Инга Ефимова
О чем грустит кукушка

Глава 1

25 июня 1898 г.

С самого утра стояла душная пыльная жара. По блекло-голубому небу лениво ползли тощие рваные облака. Вторую неделю не было дождя. Тонкие стебельки пырея устало никли к горячей земле, бабочки замерли, сложив легкие крылышки, на старом кусте дикой яблоньки. Прозрачный воздух едва заметно колыхался от зноя. Толстые коровы и тонконогие телята лениво лежали в березовой роще, равнодушно пережевывая зеленую жвачку. Дурманящий запах лесных трав перемешивался со сладким ароматом лесной земляники, особенно сильно пахнущей в самую жару. Не успев как следует вызреть, ягода подвялилась под горячими лучами, источая приторно-сладкий аромат варенья. Сонную тишину леса внезапно разбудили звонкие девичьи голоса. Несколько девушек, смеясь и повизгивая, выбежали на поляну из леса. В руках у каждой берестяные туески, доверху наполненные сладкой ягодой.

– Девчат, айда к озеру, а? Шибко охолонуться охота!

Рыжая веснусчатая девчонка, задрав подол, скакала по лугу на одной ноге и весело размахивала снятым с головы белым платочком в сторону небольшого озерца, заманчиво поблескивающего недалеко от полянки.

– А и правда, если маленечко побродиться, может, полегче будет. Дуня, пойдем искупаемся? – стройная высокая девушка с темной тугой косой потянула подругу за руку.

– Купаться? Вот явишься домой в мокрой рубахе, отец тебя возжами и оприходует.

– А мы, Дуня, рубахи-то сымем, а коса по дороге обсохнет, – рассмеялась темнокосая.

– Ой, Ульяша, пропаду я с тобой.

– Не пропадешь, Дунечка, я только от бережка до бережка доплыву, а потом сразу домой. Ты глянь, сколько ягоды набрали, спину ломит, комары заели, так что ж теперь и в водичке поплескаться нельзя?

Взявшись за руки, Дуня и Ульяна кинулись догонять убежавших вперед подруг.

Той весной Ульяше Никитиной сравнялось семнадцать лет. Была она высокой, тонкошеей, с ясными карими глазами и самой длинной косой в деревне. Уля была младшей дочкой крепкого крестьянина, сильного работящего мужика Ильи Никитина. Двор Никитиных, широкий и чистый, стоял почти в самом центре большой сибирской деревни, окруженной зелеными непроходимым лесом с одной стороны и бурлящей ледяной прозрачно-хрустальной водой речкой с другой. Высокий дом с резными ставнями был виден издалека. Илья Никитин держал большое хозяйство, во дворе его беспрестанно мычало, блеяло и кукарекало. Трудом и силой заработал Илья все свое имущество, и к пятидесяти годам слыл не только в своей деревне, но и за ее пределами человеком достойным и состоятельным. Илья был из тех крестьян, которые не бояться никакой работы, к тому же приучал и своих детей. Выжило из семи рожденных только трое: сыновья Матвей и Алексей да младшая отцова любимица Ульяша. Старший Матвей прошлой осенью женился на девушке из соседнего села. Была Ксения тихой и послушной, чем и приглянулась Илье Федоровичу и жене его Анисье Михайловне. А Матвей Ксюшу полюбил всем сердцем, как только увидел. Работящая и добрая Ксюша была дочерью небогатых родителей, но честных и работящих. Никитины приняли ее как дочь, хоть и принято было после женитьбы старшего сына пришедшую в дом сноху нагружать работой да заботой, Анисья не спешили взваливать дом и хозяйство на плечи молодой невестки. Вместе с Ксюшей она делила все семейные заботы, да и егозу Ульянку не забывала привлечкать к женскому к труду, разумно полагая, что и младшей ее егозе совсем уже скоро придется стать снохой в чужом доме.

Все в большом доме Никитиных было мирно и ладно. Вот только внучат не могли дождаться старики: одного за одним на малых сроках скинула Ксюша меньше чем за год двух младенцев. Первого аккурат после рождества, споткнувшись на высоком скользком от снега крыльце, второго летом, в самую жару напарившись в баньке. Завернув склизкий кровавый комочек в белый платок, прикопала плод Анисья под старой березой в углу двора. Ксюша от горя и слез за неделю высохла, подурнела: тяжким бременем лежала на сердце вина за нерожденное дитя. Никто в доме Ксюшу не попрекал, на время в избе установилась тишина и полумрак – Никитины переживали потерю. Сник и Матвей, крепко любивший жену, все чаще стали посещать его мысли о безрадостной жизни без потомства. Оберегая жену, он ни слова ей не сказал дурного, ни взглядом, ни намеком не дал ей понять, что винит ее в случившемся. Улучив момент, подговорил Ульяну сходить в лес по землянику, чтобы накормить любимым лакомством жену. На следующий день Ульяна и дальняя родственница Никитиных Дуняшка, практически жившая у Никитиных с малолетства и приходившаяся троюродной сестрой самому Илье Федоровичу Никитину, вместе с косоглазой соседской Марфой и Ульяшиной подругой Настей пошли с самого утра в лес за сладкой ароматной ягодой.

Первой к воде прибежала шустрая быстроногая Марфуша. Быстро оглядевшись по сторонам, скинула с себя синюю юбку и сорочку и, не мешкая ни секунды, ворвалась в прохладную воду озерца. Поплыла быстро, по-мужицки загребая руками, фыркая и отплевываясь. Настя осторожно потрогала воду ногой, поежилась, потом разделась, аккуратно сложив на бережку одежду, и медленно вошла в воду. Воровато оглядываясь, не глядит ли кто, разделась и Дуня.

– А я с мостика прыгну!– Ульяша, смеясь, побежала в сторону хлипкого мосточка, стягивая на ходу рубашку. Вышла на мосток, сбросила юбку, отшвырнула ее ногой, сделала несмелый шаг к краю мостика, зажмурилась и плюхнулась в прохладную воду. Через мгновение выскочила стрелой на поверхность, рассмеялась, вдохнула поглубже, легла на водную гладь и медленно, не торопясь, поплыла.

Лесное озеро было неглубоким, но прохладным – на дне его били холодные ключи, потому и плавать в нем долго было невозможно, ноги сводило судорогой, губы синели, а зубы стучали так, что даже рукой нельзя было удержать прыгающую челюсть.

Поплескавшись в воде несколько минут, посмеиваясь и играя, девушки поплыли к берегу. Первой встрепенулась осторожная Дуня. Охнув, она присела почти у самого берега, прикрыв наготу водой и руками. Ульяна повернула голову в сторону берега и вскрикнула.

На берегу, смеясь и размахивая руками, стояли деревенские парни – Семка-пастушок и его дружок рябой Васька. В руках у Васьки была девичья одежда, намоченная и стянутая в тугой узел. Васька потряс узлом над головой и отшвырнул подальше от воды.

– Ах ты, падлюка! Дай только выбраться, я все Алешке расскажу, он тебя выдерет! – Ульяна погрозила парням кулаком.

– Ага, расскажешь, если только выберисси, – хохотал Васька, – а ну-ка, кто тут самый смелый? Выходь на бережок!

– Васенька, Сенечка, -запричитала Дуня, – холодно, зябко, идите уже, нам бы выйти на берег, обсушиться.

Васька веселился от души, скакал на берегу и крутил фиги в сторону девчонок, Семен молча сидел под березкой и не сводил глаз цвета летнего полуденного небушка с раскрасневшейся от стыда Ульяши. Он хотел увидеть, как Уля, гибкая, стройная, выйдет из озера, хотел любоваться ее телом, разглядеть его до последней черточки, но в то же время, не желал , чтоб ее наготу бесстыжими кошачьими глазами обляпал и Васька. Он уже жалел, что согласился на эту дурацкую проказу, хотел было уйти, потянув с собой разшумевшегося дружка, но отступить сразу мешала гордость. «Еще минуточку, – думал он, – и позову Ваську с берега».

– Ах ты, зараза! – косоглазая Марфушка резво выскочила на берег,

наклонилась, схватила горсть песка и швырнула его в глаза Ваське.

Сгребла ком одежды,вгрызлась зубами в ткань, потянула, рванула, и через полминуты уже швыряла подругам в воду их юбки и сорочки. Кое-как натянув мокрую одежду, девушки выскакивали из воды. Настя тугими кулачками лупила не успевшего протереть глаза Ваську по спине, называя змеем и иродом, Васька уворачивался, прикрывался, наконец, запнулся об уродливый узел мокрой коряги, ради забавы выброшенной пацанами на берег, свалился, уткнувшись носом в рыхлый песок. Девушки вцепились в него и поволокли по земле к озеру. Дотащили, приподняли насколько смогли на руках и швырнули в озеро. Весь в ссадинках и царапинках Васька ввзвыл, оказавшись в воде. Вовремя заметивший опасность Семен успел отбежать на порядочное расстояние от берега. Теперь он наблюдал за происходящим с безопасного расстояния, громко и заливисто хохоча.

Обиженный Васька выбрался ползком на берег, чертыхнулся. Веселость с него словно смыло ледяной водой.

– Дуры,– сплюнул воду Васька, – новую обувку мне спортили.

– Иди, иди, откель пришел, – Настя ткнула его в спину, – пока совсем не утопили.

– Дуры, – повторил гнусаво Васька и поплелся к тропинке, ведущей от озера к деревне.

Он уже и забыл о дружке, незаметно скрывшемся в лесочке, все его мысли были о попорченных ботинках да о мести девушкам, которую он непременно устроит, пусть только выпадет ему удача.

Когда Васька скрылся из виду, девушки разбежались по кустам, чтобы выжать мокрые юбки и косы. Ульяша спряталась под ивовым кустом, стянула мокрую юбку, неприятно холодившую ноги, отжала ее, бросила на траву, озираясь, задрала подол сорочки, скрутила тугой ждут, выдавливая из него согретую телом воду. Вздрогнула, услышав треск веток, бросила подол, отскочила за ствол дерева. Перед ней стоял Семен.

– Уйди, ты чего, увидят, – Уля все дальше отступала от парня.

– Да не гляжу я, не бойся, – парень медленно отвернулся, – чего ты мимо ходить перестала, не глядишь даже?

– А чего мне глядеть? Не хочу и не гляжу.

– Отца боишься?

– Боюсь, -Ульяна вдруг поникла и опустила голову, – не отдаст он меня за тебя. Не пара ты мне, говорит.

– А что, лучше кого сыскал?

– Не сыскал, да и я замуж не хочу. Мне у тяти с мамой хорошо живется.

– Богато да сытно?

– А хоть бы и так. Что ж я стыдится должна?

Ульяна вышла из-за дерева, яростно отжимая потяжелевшую от воды косу.

– А бежать со мной от отца?

– Никуда я не побегу. Хочешь жениться, заработай, чтоб и дом был, и хозяйство. Тогда и отец мой согласится.

– Дождешься?

– Я ж обещалась. Забыл?

– Не обманешь?

Семен осторожно взял Ульяну за руку. Глаза его, пронзительно синие, смотрели на девушку с тихой мольбой.

– Ульяша, ну ты где? Заждались уже, – послышалось с бережка.

– Пора мне. Спрячься, чтоб не увидели. Не дай бог, тятя узнает, что виделись…

– Ульяна, я на заработки уеду, ты дождись только.

Ульяша вздрогнула, посмотрела парню в глаза: не шутит ли. Синие ясные глаза смотрели серьезно и ласково.

– Куда?

– А хоть куда! Мало ли разных мест? Приеду, обвенчаемся. Выкуплю тебя у отца!

При упоминании об отце Ульяна словно опомнилась, погрустнела.

– Не бывать тому, Сема… Забудь меня, не ходи за мной, не береди душу.

– Уля, – Семен схватил девушку за руку, потянул к себе.

– Пусти, увидят…

Оттолкнув Семена, Ульяна побежала к подружкам.

Ах, какой же веселой и беззаботной была Ульяша еще год назад! Прошлым летом, играя с молодежью вечерами на большой поляне возле деревни, разглядела Ульяна среди парней белокурого деревенского пастушка Семена Березина. Веселый светловолосый парень ухватил Ульяну за руку во время игры в салки. Смеясь, они бежали до заветного березового пня, осаливать на котором нельзя, а вскочивший на него может передохнуть и понаблюдать за играющими. Дотащив запыхавшуюся Улю до пня, Сенька вскочил на него и затянул на него девушку, и стояли они тесно прижавшись друг к другу и шумно дыша, до тех пор,пока Ульяна не перевела дух и не захотела продолжать игру. Вскоре Сенька стал все чаще догонять веселую кареглазую хохотушку, помогая ей спастить от преследователей в игре, вставая с ней в хороводе, оттеснял других парней. Уле нравилось любоваться голубоглазым сильным парнем, потом уже и она сама подавала ему руку в кругу, искала его глазами в игре, пряталась за его спиной от салящего. В дождливые дни, когда молодежь не играла вечерами, Ульяна тосковала по Семену. Никогда еще девичье ее сердце не трепетало при встрече с парнем так, как трепетало оно при встрече с Семеном. Однажды, прячась вместе с ним за кустом, Ульяна, хохоча, прижалась к парню, а он, внезапно отстранившись, взял ее за плечи, посмотрел долго и пристально в ее карие смеющиеся глаза и поцеловал в раскрасневшуюся щеку. Для Ули это было неожиданно, но приятно. Замерев на мгновение, Ульяна зажмурилась, а потом быстро и широко раскрыв глаза, оттолкнула парня и выскочила из укрытия. Весь оставшийся вечер Уля не могла понять своих чувств: ей хотелось снова испытать тот удивительный момент их робкого поцелуя, и одновременно было боязно взглянуть парню в глаза. Семен в тот вечер больше не тянул ее в укромное место, не брал за руку, но вертелся постоянно неподалеку. Никто не заметил того, что произошло в тот день, но сама Ульяна внутренне изменилась и чувствовала эти перемены в себе. Стыдливое и одновременно сладкое чувство разливалось в ее груди каждый раз, когда она встречалась глазами с Семеном, если он снова осмеливался коснуться ее руки, Ульяна замирала, все внутри ее словно переворачивалось и холодело. Ульяна влюбилась.

