Александр Чичулин
Громкость жизни

Пролог: Звук Тишины

Краткое философское введение о "громкости" бытия. Мост между автором (А.Чичулин) и читателем.

Привет. Ты меня слышишь?

Не через экран. Не сквозь вой уведомлений в твоем смартфоне.

Не поверх этого мерзкого техно, что сейчас, наверное, бьет тебе в виски из наушников или колонки соседа.

А вот так. В тишине.

Страшно, да?

Мы, поколение Z (и те, кто притворяется молодым до сорока – привет, ребята!), живем в эпоху перманентного звукового перенасыщения. Наш мир – это гигабайты шума:

ТикТок-дрилл вместо утренней тишины.

Подкасты-водокачки – фоном для метрошки.

Цифровой треск лайков – саундтрек самооценки.

Истеричный вскрик новостей – вместо раздумий.

Даже мемы – те визуальные, – они у нас в голове со звуком!

Мы научились выставлять громкость жизни на максимум, чтобы заглушить главный вопрос:

А где тут, блин, моя собственная партия в этом оркестре безумия?

Мы мастера мимикрии:

Запостили сторис с вечеринки? – Значит, живем.

Включили Lo-fi "для концентрации"? – Значит, глубокие.

Натянули маску сарказма? – Значит, непробиваемые.

Зависли в прокрастинации? – Значит, философы.

Но в этом грохочущем карнавале есть один парадокс, который всех нас еб*ет:

Чем громче внешний шум – тем оглушительнее внутренняя тишина.

Тишина неудобных вопросов:

Зачем я бегу, если маршрут – в никуда?

Почему мой "успех" пахнет выгоранием?

Кто я, когда Wi-Fi отваливается, а инстаграм тухнет?

И где, в конце концов, мой стимул – не как точка Б на карте, а как топливо для движения?

Эта книга – не ответ.

Это – звуковая лаборатория.

Я, Александр Чичулин (писатель, продюсер и такой же сомневающийся эксперт по выживанию в цифровом шторме, как и ты), приглашаю тебя на опасный эксперимент:

Отключи. Все.

Хотя бы на время чтения.

Погрузись в истории пяти таких же, как ты.

Они не супергерои. Они – сломанные дешифраторы кода счастья:

Марк, который закопал свои мысли поглубже в коробку из-под кроссовок – чтобы мир не добрался.

Аня, чья батарейка "вечного двигателя" села навсегда где-то между подкастом и дедлайном.

Кирилл, который ждал саундтрек для идеального старта, а получил расстроенную гитару жизни.

Саша, чье сердце – черная дыра, втягивающая звезды надежды без права на свет.

Илья, чья жизнь рассыпалась пикселями фальшивых улыбок в ленте новостей.

Они тоже думали, что "живи счастливо" – это инструкция.

Оказалось – мина замедленного действия.

"Громкость Жизни" – это не про то, как орать громче всех.

Это про то, как услышать тихий бит собственного сердца под грудой цифрового мусора, фейковых целей и навязанных сценариев.

Это про то, как признать:

Твой комфорт – самая опасная клетка.

Цинизм – броня труса.

Перфект киллер креатив.

А самый смелый поступок – иногда просто нажать PAUSE.

Здесь будет больно. Неловко. Смешно (потому что если не смеяться над абсурдом, то только плакать).

Здесь будут пять уникальных саундтреков (моих песен), которые станут голосом души каждого героя.

Этот пролог – твой первый шаг в тишину.

Не бойся ее.

Именно в этой тишине, где стихает фальшивый гул,

Рождается твоя настоящая, неподдельная, живая ГРОМКОСТЬ.

Готов услышать себя?

Поехали.

А. Чичулин

Тюмень, 2025

Часть 1: МАРК. "ЭСКИЗ ПРАВДЫ"

Коробка из-под кроссовок (Одиночество мыслителя)

Тишина в комнате Марка была особой породы. Не медитативной пустотой йога-студии, а густым, пыльным коконом, сплетенным из полуночных скрипов паркета, мерного шипения батареи и далекого гула Москвы за окном – как будто огромный город просто булькал там, в чайнике забытой реальности. Сам Марк был архитектором этого кокона. Его царство – девять квадратных метров в «двушке» Ильи – напоминало философский полигон после бомбежки. Стеллажи, согнувшиеся под тяжестью Ницше, Пелевина и манги «Берсерк», соседствовали с горами футболок «металлических» групп, чьи концерты он так и не посетил. На столе, рядом с ноутбуком, чей экран с тоской мигал курсором на пустом документе «Диплом_финал_правка_FINAL(2).docx», мирно гнили три чашки из-под растворимого кофе – памятники прокрастинации.

