Роман Некрасов
Возвращенец

Глава 1. Возвращение

Если бы ты сказал мне десять лет назад, что я снова буду стоять у этого подъезда – я бы рассмеялся. Или дал в морду. Себе. За слабость.

А теперь – вот он я. Стою. Курю. Хотя бросил давно. Дым горчит во рту, будто мстит за годы воздержания. Дрянь, но пусть будет. Пусть руки будут чем-то заняты. А то потянутся снова к кнопке домофона, а я… Я не уверен, что имею на это право.

Тут все, как было. И все другое. Те же облупленные стены, та же скамейка, где мы в семнадцать пили пиво из пластиковых стаканов, как будто это вино из фильмов про французов. Только тогда я верил, что знаю, как жить. А теперь…

Теперь я просто хочу увидеть сына.

Я нажал на кнопку.

– Кто там?

Этот голос. Тот самый. Безошибочно. Он вошел в меня, как нож в теплое масло – мягко, но без шансов не почувствовать.

– Это я… Артем.

Молчание. Такое, в котором можно услышать, как рушится чей-то мир. Или как собирается. Никто не знает, что именно происходит в тишине. Но в ней все.

Щелчок. Дверь открыта. Автоматически. Как будто рука опередила разум.

Я поднялся. Каждый шаг – как по раскаленным углям. Вроде обычная лестница, а будто под каждым пролетом память. Слезы. Ошибки.

Она открыла дверь.

И вот она – Женя. Та же. Совсем другая. В ее глазах было все: шок, страх, гнев, удивление. Только не радость. Радости не было. Но и ненависти – тоже.

– Ты… – начала она, но не закончила. В горле застряли слова.

– Я не за скандалом, – сказал я. – И не за тобой. Не совсем за тобой.

Она молчала. Я молчал тоже. Звуки в голове – как Dolby Digital. Старые фразы, запах ее волос, смех, отчаяние… Все смешалось в тяжелую, почти невыносимую какофонию прошлого.

– Пройдешь?

– На минуту.

Внутри пахло корицей. Почему? Откуда? Она же не любила корицу. А может, теперь любит. Многое могло измениться за десять лет.

На кухне закипал чайник. В углу – рюкзак. Детский. Синий, с каким-то героем из мультика. Он стоял так аккуратно, будто его ставили с уважением. И вот это – удар. Сильнее всего.

– Ты исчез, – тихо сказала она, наливая чай. – Совсем. Даже не написал.

– Не мог.

– Не мог или не захотел?

– Не мог.

Тишина между нами – как обрыв. Мост сожжен, но мы все еще стоим по разным берегам, смотрим друг на друга сквозь дым.

Я начал говорить. Не все. Только главное. Про деньги. Про угрозы. Про людей, от которых не уходят просто так. Или уходят – и исчезают. Я выбрал исчезнуть.

Она слушала. Молча. Лишь иногда кивала. А иногда – закрывала глаза. Будто не могла смотреть.

– Я думала, ты умер.

– Иногда я тоже.

– Так зачем ты пришел?

– Ради него, – ответил я. Просто. Без пафоса.

– В смысле?..

– Ради сына.

Тишина после этих слов была уже другой. Не обрыв, а пропасть.

– Откуда ты знаешь?..

– Видел его. Несколько раз. Один раз – расческа. Пара волос. ДНК.

Она осела прямо на пол. Не на диван. Не на стул. А на пол, как будто силы оставили ее. Просто села и закрыла лицо руками.

– Это… не твое дело, Артем.

– Девять лет. Ты забеременела за месяц до того, как я исчез. Я считал.

Она дрожала. Я чувствовал – не от страха. От перегрузки. Слишком много всего.

– Ты… ты не имел права так возвращаться…

– Я и не возвращался. Я… пришел. Только чтобы быть рядом. Не лезть. Не забирать. Просто быть. Он должен знать. Кто я. И ты должна знать – я не забыл.

Молчание. Потом ее голос – едва слышно:

– А если он не примет тебя?

– Тогда я все равно буду рядом. Где-то рядом.

Я не ждал объятий. Не просил прощения. Мне оно не нужно. Я и сам себе не прощал.

Я просто сказал правду.

***

Она дала мне адрес школы. Просто листок. Почерк знакомый, немного дерганый – как будто писала с внутренним сопротивлением. Внизу – приписка: «Пока только наблюдай. Не подходи.»

Почти как суд. Приговор без адвоката. Но я не спорил. Это больше, чем я заслуживал.

Первый раз я пришел в понедельник. Октябрь был в самом разгаре – хмурый, злой. Мокрый асфальт глотал отражения деревьев, а ветер забирался под воротник, как будто специально хотел напомнить, что я тут лишний.

