные коснулись лба. Мальчик открыл глаза. Посмотрел на нее устало. Девушка стояла неподалеку, ощущая немое покалывание в пальцах. Волчья шкура на плечах вдруг стала тяжелой, будто набралась сырости озера. Женщина, тихо, беззвучно зарыдала от облегчения, прижала ребенка к себе. Мужчина оборвал бормотание, уставился на ребенка. Испуг пронесся по его лицу, женщина покачала головой, он сунул дрожащую руку к ребенку, коснулся лба. Больше ни слова благодарности, но молитвы не вырвалось из его рта. Только тихий, изможденный стон облегчения. Они молча собрали вещи. Мужчина закинул на плечи баул, женщина взяла на руки полусонного ребенка и, не оглядываясь, они поплелись к папиросным стенам, чтобы слиться с темнотой.

Девушка стояла, ощущая пульсацию камня под ногами – теперь тихую, мягкую, похожую на равномерный механический гул. Кислый привкус вина во рту сменился меловой горечью. Она посмотрела на пальцы руки, что побывали в озере, их онемение уже прошло, кожа немного розовела. Она медленно сжала и разжала кулак. В носу витал запах старой пыли и страха. Ушли. Но камень по грудью не растаял, лишь сдвинулся, глубже, затягиваясь в паутину страха.

У розового озера громко булькнуло, девушка вздрогнула. Вода вздыбилась мелкой рябью, будто камень рассек ртутную гладь. И что-то вынырнуло. Звук был живой, поглощающий тишину. На дальней стене, где вода соприкасалось с камнем появился красно-коричневый, с вспененными и затвердевшими блестящими вкраплениями нарост.

Тьма не была пустой. Издалека донесся приглушенный лязг железа о камень. Скребки. Тупые, ритмичные. Где-то над главным залом тихо осыпался мелкий гравий. Они шли. Несли с собой запах сладковатого дыма, свежей пыли. Несли свой гул – сплав песен, молитв, стонов и смеха. Несли свои радости, боли, печали и проблемы. И тьма не была пустой, она была полна теней грядущего.

Глава 3.Эхо

«Кто контролирует прошлое, контролирует будущее. Кто контролирует настоящее, контролирует прошлое.»

Джордж Оруэлл, "1984"

Шум разбудил её раньше камня. Он вполз под одежду жужжанием, прилип к векам и затекал в висках. Не тонкие вибрации пещеры – человеческий шум. Гул зала с папиросными стенами, превращенный в базар веры и отчаяния.

Девушка открыла глаза, не видя тьмы. Мир теперь был наполнен постоянным шумом, нарастающим и ниспадающим, как морской прилив. По нему она теперь ориентировалась во времени суток и временах года. По нему она знала, что находится где-то «внутри», а они приходят откуда-то «снаружи». Шум сейчас висел в воздухе густым, прокисшим паром от десятков котлов с едой, смешивался с запахом сладковатой травы, что жрецы рассыпали возле алтарей «для очищения» и продавали в маленьких холостяных мешочках, впитывал запах немытых тел, воска и жженого дерева. Звон глиняных мисок о деревянные прилавки взорвал тишину. Где-то заплакал ребенок. Раздалось бормотание молитвы. Где-то горячо спорили о цене амулета.

Гул, смрад, духота все сплелось в один удушающий обруч, сжимающий виски. Девушка двинулась, тело ответило протестом. Волчья шкура лежала на плечах мокрым саваном. Ее грубый ворс натирал сгибы локтей, колол щеки. Туника из грубого полотна свисала ниже колен. Стежок за стежком оно врастало в кожу.

Девушка выбралась из своего ниши-убежища, стараясь держаться теней. Она могла обходиться без сна, но в последнее время сбегала в него все чаще. Зад в папиросными стенами, озеро и часть тоннелей теперь принадлежали не только ей. Люди, называющие себя паломниками, просителями и жрецами теперь были неотъемлемой частью её существования и с ними приходилось считаться. Она пробиралась по тоннелю, каждый шаг был усилием, ноги вязли в грязи.

Пространство зала с папиросными стенами было изуродовано. Грубые перегородки из досок и фанерных листов делили его на основной зал, кельи, лавки и трапезную. Ни кусочка пространства не было потеряно и использовано бестолку. На стенах, там где когда-то был голый дышащий камень, красовались разноцветные фрески. Яркие. Наглые. Лживые. Девушка остановилась у одной из них, свежей, еще пахнущей сырой штукатуркой и едкой краской. Синь и охра. Она повторила про себя названия, смакуя каждую букву. Старец, сутулый, но важный, с нимбом усердия вокруг блестящей лысины протягивал руку к сухому, будто сплетенному из жил, бедняку с перевязанными лоскутом глазами. Позади старца чернел вход в пещеру и стояла женщина, маленькая, кротко опустившая взгляд в землю, закутанная в накидку и нежно прикасалась к плечу старца. Девушка вглядывалась в руки, вознесенные бедняком к старцу, повторила еще раз названия цветов и воспоминание ударило, как запах ядовитой краски.