В центре этого осознанного бардака, под столом из IKEA, который видел лучшие дни, лежала главная реликвия: картонная коробка из-под кроссовок Adidas. Не новых, не крутых, а тех самых, прошлогодних, с подошвой, стертой до асфальтной истины. Для Марка это был не мусор, а ковчег. Внутри, под слоем фантиков от «Твиксов» и билетов на давно отмененные выставки, покоились обрывки его «гениального мусора» – стихи, наброски рассказов, философские тезисы, написанные нервным почерком в моменты редкого просветления. Мысли, которые казались бриллиантами в 3 часа ночи, а к утру превращались в тыквы стыда. «Гениальный мусор» – так он их мысленно называл, с горькой самоиронией, ставшей его второй кожей.

Почему не выбросил? Потому что выбросить – значило признать окончательно: все это тлен. А Марк цеплялся за тлен, как за оправдание. Он был виртуозом интеллектуальной прокрастинации: мог часами читать про деконструкцию общества потребления, параллельно листая мемы про «украинский нацизм» десятилетней давности (ирония судьбы!), но написать хотя бы абзац своего диплома по той же социологии – нет, это уже слишком. Действие требовало смелости. А смелость – это риск. Риск – это боль. А боль – ну ее в баню. Лучше уж безопасная территория вечного «в процессе», где ты не лузер, а непризнанный гений в эмбрионе.

Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули в такт Lo-fi биту, шипящему в его накладных Sony. Это был не просто фон – это звуковая стена. Стена против мира Ильи с его показушными вечеринками, против Ани с ее токсичным позитивом, против родителей с их вечным «Когда уже диплом?». Против самого себя, в конце концов. Марк знал: его «гениальный мусор» мог бы стать чем-то. Но выпустить его из коробки? Показать миру? Страшно. Мир – это Вася с той вечеринки, который назовет это хуйней. Мир – это научрук, который покрутит пальцем у виска. Мир – это Илья, который скажет: «Норм, но лайков будет мало».

Он потрогал коробку носком джоггера. Картон был теплым, шершавым, родным. Здесь было безопасно. Здесь его мысли, даже самые глупые, были под защитой. Они не требовали результата, не ждали оценок. Они просто были. Как пыль на книгах. Как пустой курсор на экране.

В этот момент в дверь его комнаты постучали. Три резких, нетерпеливых удара – как выстрелы по его кокону. Голос Ильи пробился сквозь Lo-fi и стену:

– Маркуха! Ты че, уснул? Вечеринка же стартанула! Там народ, девчонки, бухло! Вылезай из берлоги, а то протухнешь в своем философском соку!

Марк замер. Тишина кокона дала трещину. Где-то глубоко внутри, рядом с коробкой из-под кроссовок, екнуло что-то маленькое и беззащитное. Предчувствие. Предчувствие шума, фальшивых улыбок, необходимости казаться.

Он глубоко вздохнул, звук выдоха слился с шипением Lo-fi.

«Протухнуть… – подумал он. – А я, собственно, чем сейчас не протух?»

Его пальцы инстинктивно потянулись к коробке под столом – последнему убежищу. Но надо было идти. Хотя бы ненадолго. Хотя бы чтобы потом было что деконструировать в своем коконе.

Он снял наушники. Тишина исчезла. Ее мгновенно заполнил давящий техно-бум из гостиной и гул чужих голосов.

Мост был пройден. Берлога оставалась позади. Впереди был только грохочущий ад "Фальстарта", где его ждал угол тишины, наушники и коробка из-под кроссовок, мысленно прижатая к груди как талисман против общего безумия.

Стук в дверь

Стук повторился. Не просто три удара – теперь это был настоящий техно-ритм нетерпения: Тук-ТУК-тук-ТУК! Дребезжала не только дверь (дешевый ламинат IKEA против напора Ильи), но и воздух в комнате Марка. Его Lo-fi шипение внезапно показалось жалкой попыткой загримировать панику под глубину.

– Маркуха! Ты че, в натуре, уснул? Или уже в нирвану улетел? – Голос Ильи прорвался сквозь щель под дверью, громкий, как реклама в тиктоке посреди ночи. – Народ тут как на дрожжах поднимается! Девчонки спрашивают, где наш таинственный философ! Бухло ледяное! Вылазь из своей берлоги, а то реально протухнешь в этом… своем философском рассоле!

