Аркадий Кириллов
Прах к праху

Пролог: Тихие Голоса в Камне

Туман в Хейвенсборо рождался в предрассветные часы, поднимаясь из черных вод реки Стикс, как дыхание спящего гиганта. Он заползал в узкие переулки исторического центра, цеплялся за мрачные готические шпили церкви Святого Игнатия, окутывал заброшенные корпуса ткацких фабрик на дальнем берегу – царство, которое местные с мрачной прямотой звали «Трещиной». Туман стирал границы, превращал знакомые очертания в призрачные силуэты, делал каждый звук – скрип вывески, отдаленный вой сирены – зловещим и одиноким. Он был саваном для живого города и покрывалом для мертвого.

Клементина Грейвз знала этот туман лучше многих. Она видела его из высокого окна подготовительной комнаты «Грейвз и Сыновья», пока наливала формалин в мерный цилиндр. Холодный, сырой воздух просачивался сквозь древние деревянные рамы, смешиваясь с резким, чистым запахом химикатов и слабым, но стойким ароматом лаванды, который Мэгги, их бальзамировщик, настойчиво распыляла, чтобы «освежить атмосферу». Клем не нуждалась в освежении. Эти запахи – металлический укус формалина, сладковатая тяжесть лаванды, пыльная затхлость старых ковров и мебели – были воздухом ее жизни. Они пахли домом. Они пахли покоем. Они пахли концом.

Ее руки, бледные и ловкие в тонких нитриловых перчатках, двигались автоматически, проверяя температуру раствора. Напротив, под белой простыней, лежало новое пополнение для крематория. Мистер Хендерсон. Восемьдесят два года. Сердце. Тихая смерть в собственном кресле перед телевизором. Клем уже прикоснулась. Краткое, теплое эхо – удивление, легкая досада («Опять этот дурацкий сериал не досмотрю…»), а потом – тишина. Как выдох. Такие были просты. Почти умиротворяющи.

Она взглянула на портрет отца в тяжелой раме, висевший на противоположной стене. Строгое лицо, холодные глаза. «Перчатки, Клементина. Всегда. Профессионализм – это стерильность. И внутри, и снаружи.» Его голос, отточенный и безжалостный, все еще звучал в ее голове, спустя год после того, как его собственное сердце остановилось в кабинете этажом выше. Он научил ее порядку, дисциплине, искусству достойно проводить в последний путь. Он научил ее скрывать. Всегда скрывать. То, что она видела. То, что она чувствовала.

Дар. Проклятие. Она так и не решила.

Ее пальцы непроизвольно сжались. Под перчатками шрамы невидимы, но она их чувствовала. Как ожоги. Каждое «эхо» оставляло след. Особенно громкие. Особенно темные. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивую тень последнего кошмара – искаженное лицо женщины, крик, разрывающий тишину изнутри, запах дешевого парфюма и пота… Неделю назад. Тело нашли под мостом в «Трещине». Официально – передозировка. Для Клем – вспышка чистого, неистового ужаса, впившаяся в ее нервы как ледяная заноза. Она до сих пор чувствовала тот холод под ложечкой.

Внизу, на первом этаже, хлопнула входная дверь. Голоса. Грузчики из морга. Новое поступление.

Клем сбросила воспоминание, как тяжелый плащ. Профессионализм. Порядок. Она поправила безупречно чистый воротник своего темно-серого рабочего халата и вышла навстречу.

Морозный воздух ворвался в вестибюль вместе с металлическими носилками. На них – контур тела под черным пластиком. Молодое тело, судя по очертаниям.

– Еще одна для кремации, мисс Грейвз, – сказал старший грузчик, Билл, его лицо красное от холода и привычной бесчувственности. – Из «Трещины». Лиззи М. Двадцать три. Интоксикация опиатами. Документы.

Он протянул тонкую папку. Клем взяла ее, кивнув. Ее взгляд скользнул по черному пластику. Обычная процедура. Подписать, принять, подготовить. Перевести прах в урну. Отправить в небытие.

Но когда Билл и его напарник сняли пластик, чтобы переложить тело на катафалк бюро, Клем замерла. Девушка. Худенькая, с безвкусными розовыми прядями в темных волосах. Лицо еще не обрело воскового спокойствия смерти; на нем застыло что-то среднее между удивлением и… паникой. Как будто последнее, что она увидела, было невыносимым.

