Кристина Скофилд
Жизнь на износ

Богдан

Стеклянные двери главного входа начищенные, отполированные. Ни одного мелкого пятнышка, ни одного развода. В здании Отдела все такое – вылизанное, стерильное, в светлых тонах безупречности. На прилегающей к зданию территории по-умиротворенному тихо, спокойно и зелено. Разбитый в несколько ярусов сад обступает со всех сторон шелестом листьев, запахом цветов. Наверное, в подобных местах Ланьюн постигала джанны, пока моталась в экспедициях по Тибету. По крайней мере, что-то подобное описывала, когда говорила об идеальном месте для медитаций. Богдан так и не разобрался в этих ее буддистских захеронах, хотя она и говорила, что у него истинно буддистское спокойствие. Но дело в том, что это не спокойствие, а сдержанность. Принципиально разные вещи, похожие на поверхности. А глубже Ланьюн не пустил. Наверное, правильно сделал. Не сложилось у них по итогу.

Поднимаясь по спиральным аллеям, все еще удивляется чудесам акустической иллюзии. Бывает здесь каждый четверг, а удивление такое же, как впервый раз. Волна городского шума вспенивается только ближе к мосту. Накрывает с головой около кованых ворот. Чувствительный слух реагирует на меняющийся уровень шума болезненно. Приходится переключить режим ушного магтех-модуля. Впереди жизнь вскипает, бурлит и выплескивается самыми разными проявлениями, пока за спиной важно громоздится железобетонная конструкция Отдела Перераспределения Жизненных Сил.

Центральный район пестрит голограммами, визжащими (в некоторых случаях – буквально) вывесками: «Полная очистка кармы без хирургического вмешательства», «Переустановка родовой системы. Первичная диагностика бесплатно», «Вживление талантов железными нитями (в наличии золотые и вольфрамовые». Здесь, за яркими вывесками и проплывающими по стенам рекламными баннерами, почти не замечается обшарпанность массивных фасадов. Люди толпятся на перекрестке, пока ждут зеленый; толкаются локтями, коленками, плечами, спешат к лестницам на платформы скоростных городских поездов; сбиваются кучками около уличных кухонь быстрого питания, берут что-нибудь с собой и спешат дальше. Новоприбывших отличить от местных легко. Первые крутят головами по сторонам, ведутся на снующих в толпе зазывал, обязательно отсыпают на дно медной кружки кому-нибудь из поехавших. Ну, тех, которые в белых колпаках или красных рясах, собирают подаяния на открытие храма какого-нибудь нового религиозного течения.

Богдан доходит до «Ольгино», внутри просторного магазина людей больше, чем в вагоне утренней пригородной электрички. Очередь кривой линией вытягивается на крыльцо и еще на пару метров рядом. Если хочется шоколад из настоящего молока, а не сухого заменителя лабораторного происхождения, придется потратить пару часов, повезет – минут 30-40. Нина по удачной случайности замечает его через панорамное витринное окно. Машет рукой, мол, подожди, Богдан кивает головой и отходит на несколько шагов. Достает из кармана пачку сигарет и зажигалку, предварительно убедившись, что в радиусе пассивного курения нет ни одного ребенка. Не дай Всевышний – любой из предполагаемо существующих – дым попадет на чье-нибудь ненаглядное чадо.

– Привет, – Нина выбегает с цветастой подарочной коробкой маленьких шоколадок и конфет. Слегка запыхавшаяся, с выбившейся синей прядкой с наспех заплетенных кос, с приклеевшейся сладкой карамелью улыбкой. – Вот, держи. Мне просто скинь или наличкой давай, я потом в кассу сама доложу, чек же не нужен?

– Нет, – забирает коробку и кладет ей на ладонь несколько купюр, про себя отмечая, что руки у Нины уже не трясутся, хотя глаза все еще постекленевшие, со зрачком с маковую крошку и кожа в оттенке болезненного желтого. Ей бы отлежаться пару дней. Но Богдана это уже не касается. – Спасибо.