Тогда их было мало и они боялись заходить в пещеру по одиночке. Самый первый был худ, сутул и очень бережен к своим краскам. Он пришел с двумя факелами, липкой, пахнущей мелом, массой, мешком, в котором было множество маленьких мешков и мальчиком лет одиннадцати. Он появился из темноты, разрезав зал светом, осмотрел стены, остановился у одной, плоской, почти гладкой. Мальчик, услужливый, суетливый, разложил деревянный коврик, на него мешок с мешочками, коробочку с черными угольками, взял факел. Мужчина прикоснулся к камню, закрыл глаза, что-то прошептал. Потом взял в руки кусок угля. Рисовал он грубо, резкие линии. Из-под его руки появился контур … человека? Нет, бесполой фигуры с вздернутыми кверху руками. Мальчик подал кисть. Факел наполнял зал едким запахом смолы. Кисть окутала фигуру в охру. Художник работал быстро, яростно, будто боялся, что его заметят. Девушка смотрела за ним, прячась в темноте, что не разогнал факел. Она чувствовала каждое движение, что проносилось по камню как назойливая муха. Они ушли, оставив оранжевое пятно на сером камне. А потом пришли другие. Увидели. Упали на колени. И вибрации камня изменили свой настрой, пристроившись под новый ритм чужих надежд.

Запах жареного лука вернул девушку в настоящее. К горлу подкатил ком тошноты. Лязг упавшей железной чаши, сопровождающийся бранью, вызвал волну раздражения. Девушка взглянула на яркую фреску, мышцы руки напряглись. Она уперлась ладонью во влажную штукатурку, как раз в ладонь старца, будто стараясь вложить свою ладонь в его. Материал подался с хрустом, напоминая хруст свежей хлебной корки. Не стирала. Давила. Рука на фреске превратилась в ком, будто старец теперь в припадке ярости хотел ударить бедняка. Она убрала руку, улыбнулась. Удовольствие было мимолетным. Уже через мгновение старший жрец воздел руки к своду и под сводами пронеслось тенором:

– Знамение! Узрите! Дева жаждет усердия в молитве и щедрости в дарах! Усердие и щедрость – вот ключ к ее милости!

Его голос, натренированный, перекрыл людской гул и затерялся в тоннелях. Послушники с деревянными мисками в руках мгновенно замелькали среди просителей. Девушка прижалась к выступу скалы, ощущая как тяжелеет туника. Еще один стежок в ее саван.

Она зажмурилась, стараясь отгородиться от шума. Усердие и щедрость. Усердно работай и Хозяин будет щедрым. Просто слова.

Гул толпы был живым, дышащим чудищем. Он накатывал, отступал, окутывал и старался залезть под ногти, заставлял камни под ногами вторить ему. Она пробиралась вдоль стены, шкура натирала шею, туника иногда цеплялась за выступы скал, замедляя каждый шаг. Она искала его. Мужчину, что рассказывал приходящим свои сказки. Всего их было шестеро, работали обычно трое в один день. Они собирали группки людей и за монеты водили их по пещере, рассказывая сказки. Эти же сказки рисовали художники на стенах ее пещеры. Ее любимый рассказчик был немолодым, высоким и полным. Сегодня он пришел в светлом халате, подпоясанным желтым поясом и светлом маленьком тюрбане. Темные глаза, будто подведенные кайалом, чуть навыкате с интересом наблюдали, мягкие пальцы бережно складывали монеты, отсчитанные посетителями, в кожаный мешочек. Его голос, обычно теплый гравий, пересказывающий легенды, обволакивал, замедлял девушку. Она, пристроившись в конце группы или неподалеку, в тени, слушала его рассказы и погружалась в них, проникая в каждое слово. Ей казалось, что он знает, что она рядом и иногда меняет что-нибудь в своем рассказе, чтобы развлечь ее.

Особенно ей полюбился рассказ про девушку, ушедшую в лес и победившую волка. Рассказчик приводил группу из шести – восьми человек к фреске у дальней стены, где стояло не особо много подношений, замирал под светом факелов и лампадок, складывал руки на груди и ждал, пока дети в группе успокоятся, молодежь затихнет, а взрослые, придавленные его молчанием, начнут переминаться с ноги на ногу. Он бросал влажный взгляд на фреску, причмокивал губами и начинал повествование о юной деве, что по просьбе больных родителей отправилась собирать в лес лечебные травы. Уже неся из леса мешочек с травами, она повстречала там одинокого волка. Она попробовала его уговорить пропустить ее, но он ее не послушал и напал, и она голыми руками смогла победить его. Затем отнесла домой травы и тушу волка. На этот моменте девушка обычно начинала беззвучно смеяться. Для нее было очевидно, что хрупкая девушка, нарисованная на фреске, не смогла бы утащить на спине тушу мертвого волка. А слушатели роптали, прикладывали к фреске ладони, или складывали на жертвенный столик какое-нибудь небольшое подношение в виде монетки, булочки, пучка ароматных, перевязанных бечевкой трав и что-нибудь шептали. Кто-то просил здоровья. Кто-то помощи в пути. Кто-то прибыли. Вибрации их в камне были иными. Теплыми. Искренними. Девушка чувствовала слабый, почти призрачный прилив тепла в кончиках пальцев – эхо их благодарности. В эти моменты рассказчик обычно замирал, тихо, почти беззвучно выдыхал: ”Спасибо, святая…”, и терпеливо ждал, когда они закончат, чтобы отвезти их к другой картинке. Девушка же застывала, сочувствуя той, на фреске, еще не победившей волка и смиренно стоящей напротив него с пучкам трав в одной руке и холстяным мешочком в другой.