Новое чувство одновременно радовало и тяготило Ульяну. Ее возлюбленный был парнем без роду-племени, и этого обстоятельства никогда бы не принял Илья Федорович. Дав согласие на брак старшего сына с Ксенией, Никитин рассуждал так: в дом к ним придет молодая, сильная женщина, которая будет хорошей женой их сыну, матерью их внуков. Все,что имеет Ксюша – здоровье, силу, красоту, доброту, умение хорошо работать– придет вместе с ней в их дом. Ксюша будет частью их семьи. И уж дело десятое, богатые ее родители или бедные, под стать они Никитиным или нет, Ксения уж более не их дочь, она жена и сноха в чужом доме. А вот отдать родную дочь незнамо кому, у кого пусто в дому, Илья не желал. Для Ульяши с детства готовилось богатое приданое: перин, подушек, скатертей, одежды и украшений было без счету. Каждый раз прикладывая в невестин сундучок обнову, Анисья долго любовалась новой вещью, потом, аккуратно сложив, закрывала крышку сундука, присаживалась на краешек и замирала в своих думах. Думалась ей о том, как их любимая дочка, покинув дом, придет в новую семью не простой работницей, а богатой невестой, красивой и нарядной. Матери казалось, что это будет залогом счастливой жизни ее единственной дочери в новой семье. Разве ж будет свекровь шпынять человека, принесшего в ее дом столько добра?

Семен Березин в деревне был пришлым. Несколько лет назад на окраине Авдеевки в старом приземистом домишке поселилась женщина с мальчонком лет десяти. Тихая и молчаливая, она выдрала скоро сорняки вокруг избы, посадила кой-каких овощей и стала жить. Парнишка ее стал подпаском у старого пастуха Евсея, за что платили ему молоком да мелкой копейкой. Сама Дарья иногда бралась за разную несложную работу – полола огороды, помогала в постирушках, приглядывала за детворой, когда матери были на покосе. Была она худой и слабой на вид, но работала справно, не жалела сил и рук. Постепенно обзавелись Березины хозяйством – прикупила с малых своих накоплений Дарья несколько пуховых цыплюшек да и выходила их до взрослых кур. Петух Березиных был самым горластым в деревне.

Подросший Семен стал опорой и подмогой матери, брался за любую работу, за что получал с деревенских и продукты, и деньги. Жили Березины тихо и скромно. И вот на какой такой почве не известно, вырос из беловолосого хлюпенького мальчонки высокий статный парень с добрыми всегда смеющимися глазами.

– Девичья присуха, – гладила по мягким волосам мать своего сына и вздыхала.

Никто в деревне доподлинно не знал, откуда пришли к ним в деревню Березины. Сама Дарья только и рассказала, что позвала ее в деревню родственница Агриппина, в чьем домишке они и поселились. Дом Дарья заняла не самовольно. Старая Агриппина была еще жива, когда Дарья с сыном поселились в Авдеевке, была она дряхлой и полусумасшедшей и ровно год прожила при Березиных. А как померла старуха, так и остались Семен с матерью жить в ее домишке.

– Голы-нищи, – судачили деревенские бабы про Дарью с сыном.

– Сказывают, мужик ейный был варнак и убивец, бабу свою с детишками строжил, гулял, да народ грабил,– делилась информацией с соседками Евдокия, самая болтливая в деревне баба, – а как помер, схватила Дашка последнего ребятенка, да бежать. Вот так и прижилась у Агриппины-то.

Бабы охали, крестились, да только не охотно верили Евдокии, потому как версий у сплетницы было полно. В другой раз, собрав вокруг себя жадных до слухов баб, Евдокия вещала громким шепотом:

– Дашка-то, полюбовница была у богатого барина, ребятенка от него прижила, а как барин помер, жена евоная, Дашку погубить вздумала, отравить ядом, – таращила блеклые глаза Евдокия,– Дашка прознала и бежать, куды глаза глядят. В чем была, в том и выскочила с барского дому.

– Не больно-то Дашка хороша, чтоб ее богатый барин в полюбовницы взял, – хохотали бабы.

– Вот вам крест, – божилась Евдокия, – была она в приживалках у барина.

– А ты-то откель знашь?

– А я, милая, с людями общаюсь, родова моя по всей Сибири проживает, поэтому знающие люди имеются.

И каждый раз под дружный хохот баб прихватывала Евдокия коромысло или корзину с бельем и важной поступью удалялась восвояси.

Осенью, после сбора урожая, нанялся Семен в помощники к мельнику. За работу сговорились платить мукой и зерном для курочек Дарьи. С самого утра тянулись к мельнице груженые пшеницей тяжелые телеги. Скоро в мельничном дворе было не протолкнуться. Крестьяне терпеливо ждали свой черед, лузгали семечки, делились новостями, смеялись и шутили. Мельница была одна на три деревни, поэтому встречи у мельницы были радостными для многих родственников, живших в разных селениях – люди за приятными разговорами коротали время. Ульяша Никитина еще с вечера напросилась с отцом и братом на мельницу. Поездка для девушки была развлечением, а не работой: грузить тяжелые мешки на телеги ей не позволяли отец и старшие братья. Когда телеги были нагружены доверху, Ульяша взобралась на самый верх, уселась поудобнее на тугой мешок, свесила ноги, взяла большой подсолнух, заботливо припасенный братом для нее, и принялась лузгать семечки, поглядывая по сторонам в ожидании увлекательной поездки.

– Уселась, коровища, лошадям мало груза, так еще и эта, – беззлобно ворчал Алексей.

Ульяна показала брату язык и отвернулась.

На мельнице с самого утра кипела работа. Перед Никитиными оказались три груженые доверху телеги. Пристроившись в углу двора, Илья Федорович оглядел собравшихся. Самыми первыми были братья Кулаковы Степан и Василий, с их телеги уже стаскивались мешки и укладывались горой во дворе. Чуть дальше телега попа из соседнего села батюшки Епифана. Крепкая, новая, высокая телега запряжена парой мускулистых пегих меринов. На мешках развалился высокий здоровенный рыжий парень – сын попа Афоня. Слева притулился возок вдовы Марьи, она вместе с ребятишками молча стояла, ожидая свой черед, привалившись к плетню. Двое парнишонок лет пяти-семи и девчушка лет десяти, тихие, похожие на мать, стояли молча, потупив глаза, почти не шевелясь, только самый младший ковырял чумазым пальцем ноги ямку в песке. По весне Марья схоронила своего мужа Макарку, крикливого и вредного мужичонку. Схоронила и сникла. Притихла баба, потухла. Смешливая и крикливая под стать мужу, она за лето словно переродилась. Хоть и жили с Макаром небогато, да и не дружно, а все ж без мужа, пусть и такого шебутного, как ее Макарка, бабья доля ох как горька.

Со двора со скрипом выезжала телега Муравлевых – семьи старшего брата Анисьи. Петр Муравлев приветственно кивнул родственничкам, однако не сказал ни слова. В ответ Илья Федорович чуть склонил голову в знак приветствия. Между Муравлевыми и Никитиными никогда не было близкородственных отношений, обе семьи были одного материального достатка, обе были уважаемы соседями, да только оба хозяина считали каждый себя достойнее другого. Отчего и когда сложились такие отношения, никто не знал, однако же положение дел всех устраивало.

– Здорово, дядька Петр! – махнул рукой родственнику простодушный Алешка.

– Здоров, племянничек. Кланяйся от меня сестре, – медленно, растягивая слова, ответил Петр Муравлев.

– Покланяюсь. А ты своим от нас кланяйся.

Телега Петра медленно, переваливаясь с боку на бок, покатила по пыльной дороге.

Ульяшка во все глаза разглядывала людей. Все ей казалось забавным и интересным. В ее шестнадцать лет мир был к ней добр. Солнышко светило для нее, птицы пели для нее, дождь и гром и те для нее. Наглазевшись по сторонам, отложив подсолнух, Ульяна спрыгнула с мешков на сухую потрескавшуюся от тележных колес землю.

– Ульяна, куда потопала?– отец строго глянул на дочь.

– Ой, тятя, ну куда я утопаю? Тут я. Расхожусь только чутка. Ноги занемели.

– Напросилась помогать – помогай. Стереги зерно. И гляди, чтоб ни зернышка не пропало.

– Все шутите, тятя. Да кому оно это зерно нужно? Тут вон у всех своего валом.

– Валом не валом, а свое береги. Оно трудом заработано, – отец любовно погладил мешок с пшеницей, – Ляксей, я пока схожу со Степаном Кулаковым поздороваюсь, а ты гляди, чтоб никто вперед нас не сунулся, а то так до завтрева проторчим тут.

– Не проторчим. С таким дозорным, как наша Ульянка, мы даже комара вперед не пропустим, – басовито хохотнул Алексей.

На мельничном дворе становилось людно. Вслед за Никитиными припылили еще две телеги из Авдеевки. Несколько возов приехали из соседнего Алтана. Алексей, разморенный вынужденным бездельем, поручил Ульяше следить за очередью и отбыл в сторону ворот, где остановился воз отца закадычного Алешкиного дружка Ивана Оглоблина. Ванька спрыгнул с возка, растянул рот в улыбке, а руки расставил для объятий:

– Здорово, здорово, Ляксей Ильич, – чуть картавя, затянул он.

Алешка здоровенным кулачищем ткнул приятеля в бок, тот шутливо согнулся.

– Хорош кривляться, дурни, – охолонул игривый тон парней Михал Михалыч Оглоблин, крепкий моложавый старик, – что, Алексей, ты нынче сам иль с батянькой?

– С ним, с ним самим, дядь Миш, он мне своих меринов не доверит. Сам погонит.

– Не доверяет, значит?

– Боиться, что загоню коней по пыльной дорожке.

Парни дружно загоготали. Ульяша, наблюдавшая с телеги за этой сценой, тихо засмеялась.

–Ну здравствуй, Ульяна Ильинична.

Оборвав смешок, Ульяна удивленно оглянулась. По имени-отчеству ее никто не звал, разве что братья, да и те в шутку. Оперевшись на телегу в непринужденной, даже вальяжной позе стоял и улыбался ей Сеня-пастушок. Голубые глаза в обрамлении густых черных ресниц ласково смотрели на нее. Ульяна улыбнулась, но тут же, спрятав улыбку, потупила взгляд. Ей было и радостно видеть Семена, и стыдливая краска заливала лицо – никогда еще Уля вот так при народе не общалась с парнем. Игры на большой поляне не в счет, там никто и не замечал чужих взглядов, не слушал чужих разговоров, каждый плыл в своей радости, каждый ждал только своей счастливой минуты.

– Ну здравствуй, Семен, – Ульяна старалась придать голосу равнодушности.

– Пойдешь когда к Марфушке-косой на вечерки?

– Ну если и пойду, тебе-то что?– Уля покосилась осторожно в сторону, где стоял ее отец. Успокоилась: Илья Федорович был занят беседой, к дочери стоял широкой спиной.

– Ты приходи. И я приду. Поговорить надо.

– Это еще об чем?

– Придешь – узнаешь.

– Вот еще, загадки вздумал загадывать. Не пойду я.

– Приходи. Я ждать буду.

Уля не успела ответить, шустрый парень скрылся из виду. Шея и щеки девушки зарумянились, она чувствовала, как теплая медленная волна, поднимаясь вверх от груди, докатилась до ее ушей. Она твердо решила отпроситься вечером у матери на посиделки к Марфушке. Хоть на чуток. Очень уж ей хотелось увидеться с Семеном один на один.

Смолотив зерно до обеда, Никитины погрузили мешки с мукой на телегу и ,не торопясь, отправились в обратный путь. Ульяшка уже не сидела важно на самом верху, а неудобно примостилась на самый краешек телеги, она то и дело соскакивала и семенила рядом с братом. Свежий, не прохладный еще воздух приятно охлаждал лицо, вянущие травы на обочине слабо пахли, где-то стрекотал припозднившийся кузнечик, в опустевших полях желтела жухлая картофельная ботва. Тихая неспешная осень вступала в свои права.

–Ты, я гляжу, кавалера завела…

Ульяна вздрогнула от неожиданного вопроса.

– Какого кавалера, тятя? – еле слышно ответила отцу.

– Знамо дело, какого, – пастушонка Сеньку. Или мне пригрезилось?

– Ой, ли, – попыталась изобразить веселье Ульяна,– ну какой из него жених?

– Вот и славно, что никакой. Я такого жениха не пожалую. Не для того я тебя растил и вскармливал, чтобы в батрачки к пастуху отправить.

Ульяна вспыхнула:

– А что же, тятя, пастух не человек?

– Ты, коза, не востри рога, – отец внимательно посмотрел на дочь, – а слово мое помни: не бывать моей дочери пастуховой невестой. Запомнила?

– Да не нужен он мне, я и замуж-то не собиралась еще. Что вы, тятенька, меня загодя сватаете? – Ульяна едва сдерживала слезы.

– А это правильно, неча спешить. Года не те, да и нам с матерью отрада.

Весь оставшийся путь ехали молча. Кусая тонкий стебелек, Ульяна старалась не глядеть в сторону отца. Ей больше не хотелось спрыгивать с телеги, хотелось заползти в самый малый уголок и свернуться калачиком. Добрый, всем сердцем любящий сестру Алексей, то и дело поглядывал на Ульяну, стараясь угадать ее чувства, а ближе к дому, осторожно, чтоб не видел отец, погладил младшую по голове. В этой неуклюжей ласке было что-то такое понятное и важное для Ульяны, видно брат без слов понимал ее состояние, сочувствовал ей. В ответ Ульяна молча поглядела на брата и вздохнула.

Когда разгружали мешки с мукой и носили их в амбар, Уля молча проскользнула в дом и закрылась в своей горнице. Ей нестерпимо хотелось разревется, но она держалась изо всех сил, кусая губы. Когда через четверть часа мать позвала ее к столу, Ульяна спокойно вышла, села и принялась есть, словно и не было никакого разговора, так растроившего ее совсем недавно.