Марк не ответил. Он физически ощутил, как его кокон – этот теплый, пыльный саркофаг из книг, чашек и невысказанных мыслей – дал трещину. Звук не просто проник в комнату; он вдавился в тишину, как сапог в снег. Ком в горле. Ладони чуть влажные. Знакомое чувство – как перед устным экзаменом по предмету, который ты прогулял. Только тут экзаменатор – весь мир Ильи: шумный, требовательный, поверхностный.

«Философский рассол… – промелькнуло у Марка с горькой усмешкой. – Блин, даже Илья иногда выдает перлы. Почти как Ницше, если Ницше слушал Моргенштерна и мерил успех лайками».

Он потянулся к коробке из-под кроссовок под столом. Шершавый картон под пальцами – якорь. Последний жест к своему «гениальному мусору», последнее прикосновение к безопасному тлену. «Вот они, бриллианты, – подумал он. – Спрятаны под фантиками от "Твиксов" и билетом на "Башмета", на который я так и не сходил. Ждут своего часа. Который не наступит никогда».

– Эй, Марк! – Голос Ильи стал резче, с металлическим оттенком фальшивого веселья. – Если через минуту не выйдешь, я этот замок вышибу! У меня тут гости из топового блога – им контент нужен! Ты же не хочешь прославиться как чудило-затворник? #лайфстайлпровал!

Угроза "контента". Это было уже слишком. Марк представил себя на фоне диско-шара и неона – бледного, помятого, с глазами оленя перед фарами грузовика – в каком-нибудь подкасте про «странных типов поколения Z». Хештег #лайфстайлпровал горел в его мозгу неоновым позором. Страх оценки перевесил страх действия. Всего на грамм, но этого хватило.

Он снял наушники.

Тишина комнаты не исчезла – ее разорвали.

Как бумагу.

Мощный техно-бит из гостиной, смех (искусственный? настоящий?), звон бокалов, гул голосов – все это ворвалось в уши, в мозг, в грудную клетку, как волна ледяной воды. Физическая боль от децибел. Его Lo-fi был детским свистком против цунами.

«Протухнуть… – еще раз пронеслось в голове, но уже без иронии. – Или сгнить заживо в берлоге?»

Марк встал. Колени слегка подкашивались, будто он только что вышел из самолета после долгого перелета в никуда. Он не посмотрел в зеркало – знал, что увидит: мешки под глазами интеллектуала, майку с полустертым "Radiohead", позу "пожалуйста, не замечайте меня". Идеальный кадр для сторис Ильи.

Он сделал шаг к двери. Потом еще один. Пол под ногами казался зыбким, как будто его кокон был не комнатой, а тонущей подводной лодкой, а он – последним, кто вылезает через люк в океан безумия. Рука сама потянулась к дверной ручке (хром, холодный, чужой).

Перед тем как повернуть ее, он бросил последний взгляд на коробку под столом. «Hold my beer, гениальный мусор, – мысленно прошептал он. – Иду в разведку. Принесу тебе свежего материала для деконструкции».

Щелчок замка прозвучал громче, чем техно.

Дверь открылась.

Стена звука ударила в лицо.

Свет неона резанул глаза.

Запах алкоголя, духов и пота.

Илья, сияющий, как новая айфонная камера, схватил его за плечо:

– Вот он, наш мыслитель! Заждались! Вася, глянь, живой! Небось, новую теорию заговора против веселья выстраивал?

Марк попытался улыбнуться. Получилось что-то среднее между гримасой боли и нервным тиком. Его втянули в грохочущий поток. Берлога осталась позади. Впереди был только давящий хаос "Фальстарта", где его ждал единственный спасительный островок – дальний угол дивана, наушники в кармане куртки, и мысленный образ коробки из-под кроссовок, маячившей в сознании как Ноев ковчег в этом цифровом потопе. Мост был пройден. Обратной дороги не было.

Угол тишины в аду шума

"Фальстарт" глазами Марка

Илья втянул его в гостиную, как мусор в пылесос на максимальной тяге. Стена звука обрушилась окончательно: не просто техно-бит из колонок, а физиологический дискомфорт. Бас гудел в костях, высокие частоты резали слух, как тупое стекло. Воздух был густым от дешевого парфюма, пота и чего-то сладковато-тлетворного – запах искусственного веселья. Неоновые ленты (синяя, розовая – как вакханалия для подростков) бросали ядовитые блики на лица. Диско-шар, купленный Ильей для "атмосферы", вращался с тоскливой бесполезностью, рассылая пятна света по потолку – гигантский клубень в космической пустоте.