И запах. Не только грязь «Трещины» и сладковатый шлейф наркотика. Что-то еще. Едкое. Химическое. Камфора? Как в старых аптечках. Неуместное.

Мэгги, подошедшая помочь, вздохнула, ее мудрые глаза смягчились.

– Дитятко… – прошептала она. – Какая жалость.

Клем машинально подписала бумаги, отдала распоряжения. Ее пальцы под перчатками похолодели. Профессионализм. Порядок. «Всегда перчатки, Клементина».

Но когда она осталась одна с телом Лиззи в подготовительной, под тусклым светом ламп, гудение холодильников за стеной стало назойливым, как рой ос. Она смотрела на безжизненное лицо. На следы иглы на тонкой руке. Официальная версия была ясна, как стекло. Улицы Хейвенсборо пожирали таких каждый день.

Но этот запах… И это выражение. Оно не вязалось с медленным угасанием от передоза. Оно кричало о внезапности. О насилии.

Клем медленно, почти против своей воли, сняла правую перчатку. Кожа под ней была бледной, почти прозрачной. Ее сердце колотилось где-то в горле. Это ошибка. Это стресс. Просто работа.

Но другая часть, та, что слышала тихие голоса мертвых с двенадцати лет, знала: тишина этого тела была обманчива. В ней таился крик. И Клем, наследница похоронного дома Грейвз, хранительница последних тайн и проводница в небытие, должна была его услышать. Должна была узнать, что заставило Лиззи М. так ужаснуться в последний миг ее короткой, пропахшей дешевым наркотиком и речной гнилью жизни.

Она глубоко вдохнула, вбирая запахи смерти и лаванды, и осторожно, кончиками незащищенных пальцев, коснулась холодной кожи запястья девушки.

Холод ударил, как ток. Воздух вырвался из легких Клем.

И тишина взорвалась.

Не звуком. Вибрацией. Глухим, бешеным стуком чужого сердца в ее собственных висках. Захлебывающимися всхлипами. И потом – всепоглощающим, беззвучным ВОПЛЕМ ужаса, таким мощным, что Клем едва удержалась на ногах. Перед ее мысленным взором мелькнули обрывки: грязная кирпичная стена, красный неон, искаженное яростью мужское лицо с холодными, безжалостными глазами. Рука в шершавой перчатке, зажимающая рот. И запах – едкий, аптечный, камфорный. КРИК нарастал, заполняя ее череп, разрывая на части…

Потом – провал. Пустота. Ледяная, бездонная.

Клем отдернула руку, прислонившись к металлическому столу. Она дрожала, как в лихорадке. Во рту стоял привкус меди и страха. Она смотрела на безмятежное после вскрипа лицо Лиззи, на котором уже работали растворы Мэгги. На аккуратные следы инъекций.

Официальная версия: Острая интоксикация опиатами.

Правда, жгущая ее пальцы, кричащая в ее костях, была иной, страшной и абсолютной.

Это было убийство.

И где-то в сырых, туманных улицах Хейвенсборо, под камфорным запахом лжи, ходил убийца, считавший, что его руки чисты. Клементина Грейвз, видевшая последние секунды Лиззи, знала обратное. И молчание мертвых, которое она охраняла всю жизнь, внезапно стало невыносимым. Ей предстояло нарушить его. Даже если это означало сжечь дотла тот хрупкий порядок, который она так тщательно выстраивала над бездной своего дара.

Глава Первая: Отголоски во Тьме

Тишина подготовительной после взрыва "эха" была гулкой, как пустой собор. Гул холодильников вернулся, но теперь он звучал насмешливо, назойливо. Клем стояла, прислонившись к холодному металлу стола, пальцы впились в край так, что ногти побелели. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая, как будто все ее нервы оголили и пропустили через них ледяной ток. Во рту по-прежнему стоял медный привкус – прикусила язык? Или это был вкус чужого, застывшего в крике страха?

Она смотрела на Лиззи. Мэгги уже начала свою работу. Лицо девушки под умелыми руками бальзамировщика теряло следы паники, обретая то восковое, безмятежное выражение, которое так ценили скорбящие. Спокойствие лжи. Клем почувствовала волну тошноты. Не от запахов – она была к ним иммунна. От осознания. От той чудовищной правды, что теперь жила в ней, как паразит.

Убийство.