Сейчас, после рассказа, она прижала ладонь к шершавой стене рядом с фреской, пытаясь собрать в ладонь успокаивающую вибрацию, мелодию глубоких пластов, нетронутых людьми. Жалобный, тонкий звук откликнулся где-то вдалеке. Именно в этот момент она почувствовала – не услышала, а именно почувствовала – чужое внимание. Осторожное. Напряженное. Чистое. Как луч фонаря в кромешной тьме.

– Это ты! – голос звонкий, как капли воды в тишине, настойчивый, на выдохе.

Девушка пальцем потянулась к фреске, не отрываясь от склоненной головы нарисованной девы.

– Я наконец нашла тебя!  – ближе, тише, торжественнее, раздражающе. Шуршание одежды.

Девушка отдернула руку, повернула голову туда, куда был адресован возглас. Никого. Она резко обернулась, во рту – сухость пещерной пыли, в груди – ледяной ком. В метре от нее, замершая, стояла девушка. Простая одежда из грубого полотна, светлые волосы, выбившиеся из-под платка и собранные в небрежную косу. Но главное – глаза. Широко открытые, невинные, но не глупые, наполненные таким ярким изумлением, что казалось светились как факелы в пещере. Они были прикованы к девушке у фрески. Не к стене, не к фреске, не к тени. А к ней. К её лицу, шкуре на плечах, тунике. Они видели.

– Я… – голос девушки стал тихим, она сделала крохотный шаг, – я знала, что когда-нибудь снова встречу тебя. Меня зовут Алина, – она протянула руку вперед, не настойчиво, будто к дикому животному.

– Ты… меня? – голос девушки хриплый, неиспользованный. Рука сама ткнула в грудь, жест, который она подсмотрела у детей.

– Конечно, – настаивала Алина.

– З-зачем? – девушка в шкуре отступили назад, ближе к темноте, – Люди … не знакомятся…со мной. Они не…– она замолчала.

– Не видят? – проложила за нее Алина, – я знаю. Мне никто не верил, что я видела тебя… тут. Мне было четыре. Я много болела и мы с матерью приезжали сюда. Ты мне помогла, – благодарность в голосе, мягкая улыбка Алина заставили девушку у фрески отступить еще больше в темноту, – нет, не уходи, пожалуйста. Ты тогда тоже спряталась, – затараторила она, – как тебя зовут?

Девушка в шкуре нахмурилась, в груди что-то дрогнуло. Тонкая трещина в стекле. Имя. Какое у нее имя? В голове вспыхивали искорки воспоминаний о чужих, подслушанных жизнях. Девушка, такая красивая, что слезы, что блестели в её глазах выглядят как дорогие камешки, шепчет одно и тоже имя.

– Ле…ра, – выдыхает из себя девушка в шкуре.

Алина делает еще один шажок, улыбаясь:

– Лера! – звук имени на её губах впился в ухо, как раскаленный гвоздь, – Здорово! Тут, – она обводит глазами свод, задерживаясь глазами на фреске, – всегда так тихо. Не как наверху. Там всегда шумно, торговцы кричат.

– Тут тоже … кричат, – ответила Лера, взгляд метнулся к группе паломников, –  иногда, – добавила она, – когда их много.

– Поэтому ты от них прячешься? – пытливый, восторженный взгляд Алины казалось хотел обхватить всю Леру, впитать её в себя. Щеки ее розовели.

– Не только, – ответила Лера, – Камни, – она прикоснулась к сухой стене, – они шумят.

– Как будто пещера дышит, – добавила Алина, – Пойдем! Хочу тебя показать.

Пальцы Алины впились в запястье – раскаленные иглы под кожу, прямо в кость и сомкнулись. Тело дернулось, взвыло, сорвалось с места рывком. Лера почти упала:

– Нет! Не… трогай!

– Не бойся! – Алина не отпускала, лицо озадаченно, пальцы как железный обруч, обвили тонкую кисть Леры, – Я тебе покажу. Помогу как ты тогда помогла мне – она потянула Леру в толпу, неодолимо, будто поток уносил щепку в открытую воду.

Толпа вокруг гудела. Близилось время обеда. Запахи вареного лука, ладана, мокрого камня и тел смешивались вместе, душили. Лера, сжалась, стараясь быть невидимкой, но впервые для Леры тела вокруг нее толкались. Казалось, рука Алины, пульсирующая жизнью, вытягивала Леру из пузыря наружу. Люди не видели её, но остро ощущали, правда, кидая недовольные взгляды лишь на Алину. Она неслась вперед уверенно, коса болталась на спине. Ладонь крепко держала запястье Леры – якорь в окружающем хаосе. Они шли близко друг к другу, Алина оборачивалась, в глазах прыгали искорки, и говорила, перекрикивая гам: « Видела старшего жреца, в шапочке? Нос красный – говорят, изобретает целебное вино». Или указывает на женщину, истерически молящуюся возле фрески: «Троих мужей сменила, а все просит себе верного!». Голос её – звонкий островок бесстыдства и правды в море отчаяния и фанатизма. Лера почувствовала, что туника стала легче, ноги будто пошли быстрее. Она увидела усталого отца с ребенком, влюбленных, тайно держащихся за руки за спиной их родителей. Гулкая стена тел рассыпалась вдребезги. Лера поймала себя на мимолетной улыбке, когда Алина правдоподобно воспроизвела говор одного из местных жрецов.