Марк почувствовал себя мухой в янтаре этого шума. Его сразу отделили от Ильи – тот уже несся к стойке с криком: "Кому текилы? Держим марку, ребята!". Марк замер, сканируя пространство на предмет убежища. Угол. Нужен был самый дальний угол. Тот, где тень была гуще, а свет неона – слабее.

Он двинулся вдоль стены, стараясь слиться с обоями (серые, с абстрактным узором – "стильно", как говорил Илья). Гости были карикатурами на самих себя:

Парни в oversize худи с капюшонами на головах (жарко же!), трясли воображаемыми микрофонами под техно, словно читали рэп церебрального паралича.

Девушки в блестящих топах (мороз за окном -25°C, но кто считает?), кривлялись в селфи-режиме, делая утиные губки и глаза "котейки". "Вау! Красота!" – слышалось то тут, то там, с фальшью в три этажа.

Кто-то орал что-то про "украинский нацизм" – видимо, пытался быть "политически глубоким" на фоне диско-шара.

Другой тыкал пальцем в экран смартфона, лихорадочно листая ленту прямо посреди танцпола – цифровая шизофрения в чистом виде.

«Народ на дрожжах… – подумал Марк с ледяным сарказмом. – Дрожжи явно просроченные. Идеальная метафора: пузыри пустоты, готовые лопнуть от первого дуновения смысла».

Он нашел свой угол. Узкий просвет между огромным (и явно ненужным) фикусом и книжной полкой Ильи (которая была декором: том Ницше рядом с "Sapiens" Юваля Харари и комиксом "Человек-паук" – классический набор для понтов). Марк буквально втиснулся туда, спиной к стене. Достал наушники из кармана. Его пальцы дрожали, когда он включил свой Lo-fi. Знакомое шипение, мерный бит… Стена. Хлипкая, но своя. Он закрыл глаза, делая вид, что "в моменте". На самом деле он видел только коробку из-под кроссовок под своим столом. Ее шершавый картон. Ее немой укор. Ее безопасный мрак.

«Hold my beer… – мысленно повторил он. – Держи. Тут такое творится…»

Но ад нашел его сам. Через щель в наушниках (шумоподача Sony была хороша, но не идеальна) прорвался пронзительный, как сирена, голос:

– Марк! Ну наконец-то!

Аня. Она стояла перед ним, сияя натянутой улыбкой и ярко-розовым платьем, которое резало глаза хуже неона. В руке – два стакана с чем-то мутно-зеленым. Она уже протягивала один ему, вторым энергично жестикулируя.

– Хватит киснуть в углу! Ты как в берлоге! Иди потанцуй! – Она сделала шаг ближе, нарушая его воздушный пузырь. Запах ее духов (сладкие, дешевые) смешался с общим смрадом. – Смотри, Ленка свободна! Она классная, с филфака! Познакомлю?

И тут она совершила непростительное.

Она сняла с него наушник.

Один.

Правый.

Физическое вторжение.

Звуковой удар. Техно, смех, крик какой-то девушки ("Ой, блин, пролила!") – все это ворвалось прямо в ухо, в мозг. Его Lo-fi шипел жалко в левом наушнике, пытаясь противостоять хаосу.

– Отстань, Ань, – выдавил он, голос прозвучал хрипло, глуше, чем он ожидал. – Мне норм. Я… в процессе.

Он попытался отвести взгляд, но успел заметить, как ее сияние померкло. На смену ему пришла обиженная растерянность, мгновенно сменившаяся привычной маской "решателя проблем".

– Какой процесс?! – затараторила она, не отступая. – Ты же тут как инопланетянин! Иди, познакомься, развейся! Ленка реально…

Марк не слушал. Его взгляд упал на стакан, который она сунула ему в руку. Липкий, холодный. Что-то зеленое. Мохито? Яд? Символ всего этого ада? Он поставил его на полку рядом с Ницше. Пузырьки давно осели. Мертвая газировка. Как его надежды на тишину.

– Ань, серьезно, – он резко надел наушник обратно, включил громкость на максимум. Шипение Lo-fi заглушило ее голос, но не ее присутствие. Он уставился в пустую точку над ее плечом, сжимая кулаки в карманах джоггеров. Гнев?