На вечерку к Марфушке-косой Ульяша не пошла. Слишком боязно было после разговора с отцом встречаться с Семеном. А ну как отец прознает? Подумав, Уля приняла разумное решение – обождать. А вот как позабудется, так и встретиться с Сенечкой. Как и где встретиться Ульяна не придумала, но рассудила, что если выдастся ей еще случай свидеться с милым, она сама его позовет на посиделки или договориться встретиться, будто случайно, на речке или еще где. Где еще можно назначить встречу, Ульяна не знала, но твердо решила, что встретиться им необходимо. В ее девичьих грезах представлялся ей Семен сказочным богатырем, который разрешит все их трудности, победит зло и увезет ее в счастливую долгую жизнь, полную любви и радости. С этими мыслями Уля засыпала теперь каждую ночь.

Девичья беда – что утренняя роса: чуть солнышко пригреет, она и исчезнет. Через месяц, когда кончились огородные крестьянские работы, а встреча на мельнице, как думала Ульяна, позабылась, стала она отпрашиваться у отца с матерью на посиделки к косой Марфушке.

– Ну отчего бы и не сходить? – Анисья отложила вязание и ласково посмотрела на дочь.

Отец, занятый починкой бочки для квашения капусты, молчал. Анисья мигнула дочке, дескать, приластись к отцу, попроси, он и отпустит. Илья Федорович шибче сыновей своих любил младшую дочь, больше радовался ее рождению, потакал детским капризам, щедро одаривал к праздникам, а когда и за так дарил обновки и разные безделушки. Но по мере взросления Ульяны, отец становился все строже, а порой и придирчивее, дознавался, куда идет, с кем и о чем говорила, а потом и вовсе перестал выпускать одну со двора, вот тогда и сблизилась пуще прежнего Уля со своей дальней родственницей Дуняшей, которая приходилась ей на самом деле троюродной теткой, а старше была только на два года. Редкие девичьи радости Дуня с Ульяной делили пополам: вместе ходили на озеро или на реку купаться, вместе бегали на большую поляну играть вечерами с молодежью, вместе стали изредка наведываться в избу Марфы, общей своей подружки.

2.

Викентий Овсянников овдовел рано. С женой своей Анной нажить успел одну только дочку – Марфушку. Девчонка родилась, надо сказать, неказистая и слабая, тихая. Глянул Викентий на дитя и свое и понял: помрет. Синюшная, сморщенная, словно старушонка, девчонка с момента рождения ни разу не пискнула. Величиной этот новый человечек был с Викешкину ладонь. Анна плакала, прижимала дочку к груди и не глядела на мужа – больно и горько ей было от того, что не сына-богатыря обещанного родила Викентию, а слабую дочку, да и той дней жизни было отведено по счету. Так бы и померла оплаканная еще при жизни отцом и матерью Марфушка, если б не бабка ее, Викешкина мать, Акулина. Был Викентий у нее младшим из 8 детей и единственный сын. Глянула бабка Акуля на ребенка, перекрестилась, взяла на руки и унесла в горницу. Отупевшая от слез Анна, не сопротивляясь, отдала дочку свекрови, свернулась клубком, уперлась носом в шершавую стенку и беззвучно заплакала.

Акулина же обмазала девчонку теплым ржаным тестом, уложила в корзинку, застеленную пуховым платком, примостила корзинку на печь, потом, взяла большую глиняную чашку, вошла в горницу, где уже уснула обессиленная от слез Анна, растолкала ее, сунула одурманенной от слез и сна невестке чашку в руку и потребовала:

– Дойся! Сколько смогешь.

Слабыми еще, дрожащими руками по капле давила Анна желтое молозиво в чашку. Кое-как закрыв донышко, слабым голосом позвала Анна свекровь, та молча вошла, забрала чашку и вышла. Потом достала с печки корзину с девчонкой, потыкала пальцем застывшую корочку теста, проковыряла дырочку в коконе, пощупала – внутри было влажно и тепло – вынула палец, залепила дырку выковыренным изнутри мякишем. Потом ткнула осторожно малютку в щечку: девчонка рефлекторно разинула розовый беззубый ротик. Акулина смочила чистую тряпочку в молозиве и сунула кончик внучке в рот. Та сперва недовольно скривилась, а потом зачмокала.

– Не помрет, – кивнула Акулина сыну, сидевшему все это время тихо у окна в большой горнице, – жрать хочет, значит, и жить будет.

Десять дней новорожденная пеклась на печи и сосала тряпицу, смоченную в материнском молоке, а на одиннадцатый, с раннего , еще до петухов, утра, загорланила, да так звонко, что мать, прикорнувшая на лавочке у печи (ночами она теперь сменяла Акулину, повторяя точь в точь свекровкины действия), свалилась на пол и лежала так, не понимая спросонок, что происходит, пока свекровь, крестясь и охая, не подняла ее с полу. С того дня девчонка начала расти и крепнуть день ото дня. Одно только огорчало Овсянниковых – в тот день, когда Марфушка, так они крестили малютку, закричала с печи, она впервые открыла глаза, и оказалось, что левый Марфушкин глаз сильно косит. Анна, увидев это, опять было заголосила, но Акулина дала невестке такого тычка, что та разом замолчала, схватила девчонку, вывалила налитую в синих прожилках грудь и сунула дочери в рот. Марфушка зачмокала, засопела.

Через год Марфушка уже смешно косолапила по избе, широко улыбалась родителям и бабке, демонстрируя четыре крепких белых зуба, уплетала все, до чего могла дотянуться. Росла она бойкой, смышленой девчонкой, только уж больно неказистой, толстенькой, коренастой, коротконогой.

Когда минул Марфушке год, схоронил Викентий Овсянников жену свою Анну: не разродилась она долгожданным мальчонкой. Застрял крупный парень в родовых путях матери, померли оба, так их и схоронили в одном гробу. Горевал Викентий сильно, пил и плакал. Акулина, крепкая тогда еще тетка, уговаривала сына образумиться, совала ему в руки бестолковую еще вертлявую дочь, твердила, что у ребенка матери нет, да еще и отец горький пьяница, а потом однажды, устав от уговоров, отхлестала пьяного сына ухватом. Викентий выл, валялся по полу, но отнять у матери ухват не решался. А на следующий день, протрезвев, попросил у матери прощения, собрал котомку и отправился на покос (стояла самая пора), а вернувшись через два дня, истопил баню, напарился, вылил верхом целую бочку ледяной колодезной воды и с той поры успокоился. Покойную Анну больше будто и не вспоминал. Так и стали они жить: Акулина заменила внучке мать, Викентий вел большое овсянниковское хозяйство.

Дочь свою Викентий, вроде, и не шибко любил, но не обижал, жалел даже, понимая, что Марфушке его не бывать счастливой девкой, а потом женой, потому как чем старше становилась Марфа, тем сильнее была заметна ее некрасивость.

А как исполнилось Марфе пять лет, привел Викентий в дом из соседнего села новую жену, мачеху своей Марфушке. Степанида была уже перестарком, ей шел двадцать пятый год, собой она была дурна, а нравом кротка. Тихонечко вошла она в дом Овсянниковых, Акулину побаивалась, падчерицу словно и не замечала вовсе. Она кормила Марфу, обстирывала, даже плела ей косы, но почти все делала молча. Пока не родила крикливого тощего Васятку, а следом за ним толстощекую Машку. Вот тогда-то и узнали все истинную натуру Стешки. Стала она капризной, ленивой, начала шпынять Марфу, зубатилась с Акулиной.

Викентий, не чаявший души в младших детях, словно и не замечал перемен в жене. Акулина, прикепевшая всем сердцем к старшей внучке, не тянулась душой к младшим, оттого и начались у нее недомолвки с невесткой. Ночами Степанида жаловалась мужу на мать, притворно плакала и вздыхала. Акулина, не знавшая до поры об невесткиных жалобах, прятала от сына недовольство Стешкой, пока однажды не разразился скандал. Восьмилетняя Марфушка не доглядела за годовалой Машкой, та споткнулась и расшибла об лавку губу. Вот за это и отвозила Марфу мачеха мокрым рушником по спине. Марфушка взвыла.

– Ах ты, змеюка, ты пошто робенка лупцевать взялась? – взвилась Акулина

– Я пошто? Да ее драть с утра до ночи надо, робенку эту! Приедет Викентий из лесу, еще выдерет! – горланила Стешка, утирая нос Машке, орущей на всю околицу.

– Ах ты, стервь! Да Викешка ведь и ейный папаша будет! А девку забижать не позволю!

– Ах вот вы как, маменька! – зло зыркнув на свекровь и притихшую

Марфушку, Стешка, схватив на руки Ваньку, прижимая детей к себе, выскочила в дверь.

Рыдающую Стешку нашел Викентий в стайке у коровы. Жена безутешно всхлипывала, лежа на сене. С двух сторон от нее мирно спали закутанные в тряпки Ванька и Манька. Кое-как, сквозь слезы и стоны, рассказала Степанида мужу, как ругала ее и обижала свекровь, что сил ее больше нету, и помрет она от несправедливости такой, а вместе с ней и дети. Викентий прикрикнул на жену, сгреб детей, занес в избу, уложил в люльки. Молча сел к столу.

Мать свою Викентий любил и уважал, но и семьей своей дорожил, а потому решено было так: мать и Марфушка поселятся на второй половине дома в старой горнице, а Викентий с семьей будет жить в новой части просторной овсянниковской избы. С той поры так и пошло. Дивно стали жить Овсянниковы, в деревне долго судачили, все дивились небывалому семейному укладу, а потом привыкли.

Вот в этой Марфушкиной горнице и стали собираться несколько лет спустя подружки. Бабка Акулина к той поре уже почти оглохла и ослепла, поэтому все больше лежала на печи, не мешая девушкам. В горнице Марфы девушки вязали чулки, пели песни, иногда слушали байки старой Акулины, когда та была в настроении пообщаться. В горнице за стенкой строгого Викентия, ни разу не было парней, никто не решался переступить порога, да и сами девицы никого не звали. В деревне родители молодых девок считали, что при старухе Акулине девки баловаться не посмеют, поэтому, хоть и не всегда охотно, но отпускали дочерей на вечерки. Возвращались девушки домой гурьбой, шумно и весело, в строго установленное родителями время.

И даже сама Акулина Овсянничиха, лежавшая на печи, а иногда и сидевшая с девушками на скамейке в горнице, знать не знала самый главный девичий секрет. А секрет был прост: окна горницы Марфы и ее бабки выходили на пустырь, а со стороны пустыря удобно было, незаметно пробравшись, постучать условным стуком в окно, вызывая зазнобу на свидание. Дверь марфиной половины дома была отдельной, на улицу выводила через маленькое крыльцо, которое не видно было из окон Викентия. Вот так и придумали девушки и парни бегать на свидания. Тугоухая Акулина, часто и не слышала стука, а если и слышала чего, то девицы хором убеждали, что ей почудилось. Считать девок в горнице Акулина и не догадывалась: хохочут, поют девки, весело им, ну и хорошо.

3.

Ульяша умела ластиться к отцу. Присев на край лавки, девушка кротким взглядом глядела на отцово рукоделие. Илья Федорович сперва делал вид, что не замечает дочь, а после, украдкой из под густых бровей стал поглядывать на Ульяшу. Он невольно залюбовался дочерью: хороша девка выросла, рослая, белолицая, ладная.

– Тятя, скучно, – затянула Ульяна.

Илья Федорович молча коротко глянул на дочь.

– Тятя, нонче бабушка Акуля коврики плести обещалась научить. Сказывала, коли девки придут, покажет особенный узор.

– Да на кой тебе те коврики-то? Чай в избе все устлано.

– Нонче устлано, а завтра дыру протопчете, тятя, – а тут я вам новый и сплету, – Уля придвинулась поближе к отцу и лукаво заглянула в глаза, – я ж на маленечко, покажет баб Акуля узор, да я и обратно.

– Одну не пущу, – по голосу слышно было, что Илья Федорович уже почти согласен отпустить дочь, – неча одной шастать.

– Тятенька, да уж как водится, с Дуней пойдем. Одной-то в потьмах больно страшно возвращаться, – схитрила Ульяна.

– Да отпусти, отец, пущай девки сходют. Ить итти-то через три двора.

– Пущай сходют. Только чтоб к ужину дома обе были.

– Будем, будем, тятенька, – кинулась обнимать отца Ульяна, – непременно будем!

Три дня назад Дуняшка в монопольке, куда отправилась за спичками и солью, и где помогал Семен, таская мешки и коробки, передала парню записку от Ульяши. Округлым девичьим почерком на клочке бумаге было написано: «Буду на днях у Марфушки. Приходи. Стукни два раза тихо в окошко, выбегу. У.

Семен спрятал письмо запазуху, выскочил на двор, прочитал по слогам и радостно засмеялся. Потом, вернувшись, незаметно кивнул Дуняше. Дуня расплатилась и молча вышла из монопольки.

– Ох и влетит нам, Улька, если кто узнает, – выговаривала она Ульяне, подговорившей ее за синие бусики на преступление.

– Да кто ж узнает? Мы никому не скажем, – счастливо смеялась Уля.

– Любишь его?

– Ой, Дуня, не знаю. Иногда и не думаю вовсе о нем, а бывает ночью проснусь и уснуть не могу, все о нем думаю и думаю.

– Ой, Ульяша, бедовая ты.

– Это почему еще?

– А потому что не бывать тебе его женой. Не отдаст тебя за него отец.

– А я сбегу!

– Сбежишь?

– Ага!

Ульяша схватила Дуню за руки и закружила по комнате.

– Сбегу, ей-богу сбегу.

– А тятя поймает и выпорет!

– Далеко сбежим. Не найдут нас, – Уля примолкла и села на кровать, – я ведь тоже, Дуня, боюсь. Вот теперь боюсь. Может, и не надо уже идти к Марфе? А что, скажусь больной!

Дуня во все глаза смотрела на Ульяшу.

– Эк ты выдумала! Я, значится, хожу, выглядываю его, письма ему втихаря подсовываю, а она больной скажется!

– И скажусь, – заупрямилась Ульяна.

– А, может, и правда, не ходи. Боязно.

– Боязно, – Уля топнула капризно ногой, – а вот и пойду! Назло тебе пойду.

– Да ну тебя, – обиделась Дуня, – мне -то чего.

Уля давно решила, что свидится с Семеном. Свой страх она одновременно и укрепляла и разгоняла перепалкой с Дуней. Тревожно ей было от одной мысли, что останется скоро наедине с Семеном, тревожно и радостно. Уля была благодарна Дуне за то, что та молча, без слов все понимала. Сама она еще даже и не знала, что скажет любимому. Она больше ждала от него слов, казалось ей, что встретятся они и все само собой разрешится.