Вдвоем они прошли весь зал с папиросными стенами, свернули в тоннель с маленькими лавками, кафе и местами отдыха паломников. Людей здесь было чуть меньше. Алина шла вперед, выискивая что-то глазами и вытягивая шею, чтобы видеть над головами.

– Он должен быть тут, – бросила она Лере.

– Кто? – ответила та.

Алина промолчала, продолжая высматривать кого-то в толпе.

– Алина! – долетел мужской голос.

Рука Алины тут же разжалась, резко, она обернулась к навесам, лицо осветилось радостью и торжеством. Она помахала рукой, что только держала Леру, и поспешила к голосу. Лера осталась. Туника – мокрый мешок, налитый ртутью. Шкура потянула к полу. Злость взорвалась серной кислотой в висках, выжгла мимолетную улыбку. Она чувствовала себя обнаженной.

Под навесом, рядом с ящиками, накрытыми цветастыми выцветшими покрывалами, стоял кудрявый молодой мужчина. Он улыбнулся, когда Алина приблизилась, что-то сказала ему, бросила взгляд в толпу, но Леру не увидела. Он кивнул, что-то весело ей ответил и сел на один из ящиков. Алина еще раз оглядывает толпу, замечает Леру, машет ей рукой и скрывается под соседним навесом. Лера медлит. Взгляд впивается в голову мужчины, что листает какие-то бумаги. Растрепанные волосы, обычная линия плеч под одеждой, скулы острые. Что-то кольнуло её под грудью. Лера делает шаг, еще. Он ведь не может её видеть. Пахнет пылью, старым ворсом. Она останавливается в нескольких шага от него, любопытство перевешивает.

– Я тебя тоже вижу, – не поднимая головы от бумаги, голос низкий, спокойный, острый.

Лера замерла. Не может быть. Она намеренно отворачивается, направляется к Алине, – пусть его видение останется без подтверждения.

Мужчина поднял голову. Глаза блестят – холодные, аналитические. Взгляд ощупал рваные пряди темных волос на фоне грубой шкуры, простукал тонкие руки, взвесил тени под глазами. Голос так же ровен:

– Я правда могу помочь.

Мужчина в цветастом халате, метивший сесть на соседний с ним стул, отпрянул, смущенно что-то бормоча. Лера застыла. Мир не схлопнулся- взорвался осколками фресок, превратился в одно единственное слово, жужжащее в голове.

– Помочь, – повторила она и горько хохотнула, – А с чего вы решили, что мне нужна помощь?

Мужчина медленно встал, его движения экономичны, уверены.

– Потому, что ты здесь, – его взгляд скользнул по шкуре, тунике, замер на лице, – Злишься, – Он повернулся, легкий кивок на стул рядом, – Присядь. Хотя бы на минуту.

Лера не хотела садиться. Хотела накинуться, выцарапать его всевидящие глаза, но ноги…стали мокрыми валунами. Увязли в полу. Её тело, истощенное годами страха, прирученное, придавило к полу.

Его рука повторила жест. Молча. И Лера плюхнулась на грубый, выцветший ковер, наброшенный на ящик. Как мешок с костями. Копчик впился в неровное дерево. Туника стянула ребра так, что дыхание свистнуло.

– С чего вы ВЗЯЛИ… – задыхаясь, выжала она из себя.

Она уперлась кулаками в колени, стараясь не развалиться, голос замер на полуслове. Взгляд уперся в его ноги, крепкие, пыльные, чужие. Он сел напротив, ящик скрипнул. Тихо, без интонации:

Давай посмотрю.

Без предупреждения, быстрым точным движением, захватил её правую кисть выше запястья. Прикосновение обожгло. Не теплом – уверенностью. Лера взвыла внутри. Внешне – замерла. Паралич. Он, не отрывая взгляд от её лица уже мял её ладонь. Аккуратно тянет пальцы, прощупывает сухожилия – исследует механизм слома. Находит место. Основание безымянного пальца и мизинца. Палец нажимает, точечно, жестко.

– А-а-ай! – Лера рванула руку с безумной силой,отпрянула, прижала её к груди, вскочила на ноги.

Откуда эта боль? Будто сапог все еще давит. Чей же? Слезы – предательские, навернулись на глаза. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в сухом горле. Алина выскочила из под соседнего навеса, замерла.

Лицо мужчины изменилось. Маска наблюдателя на мгновение треснула. Зрачки расширились. Губы произнесли: «Десять… одиннадцать лет…», – он смотрел на свою руку, что только что держала руку Леры, потом на её лицо. Взгляд тяжелый.

– Прости. Не хотел … боли. Дай … другую, – протянул руку снова, но теперь не хватал. Ждал. Его взгляд уже не сканирует, просит.

Лера бросила взгляд на Алину, что стояла под навесом. Она смотрела на мужчину,лицо бледное, строгое, костяшки на сжатых пальцах побелели.

– Нет, – выдохнула Лера и бросилась бежать.

Ноги несли ее дальше, в глубину, в черноту пещеры, она прижимала пульсирующую руку. В нос ударил запах свежего хлеба. Дальше и дальше, во тьму.