Нет. Беспомощность. Граница нарушена. Крепость пала.

Аня закусила губу, ее взгляд мельком метнулся к телефону в сумочке – привычный жест бегства. Она бросила что-то вроде: "Ну ладно… Но потом подойду!". И растворилась в толпе, уже листая ленту.

Марк прижался спиной к стене, будто пытался продавить ее и сбежать. Его Lo-fi теперь звучал искаженно, с хрипом – поврежденная защита. Коробка из-под кроссовок в его сознании вдруг открылась. Обрывки стихов, глупые мысли, детские страхи – все это металось внутри, как птицы в клетке, напоминая: "Ты тоже часть этого абсурда. Твой "гениальный мусор" – лишь отражение общего безумия".

Он взял стакан с "мертвой газировкой". Повертел его в руках. Конденсат стекал по пальцам. Холодный, как его мысли.

«Процесс… – усмехнулся он про себя. – Да. Процесс загнивания в реальном времени. Идеальный перформанс для Ильиного контента».

Его угол тишины был захвачен.

Ад "Фальстарта" праздновал первую победу.

Но где-то глубоко, рядом с коробкой под столом, шевельнулось что-то твердое.

Зерно гнева.

Или просто осознание: чтобы выжить, нужно не прятаться.

А сжечь этот чертов диско-шар.

Хотя бы в своем воображении.

Пока.

Тень Соколова

Плагиат, угроза выселения

Тишина комнаты Марка, ставшая после «Фальстарта» не убежищем, а саркофагом, была взорвана не музыкой, а цифровым визгом уведомлений. На экране ноутбука, поверх вечно пустого «Диплом.doc», всплыло официальное письмо от деканата – сухим шрифтом, без эмоций, как приговор. Предмет: «Участие в расследовании возможного плагиата в работах профессора Д.А. Соколова».

Марк прочитал. Потом перечитал. Не было гнева. Не было даже удивления. Был ледяной цинизм, стекающий по позвоночнику, как знакомая вода. «Соколов… "звезда" факультета, кумир Кирилла, "спонсор" Ильиных амбиций. И вор. А я? Я – источник сырья. "Гениальный мусор", который даже украсть – не грех». В письме упоминались его старые, полузабытые тезисы, отправленные Соколову "для консультации" еще на втором курсе. Теперь они фигурировали в "новаторской" статье профессора без единой ссылки. Ирония была убийственной: его бездействие, его страх вынести мысли на суд мира, сделали их легкой добычей.

Звук его мира изменился: привычный Lo-fi в наушниках зашипел, как испорченная пленка. Вместо успокаивающего бита – навязчивый стук клавиш его собственного немого крика в прошлом. «Зачем? – думал Марк, глядя на коробку из-под кроссовок под столом. – Зачем рвать стихи, если сама жизнь вырывает страницы и приписывает их другим? Знание? Действие? Все тлен. Соколов действовал – и украл. Я бездействовал – и меня обокрали. Разница лишь в масштабе фальши».

Но тень Соколова не ограничилась академической сферой. Следом пришло SMS от арендодателя – резкое, без церемоний: «В связи с финансовыми трудностями партнеров (в т.ч. Д.А. Соколова) и арестом имущества, выселение из квартиры в течение 14 дней. Инф. по съему – не ко мне».

Угроза выселения ударила ниже пояса. Его комната – хаотичный, но единственный островок контролируемого хаоса, его крепость от шума мира, его "осознанный покой" – оказалась карточным домиком, построенным на песке чужого мошенничества. Бардак с глубоким смыслом внезапно обрел новый, жуткий смысл: символ хрупкости любой безопасности, построенной на пассивности. Где теперь хранить коробку? Где прятаться?

Марк не закричал, не забился в истерике. Он медленно снял наушники. Тишина комнаты, прежде бывшая союзником, звенела теперь ледяной пустотой. Он подошел к окну. Огни ночного города казались чужими, враждебными точками в огромной, равнодушной системе. «Дмитрий Анатольевич Соколов, – мысленно произнес он имя, – ты не просто украл мои мысли. Ты украл мою иллюзию, что можно просто сидеть в углу и тихо гнить. Ты доказал, что даже гниение – не гарантия покоя. Идиоты активны. Идиоты крадут. Идиоты лишают тебя крыши над головой».