В назначенный день Уля с Дуней вечером прибежали к Марфушке. В избе было натоплено, душно. У Марфы уже было шумно и весело. Настя Рябинина, подружка Ульяши, и Дарья Матвеева, ее соседка, посмеиваясь, лузгали семечки и перешептывались. Бабка Акуля сидела тут же за столом на высоком стуле, пошвыркивая чай из блюдца.

Еще загодя девушки договорились плести половики, заранее надрали лоскутов из старой одежды, каждая принесла с собой котомку с заготовленным материалом. Котомки развязали, лоскуты перемешали в одну кучу.

Позже всех пришли сестры Малинины, Анна и Катерина. Тонкая и стройная старшая, скинув с себя собачью доху, тут же принялась рыться в лоскутах, разглядывая самые яркие и интересные. Младшая, дородная, коренастая Катерина, молча, не глядя ни на кого, протопала в угол лавки, села, сложив полные красные руки с обгрызенными ногтями на коленях.

Коврики-половики плелись легко и скоро: две полоски связывались между собой, скручивались в петельки, потом еще полоска, еще и получался простенький круглый тряпичный блин. Такие половики стелили при входе в дом, у кроватей, самые большие и нарядные украшали горницы.

За работой девушки пели. Анна Малинина, самая голосистая затягивала:

Ой на горке калина,

Ой, на горке калина,

Ломала.Я, калину ломала, да, Я калину ломала, да. Я калину, молоденький, Ломала, да, Я калину, серебренький,

Девушки нестройным хором подтягивали:

Вязала,Да, в пучочки вязала, да, Да, в пучочки вязала, да. Да, в пучочки, молоденький, Вязала, да, Да, в пучочки, серебренький,

Складала,Да на край дорожки складала, Да на край дорожки складала. На, край дорожки, молоденький, Складала, На, край дорожки, серебренький,

Со двора.Да, едет милый со двора, Да, едет милый со двора. Да, едет милый, молоденький, Со двора, Да, едет милый, серебренький,

Грустная жалостливая песня тянулась без конца. Она словно завораживала поющих девушек, утягивала их мысли за собой, заволакивала разум. Слова песни повторялись, действия девушек тоже. Вдруг из угла раздался крепкий басовитый голос Катюхи Малининой:

С собой.Да, возьми милый с собою, Да, возьми милый с собою. Да, возьми милый, молоденький, С собою, Да, возьми милый, серебренький,

Запела Катерина, одна за другой замолчали певуньи. Резкий дурной голос младшей Малининой звучал словно набатный колокол: громко, низко, раскатисто. Катерина тянула песню самозабвенно, словно не замечая ничего кругом, прикрыв глаза, она в упоении тянула:

Ой на горке калина,

Ой, на горке калина…

–Ох ты ж, господи, – донеслось с печи, куда после чаепития влезла Акулина, – неужто медведь ревет…

Россыпью серебристых колокольчиков зазвенел в избе девичий смех. Катерина осеклась, насупилась. Ульяша смеялась со всеми, но все чутко прислушивалась, когда стукнет в оконце Семен. Боясь не услышать, Уля села напротив окна и не сводила глаз с мутной темени за стеклом.

–Тук-тук…

Сердечко забилось. Замерла. Дуня ткнула неприятно под ребра локотком. Переглянулись. Дуняшка кивнула на дверь.

–Боязно, – одними губами прошептала Уля.

Ей не приходилось еще обманывать родителей, не умела врать, оттого затаился в ожидании встречи в теле ее страх, нудным червячком сосущий где-то желудке.

Стук повторился. На Улю уставились шесть пар глаз. Ульяша вскочила, схватила шаль и полушубок, выскользнула за дверь, впустив в дом клубочек белого пара. В сенцах отдышалась, пытаясь унять бьющееся, как воробей в силке сердце, перекрестилась, открыла дверь, ступила на низенькое ветхое крылечко.

В сумерках, выскочив из избы, освещаемой тусклыми коптилками из картошки и сала (керосин бабка жечь запрещала), Ульяша разглядела силуэт в мохнатой шапке.

Глава 2

4.

– Здравствуй, Ульяша, – голос Семена звучал тихо и хрипловато.

– Здравствуй, Семен, – Ульяна нерешительно топталась на крылечке.

Семен шагнул вперед, протянул руку, Уля руку отстранила, ступила с крыльца. Все Ульяшины мысли, все слова в один миг улетучились. Ах, сколько же она передумала, сколько слов заготовила для встречи, а сейчас ничего и вымолвить не могла.

–Стосковался я за тобой, Ульяна, – Семен заглянул девушке в глаза.

Уля молчала, не решаясь глядеть в лицо парню.

Вдруг решительно и крепко обнял парень Ульяшу, притянув к себе. Уля перлась в его грудь кулачками, зажмурилась.

– Пойдешь за меня?

– Пусти.

– Отвечай, пойдешь?– голос парня звучал умоляюще.

– Сватов зашлешь?

– Зашлю.

– Не благословит тятя. А я без благословения не пойду.

– Сбежим?

– Да ты что?– Уля резко отстранилась и сделала шаг назад.

– Да и верно, куда мне жена? Куда я тебя приведу?– парень нервно хохотнул, – я в артель пойду, Ульяна, заработаю денег, и приду за тобой. Дождешься?

– Дождусь.

Семен шагнул к Ульяне, сгреб ее в охапку и прильнул холодными от мороза губами к губам девушки. Так же резко отпустил, отстранился, развернулся и пошагал прочь.

Уля стояла ни жива не мертва, молчала и глядела вслед уходящему Семену.

– Ты дождись!– послышалось из темноты.

Ульяша еще долго вглядывалась в темноту, стараясь разглядеть удаляющуюся фигуру Семена, не чувствую морозца, забравшегося под распахнутую шубейку и ветра, трепавшего волосы, выбившиеся из под шали. Устав глядеть в пустую темноту, она мешком привалилась к двери сеней, зажмурилась,постояла, потом тряхнула головой, открыла глаза. Взгляд ее наткнулся на тускло светившее окно. К темному в вечернем свете стеклу прижалась круглая физиономия Катьки, нос, плотно приплюснутый кпрозрачному полотну окна, напоминал розовый поросячий пятачок.

Больно закусив губу, Уля метнулась в сени.

Девушки, видно, заранее предупрежденные Дуняшей примолкли, когда Уля вошла в дом. Каждая делала вид, что увлечена работой, только Дуня тревожно глядела на Ульяну. Ульяше больше не хотелось сидеть в темноватой душной горнице Марфушки, но уйти сразу она не решилась. Собрав волю в кулак, чтобы не выдать душевной тревоги, она, почти спокойно, наигранно весело и громко, так что заворочалась на печи уснувшая было Акулина, обратилась к подружкам:

– Ну, чего притихли?

– Тебя ждем, – усмехнулась Анна, – с кем ты там миловалась?

– Миловалась? – щеки Ульяши запылали как от пощечины, – да разве ж я миловалась? Так… Приходил Сенька-пастушок… Сохнет по мне парень, ну вот я и вышла, порадовала, – последние слова Уля почти прошептала. В голосе ее слышалась досада.

Ульяна заметила широко распахнутые удивленные глаза Дуни, в которых застыл немой вопрос: «Что ж ты говоришь -то, Ульяна?»

Выражение Дуняшкиного лица Уля восприняла как укор. Ей захотелось разревется, упасть на сундук, стоявший у стены, и дать волю слезам. Чуткая Дуня поняла состояние Ульяши, быстро свернув рукоделие, она деланно весело оглядела подруг и с улыбкой наигранно поклонилась:

– Спасибо вам, подруженьки за добрую компанию, а нам до дому пора. К ужину мы возвернуться обещались.

Кутаясь в платок и натягивая шубейку, Дуня оттеснила Ульяну ближе к выходу, распахнула широко дверь, выскочила в сени, увлекая за собой безвольную, притихшую Улю.

Всю дорогу к дому молчали. Уля, потрясенная свиданием, чувствовала себя не радостной, каковой была на кануне в предвкушение встречи, а усталой и опустошенной. «Разве любовь такая? Неужели всем так страшно любить? А он? Он будто играет. Так ему легко сказать «люблю»… Да любит ли он?» – мысли роем вились в голове.

Дуня молчала, потому что не знала, что сейчас можно сказать. Чуткая и добрая, она понимала смятение Ульяши, чувствовала ее страх, да вот чем помочь не знала. В молчании они дошли до дома.

Ужинать Уля отказалась, сказавшись больной. Мать и Ксения заохали, заметались. Уля успокоила их, сказав, что, должно быть, не выспалась, ночью мышь в подполе скребла, мешала сну.

А вечером между Улей и Дуней состоялся откровенный разговор. Готовясь ко сну, Дуня, поглядывая на свернувшуюся клубком Ульяшу, шепотом спросила:

– Спишь?

С минуту Уля не отзывалась,не шевелилась. Дуняша, решив, что Ульяна и вправду спит, медленно, чтоб не шуметь забралась на кровать, натянула до подбородка одеяло.

Улина кровать скрипнула. Не поворачиваясь к Дуне, Ульяна глухо в стену ответила:

– Не спится.

Дуня не отвечала. Ждала. Еще долгая минута тишины. Потом всхлип, еще. Дуняшка спрыгнула с кровати, метнулась к Уле, обхватила руками поперек, прижалась головой:

– Улюшка, ну чего ты? Чего? Что он сказал? Обидел?

– Нет,не обидел,– Уля высвободилась из объятий Дуни, села на кровати, обняла колени, – не обидел…

– А чего тогда?

– Не знаю я, Дуня… Ты вот скажи мне, Матвей наш Ксюшу любит, жалеет, счастливы они, хорошо все у них, ладно… А я все думаю,что мне такой радости не видать, у меня такого не будет. Я, Дуня, думала до сего дня, что люблю, а сейчас уже кажется, что не хочу я такой любви. Страшно, когда обманывать приходится, таиться страшно…

Уля замолчала. Она глядела на Дуню так, словно ждала от нее помощи, поддержки. Дуня молчала. Да и что она могла сказать, чем помочь? Опыта жить у Дуняши было ровно столько, что и у Ульяны. С самого детства Дуня была при Ульяше, радости и беды ее переживала, как свои. Улю все любили, к Дуне все привыкли. Получается, что о любви Дуня знала еще меньше, чем Ульяна. Чем она могла помочь?

– Дуня, помнишь летом вечерами игрались на большой поляне за околицей? – Уля вопросительно посмотрела на сестру, – помнишь, как Семен меня в играх выбирал, за руку брал? У меня тогда, Дунюшка, в грудях холодело, сердце так сладко сжималось, так мне радостно было. Думала, вот она любовь…

– Разлюбила?– ахнула Дуня.

– Не знаю. Нет его – скучаю. А сегодня, Дуня, я глупость содеяла…

– Кукую?

– Я ждать ему обещалась…

– Ждать? Так откуда ждать-то?

– Говорит, что в артель пойдет, разбогатеет, потом и посватается…

Ульяна внезапно ойкнула и закрыла лицо руками. Сквозь сомкнутые ладони послышался глухой то ли всхлип, то ли вздох.

– Ты чего, Ульяша, – всполошилась Дуня.

– Ой, Дуня… Я ить с ним целовалась, – выдохнула Уля и отвернула лицо от изумленного взгляда Дуняши.

К удивлению своему Уля услышала в ответ короткий смешок. Посмотрев на Дуняшу, Уля увидела, что та, зажав кулак в зубах, едва сдерживается, чтоб не расхохотаться.

– Ты чего смеешься?

– Уля, а как это?

– Что как?

– Ну целоваться-то?

– Как, как… Мокро. Дыхание спирает…

– Ой, Уля, какая ты смелая, – Дуня почти с восхищением во все глаза смотрела на Ульяну, стараясь в полутьме рассматреть эмоции на лице сестры.

– Да ну тебя…

– Улечка, Уля, – Дуня тронула Улю за руку, погладила, – я никому не скажу, никто-никто не узнает…Веришь?

– Верю.

Девушки обнялись и разревелись. Для обеих этот разговр стал большим откровением. Поведов свою тайну Дуне, Уля почувствовала облегчение, а Дуняша мысленно поклялась себе сохранить тайну навсегда.

– Ну и чего ты ревешь-то? Не хочешь замуж за него? – швыркнув носом, Дуня отстранилась от Ульяны.

– Не знааааюууу… – слезы градом покатились по щекам…

– Глупая ты, – вдруг разом повеселела Дуня, – обещалась ждать, ну и жди,пока ждется. Вот до следующего лета доживем, там и поглядим. Чего сейчас-то реветь?

Ульяна посмотрела на Дуню так, словно видела впервые. Мудрая и добрая ее Дунюшка развеяла вмиг все Ульяшины сомнения. Не даром ведь говорят, что утро вечера мудренее, а уж чего там через год будет, одному богу известно. Девушки обнялись.

– Дунюшка, милая моя, как же мне хорошо, что ты есть!– шептала Уля.

– Давай спать. Услышат– заругают.

В ту ночь Ульяна уснула быстро, а спала крепко, без снов.

6.

Наступила долгая холодная зима. Забайкальские зимы суровы, малоснежны. Редкий год наметает высокие сугробы. Чаще снега выпадает мало, ледяной ветер сметает колючие снежинки, не успевшие прицепится к стылой земле, пуская по дорожкам шурган – поземку. Эта зима была на редкость снежной. Еще в ноябре выпал снег, прочно прирос ледяной рыхлой коркой к земле, а к декабрю земля обновилась новым белоснежным нарядом. Уснула природа,а вместе с не, словно притормозился бег времени: короткие дни сменялись долгими скучными вечерами, а вечера незаметно наползающими ночами.

Семен Березин в ту зиму остался в деревне. Мать его, Дарья, сильно хворала. Не отличавшаяся крепким здоровьем, Дарья сильно сдала к зиме. Тяжелый грудной кашель совсем измучил не старую еще по годам женщину, превратив ее в немощную старуху. Дарья все больше лежала на теплой печи, мало ела, много спала. Впрочем сон ее не был крепким и спокойным, надрывный кашель мучил долго, а после приступа обессиленная Дарья погружалась в тревожный сон – забытье.