Алина, видя напряжение Киана, сделала шаг ближе, вкрадчиво спросила:

– Что произошло? Киан? Ты видел? Это же она?

Киан медленно отвел взгляд от места, где только скрылась девушка с волчьей шкурой на плечах:

– Видел, Лина. Это эхо… очень старое, – он скользнул взглядом по толпе.

Глава 4. Отпечаток

«Мы начинаем жаждать того, что видим каждый день.»

Ганнибал Лектер, Молчание ягнят.

Воздух был густым прогоркло-влажным. Каждый вдох царапал горло, налипал комьями в легких. Шкура на плечах торчала пиками, собралась словно панцирь из льда, впилась в ключицы. Лера сжалась в клубок на полу, в углублении между несколькими сталагмитам, похожими на червей, тянущихся к потолку. Боль привела её сюда. В тоннеле она прикоснулась ноющей рукой к стене и камни взвыли, указав путь. Маленькая, темная, с единственном зевом-выходом, она утыкана червями-сталагмитами. Лера прижимала к груди, баюкала онемевшую руку. Казалось, её раздавило чем-то. В носу разбивался запах меди, лака и чего-то сладкого. Ароматный кошмар душил, налипал на язык, но она никак не могла вспомнить. Как этот человечишко, этот… мужчина… мог одним нажатием сломать ей кости в руке? Как они ее видят? Кожа горела ожогом, а внутри – вечная мерзлота.

Тишина в пещерке напряжена, ждёт. Камни притаились. Лера издает низкий, сдавленный вой, не в силах больше терпеть, боясь, что рука развалится и потянет за собой все тело. Кусочек за кусочком она будет лежать тут в темноте и гнить. Эта мысль была выше её сил и новый стон сорвался с губ. Камни ответили не сразу. Сначала единичные, кристально-чистые тревожные ноты. Вспышкой промелькнул свет. Затем – искаженное эхо, превращающееся в резонирующий в зубах гул. Стены отозвались утробной вибрацией, убаюкивающим гулом могильной земли.

Алина недовольно хлебала суп возле столика у прилавка и бурила взглядом Киана.

– Не смотри на меня так, – ответил он на безмолвный упрек. Голос ровный холодный, как отточенное лезвие, – это было необходимо.

– Как ты мог, – шипение Алины было едким, как дым. Она проскребла ложкой по дну деревянной миски, собирая кусочки разваренного картофеля, – Она же, – девушка оглянулась и еще тише добавила, – святая.

Киан мотнул головой, будто отгоняя назойливую муху и помешал ложкой бульон:

– Она не святая.

– Ты же видел, – Алина собрала ложкой остатки супа и отправила в рот, – ты же сам все видел, – она ткнула ложкой в воздух, мутная капля супа сорвалась и плюхнулась на грубую ткань платья, – Шкура. Её одежда. Все как в житии, – она нервно поправила рукав платья, – Конечно, она немного… не такая. Запущенная. И эти шрамы, – Арина потерла запястье, – так странно. Но… ты заметил какая она красивая?

– Нам нужно её найти, – Киан отодвинул тарелку с резким скрежетом по столу и вытер губы, –  Никому. Ни слова о том, что видела. Пока я не пойму…как вытащить эту занозу. Даже Марку, – он поймал её взгляд, видя как губы складывались в обиженный бантик, – Пока что. Молчи. Я рад, что ты доверилась мне. Но в пещере еще есть тени, которые нам нужно разглядеть.

Из глубины, поднимаясь по деревянным ножкам стола, гул вполз им под кожу. Не звук – тяжелая, живая вибрация, сотрясающая кости изнутри. Воздух задребезжал и разродился протяжным, долгим воем. Люди пригнулись к земле. Кто-то прижал руки к ушам, согнулся пополам, кого-то вырвало, кто-то начал кричать. Запах рвоты толкался с запахом супа, хлеба, огурцов, человеческого пота, сухоцветов и сухой пыли. Тарелки поползли по столу.

Алина присела, держась руками за дребезжащий столик, глаза – блюдца устремлены на Киана. Тот, придерживая одной рукой рукоятку стального стилета, присел, прикоснулся другой к отполированному сотнями паломников полу пещеры. Гул уходил, как волна отлива.

Тишина, накрывшая зал, была хуже. Она висела рваной тканью, прошитой всхлипами, стонами, хлопаньем рвоты, шипением горящего масла. Воздух оставался густым из-за смрада и страха. По полу расплывались жирные лужи супа, картофельной похлебки, вязкой каши, перемешанные с желчью. Опрокинутые деревянные миски и ложки катились под ноги. Глиняные кружки лежали в осколках, как разбитые черепушки.

– Пошли, – бросил Киан Алине.

Та поднялась, цепляясь за край столика. Лицо мертвенно-бледное, в глазах мерцают искорки паники. Она зажмурилась на секунду, втягивая вонючий воздух, собираясь. Люди вокруг вставали, шевелились, стонали и пробирались к выходу. Киан поспешил за ними, Алине пришлось поторопиться, чтобы не потерять его из вида.

Главный зал выл. Подставки с приношениями перевернуты, лепешки, яблоки, груши втаптывали в грязь. Лампада у ног старухи-паломницы разбилась, растекшись черным блестящим пятном по камню и уже поджигала клочок сухих благовоний и травы. Запах гари впивался в горло.