Слово гулко отозвалось в тишине ее сознания. Не несчастный случай. Не медленное самоубийство отравой. Умышленное, жестокое прекращение жизни. Рука в грубой перчатке. Холодные, безжалостные глаза. Запах камфоры и аптечной стерильности, смешанный с грязью "Трещины". Контраст был настолько резким, таким… профессиональным.

Она резко оттолкнулась от стола. Нужно было двигаться. Действовать. Но что? Пойти к Бену? Рассказать детективу Хоуку, что она чувствовала последние мгновения Лиззи через прикосновение? Он посмотрел бы на нее с тем же вежливым, озабоченным сочувствием, что и сегодня утром. "Клементина… Вы не спали? Опять?" Он отправил бы ее домой, а может, и к полицейскому психологу. И дело Лиззи М. легло бы в папку с десятками других таких же, помеченных "Острая интоксикация опиатами". Закрыто.

Нет. Система не поверит голосу мертвых. Только голосу фактов.

Клем натянула новую пару перчаток, движения резкие, почти агрессивные. Профессионализм. Порядок. Но теперь это была броня. Она подошла к телу, заставив себя смотреть пристально, не как ритуалист, а как… следователь.

Маленькая деревянная птичка. Она вспомнила обрывок из "эха" – ощущение резной фигурки в кармане куртки, еще один всплеск паники, связанный с ней. В официальном отчете, который привезли с телом, в описи вещей птички не было. Куртка, которую сняли с Лиззи в морге, была пуста.

Клем осторожно раздвинула складки дешевой синтетической куртки, лежавшей рядом на отдельном столике для вещей умершего. Грязь, запах пота и дешевого табака. Никаких карманов не было разорвано, ничего не говорило о краже. Значит, птичку вытащили до того, как тело попало в морг? Или… кто-то забрал ее уже там?

Она взяла лупу из ящика инструментов Мэгжи. При свете яркой лампы стала изучать ткань кармана. И там, в уголке, почти незаметно – крошечный обломок. Не дерева. Пластика? Крошечный кусочек ярко-розового пластика, будто отломанный от чего-то. Не от птички. Может, от заколки? Или… Клем поднесла лупу ближе. Край обломка был неровным, свежим. И на нем – микроскопическая капля чего-то темного, запекшегося. Почти как кровь, но не совсем. Слишком густая. Слишком… химическая.

Она аккуратно пинцетом извлекла обломок и крошечное пятнышко, поместив их в маленький стерильный контейнер для биоматериалов (обычно использовавшийся для сбора ногтей или волос по просьбе родственников). Доказательство? Ничтожное. Но что-то. Залог того, что она не сошла с ума. Что крик Лиззи был реален.

Дверь в подготовительную тихо скрипнула.

– Клементина? – Голос Мэгги был мягким, но Клем вздрогнула, как пойманная на месте преступления. Она быстро сунула контейнер в карман халата. – Ты как? Выглядишь бледной.

– Все в порядке, Мэгги, – Клем заставила голос звучать ровно. Она повернулась, блокируя вид на стол с вещами Лиззи. – Просто… мистер Хендерсон. Напоминает деда.

Ложь скользнула легко. Мэгги знала о ее привязанности к деду. Старая женщина кивнула, ее мудрые глаза смягчились пониманием.

– Ах, дитя. Мир праху его. – Она перевела взгляд на Лиззи. – А эту бедняжку заберут завтра утром. Родные подписали все на кремацию. Никакой церемонии. – В голосе Мэгги звучала знакомая горечь. Клем знала, что та ненавидела, когда с мертвыми обращались как с мусором.

Родные. Клем ухватилась за эту мысль. Кто они? Мать? Отец? Брат? Может, они что-то знают? Может, они видели эту птичку? Или почувствовали страх Лиззи перед смертью?

– Мэгги, – спросила Клем, стараясь звучать просто заинтересованно, – в документах указаны контакты родственников? Надо уточнить насчет урны… стандартная или что-то особое? – Она знала, что Мэгги вела более личные записи, чем сухие моргальные бумаги.

Мэгги подошла к своему столу, порылась в старой, засаленной тетради.

– Мать. Эвелин М. Адрес… – Она нахмурилась. – Улица Причальная, 17. Блок 4. Это же… – Она подняла глаза на Клем, и в них мелькнуло беспокойство.

"Трещина". Самые дешевые, самые опасные муниципальные дома у старых доков. Улица Причальная была синонимом отчаяния.

– Спасибо, Мэгги, – Клем выдохнула. – Я… я позвоню ей позже.