Материна болезнь сильно тревожила Семена. Ночами он спал урывками, прислушиваясь к материнскому кашлю, соскакивал, подавал матери воды в большой глиняной кружке с отбитым краем, потом садился на топчан у печи, ждал, пока мать забудется тревожным коротким сном. Ложился сам и подолгу не мог уснуть, думал, глядя в темный потолок. Ближе и роднее матери у него не было никого. Сколько помнил он себя, столько рядом была лишь мать.

Дарья Березина была дочерью кузнеца Митрия Банных, жила с детства в большой деревне, при барине Андрее Васильевиче Макарове. Отца ее Митрия Евсеевича знали далеко за пределами деревни, славился он своей силой и мастерством. Барин уважал кузнеца, жаловал. И дочь его Дарью баловал подарками. Даша с малолетства была дружна с детьми Макарова. Младшая дочь барина Наташенька была ровесницей Дарьи. Шутя бойкая и умненькая Наталья выучила кузнецову дочку грамоте и счету. Подросшую уже Дарью и вовсе взяли в барский дом горничной. У девушки было совсем немного обязанностей, самой главной была обязанность развлекать барышню. Наталья была добра к Дарье, часто дарила ей подарки: бусики, зеркало, бант… Жизнь в доме Макарова вспоминалась после Дарье сказкой. Чисто, красиво, радостно.

Однажды в начале лета в имении Макаровых появились гости: старый приятель Макарова решил навестить друга, с которым не виделся уже более двадцати лет. Вместе с ним прибыл и его сын Василий, статный и стройный молодой гусар.

Василий сразу же приглянулся девятнадцатилетней Наталье, девице на выданье с хорошим приданым. Он вскружил Наталье голову так, что она без раздумий согласилась стать его женой. Макаров и приятель его ударили по рукам. Свадьбу назначили на конец октября. Сваты отбыли восвояси до назначенного времени.

Наталья была счастлива,без умолку болтала, хохотала, словно на крыльях летала по большому родительскому дому. В приданое Наталья получала крупную сумму денег, шкатулку с дорогими украшениями, экипаж и большую усадьбу с деревенькой впридачу.

Осенью отгремела пышная свадьба, молодые укатили в свое имение. С собой в новый дом забрала Наталья и любимую свою Дарьюшку. Очень скоро всем стало ясно, что не красота молодой жены прельстила Василия – деньги, имение, драгоценности – вот то, чего он хотел от этого брака. Хотел и получил. Молодой супруг оказался игроком, пьяницей и бабником.

Тем не менее один за одним родились у молодой четы трое деток. Дарья верой и правдой служила теперь и Наталье, ставшей после замужества и рождения детей нервной и капризной, и ее детям.

Несладко пришлось Дарье в новой семье, постепенно отдалилась от нее ее дорогая подруга Наталья, зато не обделял вниманием новый барин. Сначала он только улыбался и подмигивал Дарье, а после стал отпускать сальные шуточки, а однажды, прижав к стене в коридоре, облапал, шепча на ухо пошлые комплименты. Вырвалась, оцарапала шею, грозила пожаловаться Наталье. Барин ухмыльнулся, отирая кровь рукавом. После этого жить в доме стало и вовсе невыносимо. Василий стал придираться ко всему, буквально преследовал Дарью, не давая покою.

А однажды в доме разразился настоящий скандал: пропало жемчужное кольцо хозяйки. Все было поднято вверх дном, допрошены кухарка, конюх, прачка и Дарья. Драгоценность словно в воду канула. Ровно до того дня, как младший сын Натальи нашел злополучное кольцо в спальне горничной Дарьи. Наталья бушевала, топала ногами, кричала. Дарья плакала, клялась, что кольца не брала. Василий усмехался, подначивая жену к расправе над воровкой. Через три дня судьба Дарьи была решена – ее отправили обратно в родную деревню. Следом за Дарьей последовало письмо Макарову. Любящий искренне Дарью Андрей Васильевич не поверил , как ни странно, собственной дочери. Он поверил искренним слезам Дарьи, рассказавшей о проделках его зятя, но гнева своего не высказал, в тот же вечер написал дочери короткое письмо, в котором сообщил, что берет к себе Дарью на прежнее место горничной, чем не мало удивил Наталью.

Дарья же вскоре вышла замуж за хозяйского приказчика Игната Березина, бывшего на двадцать лет старше ее самой. Через год родила сына Семена, а еще через год случилось несчастье: муж ее зимой провалился под лед вместе с конем и утонул. А еще через год вернулась к отцу Наталья, уставшая от постоянных пьянок и скандалов мужа. Формально она оставалась женой Василия, но фактически жить с ним отказалась, что не особо огорчило ее пьяницу мужа.

До самой смерти Андрея Макарова жила Дарья в доме, служа горничной.Под защитой Андрея Васильевича жилось ей пусть не вольготно и легко, но вполне сносно, а после его смерти, Наталья, помня старую обиду, выгнала Дарью прочь, заявив, что терпеть воровку в доме не станет. Дарья перебралась к отцу. Старый уже кузнец был еще в силе и мог прокормить дочь и внука. А как помер он, совсем туго пришлось Дарье: злопамятная Наталья постаралась на славу, вся деревня знала, что Дарья воровка и распутница. Деревенские бабы всласть чесали языки и тыкали в Дарью пальцами, защитников у нее больше не было. Не выдержав позора и обид, собрала Дарья пожитки, сына своего, восьмилетнего Семена, и отбыла в незнакомую ей деревню, где жила ее тетка, родная сестра отца Агриппина.

Холодная суровая зима доконала Дарью. К весне она совсем исхудала, сморщилась, да в добавок ко всеми, обезножела. Семен, преданно ухаживавший за родительницей, выносил ее погреться весенним солнышком, усаживал на завалинку, накрывал неходячие ноги тулупом. Когда первая апрельская травка зазелена, пробив мягкими своими стебельками едва потеплевшую землю, Дарья тихо умерла во сне. Семен схоронил мать на деревенском погосте, вдоволь наплакался у деревянного худо сработанного креста на могильном холмике и стал жить один.

Тяжелая болезнь матери надломила его, вымотала. За зиму он похудел, скулы его и подбородок заострились, линия рта стала прямой и жесткой. Он стал словно старше лицом,в то же время казался будто еще выше и жилистее.

Схоронив мать,Семен крепко решил уйти осенью в артель купца Симонова. Артель Симонова славилась на просторах Забайкалья. Наемные крестьяне валили в тайге деревья, которые сплавляли по реке в город и большие посления. Заработать больших денег в той артели было нельзя, но поправить домишко и обзавестись кой-каким хозяйством заработанных денег вполне бы хватило.

Семен целую зиму не видел Ульяшу, но думать о ней не перестал. Долгими ночами, слушая надрывный материн кашель, вспоминал Семен ту короткую встречу на Овсянниковском крыльце, закрывал глаза и видел темные Ульяшины глаза, ощущал вкус ее прохладных губ. Обещание дождаться грело душу, дарило чуточку радости в монотонной зимней круговерти.

Глава 3

А Ульяша вскоре после встречи с Семеном шибко пожалела о своей хитрой уловке. Как известно, шила в мешке не утаишь, и о тайной встрече с Семеном очень скоро стало известно Федору Ильичу. Покупая в монопольке керосин, встретился он со сплетницей Евдокией Малининой. Раскланявшись с Федором Ильичем в приветствии, Евдокия елейным голосом, будто невзначай завела разговор:

– Когда сватов ждешь, Илья Федорович?

Не почуяв ехидства, Илья Федорович, усмехнувшись,ответил:

– А чего нам их загодя ждать? Рано Ульяне замуж. Сватов ждем только после того, как вы своих девок замуж отдадите. Анютка -то ваша уж постарее нашей будет.

– Дык куды нам? Наши девки парням на шею не вешаются, как некоторые, – Евдокия притворно вздохнула.

– На то они и девки. Разве ж добрая-то девка сама хвостом крутить станет?

– Дак ить, смотря, какая девка. Девка девке рознь, – Евдокия язвительно хихикнула, прикрыв узкий рот концом цветастого полушалка.

Заподозрив неладное, Илья Федорович тяжелым взглядом окинул сплетницу и, едва сдерживая себя, прошипел ей прямо в лицо:

– Ты мне, Евдокия Захаровна, загадки не загадывай, ты меня знаешь – отгадчик я никудышный, говори как на духу!

Поняв, что не на шутку разозлила Никитина, Евдокия зачастила:

– У девки своей спроси, как она миловалась с пастушонком. Моя Катька, чай не слепая, сама все видала. Вот те крест, Катерина моя сама видала, – Евдокия осенила себя крестным знамением и поклонилась для убедительности, как на икону, перед ошалевшим Ильей Федоровичем.

Как ошпаренный выскочил Илья Никитин из монопольки, бежал, не чуя земли под ногами, ворвался во двор, не закрыв калитку, влетел на крыльцо, распахнул дверь в сенцы, очумелый взгляд его наткнулся на вожжи, висевшие в углу. Подскочил, сдернул рывком с крюка, влетел, не разуваясь, в горницу. Ксения, перебиравшая за столом пшено, коротко гортанно вскрикнула, прикрыв рот рукой. На Ксюшин крик вышла из кути жена, замерла, открыв рот, не решаясь двинуться с места.

Ульяша стояла посреди горницы с решетом, полным крупы, только что очищенной от шелухи и мусора.

Дико вращая глазами с утробным рыком шагнул Илья Федоровичич к дочери, схватил за руку, рванул на себя, замахнулся. Решето выпало из Ульяшиных рук, треснуло, ударившись об пол, тысячи мелких зерен рассыпалось по избе. Уля вскрикнула и заслонилась рукой. Глядя на зерно, разлетевшееся по дощатому полу, Федор Ильич замер, глянул на дрожащую испуганную дочь, плюнул, отшвырнул в дальний угол вожжи, оттолкнул Ульяну, молча прошел к столу и тяжело опустился на резной табурет.

– Узнаю, что видишься с Семеном, отдам замуж за распоследнего пьяницу. Так и знай! Мое отцовское тебе слово… Крепко запомни…

7.

В начале мая, Семен, полный решимости заработать денег и швырнуть их под ноги Ульяшиному отцу, подговаривал дружка Ваську податься в лесозаготовительную артель. Вечером пришел он к Васькиному дому. Коротко свистнул. Васька, в закатанных до колен штанах и залатанной рубахе, вразвалочку вышел с задней стороны двора, где теснились , чернея бревенчатыми боками, стайки для скота..

– Здоров,Василий.

– И тебе не хворать.Зайдешь?

– Тут потолкуем, разговор важный имеется.

Васька уставился на дружка. Что-то незнакомое, непонятное послышалось ему в голосе Семена.

– Думаю я, Васятка, на заработки податься,– испытующе глядя в глаза дружку, начал Семен.

– Энто куда ить?– лениво цвиркнув слюной сквозь щербатину в зубах откликнулся бестолковый дружок. Ему еще невдомек было, к чему клонит Сенька.

– Да хоть бы лес валить, в артель Симоновскую. Слыхал про такую?

– А хоть бы и слыхал, мне-то что?

– Со мной поедешь? Вдвоем-то сподручнее, – Семен подмигнул товарищу.

– Энто я штоль? Чего я там забыл?

– Тебе рупь чтоль лишний?

– Мне, Семка, рупь не лишний, мне спину рвать зазря неохота.

– Не поедешь?

– Не поеду. Мне и тут хорошо.

– Ну как знаешь, бывай тогда, – Семен все еще пытал взглядом дружка.

Васька отвел взгляд, склонил голову, прищурился, словно разглядывал на земле какую-то мелочь. Всегда охочий до проделок он, слывший закадычным другом Семена, сделался враз отстраненным и чужим. Семен еще несколько секунд смотрел на Ваську. Тот не поднимал головы, молчал. Семен молча, не глядя на друга развернулся и пошел по дороге, загребая пыль босыми ногами.

Ничего больше не держало Семена Березина в Авдеевке, кроме Ульяны. Схоронив мать, Семен твердо решил уехать на заработки. В мечтах он видел себя через несколько лет хозяином большого двора, хорошего, крепкого дома. Хозяйка в доме – Ульяна. Теперь, оставшись в избе в полном одиночестве, Семен все так же не спал ночами: мечтал. Виделось ему, как приедет он в Авдеевку, богатый, нарядный, закатит широкое гулянье на всю округу, созовет всю деревню, накроет богатый стол, и, конечно, особыми гостями будут у него на пиру Никитины. Он, Семен, пригласит Ульяшиного отца самолично, усадит на самое лучшее за столом место и в самый разгар гулянья при всех свидетелях осыпет Федора Ильича деньгами: пятаками, червонцами. И никуда уж тогда не деться старику – отдаст Ульяну,сам за руку выведет и благословит.

Мечты были такими радостными, а вот реальность глядела сурово: в избе шаром покати, в кармане дыра. И вот эта самая реальность никак не давала Семену возможности прямо сейчас собраться и уйти в артель – даже харчей и кой-какой приличной обувки у Семена нет. А голодный и босый много не наработаешь, по первому снежку же босиком и побежишь обратно в старую свою избенку под латаную -перелатанную крышу.

Лето Семен решил пережить в деревне, благо работы полно, можно подкопить немного деньжат, справить себе теплую одежу и уж тогда отправиться за длинным рублем.

Нанявшись в работники к Ивану Плужникову, мужику богатому и прижимистому, весь июнь Семен не разгибал спины. Сыновья Ивана Никита и Андрей да четверо наемных работников пахали и бороновали землю,сеяли пшеницу и овес, сажали картошку. Работали с утра до ночи, но платил за работу Плужников щедро. Когда отсеялись – отсажались, предложил Иван Петрович еще работы: в июле начинался покос. Лето выдалось щедрое, трава стояла густая, высокая. Посчитав грядущие расходы, прикинув так и сяк, Семен решил, что остаться на покос можно. В тайне он еще надеялся свидится с Улей перед отъездом из села. Больше всего Семена манила мысль о том, что покосы Никитиных и Плужниковых граничили друг с другом, а это значило, что рано или поздно, он выгадает момент для свидания.