– Это что за наглость, – цепочка очереди рассыпается, люди расходятся-сходятся из стороны в сторону, чем то похоже на разворошенный муравейник. В двух богдановских – широких, солдатских – шагах вырастает женщина из типа всегда недовольных, слишком громких-наглеющих-нездешних. Из-за аппаратной маски для подачи концентратов магии на лице голос у нее механический и грубый. Пацаненок лет шести виснет на ее руке, готовый поддержать свою маму капризным воем в любой момент. Слаженный тандем. – Я тут больше часа стою! А ему, посмотрите, важной персоне персональная доставка. Нацепил на себя форму и думает, что все можно. Тоже мне защитники. От чего защищаете-то? От сахарного диабета, чтоль? И эта тоже, нет бы за кассой постоять, побыстрее отпустить покупателей, мы тут до китайского нового года стоять должны?!

Нина в падающей тени от громадной женщины совсем скукоживается, виновато тушуется, не находясь что ответить. Богдан к ней не поворачивается даже, выдыхает сигаретный дым в противоположную сторону. С равнодушием периферийно следит за тем, как та, наконец, зацепившись взглядом за его манжеты с бардовыми металлическими вставками, хмурится, а после, видимо, обдумав возможные последствия, нервно дергает сына за собой, возвращаясь в очередь.

Так бывает, когда ты служишь в Корпусе Национальной Безопасности; когда носишь отличительные знаки; когда помогаешь одной дурехе достать хелаты, чтобы вывести из организма избыточную магию, в обмен на то, чтобы покупать ольгинский шоколад без очереди.

День приятно солнечный, пустое сентябрьское небо наливается голубым. Но в Улье особо разницу в погоде и времени суток заметно разве что на верхних ярусах. Многоэтажки громоздятся вплотную, сплетаются мостами-переходами, повсюду двери, лестницы, балконы, остановки. А там, где между домами было хоть какое-то пространство, теперь протянута магистраль для ТА-05. Вагоны на хваленной магнитной подушке, может, и бесшумные, но вряд ли настолько близкое расположение к окнам жилых квартир нравится местным. Район каскадом уходит вниз, чем ниже спускаешься тем внимательнее стоит следить за содержимым своих карманов и настроением местных. Вероятность напороться на чей-то кулак/нож/пистолет возрастает в геометрической прогрессии. Когда родители Богдана получали квартиру здесь, район еще не был Ульем, считался перспективным; их семья считалась перспеперспективной. Но это было давно. Благо, пока еще третий ярус Улья выглядит более-менее прилично.

Тут, в отличие от Централки, торгаши предлагают блага поинтереснее: исцеление в кредит, настоящие персики, выращенные на настоящем дереве, месячный запас пакетированных порошков для улучшения работы энергоцентров, установка нового техмаг-модуля (прим. не всегда с лицензионным обеспечением и гарантией).

К Богдану не подходят, форма КНБ получше оберега, провожают взглядами презрительно-заинтересованными, тихим фырканьем, залегшим в складках лиц желанием проломить череп. Знают, что трогать нельзя, разговаривать тоже нежелательно. Лучше бы вообще без формы, а из оберега электромагнитный шокер. Но сегодня еще тащиться в Центральное Ведомство Корпуса, все официозно, по пропускам и биометрии у дверей каждого коридора.

В единственном подъезде блока пожилая женщина ворчит что-то раздвигающейся двери коробки из хромированной стали. Разговаривает со своей шизой, сказала бы Вторая. В костяных плечах-вешалках, с которых свисает кардиган крупной вязки, затянутых пучком седых волосах, серебряных перстнях-самоделках точно угадывает Клавдию Львовну. Заходит вместе с ней, прикидывая, сколько она успеет ему пожаловаться-рассказать-напомнить за то время, что лифт взбирается вверх по этажам.

– Ой, миленький, здравствуй. Чай опять в гости пришел? Видела маму твою сегодня с утра в гастрономе, видать, к твоему приходу-с кофе индийский покупала. Она ж его обычно не берет-с. Еще ж и импортный, ну точно тебя ждет.

– Здравствуйте.