Но она знала, что не будет звонить. Она пойдет. Сама. Сегодня. Пока след не остыл. Пока крик Лиззи еще звенел в ее костях, не давая думать о долгах бюро, о портрете отца, о страхе перед собственным даром.

Вечером, когда Мэгги ушла и в старом здании похоронного бюро воцарилась знакомая, гнетущая тишина, Клем сменила строгий рабочий халат на темные джинсы, просторный свитер и старую, неброскую куртку. Она заколола волосы в тугой пучок, спрятав их под темную шерстяную шапку. В карман куртки сунула маленький баллончик с перцовым аэрозолем (подарок отца на восемнадцатилетие – "На всякий случай, дочь. Мир жесток") и тот самый контейнер с микроскопическими уликами.

Перед тем как выйти в черную, пропитанную туманом ночь, она остановилась у портрета отца в вестибюле. Его холодные глаза смотрели на нее из тени.

"Не лезь не в свое дело, Клементина. Ты – Грейвз. Твоя работа – здесь, с мертвыми. Дай мертвым лежать спокойно".

Он был бы в ярости. Он был бы прав. Идти в "Трещину" ночью одной – безумие. Рисковать бизнесом, репутацией, жизнью из-за какого-то "чувства"? Из-за девушки, чья жизнь уже кончилась?

Но перед ее внутренним взором снова мелькнуло искаженное ужасом лицо Лиззи. Мужские глаза, холодные, как скальпель. И ощущение шершавой перчатки на своем рту.

Она повернула ключ в тяжелой дубовой двери бюро. Скрип петель прозвучал громко в тишине. Холодный, влажный воздух, пахнущий речной гнилью и углем, ворвался внутрь.

"Прости, отец," – подумала Клем, шагая в объятия тумана. "Но иногда, чтобы мертвые лежали спокойно, живым нужно нарушить тишину."

Улицы центра были пустынны. Фонари светили тускло, превращая туман в молочные столбы. Шаги Клем глухо отдавались по мокрому брусчатому тротуару. Она шла быстро, целенаправленно, стараясь не выглядеть потерянной или испуганной. Вид у нее был свой – местный, но не из "Трещины". Чужак.

Мост через Стикс был длинным, чугунным чудовищем викторианской эпохи. По другую его сторону начинался другой мир. Туман здесь был гуще, пропитанный кисловатым запахом заброшенных фабрик, разлагающегося мусора и чего-то еще – отчаяния? Страха? Фонари горели редко, а те, что горели, часто были разбиты. Темные проемы подворотен казались пастями. Где-то вдали слышался пьяный крик, лай собак, приглушенная музыка из дешевого бара.

Клем свернула на Улицу Причальную. Ряд мрачных, обшарпанных муниципальных домов-коробок. Блок 4. Граффити, выбитые стекла в подъезде, запах мочи и плесени. Сердце бешено колотилось. Она заставила себя войти.

Лифт не работал. Лестница была завалена хламом и битыми бутылками. На стенах – угрозы и непристойности. Клем поднималась на четвертый этаж, чувствуя, как на нее смотрят из приоткрытых дверей или через глазки. Враждебность висела в воздухе, густая, как туман.

Квартира 417. Дверь была обшарпанная, с множеством замков. Клем собралась с духом и постучала. Стук прозвучал гулко в тишине грязного коридора.

Внутри послышались шаги. Цепочка щелкнула. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, ограниченная цепочкой безопасности. В щели блеснул настороженный глаз.

– Кто? – хриплый женский голос, надтреснутый от сигарет или слез.

– Миссис М.? – спросила Клем, стараясь звучать спокойно и официально. – Я Клементина Грейвз. Из похоронного бюро "Грейвз и Сыновья". По поводу Лиззи.

Глаз сузился. Прозвучал резкий выдох.

– Что вам еще? Все подписано. Денег нет, если вы за этим.

– Нет, не за этим, – поспешила сказать Клем. – Мне… мне просто нужно кое-что уточнить. Для документов. Пару минут.

Пауза. Цепочка с лязгом упала. Дверь распахнулась.

Женщина в дверях была лет сорока, но выглядела на все шестьдесят. Изможденное лицо, глубокие морщины, глаза запавшие и усталые – зеркало жизни в "Трещине". Но в них горел огонек – гнев? Горе? Безумие?