Главный жрец в длинном изумрудном одеянии и оранжевом наголовнике взгромоздился на опрокинутый жертвенный алтарь. Лицо его, обычно масляно-спокойное, худое, острое, подергивалось, как сводящая мысшца. Но голос, когда он заговорил, рванул сквозь хаос, натренированный, металлический от натуги:

– Спокойствие, дети мои! – он взметнул руки, цепочки на запястьях звякнули, ловя последние отголоски гула, – Вы узрели чудо! Вы слышали рокот из самой утробы богини! Это – знамение! Знамение её приближающегося пробуждения! нам нечего бояться! Она говорит с нами громом, ибо мы глухи к её шепоту. Её боль – наш крест! Её гнев, наша слава! Наша дева здесь! Она близко! Внемлите её зову! Она требует жертвы! – последние слова сорвались в шепот, шипящий, как змея по раскаленному пеплу.

Его глаза, горящие фанатичным восторгом, шарили по толпе, ища не веры – слепого повиновения. Толпа замерла, переваривая яд его слов. Потом зашевелилась, загудела. Страх начал плавится в истерию. Кто-то завыл, подхватив призыв. Подросток-послушник, еще бледный от приступа рвоты, сорвался с места, опрокидывая подставку с тлеющими благовониями. Серый дымок пополз к потолку, смешиваясь с чадом горелой травы.

Киан дернулся, будто сбрасывая оцепенение. Его взгляд, холодный и острый, скользнул по Жрецу, по мечущейся толпе и впился в Алину.

– Пошли, – его голос был тише гула, но перерезал шум как нож, – они сейчас полезут во все щели. Как тараканы. Ты чувствуешь её? Где она, Лина? – он не спрашивал, он требовал.

Его пальцы снова сжимали рукоять стилета – не от страха, от нетерпения.

Алина скованно кивнула. Холод пульсировал, как заноза в виске, прокладывая тонкую дорожку.

– Туда, – она вяло подняла руку, указывая на один из тоннелей, выходящих из Главного Зала.

Киан кивнул, уже разворачиваясь, пряча от толпы лицо. Он не пошел – рванул в указанном направлении, обходя капащащуюся толпу и минуя грязные лужи. Алина, спотыкаясь о разбитую посуду, чуть не наступив в масляную лужу, побежала следом. Её дыхание свистело, сбивалось, но она не отставала. Тоннель сужался, стена сжимались, поглощая шум толпы из главного зала.

Тишина здесь была другой – напряженной, пульсирующей. Воздух пах сыростью, грибами и слабым отголоском меди. Алина дрогнула, ощущая металл в воздухе. Холод расползался по открытым участкам тела. Она старалась смотреть вперед, во все глаза, не выпуская из виду ускользающую в темноте крепкую фигуру Киана. В таком тоннеле она еще не бывала. Стены, покрытые влажной слизью, казалось дышали за нее, воздух стоял влажный, тяжелый.

Лера лежала на боку, чувствуя как плечи сами собой вздрагивают. Перед ней, в мутной лужице воды, что-то мертвенно поблескивало. Она не мигая смотрела на этот безжизненный блеск. Гул ушел, высасывая последние силы, вместо него внутри черепа остался надсадный звук, похожий на скрип петель. И шаги. Где-то позади нее, прерывистые, но неотвратимые. Шли, чтобы добить её.

Они вышли в маленький зал, утыканный зубами сталагмитами. Киан замер на входе, Алина налетела на него, едва удержав равновесие.

– Ты видел такое…– прошептала она, рассматривая слабый вибрирующий бледно-зеленый свет, исходящий от нескольких грибниц.

– Видел, – тихо ответил Киан, – грибы-призраки. Если их срезать, свет постепенно угаснет.

Алина шумно вздохнула, пальцы впились в собственные предплечья, заметив какое-то животное, в углу. Паника ударила в виски, сердце забарабанило и тут – озарение. Это накидка Девы. Она вцепилась в эту догадку, как в обрывок каната над пропастью, проглотила комок в горле. Пальцы сами сложились в знакомый жест на груди, губы беззвучно зашевелились, отчеканивая заученные с детства слова. Молилась про себя, яростно, отчаянно, боясь потревожить тишину зала.

Киан отошел, медленно приближаясь к девушке на полу. Дыхание Алины перехватило, в голове вспыхнул образ опускающегося на волчью шкуру стилета:

– Не делай этого! – слезно выдавила она.

Киан замер, обернулся, с недоумением глядя на Алину, рука все еще сжимала рукоять. Ноги сами понесли Алину вперед. Она обогнала его, упала на колени рядом с Лерой и начала причитать:

– Прости нас, Святая, пожалуйста, прости! Мы…

– Уходите, – глухо ответила Лера.

Камни слабо затрещали, повторяя вибрацию слова. Алина бегло шептала:

– Мы все исправим… мы, – она вопросительно поглядела на приблизившегося Киана, – мы уберем боль.

– Ты не сможешь убрать боль, – ответил ей Киан и заметил тусклый блеск в мутной лужице.

Он присел на корточки, всматриваясь в воду, перевел взгляд на Леру:

– Ты знаешь, что это?

Она оторвала немигающий взгляд от блестящей вещицы:

– Что-то знакомое. Но я не могу вспомнить.