Стою у школьного двора. Без смысла, без цели, кроме одной – увидеть. Просто увидеть.

Он вышел в 13:35.

Синий рюкзак. Волосы чуть растрепаны. Шнурки не завязаны. Идет, как будто весь мир его достал. Мой пацан. Миша. Я знаю, что нельзя говорить "мой", когда ты десять лет был никто. Но иначе не получается.

Он спорил с одноклассником. Упрямо, громко. Махал руками. Настырный. Как я. Прямо как я.

А потом… потом он посмотрел в мою сторону.

На долю секунды. И этого было достаточно.

Не узнал, конечно. Но в его взгляде было что-то… что-то мое. Настороженность. Внутренний радар. Не детский. Не наивный. А взрослый, с прищуром. Он умел смотреть так, будто уже знал, что людей нельзя пускать слишком близко.

Я тогда замер.

Почувствовал себя тем, кем и был – наблюдателем. Призраком. Тенью, которая стоит за деревом и надеется, что кто-то ее заметит.

Но он ушел. Обернулся один раз. Не на меня. Просто так. Мимо. А у меня сердце билось, как будто я пробежал марафон.

Прошло три дня. Я снова стоял. И снова видел его.

Он шел с наушниками. Танцевал чуть-чуть – так, как танцуют дети, когда думают, что никто не видит. А я видел. И улыбался. Не мог не улыбаться.

Но потом – слезы. Не у него. У меня.

Я стоял, как проклятый. Смахивал их рукавом куртки, пока никто не заметил. Чувствовал, как внутри что-то ломается. Опять.

***

На четвертую неделю я пришел к ней снова.

Не по зову. По нужде.

Она открыла дверь в халате. Без макияжа. Настоящая.

– Он спрашивал про тебя, – сказала сразу, даже не поздоровавшись.

– И что ты ему сказала?

– Что ты старый друг. Что вернулся издалека.

– А он?..

– Спросил, почему ты смотришь на него, как будто хочешь плакать.

Я опустил глаза. Врать не мог. Бессмысленно.

– Я не прошу ничего. Ни прощения, ни роли. Но он должен знать.

– Зачем? Чтобы вырос с грузом? Чтобы сравнивал тебя и моего мужа? Чтобы решил, что у него две жизни, а в одной из них – призрак?

Я ничего не ответил. Она подошла ближе. Очень близко. Почти вплотную.

– Знаешь, кто ты, Артем?

– Кто?

– Землетрясение. С человеческим лицом. Ты приходишь – и все рушится. Мягко. С извинениями. Но в итоге – щебень.

Она сказала это и отвернулась. Как будто боялась, что скажет лишнего.

Но в этих словах – все. Вся боль. Вся правда.

Я ушел молча. Не хлопнув дверью. Не бросив реплик. Просто – ушел.

А вечером сел. И начал писать.

***

«Миша, привет…»

Ручкой. На бумаге. Старомодно. Потому что электронные письма – это для живых. А я все еще не был уверен, что жив.

Я писал, что не жду ответа. Что не лезу. Что просто хочу быть. Что он – лучшее, что у меня получилось.

И что если когда-нибудь захочет поговорить – я буду. Здесь. Рядом.

Конверт я отдал ей. В руки. Она не сказала ни слова. Только кивнула. Молча. Ушла в квартиру, не оборачиваясь.

И вот тогда… началось ожидание.

***

Время течет по-другому, когда ты ждешь. Оно не идет – оно капает. Как кран в старой квартире, где никто давно не живет.

Каждое утро я подходил к почтовому ящику. Открывал. Смотрел. Пусто.

Каждый вечер – то же самое.

На четвертый день я начал записывать даты. Не знаю зачем. Наверное, чтобы не сойти с ума. Или чтобы доказать себе, что все это – не бред.

Письма не было.

Прошла неделя. Потом вторая. Месяц. Я перестал считать. Просто продолжал приходить.

Сидел на кухне, пил кофе из дешевой банки, смотрел в окно на двор, где никто не играл. Октябрь сгнил, ноябрь пришел хмурый, как пьяный отец. И все вокруг будто спрашивало: "Зачем ты вообще вернулся?"

А я не знал, что ответить.

Я ходил к школе. Каждый вторник. Просто стоял. Смотрел. Один раз он шел мимо и случайно встретился со мной взглядом. Мысли закружились вихрем: Узнал? Не узнал? Что он почувствовал?

Он просто прошел. Серьезный. Как взрослый в теле ребенка.

***

Иногда я вспоминал Турцию. Албанию. Батуми.

Тот звонок на крыше.

«Вы выиграли айфон!» – голос, как из другого мира. Но он спас меня. Смешно, да. Айфон спасает жизнь. Жизнь, от которой ты сам хочешь сбежать.