Но встреча состоялась раньше. Перед покосом Плужников дал работникам три дня отдыху. Вот тогда-то и повстречались Ульяна с Семеном у озера. Тот разговор и последние слова Ульяны больно ранили сердце Семена, и если бы не обещание, данное Ивану Плужникову отработать покос, Семен тут же и ушел из деревни.

Самая хлопотная пора для крестьянина – время покоса. Тут надо так подгадать, чтобы успеть сено скосить, просушить, сметать в зароды. Сухой теплый июль – самая благостная пора для заготовки сена. В Забайкалье в июле дождей бывает мало, но уж если зарядит, то на несколько дней. Нерадивый хозяин, не успевший сметать зароды, рискует оставить свою живность на зиму без пропитания. Мокрое сено гниет быстро, а если его и успевают просушить,то скотина ест его неохотно, быстро тощает, а значит, и молока, масла, простокваши хозяину не видать. Потому работать приходилось в покос дружно, споро, почти без отдыха. Месяц, а то и больше мужики жили в таборах при покосных землях. Лишь изредка раз или два за покос выезжал кто-нибудь из мужиков в деревню, запастись провизией, помыться в бане. Женщины в таборе жили редко, чаще выезжали в помощь одна – две из семьи, чтобы помогать сгрести сено, приготовить похлебки,постирать вещи в ближнем ручье.

Выезжали на покос с вечера. На таборе подбивали стол и лавки, чинили шалаш, обустраивали место для костра, осматривали место покоса, пробовали литовки, после готовили простой ужин и чуть темнело заваливались спать, чтобы ранним утром, еще по росе начать косьбу.

Покос Никитиных расположен совсем недалеко от села, не дальше шести километров. Испокон веков место у них было хорошее, травяное, сухое, окруженное со всех сторон березовым лесом. В лесу – бойкий ручеек с ледяной прозрачной водой, красноголовые подосиновики, душистая земляника, кислая терпкая костяника. Хорошее место, богатое высокой осокой, пыреем, ромашкой, синими колокольчиками.

Каждый год, приехав на табор, обходил перво-наперво хозяин свои владенья. Вдыхая сладкий лесной воздух, готовился Илья Федорович к праведному крестьянскому труду. Под серым выщербленным камнем в зарослях шиповника спрятан был оселок – точильный камень, так уж водилось у сибирских крестьян : вывозить весь скарб с покоса нельзя, необходимо оставить хозяйскую метку. Вот и прятали мужики заветные оселки в укромных, только им известных местах.

Достав оселок, Илья Федорович, прищурив глаз, осмотрел оселок со всех сторон, оценил, не попортился ли. Холодный шершавый камень радовал своей тяжестью – крепок еще, не рассох и не размок, не выщербился. Как драгоценность вынес его хозяин в табор, положил на стол:

– Вот, мужики, обратился к сыновьям, – можно и покос начинать.

Матвей с Алешкой согласно закивали, по очереди взяли в руки оселок, взвесив в руке, как и отец, рассмотрели, аккуратно вернули на прежнее место, куда положил его отец. Сенокос начинался.

Готовить в таборе и ворочать сено в тот год снарядили Дуняшку с Ульяной. С вечера Девушек с собой не взяли – жалели лошадь. Уля с Дуней с узелками,в которые был завернут свежий хлеб и зелень, рано по утру отправились на покос пешком. Еще издали разглядели они белые рубахи отца и братьев далеко в поле, те, чуть рассвело, принялись за работу.

Девушки, неспешно, разложили в таборе вещи, прибрали продукты, наносили из ручья воды, выскребли до бела стол, наварили каши.К приходу мужиков на столе уже стояло два дымящихся котелка. В первом – пшенная каша на сале, в другом – густой сибирский час, забеленный козьим молоком. В центре стола – румяный утренний каравай. Дух от стола невообразимый: аромат каши с костерка щекочет ноздри, рот наполняется слюной. Сосредоточенно быстро стучат ложки. Кашу едят прямо из котелка деревянными ложками. Чай пью не торопясь, смакуя. На обед полчаса в самую жару, потом еще час на отдых и снова за работу.

Ульяшу решено оставить на таборе, надо помыть котелок, принести воды, наносить сушняку для костра, приготовить ужин. Дуня будет сегодня ворочать сено, много с утра накосили Никитины, солнце к обеду провялило с одной стороны, пора ворошить, чтобы просохло с другой стороны.

Мужики улеглись в теньке, скоро захрапели. Дуня спохватилась помочь Ульяне, стала мыть котелок и ложки. Ульяна отправилась к ручью за водой одна.

От ручья еще задолго веяло прохладой.Продираясь сквозь заросли ивняка, наросшего во влажном месте, Ульяна поскользнулась на мшистом камне, проехалась по влажной траве, выпустила ведро, которое с грохотом покатилось по земле, шлепнулось с глухим всхлипом в ручей и пошло ко дну. Ручей был неглубокий, но у самого истока образовалась ямка, в которую медленно погрузилось улино ведро. От досады девушка топнула ногой. Лезть в ледяную воду не хотелось. Уля оглянулась в поисках ветки, которой можно было зацепить со дна тяжелую посудину. Не найдя ничего подходящего, Ульяна потянула на себя ствол тонкой березки, силясь сломать, чтобы соорудить для подобие коромысла.

–Пошто это вы, Ульяна Ильинична, ни в чем не повинную березку крушите?

Уля вздрогнула. Увлеченная работой она не заметила Семена, давно уже наблюдавшего за ней с другого бережка.

– Помог бы лучше, чем зубоскалить, не вишь, штоли, ведро уплыло.

– А я завсегда готов, Ульяна Федоровна, – парень коротко хохотнул.

– Ну, чего уставился, – девушка смущенно отвернулась и принялась еще яростнее тянуть на себя упругий ствол.

– А что мне будет за работу? – Семен все так же усмехался, глядя на растерявшуюся от неожиданности девушку.

– Да ничего тебе не будет, – рассердилась всерьез Ульяна, – сама справлюсь.

Отпустив ствол березки, Уля шагнула к ручью. В тот же миг Семен ловко перепрыгнул с берега на берег, подхватил Ульяну под мышки, перенес аккуратно на сухое место, стал на колени у самой кромки ручья, ухватился за выступающий корень, согнулся, сунул руку в ледяную, прохватывающую до самых костей воду и ловко вытянул Улино ведро. Вода на дне ручья замутилась, потемнела.

Передавая ведро Ульяне, Семен грустно и серьезно посмотрел ей в глаза.

Ульяна почувствовала, как от его взгляда внутри у нее похолодело, словно плеснули ей в душу ледяной воды из ручья, остудив все внутренности.

– После покоса уеду, – коротко сообщил Семен.

Неожиданные слезы закипели на глазах девушки. Взяв из рук парня ведро, она отвернулась, закусила губу. От веселья Семена не осталось и следа, он стих,присмирел.

–Я, Ульяша, так решил: заработаю денег – вернусь. Дождешься – женюсь. А нет, так прокучу все деньги и уйду туда, откуда не выберешься запросто, пойду железную дорогу строить, сейчас, говорят, многие туда нанимаются. Забуду тебя, а ты живи , как знаешь.

– Как просто у тебя все, Сема. Уеду, забуду. Разве ж любовь так легко можно забыть?– Уля спокойно и грустно смотрела на парня.

– А что прикажешь? Я, Ульяна, тоже гордый, может быть. Отец твой меня к тебе не подпустит, ты играешься, а я терпеть должен. Нет, я от своего не отступлюсь, но и гордость я тоже имею. Дождешься – сговоримся, и отец твой помехой не станет, а нет,так и печалиться нечего.

– Ах вот как! – прошипела Уля, прищурив глаза, – Вот как! Ну и катись отсюда, тоже мне, жених сыскался, гордость он имеет! Ты, может, все сердце мне выел, может через тебя я мучаюсь, а ты гордый! Ты… Ты…

Слезы градом покатились по Улиным щекам. Не таясь от Семена, Уля разревелась в голос.

Испугавшись слез и гнева Ульяны, Семен в два шага подскочил к любимой, обнял за плечи, крепко прижал.

– Глупая ты, чего реветь вздумала?Я ж люблю тебя. Сегодня с утра как тебя

увидал, так работать не могу, все в вашу сторону шею воротит. Гляжу, ты после обеда за водой, и я сюда бегом. Ноги сами принесли… Не могу я без тебя, Уля…

Семен говорил и покрывал лицо девушки мелкими частыми поцелуями. Ульяна не отстранялась. В эту минуту им обоим казалось, что на земле не осталось никого, кроме них двоих, верилось, что счастье не за горами, что беды и проблемы им по плечу.

– Пора мне, спохватятся, – шептала Ульяша, еще теснее прижимаясь к парню.

– Встретимся вечером у ручья? – Семен умоляющее гладел на любимую.

– Не знаю. Тятя заподозрит неладное, беда мне…

– А когда в деревню с табора пойдешь?

– Завтра вечером.

– У старой березы на развилке ждать буду.

– Нет,– испугалась Уля, – я с Дуней пойду…

– Завтра, после обеда вызовусь за водой сходить. Жди.

– Дождусь.

Парень зачерпнул воды из ручья,Ульяша умылась,плеснула воды на подол.

– Пойду я. Небось заждались уже.

Семен еще долго глядел Ульяне вслед,а она шла, не оглядываясь…

– Чего-то ты долго, девка, по воду ходила, уж хотели тебя идти выручать. Думали, увязла в трясине.

– А почти что так оно и было, – хохотнула Ульяна, – поскользнулась на кочке и ведро утопила, еле достала, вымокла вся. Нынче воды в ручье тьма.

– Ведро хоть не поломала?

– Не, крепкое оно.

– Вот и ладно. Мы косить, а ты, как управишься, бери граблю да помогай Дуньке, не шибко-то она у нас расторопная.

Косцы с Дуней ушли в поле. Ульяша начистила прошлогодней дряблой картохи, порезала пожелтевшего в крупинках соли сала. Вскипятила воду в большом котле, сварила похлебку. Сдвинув котелок с похлебкой на край жердины, залила водой остатки чайной заварки и поставила котелок прямо на угли допревать. К ужину чай должен был напреть, потемнеть. Проделав все эту нехитрую работу, Уля, повязав до самых бровей белый платок, вышла в поле. Работали Никитины дружно, споро, долгий летний день за трудами пролетел незаметно. Наскоро поужинав, завалились спать: мужики в шалаше, Уля с Дуней, прибрав после ужина, на телеге, покрытой духмяным свежим сеном, прихваченным Алешкой с поля специально для них.

Разомлевшая после работы и ужина, Дуня вскоре сонно засопела, из шалаша послышался дружный храп. Не спалось только Ульяше. Она смотрела на далекие звезда, рассыпанные горохом по темному небу и улыбалась. Ей было хорошо и спокойно. Неясные беспокойные мысли, мучившие ее так долго, наконец сформировались в одну: надо ждать. Ждать Семена с заработков, ждать своего девичьего счастья, ждать, когда тятенька смягчиться, а он обязательно смягчиться и даст ей своего родительского благословения. Упоенная и убаюканная этими счастливыми мыслями, Ульяша незаметно уснула.

Глава 4

С самого утра Ульяша упросила Дуню, уступить ей место в таборе, ссылаясь на женскую хворь, Уля разжалобила Дуняшу. Та с неохотой после завтрака взяла большие деревянные грабли и, бормоча что-то недовольно под нос, отправилась с мужиками в поле. Уля наскоро приготовила обед, порезала остатки хлеба, уложила в центре стола горкой, накрыла полотенцем. Перебрала подвявший слегка зеленый лук, промыла, покрошила в суп. Расставила к обеду на столе кружки, разложила ложки. Поставила котелок с чаем в костер, сходила к ручью за водой, чтобы было чем мужикам перед обедом умыться. У ручья сладко защемило сердце, Ульяна прижалась щекой к березке, которую вчера пыталась поломать, погладила шершавый ствол. Тонкая березовая кора покрыла руки Ули легкой белой пылью. Отерев руки о передник, Уля взяла ведро, зачерпнула воды и, собравшись уж было уйти, вдруг стянула с талии тугой цветистый поясок и привязала к тонкому березовому стволу. Это был ее знак Семену: жди, я приду.

Обедали скоро, день выдался нежаркий, отец и братья планировали откосить участок, а потом сметать вчерашнюю траву в зароды, поэтому торопились, работы прибавилось.

Ульяна ела без аппетита, волновалась, что и у соседей на передых времени мало, боялась, что Семен не успеет прийти в условленное время к ручью. Отец пожурил ее за плохой аппетит, однако ничего не заподозрил. Как только ложки перестали стучать о котелок, Уля вскочила, схватила ведро и посеменила к тропинке, ведущей в лес.

– Ты чего так поспешаешь, нонче, девка? Чаю даже не пила…

Вздрогнула Ульяша, стараясь не показывать своего смятения, робко улыбнулась отцу:

– Так я скоренько хочу прибрать, да и вам на помощь. Работа – то ждет.

– А подождет. Дай-ко и я с тобой до ручья прогуляюсь.

Илья Федорович встал, потянулся, надел картуз и шагнул к дочери. Сердце Ульяны забилось так, что казалось, стук его слышен был каждому из присутствующих. Возразить отцу она не смела. Уля понимала, что завидев их с отцом издалека, Семен успеет схорониться от глаз Ильи Федоровича. А если не спрячется, если поспешит ей навстречу? Уля готова была разрыдаться. «Поясок! – кольнула в самое сердце острая мысль, – увидит отец, несдобровать!»

–Чего ты, чумная, впереди отца понеслась? Али спешишь к кому?

– Придумаешь тоже, тятя, – радостно отозвалась Уля.

А обрадовалась она искренне: ну как же она сама не догадалась заговорить вслух с отцом, чтоб предупредить Семена, что идет не одна?

– Тятя, а чего ты это к ручью вдруг прогуляться вздумал, а тятя? – Уля как можно громче повторяла это слово, чтобы точно понял Семен, с кем она идет.

– Давно там не бывал, поглядеть хочу, чист ли еще …

– Так как же не чист, если мы оттуда воду пьем?

– А человек существо такое, ему хучь что подсунь, все потребит.