Он вернулся к столу. Взгляд упал на коробку из-под кроссовок. Не стихи теперь манили или пугали. Манила простота жеста, окончательность. В мире, где воруют даже твой "мусор", где рушатся стены твоего кокона, акт уничтожения своего не рожденного творчества становился единственным доступным, тотально контролируемым действием. Парадоксальный жест самоутверждения через самоуничтожение.

«Соколов украл прошлое. Арендодатель отнимает будущее. Знание о воровстве – не стимул к действию, а доказательство его бессмысленности, – пронеслось в голове. – Но это… это я могу сделать. Последний акт воли. Сжечь мосты в никуда».

Звук: Шипение в наушниках сменилось гробовой тишиной, нарушаемой только тиканьем системных часов ноутбука и далеким гудком сирены за окном – диссонирующий саундтрек к решению, которое созревало в нем с ледяной ясностью.

Гениальный мусор

Разрыв стихов

Тишина после письма и SMS была не пустотой, а давлением. Как вода на глубине, она сжимала виски, вытесняя воздух из легких. Марк сидел на полу посреди своей комнаты, спиной к кровати. Перед ним, как обвинитель на суде, стояла коробка из-под кроссовок. Не потертая временем, а выглядящая внезапно жутко новой, инородной в этом хаосе книг и пыли. Из нее, словно пепел феникса, который так и не возродился, торчали уголки исписанных листов, блокнотов, клочков бумаги – весь его "гениальный мусор", все, что он когда-либо осмелился записать и тут же спрятал от мира, от себя самого.

Он не зажег свет. Лунный луч, пробивавшийся сквозь не до конца задернутую штору, выхватывал лишь коробку и его руки. Этого было достаточно. Достаточно для казни.

Первая страница. Старый блокнот с облезлой обложкой. Стихи восемнадцатилетнего Марка – пафосные, наивные, пропитанные невыносимой тоской по миру, который он уже тогда боялся. "Искал смыслы в звездной пыли / Нашел лишь пыль на ботинках…" – прочитал он про себя, и горькая усмешка исказила губы. "Идиот. Думал, что это гениально? Это и есть пыль. Мусор". Р-р-раз! Звук рвущейся бумаги в тишине комнаты прогремел, как выстрел. Он порвал лист пополам, потом еще и еще, методично, превращая строки в белые конфетти. Скомкал. Бросил обратно в коробку. Не в урну. В коробку. Туда, где мусору и место.

Вторая страница. Эссе, написанное в приступе ночного озарения после "Фальстарта". Острая, циничная зарисовка о фальши веселья, о позолоченной пустоте Ильи, о бегстве Ани от себя в суете, о Сашином сарказме как последнем бастионе. "Мы танцуем на краю черной дыры / Под звуки техно-метронома…" Р-р-раз! "Черная дыра? Это ты, Марк. Ты и есть эта дыра. Втягиваешь свет собственных мыслей и ничего не излучаешь". Скомкал. Бросил в коробку. Звук сминаемой бумаги был похож на хруст пустых пакетов под ногами.

Третья страница. Самые сокровенные. Стихи, написанные в моменты редкой, почти болезненной откровенности с самим собой. О страхе быть увиденным и не увиденным одновременно. О любви, которая так и осталась набором букв в голове. О тишине, которая звенит громче крика. Рука дрогнула. Он зажмурился, почувствовав жгучую волну стыда – не за слова, а за то, что посмел их записать, поверив хоть на миг в их ценность. "Гениальный мусор… Запертый в коробке из-под кроссовок. Вот твоя судьба. Не музей, не книга. Коробка. Могила". Р-р-р-а-аз! Он рвал яростнее, злее, не сдерживаясь, словно вырывая что-то живое из своей груди. Бумага сопротивлялась, рвалась неровно, оставляя зазубренные края. Скомкал с силой. Бросил. В коробку.

Он рылся в ней, как могильщик, выуживая все новые и новые свидетельства своей "гениальности" – полу-законченные рассказы, философские афоризмы, черновики писем, которые никогда не были отправлены. Каждый лист встречал один приговор: Р-р-раз! Скомкать! В коробку! Коробка наполнялась. Белесые комки бумаги лежали поверх книг, гитарных медиаторов, старых билетов – настоящий мусорный коллапс его внутреннего мира.

Звук: Тишину комнаты теперь рвали только резкие, сухие звуки рвущейся бумаги и глухое шуршание комков. Ни музыки. Ни мыслей. Только механический ритуал уничтожения. Каждый разрыв – акт отрицания. Каждый комок – плевок в свое прошлое "я", которое осмелилось мечтать, чувствовать, творить. Он дышал тяжело, воздух свистел в горле, но слез не было. Была пустота холоднее лунного света.