Я вспомнил женщину из Стамбула. Старше на двадцать лет. Она говорила мало. Но однажды сказала:

– Тебя держит что-то не здесь. Возвращайся. Пока не поздно.

Я ответил:

– Уже поздно.

А она улыбнулась:

– Значит, еще жив.

***

Однажды мне приснился сон. Я сижу за школьной партой, рядом – Миша. Только он взрослый. Выше меня. Смотрит с упреком.

– Где ты был? – спрашивает он. – Почему не пришел?

Я молчу. Хочу сказать, но язык не двигается. Он встает. Уходит. А я остаюсь. Один. Опять.

Я проснулся в холодном поту. Сердце билось, как молот. Хотелось закричать, но во рту – ком.

Я понял: письмо – это не просьба. Это попытка искупить. Пусть без ответа. Но искупить.

***

На восьмой неделе я перестал ждать. Не потому что сдался. Просто – устал. Сердце больше не выдерживало эту карусель «может быть».

Я убрал лист с записями. Перестал открывать ящик. Сказал себе: если будет – узнаю. А если нет – значит, не время. Или никогда.

Так проще.

Так больнее.

***

И вот однажды…

Я возвращался домой. Почтальон уже был. Пачка рекламных листовок торчала из ящика, как язык изо рта у пьяного. Я машинально достал их. И – среди них – конверт.

Никаких марок. Только имя. Мое имя.

Почерк – детский. Кривой. Косой. Но с душой.

Руки затряслись. Как в лихорадке. Я прошел в квартиру, сел. Смотрел на конверт минут десять. Не мог открыть. Боялся.

А потом – вскрыл.

Одно слово – «Привет.»И все. Поток.

***

Привет.

Мама сказала, что ты мой настоящий папа.

Я сначала не поверил. Потом подумал.

Ты правда был рядом все это время?..

Это немного странно. Но не страшно.

Хочешь встретиться?

Я хочу посмотреть, какой ты.

Но если не придешь – не страшно.

Просто знай, я не злюсь.

Мама сказала, ты ушел, чтобы меня спасти.

Это круто.

Миша.

Я перечитал это письмо раз сорок. Плакал. По-настоящему. Без позы, без трагедии – просто сидел и давился слезами. Не потому что слабый. А потому что почувствовал: не зря.

Не зря десять лет в бегах. Не зря ночи в подвалах, стройках, дешевых хостелах. Не зря все страхи, потери, одиночество. Этот лист бумаги сделал меня снова живым.

***

Мы договорились на субботу. Площадка рядом со школой. Без пафоса. Просто «поговорить».

Я пришел заранее. Руки дрожали. Дышать было трудно, как перед прыжком с высоты. Смотрел, как дети катаются на скейтбордах, смеются, пинают мяч.

И вот он. Шел уверенно, но медленно. Остановился в паре шагов. Смотрел прямо. В глаза. Не улыбался. И не боялся.

– Я Артем, – сказал я.

– Я знаю, – ответил он. Просто. Уверенно.

– Спасибо, что пришел.

– Мама сказала, ты не обязан.

Мы сели. На скамейку. Молчали. Минуту. Две.

– Ты ушел, – сказал он. Без обвинения. Просто факт.

– Да.

– Ты бросил маму.

– Я не хотел.

– Но сделал.

Тишина. Самая тяжелая. Когда ребенок говорит правду – не защититься.

– Мне было страшно, – тихо сказал я. – Я думал, что защищаю. Но теперь понимаю – это был побег.

Он посмотрел в сторону. Потом снова на меня.

– А теперь?

– А теперь… хочу быть. Не мешать. Просто быть.

– Папой?

– Если позволишь.

– А если нет?

– Тогда просто Артемом. Который будет рядом.

Он кивнул. Почти незаметно.

– Можно на «ты»?

– Конечно. Даже нужно.

Он встал. Пнул лист ногой.

– А ты умеешь кататься на скейте?

– В последний раз – лет двадцать назад.

Он фыркнул.

– Понятно. Тогда будешь смотреть, как умею я.

И побежал к площадке.

Я остался сидеть. Один. Но не одинокий.

Что-то внутри согрелось. Впервые за много лет – тепло. Без боли. Без вины. Просто… тепло.

Это и есть шанс. Не искупить. Не вернуть. Просто – быть.

***

Вечером он написал СМС:

«Спасибо, что пришел. У тебя красивая улыбка. Можно еще раз в субботу?»

Я перечитывал это сообщение, как молитву.

Я – отец. Не идеальный. Но живой.

И, может быть, этого и достаточно.

***

Не всегда главное – быть прощенным. Иногда главное – просто быть рядом. Даже если слишком поздно. Даже если никто не зовет.

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.