– Пещера изменилась, – продолжил он, – не по твоей воле. Их вера, – он прислушался, – их страхи – они как река. Точат твой камень, – он резко вынул стилет, хищно блеснувший и сунул в лужу.

Лезвие ковырнуло что-то твердое, зацепилось за изогнутый металлический выступ. Он медленно, осторожно поднял стилет. С лезвия по ржавому панцирю предмета стекла струйка воды. Часть от цепочки тяжело повисла на конце лезвия, как толстая гусеница, издавая еле слышное, нездоровое дребезжание. Киан осторожно взял её пальцами, на ладони растеклись темные пятна, под коркой блеснуло серебро. Лера медленно села, протянула здоровую ладонь . Подушечки пальцев два раза стукнули по ладони. Киан вспомнил это жест. Дети, что не умею говорить, но настойчиво требуют, чтобы взрослый дал им то, что держит в руках. Он вздрогнул едва заметно, ощущая как холод пробрался по позвоночнику к макушке.

– Эта вещь, – начал он, снова потер между пальцами, ощущая как хрупкая корка хлопьями остается на руке.

Вверх по пальцам, ладони, предплечью пробралось тепло, будто цепочка наполняла его ощущением … собственной важности. Он посмотрел на Алину, укол презрения к ней кольнул под ребра, когда взгляд остановится на озадаченном, готовом разродиться потоком слез, лице. Перевел взгляд на Леру. Она все еще сидела, настойчиво протянув руку и с таким выражением лица… с таким раздражающим взглядом. Киан сжал цепочку в ладони и сделал два шага к ней. Вытянул, держа только двумя пальцами как дохлого червяка обрывок от цепочки, перед её лицом. Глаза её округлились в них появилось… узнавание и это вызвало в его душе ликование. Она узнала. Узнала его. Киан замер осознавая. То, что было внутри цепочки, ликовало. Он хотел отдернуть руку, убрать от нее этот металл, но Лера уже протянула руку и схватила его.

Как только её пальцы сомкнулись на холодном металле цепочки и прикоснулись к его ладони, мир вспыхнул, он – рухнул. Не звук. Не свет. Удар. Височные кости сжали, воздух высосало из легких, пол пещеры ушел из-под ног. Сквозь веки Киан видел, что стало светлее, к затхлому запаху пещерной сырости примешались запах кислого вина, дыма, пыли и сладкой лаванды. Чувство удовлетворения накрывало волной. Откуда-то издалека до него долетел глухой звон и тут же все заволокло красной пеленой. Он открыл глаза. Девочка лет восьми, с темными волосами, в темно-синем халате с вышивкой и огромными длинными рукавами. На полу белые тонкие осколки, один еще крутится возле его ноги, обутой в странный высокий черный сапог. Его, нет – не его рука сжала наконечник трости, ощущая приятную тяжесть цепочки, накинутой на руку. Она здесь, на своем законном месте. Киан услышал низкое:

– Собирай, – и почувствовал раздражение.

Не свое, оно будто поднималось по левой руке, проникая в мышцы и кости. Киан осторожно потянул этой рукой и ощутил живую тяжесть на другом конце. Лера тоже здесь.

Ребенок тем временем, путаясь в халате, что был ей не по размеру, собирала осколки, одной рукой аккуратно прижимая их к грудке. Она приблизилась, рука тянулась к замершей на полу округлости, напоминающей женскую грудь. Взгляд – не его, оценивающий, тяжелый – скользнул вниз. Мышцы напряглись, посылая импульс. Хруст. Не громкий, влажный. Как ломается сахарная палочка. И волна удовольствия, вялого, мерзкого – прокатилась по нервным путям, дойдя до его сознания. Осколки посыпались на пол. Он ждал новой волны, нагнанной ее криком, но… она молчала. Киан одновременно ощущал белый, режущий, кричащий шип, вогнанный в запястье, расползающийся огнем в шею, в мозг и разочарование, распадающееся внутри него, звон осколков разбивался на визг тысячи бритв, скребущих по стеклу. А она все еще молчала. Воздух густел как желе. Её глаза наполнились слезами, они болтались там, готовясь ручьями скатиться по щекам как только она моргнет, но девочка не моргала. Она смотрела в пустоту, сквозь него, будто его тут и не было. Смотрела над исполосованным царапинами набалдашником тростью, перстнями на его руке и тусклой, качающующейся как маятник, цепочкой.

Внутри этого чужого ада, сквозь слои эмоций, накрывавших его, Киан искал Леру на другом конце тяжести руки. Он не говорил ртом, тот осклабился в угасающей улыбке. Он потянулся существом, стараясь сквозь вихрь памяти и ужаса передать одну мысль:

– Я тебя вижу. Я тоже здесь.

Слова не звучали, это лишь всплеск эмоции. Глаза ребенка под тростью дернулись, зрачки метнулись, шаря в поисках чего-то. Она не поняла слов, но уловила этот импульс, чуждый мужчине с тростью. Моргнула и безмолвные слезы хлынули по щекам. Киан почувствовал, как его руку сжали сильнее, тяжесть навалилась на кисть. Огненная точка боли в руке стала якорем, точкой контакта.