Вот он – апофеоз его "счастья". Тот самый "осознанный покой", к которому он стремился. Больше не надо бояться оценки. Не надо бояться неудачи. Не надо бояться, что его мысли украдут – он сам превращает их в никчемную труху. Бездействие достигло своей высшей, разрушительной формы – действие по уничтожению возможности действия. "Живи счастливо"? Живи в тишине. В покое пустоты. В коробке".

Последний лист. Маленький, вырванный из блокнота для записей. Одна строфа, написанная дрожащей рукой еще вчера, после письма о Соколове:

"Тишина звенит громче лжи,

Знанье – яд в разбитой чашке.

Выбора не дано уже:

Гнить в углу или… в фальстарте?"

Он взглянул на нее. Не читая. Просто взглянул. Потом медленно, почти нежно, сложил листок вдвое, потом еще. Не стал рвать. Просто положил сверху на комки в коробке. Белый флажок на мусорной горе. Капитуляция.

Финал Кульминации: Марк отодвинул коробку ногой. Она встала в угол, рядом с диваном, уродливый белый курган. Он откинулся на кровать, уставившись в потолок. Тишина вернулась. Абсолютная. Без шипения в наушниках. Без стука сердца – оно билось где-то очень далеко. Его руки были в мелких бумажных порезах. На полу валялось несколько белых клочков, вырвавшихся во время яростного уничтожения. Один, совсем маленький, с полоской текста, прилип к его джоггерам. Он его не заметил.

"Гениальный мусор… запертый в коробке…" – подумал он, и мысль звучала не как боль, а как констатация факта. "Тишина. Покой. Счастье?"

Вопрос повис в ледяном воздухе комнаты. Ответом была только тяжелая, окончательная тишина. Его личная "Громкость Жизни" была заглушена. Сознательно. Окончательно. Казалось бы.

Строчка на квитанции

Первое действие

Тишина после казни стихов была иной. Не звонкой пустотой, а тяжелым, влажным вакуумом, будто воздух пропитали частицы разорванной бумаги. Марк существовал в режиме автономного выживания: спал урывками, питался тем, что не требовало готовки, избегал взгляда на коробку-могильник в углу. Угроза выселения (осталось 5 дней) превратилась в абстрактный фон – очередное доказательство абсурда мира. Даже письма деканата о плагиате Соколова теперь вызывали лишь вялую волну цинизма: "Украли мусор. Теперь судятся за право им владеть. Идиотизм в квадрате".

Он сидел на краю кровати, разглядывая квитанцию за электричество – ярко-желтый прямоугольник, выбивающийся из серости комнаты. Последняя оплата перед выселением. Символ конца. Он механически перевернул ее. Гладкая, чистая, безликая обратная сторона. Идеальный экран для новой иллюзии? Или могильная плита для последней мысли?

Взгляд упал на джоггеры. И там, у колена, все еще цеплялся за ткань тот самый уцелевший клочок – "Тишина звенит громче лжи…". Он отклеил его, разгладил пальцами, оставившими на бумаге жирный отпечаток. Прочитал не глазами, а памятью тела, ощущая знакомый спазм под ложечкой. "Звенит… – эхом отозвалось в голове. – Как набат по всему, что похоронил".

Рука двинулась сама. Не к коробке-урне. К столу. К дешевой шариковой ручке с разбитым колпачком. Он взял ее – пластик был холодным и чужим. Поднес к чистой изнанке квитанции. Не строчку. Не стих. Не "гениальность". Просто реакцию. Отклик на крик прошлого себя. Как эхо в пещере собственного оцепенения.

Шариковый стержень скрипнул по шершавой бумаге. Звук показался оглушительным в мертвой тишине комнаты. Он вывел одно слово, сильно нажимая, будто выдавливая его из глубин:

ЗВЕНИТ.

Потом остановился. Смотрел. "Звенит". Глагол. Констатация. Ни метафоры, ни глубины. Просто факт. Тишина действительно звенела. В ушах. В опустошенной голове. В этом гробу комнаты. И это слово на квитанции казалось единственной правдой в мире лжи, предательства и самоуничтожения.

"Мусор на мусоре, – пронеслось в голове, но без прежней ядовитости. – Квитанция в мусорку. Слово – туда же. Ничего не изменит".