– Ну так с животами-то не маемся, тятя…

– Чего ты, сорока, заладила все: тятя, тятя… И вопросы какие-то всу дурацкие у тебя.

–А вот и ручей! – Ульяша со смехом побежала к воде.

Добежала, выдохнула: пояска на березе не было. А это значит, что Семен был сдесь, поясок снял, а сам успел схорониться.

– Нет, девка, тебе уже замуж пора, а ты все как кобыла скачешь, – ворчал отец.

– Тятя, ну куда мне замуж, мне и у вас с маманей хорошо живется, – смеялась Ульяна.

– Цыц, бешеная… Гляди, какая вода-то в ручье. Уж сколько лет течет, а вода прозрачная, звонкая, сладкая, – Илья Федорович зачерпнул пригорошню, выпил, блаженно зажмурился, – постой-ка, а это чего там в траве?

– -Где?– Уля проследила глазами за взглядом отца и обмерла.

В невысокой примятой траве валялся ее поясок.

– Это что ж ты тут свою одежу раскидала? – отец пытливо поглядел на дочь.

Потерять незаметно пояс от платья было невозможно, оба понимали это.

– А это я, когда ведро утопила, хотела петлю сделать, чтобы достать. Вот и сняла поясок. А потом вот эту березку гнула, а про пояс-то и забыла.

Ульяша схватила свой поясок и быстро спрятала в карман передника. Такую улику ей хотелось спрятать подальше от пытливых глаз отца. Ей казалось, что Илья Федорович все уже понял, она боялась даже поглядеть отцу в лицо.

– Смотри мне, Ульяна, я ведь знаю, что энтот бес на соседнем поле у Плужниковых

косит, если узнаю, что метку ему оставляла, закрою в дому и выдам замуж за любого, кто мимо пройдет. А ему, стервецу, ноги попереломаю. Так и знай.

– Да кто он-то, тятя? – Ульяна неумело изобразила удивление.

– Сама знаешь, кто. Но, коли не пойман, знать, не вор. Но я предупредил.

Илья Федорович нарочно говорил медленно и громко, что каждое его слово услышала не только Ульяна, но и тот, кто, возможно, притаился где-то недалеко.

– Подай ведро.

Илья Федорович зачерпнул воды, вынул ведро и неспешно, не оглядываясь на притихшую дочь, пошел в табор. Ульяна, мелко семеня, поспешила следом.

Семен, прибежавший к ручью раньше Ули, еще издали услышал ее голосок и басистый раскатистый говор ее отца. Метнулся к березе, на которой заметил яркий поясок, развязал узел, перепрыгнул через ручей и шмыгнул в кусты. Поясок, обвился вокруг ствола березки и вылетел из ладони, больно жгнув кожу. Возвращаться за ним было опасно. Пояс так и остался лежать яркой змейкой в невысокой траве. Семен только и успел упасть за небольшой валун в кустах и свернуться в клубок. Он слышал каждое слово старшего Никитина. Он представлял, что вот сейчас шагнет через ручей Илья Федорович, раздвинет куст и увидит его, Семена, сжавшегося в нелепой позе за валуном. Но Никитин не стал искать, ему, большому и строгому, достаточно было того, что, может быть, Семен, услышав его, не рискнет встречаться с Ульяной у ручья в трех шагах от отцовского табора. Да и сам Никитин не был уверен, что прав, оттого и не хотелось ему опростоволоситься перед дочерью, начав рыскать в кустах в поисках неведомо кого.

Лишь только шаги Никитиных стихли, Семен зайцем кинулся прочь.

Вернувшись на табор, Илья Федорович делал вид, будто никакого разговора у них с Ульяной не было. Коротко приказал сыновьям отбить литовки и идти в поле. Сам выпил большую кружку чая и пошел следом. Уля и Дуня, вымыв посуду, и оставив котелок с пшеном допревать на остывающих углях, поспешили следом. До самого вечера Ульяна гнала от себя мысли о Семене. За ужином, делала вид, что ей, как и всем хочется спать, что ее разморила жара и комары, ставшие к вечеру особенно злыми, поэтому, наскоро поев, вымыв пасуду, залезла в телегу, свернулась калачиком и сделала вид, что крепко уснула. Когда же над табором раздалось сопение и храп, Уля дала волю слезам.

Наутро кашеварить осталась Дуня, а вечером девушки собирались домой: у косцов заканчивался хлеб. Вернуться на следующий день они должны были уже втроем, отец заказал на помощь Ксению. Ксюшу решено было оставлять на таборе, а «этих двух здоровых кобылиц» должно было нагрузить работой, чтоб не прохлаждались и не лодырничали.

Анисья Михайловна встретила девушек радостью: любимая кобыла Ульяши Зорька принесла жеребенка. Тонконогий, худенький, он, качаясь на ножках в белых чулочках ,стоял посреди стайки и, не мигая, выпуклыми черными глазами глядел на девушек. Мать, почуяв гостей, тихо заржала, малыш повел ноздрями, тряхнул ушастой головой и поскакал по стайке высоко задирая ножки – прутики. Осторожно, чтобы не испугать нового жителя хлева, Уля пробралась к любимице, протянула ей на ладони соленую горбушку, погладила рыжую морда, обхватила за шею, прижавшись щекой к теплой лошадиной морде. Умная коняга положила голову на плечо хозяйке и замерла. Глупый лошадиный детеныш, запинаясь, бочком дошел до Ульяши и ткнулся влажной мордочкой ей в ноги. Уля засмеялась, погладила малыша между ушами. Он сначала замер от человеческой ласки, потом взбрыкнул задними ногами и поскакал галопом по стайке.

– Ишь, шустрый какой, – улыбалась Анисья, – как назовем – то?

– Шустриком и назовем, – придумала Ульяна.

– Шустрик? Как поросенок. Коней так не зовут.

– А у нас будет, – заупрямилась дочь.

– Ну, бог с тобой, пусть будет, если отец согласие на такое имечко даст.

Обе радостно засмеялись. Жеребенок замер, посмотрел на женщин и тоненько ответно заржал.

На следующий день на покос снова пошли вдвоем: Дуня, подоив корову, споткнулась на крыльце – рыжий кот Макарка легкой тенью метнулся под ноги, Дуня наступила на макаркин хвост, кот истошно заорал, Дуня оступилась и вывихнула ногу. Обмотанная лопухами и платком, смоченным в квасе, нога к утру распухла настолько, что ступить на нее не было никакой возможности. Решено было оставить Дуню дома на лечении.

Собрав в котомки снедь, сменные рубахи мужикам, Ксюша с Ульяшей отправились на сенокос. Шли по высокой росной траве, подоткнув высоко подолы. Бледная худая Ксюша едва поспевала за крепкой розовощекой Ульяной. Устав от быстрой ходьбы, взмолилась:

– Уль, послабони. Дай передохнуть.

Ульяна остановилась, с жалостью и любовью посмотрела на Ксению. Ксюшу в семье любили, была она доброй и ласковой, не перечила свекрови, уважала свекра, крепко любила мужа. С Ульяшей тоже сложились добрые теплые отношения. После второго выкидыша Ксюша осунулась и потускнела. В глазах ее светилась тихая тоска.

– Ксюша, давай сядем, посидим, гляди: вон пенек какой высокий.

– Нет, одышалась я, пойдем, только не шибко.

Не спеша девушки двинулись дальше. Ксюша, молчавшая всю дорогу вдруг начала разговор:

– Тошно мне, Ульяша. Так тошно, хоть волком вой.

– Чего это ты, – всполошилась Уля.

– Стыдно мне на маму с тятей глядеть, совестно, – Ксюша шумно вздохнула.

Не зная, что ответить, Уля молчала, опустив голову.

– Я, Уля, ночью проснусь, гляжу, гляжу на Матвея, а слезы меня так и душат. И

плакать не могу, и дышать больно. А потом молюсь до самой зари, Богородице молюсь, чтоб хоть одно дитя нам подарила с Матвеем. Сына хочу… – Ксюша всхлипнула.

– Ты чего, чего?– испугалась Ульяна, – да разве ж кто тебя винит?

– А ты думаешь, не винят? Молчат все, терпят. Я, Уля, ежели еще разок скину

дитя, уйду. К отцу своему уйду, пусть хоть бьет, гонит, а я в ноги брошусь и слезами молить буду, – быстро – быстро, хлюпая носом, говорила Ксюша.

Ульяна глядела на Ксюшу и, словно только что осознало, какое великое горе живет в ней. Рядом с Ульяной жил такой вот разнесчастный человек, а она, укутавшись в свое то ли счастье, то ли несчастье, даже не видела его горя. В порыве чувств, смеси жалости и любви, Ульяша обняла Ксюшу и стала быстро и жарко шептать ей в самое ухо:

– Ксюшенька, милая, да мы же тебя все так любим, так любим, никуда ты не

пойдешь, ты нам еще десяток ребятишек нарожаешь… Вон мамка, пока я у ней родилась, четверых схоронила…

Ксюша, прижавшись к Ульяне вдруг заголосила:

– Дык она ж их хоть родить смогла, а яааа....

Покос шел к концу. По прогнозам деревенских мужиков сухая погода вот-вот должна была смениться нудными мелкими дождями. Сено сметали в зароды. Цветистые еще недавно полянки превратились в серые безжизненные пустыни с колкой засохшей стерней. Последние две недели Ульяна не видела Семена, вернее, издалека она глядела на работающие в поле Плужниковых мужские фигуры, иногда узнавала Семена, вглядывалась, улыбалась, потом вздыхала и принималась грести подсохшую траву в золотистые копешки. Отец, вроде как, позабыл про разговор у ручья, был с Ульяшей добр и весел, но иногда, Уля замечала, бросал на дочь пытливый долгий взгляд, будто пытался уловить ее настроение. В такие моменты Ульяна старалась выглядеть веселее, почувствовав на себе взгляд отца, начинала шутить с братьями или напевать веселую песенку.

8.

В один из дней, когда Улю снова оставили кашеварить на таборе, у ручья она опять встретила поджидавшего ее Семена. Парень, воровато оглядываясь, вышел из чащи, перепрыгнул через ручей и, обхватив опешившую от неожиданной встречи Ульяну, жарко зашептал ей в самое ухо:

– Послезавтра сворачиваемся, кончили покос. А как вернемся в Авдеевку, уеду. Провожать придешь?

Ошеломленная вестью Уля выдохнула:

– Да как же это? Уже?

– А чего ждать-то? Так и до зимы просидим. А там, глядишь, сосватают тебя.

– Семушка, Семен… А как же я провожать приду? Куда?

Семен отстранился, крепко держал за плечи, говорил, глядя в глаза:

– Последняя ночь сегодня на таборе, на меже между полями ждать буду под

большим зародом.

– Ночью? – ахнула Ульяна.

– Приходи. Как все уснут.

Парень впился в губы Ульяны горячим поцелуем, потом молча развернулся, перескочил через ручей и скрылся за кустами дикой черемухи.

Ульяна долго еще смотрела вслед Семену, теребя раскрасневшиеся от поцелуя губы.

Глава 5

Вечером после ужина уставшие мужики быстро захрапели в шалаше. Ксюша, пытаясь улечься на телеге, долго ворочалась. Дни, проведенные на покосе, благотворно сказались как на внешности, так и на душевном состоянии молодой женщины. Ксюша порозовела, загорела, стала чаще улыбаться. Однажды даже весело и заливисто смеялась, когда Матвей, шутя и играя, осыпал ее выбранными из сухого сена цветами. Илья Федорович беззлобно журил молодых, однако и сам радовался переменам, наступившим в настроении невестки.

Вскоре и Ксюша тихо и спокойно засопела, примостившись удобно на мягком пахнущем луговой ромашкой и мятой сене. Ульяна, чутко прислушиваясь к дыханию невестки, пошевелилась, перекатилась со спины на бок. Снова прислушалась. Потом осторожно ткнула Ксению в плечо. Ксюша едва заметно дернула плечом, пробормотала что-то невнятно и снова засопела.

Осторожно перекатившись к краю телеги, Уля сначала замерла, потом медленно. Стараясь не шуршать сухой травой, привстала, спустила босые ноги на колючую и влажную от ночной росы землю, сползла с телеги. Воровато оглядываясь, тихо прокралась на цыпочках к большой березе, воровато оглядываясь, метнулась за ствол.Снова прислушалась. В таборе все так же дружно храпели отец и братья. На мгновение Ульяне стало страшно: что если заметят, если проснется чуткая Ксюша и, не дождавшись возвращения Ули, поднимет на ноги мужиков? Повернулась лицом к табору, сделала решительный шаг, а потом вдруг, неожиданно для себя самой, развернулась и помчалась, не чувствуя колкой травы, к меже на краю отцовского поля. Бежала со всех ног, не разбирая тропы, заглушая голос страха, поднимавшийся из глубины сознания, обгоняя собственные мысли. Лишь за пять метров от заветной межи внезапно остановилась. Сквозь волнение и страх быть пойманной пробилась писклявая мысль: «А может, не поздно еще назад?»

– Ульяша, ты?– тихо раздалось в ночи.

Ульяна вздрогнула. Поздно отступать. Несмело шагнула к темной, едва заметной в сумраке меже.

– Я, – услыхала свой голос словно со стороны.

– А я уж заждался, думал не придешь.

Парень встал из укрытия в полный рост, шагнул навстречу, протянул руки, чтобы обнять.

– Ненадолго я, боюсь спохватятся.

Тревожные мысли роем вились в голове девушки, но она, отгоняя их, шагнула в объятия к любимому. Прижалась, уткнулась в плечо. Теплые чуть влажные губы Семена заскользили сначала по ее шее, потом по щекам, затем прильнули к мягким губам девушки.

Ульяша задыхалась от поцелуев, пытаясь вырваться из объятий, прикусила чуть губу Семена.

– Ты чего, – охнул парень, – я ж соскучился.

– Погоди, – выбираясь из тесного кольца крепких рук, шептала Уля, – погоди.

– Я ж люблю тебя, ласточка моя, птичка, – жарко шептал ей в ухо Семен, снова

сгребая девушку в объятья, – никого больше не вижу, не думаю ни о ком.

Ульяна не на шутку испугалась, напор парня, ее беззащитность перед ним, темнота – все пугало ее, сковывая тело, словно железными тисками. Безвольную и испуганную, увлек ее Семен на землю, прижал телом, сжал руками, закрыл рот жадным поцелуем.