Реальность пещеры пробилась обратно, как рваная рана. Женский крик разбил звон. Тело Леры согнулось, из горла вырвался затерявшийся вопль боли и ужаса, пальцы сорвались с руки Киана. Она продолжала отчаянно рыдать, свернувшись, уткнув лицо в ладони. Киан отшатнулся, воздух со свистом ворвался в легкие. Пещера качалась, стонала, вторя нисходящим рыданиям Леры и угасающим всхлипам Алины. Он поискал её глазами, стараясь уследить за скакавшими зелеными пятнами потускневщими грибницами. Та застыла, руки вплетены в волосы, рот открыт в крике, что вырвал их обоих из наваждения. Киан уперся рукой в холодный камень, липкие пятна ржавчины на другой руке жгли кожу. Гул уходил глубоко в тоннели и тишина наполнялась новыми голосами. Отчетливо лязгнуло металлом.

– Нужно уходить, – голос Киана был глухим, но дыхание почти выровнялось.

Он увидел на полу свой стилет, видимо, выпавший из руки, когда Лера прикоснулась к цепочке.

– Уходить? КУДА?! – голос Алины сорвался в визгливую ноту, – Посмотри, что ты сделал! Она… Боже, она умирает!

– Мы все умрем, если останемся здесь, – Киан резко, грубо бросил мертвую бесполезную цепочку в темноту и вытер правую руку о полы брюк.

Цепочка брякнула о камни. Онемение отступало, руки тряслись. Он наклонился, подобрал стилет, сунул в ножны. Свет, не яркий, размытый, желто-оранджевый, плящущий на влажных стенах дальнего поворота тоннеля, ведущего в пещеру камней.

– Шахин… – пробормотал Киан, – Давай, помоги мне, – он подошел к Лере, наклонился, положил руку ей на спину. Алина кивнула, подползла, шмыгая носом.

Лера вздрогнула всем телом. Рыдания прервались. Мелкая дложь, едва ошушаемая под толстой волчьей шкурой, усилилась, перешла в несколько глубоких, судорожных вздохов, она будто тонула, но, наконец вынырнула.

– Эй, эй… – запричитала Алина, не решаясь, как правильно обратиться к девушке, – Смотри на меня.

Лера убрала ладони, перевела взгляд. Черные, бездонные зрачки встретились с мокрым взглядом Алины. Никакого узнавания. Губы шевельнулись, но ни звука не вырвалось наружу.

Свет факелов стал ярче, яснее, все больше притупляя зеленоватый свет грибниц. Они освещали уже не дальний поворот, а вход в пещеру. Голоса – отчетливее. Тени скакали на стенах, огромные и уродливые.

– Вставай , – Киан не отрывал взгляда от входа, – Тянем ее! Во туда!

Он кивнул в дальний угол, в черноту, подхватил Леру подмышки и потянул вверх. Тело было безвольным, холодным. Киан почувствовал, как ледяное онемение в правой ладони запульсировало в такт ее дыханию. Алина стиснув зубы, поднырнула под левую руку Леры, последовала за Кианом.

– Ку…, – начала она, но нога провалилась в узкое горло камня.

Алина чертыхнулась, но тут же поняла, что за треск, напугавший ее до полусмерти, стоял в пещере. Будто лопались поленья под острием топора.

Втроем они вползли в щель. Киан втиснулся последним. Алина, задыхаясь, прижала Леру к себе в тесном пространстве, пытаясь зажать ей рот платком, когда та застонала, задрожали веки.

– Молчи, молчи, молчи…– шептала она, чувствуя, как ее собственное сердце колотится, готовое выпрыгнуть через глотку.

Свет факелов залил зал. Тени заплясали безумную пляску на стенах. Жрецы и несколько молодых фанатиков ввалились внутрь, остановились в растерянности.

– Здесь! Следы! – крикнул кто-то, ткнув пальцем в лужу, – Осквернители были здесь!

В тоннеле что-то громко треснуло, жрецы и фанатики в страхе присели.

– Они здесь! – раздалось эхом из тоннеля.

Мужчины в факелами переглянулись.

– Тут следы! – крикнул один из них.

– Туда! – крикнул кто-то, ближе к выходу из пещеры,  – Они пошли туда! Несите факелы! Они там! Там запах пороха!

– Отсюда только один выход, можно осмотреть ее позже, – сказал оди из мужчин.

Толпа, рыча, ринулась в указанном направлении, топот ног, звяканье амулетов, крики поглотил тоннель. Свет отступил, оставив зал в почти полной тьме, нарушаемой лишь слабым, больным свечением грибов-призраков.

В щели повисло тяжелое молчание. Алина разжала онемевшую руку на Лерином рте. Та не дышала. Секунду. Две. Потом судорожный,  свистящий вдох рванул ее грудь, за ним тихий стон. Она была жива. Но где-то очень далеко.

Киан выдохнул, опустив стилет. Спина ныла от напряжения. На ладони пять темных точек от ржавой цепочки пульсировали тупой, глухой болью, напоминая о весе трости, о хрусте кости.  Он посмотрел на Леру, сжатую в теснине, дрожащую, и на Алину, которая, всхлипывая, прижимала к себе эту сломанную, чужую, но вдруг страшно близкую девушку, шепча:

– Жива… ты жива… прости… прости…

Он не сказал "идем". Не сказал ничего. Им осталось только ждать, пока шаги не умолкнут вдали. Только чувствовать, как ржавчина въедается в кожу, а холод пещеры – в кости. И знать, что первый осколок вытащили. Но рана, оставленная им, кровоточила насквозь.