Но он не смял квитанцию. Положил ее рядом с клочком стиха. Два обрывка. Два времени. Один – крик боли. Другой – тупое эхо. Ничего цельного. Ничего ценного. Абсурд. И все же…

Взгляд уперся в ноутбук. В пустой документ "Диплом.doc". Мигающий курсор на белом поле – немой укор и… вызов. "Один абзац, – подумал он, и мысль была простой, как та квитанция. – Не шедевр. Не истина. Мусор. Но… свой. Здесь. Сейчас. Пока комната еще моя".

Он не сел писать. Страх парализовал сильнее, чем когда-либо. Но он открыл файл. Оставил его здесь, на виду, рядом с квитанцией и клочком. Мигающий курсор стал метрономом в тишине, которая… звенела.

Действие: Марк встал. Подошел к коробке в углу. Не открывал. Просто коснулся картонного бока пальцами, все еще в бумажных порезах. Пыль легла на подушечки. "Гениальный мусор… – повторил он мысленно, но интонация была не эпитафией. А… вопросом?"

Он взял гитару Ильи (пыльный декор в углу). Не настроил. Тронул одну струну. Дребезжащий, фальшивый звук сорвался и замер, растворившись в звонкой тишине. Марк усмехнулся. Не цинично. С горькой, усталой самоиронией.

"Первый фальшивый аккорд, Кирилл? – мелькнуло. – Держи. Звучит как правда".

Развязка: Это не была победа. Это было первое микроскопическое действие после казни. Не гениальное. Не идеальное. Не обещающее счастья. Просто шаг. От разрыва стихов – к слову на квитанции. От мертвой тишины – к фальшивому звуку струны. От слепой капитуляции – к открытому файлу с мигающим курсором. Эскиз Правды начинался не с шедевра, а с квитанции, на которой было написано одно слово: "ЗВЕНИТ". И этот звук – его первый, истинный голос.

"Эскиз Правды"

Комната Марка, за несколько дней до выселения. Вечер.

Квитанция со словом "ЗВЕНИТ" лежала на столе, рядом с уцелевшим клочком стиха и открытым, все еще пустым "Диплом.doc". Мигающий курсор упорно отсчитывал секунды. Марк взял гитару Ильи. Не для украшения. Впервые. Она была тяжелой, незнакомой, чуть пыльной. Он не стал настраивать ее идеально. Какая разница? Фальшь – его новая правда.

Он сел на край кровати, лицом к коробке-могильнику. Рука дрожала, когда он перебирал струны, ища один простой аккорд (Am). Звук вышел глухим, дребезжащим. "Как тот клочок на квитанции", – подумал он без злости. Попробовал другой (F). Чуть чище, но все равно неуверенно. Он закрыл глаза. Вспомнил звон тишины после уничтожения стихов. Вспомнил скрип ручки по квитанции. Вспомнил свой внутренний голос, который все эти годы шептал стихи в темноте, боясь выйти наружу.

И тогда он запел. Негромко. Сначала шепотом, почти неслышно, поверх неуклюжих аккордов. Потом голос окреп, но остался голым, беззащитным, местами срывающимся на хрип. Он не сочинял новое. Он собирал эскиз из обломков: из уцелевших строк, из слова на квитанции, из боли разорванных надежд, из горького цинизма, из тишины, которая звенела правдой.

ПЕСНЯ: "ЭСКИЗ ПРАВДЫ"

Жанр: Bedroom Pop / Инди-Баллада | Настроение: Уязвимое, горько-ироничное, с проблеском хрупкой надежды.

Акустическая гитара. Звучит неидеально: струны чуть расстроены, пальцы иногда промахиваются, слышны призвуки задевания соседних струн, дребезжание. Не профессионализм, а искренняя попытка. Запись домашняя, "комнатная" – слышно легкое эхо пустого пространства, возможно, тихое шипение простого микрофона или даже запись на телефон.

Вокал: Мужской, баритональный, но без мощи. Дрожит от волнения, глуховат в начале, прорывается хрипотцой на эмоциональных пиках. Близко к микрофону, слышно дыхание, легкие всхлипы перед сложными фразами. Нет обработки (автотюн, реверб) – только сырая правда голоса. Иногда голос срывается или затихает до шепота, особенно в куплетах о боли.

Ритм: Медленный, неровный. Марк не держит идеальный темп, паузы могут быть чуть длиннее или короче, подчеркивая неуверенность и проживание каждого слова. Нет ударных

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.