– Документы? – она фыркнула. – Какие документы? Ее сожгут и выбросят, как мусор. Как и всех здесь. Зачем вам что-то уточнять? – В ее голосе звучала горечь, смешанная с подозрением.

Клем почувствовала, как подкатывает тошнота. Она была не готова к такой прямой боли. Она привыкла к тихой, приличной скорби. Эта была… сырая, рваная.

– Я… я нашла кое-что в ее вещах, – соврала Клем, вытаскивая из кармана контейнер. Она открыла его, показывая крошечный розовый обломок. – Это, кажется, от чего-то отломилось. Может, от игрушки? Деревянной птички? Вы не знаете? Может, это было для нее важно?

В глазах женщины – Эвелин – что-то мелькнуло. Удивление? Страх? Она резко выхватила контейнер из рук Клем, пристально разглядывая обломок.

– Птичка? – прошептала она. Голос дрожал. – Розовая? Да… Да, у нее была такая… дурацкая… от какого-то автомата с игрушками. Таскала с собой везде. Говорила… – Голос Эвелин сорвался. – Говорила, это ее талисман. От… от них.

– От кого? – быстро спросила Клем, сердце замерло.

Эвелин подняла на нее глаза. В них теперь горел настоящий ужас.

– От Аптекарей, – прошептала она так тихо, что Клем едва расслышала. – Тех, кто… помогает. Кто дает последнюю дозу. Бесплатно. Для тех, кто… устал. – Она судорожно сглотнула. – Лиззи боялась их. Говорила, они как тени. А птичку… она говорила, что если птичка с ней, они не тронут. Что это знак. – Женщина дико засмеялась, звук был леденящий. – Видишь? Не помогло. Они все равно пришли. Забрали ее. Забрали птичку. И… и вот.

Она швырнула контейнер обратно в Клем. Пластик звякнул о пол.

– Убирайся! – закричала Эвелин внезапно, голос сорвался в истерику. – Убирайся отсюда! Не лезь! Они увидят! Они придут и за мной! И за тобой! Аптекари не оставляют свидетелей!

Дверь с грохотом захлопнулась перед носом Клем. Она услышала, как щелкают все замки, и затем – приглушенные рыдания из-за двери.

Клем стояла в грязном, вонючем коридоре, дрожа всем телом. В ушах звенело. Не от крика Эвелин. От слов.

Аптекари.

Последняя доза. Бесплатно.

Они пришли. Забрали ее. Забрали птичку.

Это не просто убийство. Это система. Охота. Под видом милосердия.

И где-то в туманных, темных улицах Хейвенсборо ходил человек с холодными глазами и запахом камфоры. Не убийца-одиночка. Ангел Смерти. Возглавляющий Аптекарей.

Клем нагнулась, подбирая контейнер с обломком. Ее пальцы дрожали. Страх, настоящий, животный страх, сжимал горло. Эвелин была права. Она полезла в осиное гнездо.

Но отступать было поздно. Крик Лиззи теперь жил в ней. И он требовал ответа.

Она повернулась, чтобы идти обратно, но в конце коридора, у лестницы, мелькнула тень. Кто-то стоял там, сливаясь с темнотой. Не двигался. Просто наблюдал.

Клем замерла. Туман за окном, казалось, сгустился, проникнув и в подъезд. Холодный пот выступил у нее на спине.

Она сделала шаг вперед. Тень не шелохнулась.

Аптекари не оставляют свидетелей.

Клем сунула руку в карман куртки, сжимая холодный баллончик перцового аэрозоля. Единственное оружие против теней во тьме. Она двинулась к выходу, навстречу наблюдателю, каждый шаг отдаваясь гулким эхом в пустом, враждебном подъезде.

Глава Вторая: Шепот Теней

Холодный металл баллончика въелся в ладонь Клем. Каждый шаг по грязному линолеуму коридора отдавался гулким эхом в мертвой тишине. Слева и справа – глухие двери квартир. За ними – жизнь, полная страха и отчаяния, но сейчас они казались стенами тюремных камер, запертыми навсегда. Туман за грязными окнами лестничной площадки клубился, затягивая мир в молочно-серую пелену. Тень у лестницы не двигалась. Она была частью этой мглы, живым сгустком тьмы.

Аптекари не оставляют свидетелей.