– Сема, чего ты, чего, – пыталась вырваться Ульяна.

– Тише, тише, не шуми, разбудишь отца, тебе же хуже будет.

Ульяна зажмурилась, больно закусила губу. Горькое чувство обиды захлестнуло ее с ног до головы. Некогда любимый, ласковый Семен был для нее теперь самым страшным на свете человеком. Именно он, тот, о ком думала ночами напролет, топтал ее любовь сейчас грязными мужицкими сапогами, убивал ее девичье еще неокрепшее чувство, поганил тело. Крикнуть бы сейчас, заголосить… Прибегут отец и братья, да что увидят? Ее распластанную на земле, униженную, измученную? Можно ли пережить будет такой позор?

Чуть позже, когда лежали они на холодной траве, а небо, все еще усыпанное звездами, начало светлеть, где-то в лесу ночная кукушка завела свой вечный печальный разговор. Каждое «ку-ку» отдавалось в сердце Ульяны болью. Ей казалось, что птица знает о ее, Ульянином горе, сочувствует ей, успокаивает. Казалось, что вместе с ней плачет большая невидимая глазу птица.

Несколько минут они лежали молча, потом Семен прервал молчание. Говорил он медленно и спокойно:

– Ты не обижайся на меня, Ульяна, я ить не со зла. Ты не подумай, я человек

честный, обещал жениться – слово свое сдержу.

– Зачем же ты так, – глотала слезы Ульяна.

– А чтоб ты меня дождалась, – спокойно ответил Семен, покусывая травинку,

вытянутую из валка сена, не убранного еще косцами.

– Я б и так дождалась.

– А это не факт, – козырнул умным словечком парень, – забыла бы и пошла за

того, кого твой папаня бы присоветовал. Ты не плачь, – парень ладонью смахнул слезу с ее щеки, – я слово свое сдержу.

– Зачем ты так…– тупо повторила Ульяна.

– Не плачь. Гляди, сколько кукушка нам с тобой годков накуковала… Слышишь? Я

уж и со счету сбился.

Ульяна молча отвернулась.

– Ульяш, ну будет тебе. Не плачь… Ты теперь только моя, Ульяна. Только моя,

никому тебя не отдам, – Семен осторожно дотронулся до Улиного плеча, – я вернусь, обязательно к тебе вернусь… А что было у нас с тобой до свадьбы, ты не горюй, все равно я бы от тебя не отступился.

– Не отступился?– Ульяна резко повернулась и почти крикнула в лицо парню, – а

меня ты спросил? А я хотела так?

Семен, глядя ей в глаза, ухмыльнулся:

– Да не бейся ты так, дурная. Ты ж сама пришла. Чего ж теперь меня-то винишь?

Я тебя силком не тащил.

– А теперь слушай, – уже спокойно сказала девушка, – ежели ты со мной такое

совершил, не пожалел, год тебе даю, вот от этой самой ночи до такой же ровнехонько через год: если ты вздумал со мной поиграться, я тебя упреждаю, что в эту же ночь ровно через год утоплюсь. Год тебе даю.

Ульяна тяжело поднялась с земли, отряхнула подол платья от налипшей трухи и молча побрела в сторону родительского табора. Семен еще долго смотрел ей вслед, облокотившись о землю, потом медленно лег, закрыв лицо руками.

Через два дня Семен, получив расчет от Плужникова, собрал кой-какие вещички, заколотил досками окна и дверь в своем стареньком домишке и отбыл в неизвестном направлении.

Добравшись в ту ночь до табора, Ульяна от нервного потрясения, видимо, уснула быстро, сон ее был нервным и чутким. Несколько раз она проваливалась в забытье, потом вздрагивала, просыпалась, не открывая глаз, переворачивалась на другой бок и снова забывалась тревожным сном. Утром, часам к шести, отец разбудил Матвея с Алешкой. Алешка лениво потягивался и зевал, ежась от утренней прохлады, Матвей же, наскоро умывшись, растормошил сладко спящую Ксению, щекоча ей ноздри соломинкой. Ксюша по деревенской привычке, быстро вскочила, заметалась по табору, собирая на стол нехитрую еду. Ульяна не торопилась вставать. Она лежала в телеге, не открывая глаз. Отец прикрикнул, Ульяна не отозвалась. К телеге подошла Ксюша:

– Ульяш, вставать будешь?

– Буду, куда мне деваться?

– Ты куда это сегодня ночью шастала?

Ульяна едва заметно вздрогнула. Мысли роем заметались у нее в голове. Ксюша заботливо, словно мать, погладила Улю по растепанным со сна волосам:

– Уж не приболела ли ты?

– Живот чего-то ночью прихватило, – ухватилась за спасительную мысль Ульяна, – и сейчас вот чего-то крутит.

Ульяна не соврала: ее мучила неприятная ноющая боль внизу живота.

– Чего это? – удивилась Ксюша, – вроде, с одного стола едим.

– Щавелю я вчера пожевала, видать, с него и прихворнула, – придумала Ульяна отговорку.

– А я ночью чую, в боку захолодело, глаза открыла – нет тебя. Я ведь думала,

дождусь, может, случилось чего, да сама не заметила, как уснула. Потом чую, ворочаешься под боком, да и успокоилась.

– Говорю же, до кустов ходила, – Ульяна поднялась с телеги, – покуда не

попустило, сидела там.

– Так, может, еще полежишь? Лучше тебе?

– Лучше. Чего это я разлягусь? Мужикам чего скажем? Алешка же засмеет.

– И то правда, – улыбнулась Ксения, – этому зубоскалу только скажи.

Глава 6

Конец августа выдался сухим и душным. Трава загодя пожухла, подсолнухи никли вихрастыми головами к серой пыльной земле, ботва картошки высохла и скукожилась. Голопузая ребятня, ошалевшая от внезапного подарка природы, – лето в Забайкалье короткое и прохладное – целыми днями плескалась в речке и на озерце. Молодежь, парни и девки, в этот короткий период между сенокосом и уборкой урожая, проводила вечера на поляне за огородами, там, где прошлым летом завязались тугими узелками чувства Ульяши Никитиной и Семки Березина. Ульяна на поляну больше не ходила. Ее самая близкая и дорогая подружка Дуняша сразу по окончании сенокоса была сосватана в соседнее село, сговорились быстро, венчание назначили на конец октября. По случаю скорого замужества Дуняша отбыла к матери. Без Дуняши Ульяна заскучала. В ее горенке стало тихо и тоскливо.

После встречи ночью на сенокосе Ульяна больше не виделась с Семеном. Горькая обида на парня поселилась в ее душе, зацепилась, словно заноза, не отпускала. Ульяша стала задумчивой и рассеянной, а после того, как мать заподозрив неладное, стала задавать вопросы о здоровье, Уля стала стараться казаться веселой, хоть и выходило у нее это с большим трудом. Через несколькой дней после той памятной встречи с Семеном по селу промчалась новость – Сенька-пастушок заколотил в своей ветхой избенке окна и ставни и отбыл в неизвестном направлении. Одни говорили, что подался парень на железную дорогу работником, другие, что отправился в артель купца Симонова, третьи и вовсе утверждали, что отбыл парень на золотые прииски за Урал.

Новость эту Уля восприняла спокойно, измученная тяжелыми думами, она даже порадовалась про себя тому, что Семен ушел из села, надеялась тайно, что вернется он к весне и попросит ее руки у строгого Ильи Федоровича. А порой бессонными ночами думалалось ей, что вдали от нее позабудет Семен про все свои обещания и тогда… Что будет тогда, Ульяша не знала, она гнала от себя дурные мысли, а потом снова и снова думала, боясь представить, что ждет ее потом, если вдруг сбудутся ее страхи.

Узнав об отъезде назойливого ухажера, Илья Федорович испытал облегчение, полагая, что Ульяна скоро забудет о несостоявшемся женихе: с глаз долой, из сердца – вон. Но вскоре, наблюдая за дочерью, встревожился: как ни старалась Ульяна казаться веселой, все же в поведении ее обозначились сильные перемены. Обычно веселая, смешливая девушка стала тихой и молчаливой.

– Тоскует, – по бабьи просто объяснила поведение дочери Анисья Михайловна, – пройдет, забудется.

– Дай, господь, чтобы так, – вздыхал Илья Никитин.

8.

В начале сентября Ульяна поняла, что беременна. Ошибаться она не могла, своими глазами видела, как дурно было в начале беременнотей Ксении. В первый раз Ксюша еще держалась, а вот во второй совсем измучилась. Ее постоянно тошнило, голова кружилась, бедняжка едва ходила и почти ничего не ела. Похожее состояние начала чувствовать и Ульяна. Однажды, доставая к обеду из печи котел со щами, Уля едва удержала в руках ухват – в глазах ее внезапно потемнело, комната поплыла перед глазами. К счастью, рядом оказалась проворная сноха. Подхватила Ульяну за руки, придержала ухват, помогла поставить щи на стол. Потом внимательно посмотрела на побледневшую вдруг Ульяшу:

– Ты чего?

Ульяна испугалась, смутилась, стараясь не глядеть на Ксюшу, соврала:

– Оступилась случайно.

Вместе они накрыли стол, позвали обедать семью. За обедом Ксюша исподтишка все глядела на Ульяну, сводила в раздумьи к переносице свои тонки брови, крошила пальцами хлеб, забывая поднести кусок ко рту. Ульяна краем глаза видела все, и ей это не нравилось. Вдруг Ксюша чего заподозрила? Уля поглядела на остальных: братья дружно швыркали щи. Стуча ложками по мискам, отец ел медленно, не торопясь, мать по привычке суетилась, подкладывала сыновьям куски хлеба, подсовывала плошку с пожелтевшим прошлогодним салом. Желтое, покрытое крупинками соли сало вызывало у Ульяши дурноту, поэтому, когда мать подвинула чеплашку по руку Матвею, Ульяна мысленно поблагодарила ее, а на жующего со смаком желтый пахучий шмат Матвея Ульяна старалась не смотреть. Семейный обед уже начинал казаться ей пыткой, когда вдруг пришло неожиданное спасение. Во дворе залаяла собака, старая рыжая сука без имени, а потом к ней присоединился ее сын, молодой крупный кобель, сидящий на цепи. По крыльцу затопали сапоги, хлопнула дверь в сенцах, потом кто-то хрипло покашлял за дверью, чей-то сильный кулак дважды бабахнул во входную дверь, не дожидаясь ответа хозяев, вошли двое.

– Здоровы будьте, хозяева! – басовито приветствовал семью Никитиных старший гость.

Младший суетливым движением стянул с головы шапку, неловко поклонился.

– Проходите, гости дорогие нежданные, – усмехнулся Илья Федорович, не вставая с места, кивнул жене, – подай гостям стулья, мать.

– Садитесь с нами отобедать, – засуетилась Анисья Михайловна.

– Спасибо, хозяйка, отобедали уже.

Ульяна, улучив момент, выскочила из-за стола, поблагодарила мать за обед и убежала к себе в девичью.

Гости, отец и сын Кулаковы, приняли из рук Анисьи табуреты, но пройти дальше порога отказались.

– Разговор у меня к тебе, Илья Федорович имеется сурьезный, – начал старший Кулаков.

– Ну, отчего ж не поговорить с добрым человеком, – отозвался старший Никитин, уже догадываясь, к чему явились эти двое.

Братья Никитины, тоже уловив к чему все идет, быстро дошвыркали похлебку и вышли из-за стола, Ксюша с Михайловной кинулись приводить стол в порядок.

Проводив строгим взглядом сыновей и невестку, Илья Федорович пригласил за стол жену. А потом обратился к гостям:

– Проходите гости дорогие, неча на пороге рассиживать.

Кулаковы на этот раз приглашение приняли. Старший, Никита Игнатьевич, взял свой табурет, подставил к столу, уселся, закинув локти на стол, за ним робко последовал сын Степан, за стол сел, а руки спрятал под столом на коленях.

– Ну, рассиживать мне долго некогда, – глядя на Илью Федоровича начал говорить Никита Игнатьевич Кулаков, – да и вы, хозяева, гляжу, уже смекнули, так что вопрос мой таков: отдадите свою Ульяну за моего Василия? Сватов хочу к вам заслать.

– Ой, батюшки, – выдохнула Анисья Михайловна.

– Тихо, мать, – цыкнул Илья Федорович, – не голоси. А вам, гости дорогие, ответ мой таков: я хоть и отец Ульяны, да не пастух ей, потому скажу так – как решит моя дочь, так оно и станет. Я с Ульяной поговорю, а уж за ответом приходите после. Если с дочерью сговоримся, то и сватов можно будет ждать. А уж если нет, то и не обессудь. Вот такое вот тебе, Никита Игнатьич, мое слово.

– Ну что ж, – поднимаясь из-за стола и кланяясь хозяевам, ответил Кулаков, – так тому и быть. Будем ждать ответа.

Проводив Кулаковых до крыльца, Илья Федорович вернулся в дом, сел на табурет у стола и крепко задумался. Анисья Михайловна села напротив мужа, тревожно вглядываясь в лицо хозяина. Илья Федорович вдруг попросил:

– Дай-ка мне, мать, дратву и шило…

Не понимая настроения мужа, Анисья Михайловна мелко засуетилась, то и дело поглядывая на Илью Федоровича. А тот, будто и не понимая, что жена ждет продолжения разговора, начал неспешно чинить прохудившуюся катанку. Анисья подсела к столу напротив мужа, оперлась щекой на круглый кулачок и, заглядывая в сосредоточенное лицо супруга, спросила:

– Ну чо?

–Чо? – будто удивившись вопросу, переспросил Илья Федорович.

– Да ничо! – вскинулась обычно терпеливая Анисья Михайловна, – чокает он мне тут! Решать- то чего будем?

Илья Федорович отложил шило и обувку на лавку, молча и спокойно поглядел на жену и ответил, растягивая слова:

– Кулаковы-то, мать, семья зажиточная. Васька – парень здоровый, ловкий, ухватистый, хорошо бы Ульянку за него отдать.

– А пойдет ли? – выдохнула Анисья.

– А куда она денется? – посуровел вдруг Никитин, – пора дурь из башки выгонять.