Слова Эвелин М. звенели в ушах Клем, сливаясь с бешеным стуком ее сердца. Она заставила себя дышать глубже, медленнее. Профессионализм. Порядок. Даже здесь, в самом сердце хаоса. Она не побежит. Бегство – признак жертвы. Она пройдет мимо. Как будто ничего не заметила. Как будто тени в подъездах Улицы Причальной – обычное дело.

Расстояние сокращалось. Десять шагов. Пять. Клем различила очертания – мужская фигура в темной, плотной куртке с поднятым капюшоном. Лица не было видно, только нижняя часть – крепко сжатый рот, жесткая линия подбородка. Он не курил, не елозил на месте. Просто стоял. И смотрел. На нее.

Она почувствовала его взгляд, как физическое давление между лопаток. Холодный, оценивающий. Как скальпель над разрезом. Не бандитская наглость, а что-то иное. Расчетливое. Профессиональное.

Камфора.

Мысль мелькнула внезапно, как искра. Среди запахов сырости, плесени и дешевой химии, витавших в подъезде, она уловила едва заметную, но знакомую ноту. Тот самый аптечный, холодный запах из "эха" Лиззи. Ее пальцы сжали баллончик до хруста.

Она прошла мимо него, в полуметре. Не ускоряя шаг. Не поворачивая головы. Все ее существо напряглось, ожидая удара в спину, захвата, укола. Но ничего не произошло. Только этот неотрывный, тяжелый взгляд, сопровождавший ее до самой лестницы.

Спускаясь по шатким, заваленным мусором ступеням, Клем чувствовала его взгляд на затылке. Она не обернулась. Не дала ему этого удовольствия. Только когда она вышла на улицу, в ледяные объятия тумана, и прошла полквартала, свернув за угол, она позволила себе прислониться к холодной кирпичной стене какого-то заброшенного магазина. Дрожь наконец вырвалась наружу, сотрясая все тело. Она судорожно глотала воздух, пытаясь заглушить панику.

Он был там. Один из них. Аптекарь.

Он видел ее. Видел, как она пришла к матери Лиззи. И теперь он знал. Клем Грейвз из похоронного бюро "Грейвз и Сыновья" лезет не в свое дело.

Она вытащила контейнер с розовым обломком. Он был цел. Улика оставалась при ней. Но утешительного в этом было мало. Теперь она сама была мишенью. И ее бюро. Ее тихий, упорядоченный мир над бездной.

Она шла обратно к центру быстрым шагом, постоянно оглядываясь. Каждая тень в тумане казалась враждебной, каждый отдаленный звук – шагами преследователя. Туман превратил знакомые улицы в лабиринт кошмара. Мысли метались. Рассказать Бену? Но что? Что меня преследует призрак с запахом камфоры? Он спишет на стресс. Надо найти Скарлетт. Ту, что упоминала Эвелин. Ту, что боялась Аптекарей. Она должна знать больше.

Бюро "Грейвз и Сыновья" возникло из тумана как крепость. Высокое, узкое здание из темного кирпича, с тяжелой дубовой дверью и вывеской с выцветшей золотой надписью. Дом. Тюрьма. Убежище. Клем вставила ключ, ее руки все еще дрожали. Внутри пахло пылью, воском для мебели, лавандой и… покоем. Относительным покоем.

Она заперла дверь на все замки, прислонилась спиной к холодному дереву. Тишина старого дома обволакивала ее, но не успокаивала. Напротив, в этой тишине крик Лиззи звучал громче. И взгляд человека в подъезде. Холодный. Безжалостный.

– Клементина? Ты это? – Голос Мэгги донесся из глубины коридора. Старая бальзамировщица вышла из кухни, держа в руке кружку с паром. Ее мудрые глаза мгновенно прочитали состояние Клем. – Господи, дитя! Ты белая как стена! Что случилось? Где ты была?

Клем хотела соврать. Сказать, что гуляла. Что простудилась. Но слова застряли в горле. Она видела искреннюю тревогу в глазах Мэгги – единственного человека в мире, кто знал ее тайну и не отвернулся.

– Я… я ходила к матери Лиззи, – выдохнула Клем, отходя от двери. – В "Трещину". Улица Причальная.

Мэгги ахнула, ее лицо стало строгим.

– Одна? Ночью? Клементина, ты с ума сошла! Это же самоубийство! Твой отец…

– Отец умер, Мэгги! – резко перебила ее Клем, и тут же пожалела. Она видела, как вздрогнула старушка. – Извини. Просто… это не передозировка. Лиззи убили. Намеренно. Я знаю

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.