– Ты своим-то напомни, что здесь им не фонд помощи малоимущим. Платить-с когда будут? Квиточки уже пришли из жил-конторы, я и Зойке, и этой твоей, непутевой сестричке, постоянно напоминаю, они вон, с прошлого месяца на табло должников первой строчкой.

Богдан вежлив. Ровно настолько, насколько предписывает служебный устав. Старается не слишком заметно коситься на дисплей с цифрами (23, 24, 25). Сцепляет руки за спиной, сцепляет терпением нервы.

– О моих уже как о своих переживаете.

– Да как жеш тут? Я старшая по блоку, меня такие дела касаются в первую очередь. А они мне всю статистику портят-с своими задолженностями и…

«Этаж 72. Квартиры на этаже 102-5, 102-7, 102-9. Приятного дня в Блоке-12 В», – синтезированный женский голос прерывает Клавдию Львовну.

– До свидания.

Богдан подходит к двери. Под ботинками цифровой коврик горит красной полосой с коротким «задолженность». Прикладывает ладонь к панели. «Доступ разрешен. С возвращением, Богдан», – тот же женский голос механически приветствует, будто никуда не съезжал, будто не было этих семи лет. Мать то ли не удаляла его дактилоскопию, то ли восстановила из домашней сети. Квартира все такая же. Пахнет гуляшом с картошкой, даже мама также поучает какую-то из дочерей. От двери метровый отступ-полукруг, две ступеньки, просторная по меркам Улья гостиная с той же мебелью, техникой, людьми (хотя их стало меньше), циркульно-круглое единственное окно в комнате. Из обновленного цифровые панели, современные энергосберегательные асперы под потолком. Но кажется, что стало теснее. Или больше не вписывается разворотом массивных плеч, не вмещается по периметру стен. На миг на сетчатке глаз воспоминания отпечатываются образами; такими четкими, что становится дурно, удушливо. В глотке кадык напряженно дергается от фантомных болей.

– Богдан, – топот детских ног слышит на секунду раньше восторженного крика. Плюшка бежит к нему, падает в раскрытые объятья и вцепляется в шею крепко-крепко, как только может десятилетка. – Ты скучал по мне?

– Конечно. Я тебе кое-что принес. Она хохочет, ластится котенком, поудобнее устраиваясь в кольце рук, и ждет обещанного «кое-чего». Богдан едва касаясь щелкает ее по носу костяшкой указательного пальца, губы чуть гнутся в улыбке.

– Что ты ее таскаешь? Поставь, она большая уже, – мама машет кухонным полотенцем, вся дерганная, взвинченная, – Плюшка, отцепись от него. А ты, давай, разувайся и идем есть, только тебя ждем.

– Мог бы и не наряжаться, мы помним, что ты у нас служитель закона, – следом из арочного проема выплывает Вторая, явно довольная собой, своей колкостью и нервозностью мамы. Понятно, по чьим плечам хлестко прошлось полотенце. – Ма-а-а, ну ты че такая злая? Бодя и так тут редко бывает, а ты даже привет ему не сказала.

– Закончила или еще поупражняешься в хамстве? Я сажусь за стол, а вы как хотите.

Заставлять мать долго ждать все равно что напроситься на порцию оплеух. И совсем не важно сколько тебе лет и какого ты роста. Богдан отдает самой младшей коробку. С радостными визгами она скачет по комнате, бежит показывать маме ольгинские сладости.

– Ну, привет, старший брат, весь при параде сегодня, что так?

Вторая обнимает его коротко. Так просто надо, так нужно встречать близкого человека, пускай из близкого у них только ДНК. Замечает у нее две новые сережки в ушных хрящах и две новые светло-голубые полосы под размашистыми скулами. Очередными модулями разжилась, а пальцы на правой руке до сих пор не восстановила, так и торчит одинокой веточкой средний с нарощенным кислотно-зеленым ногтем-листочком.

– По службе. Она не уточняет, он ей за это благодарен. Может, оно и к лучшему. Не лезть в жизни друг друга, не пытаться делать вид, что все в порядке. Потому что они – бардак, а не порядок. Семейный обед-почти-что-полдник относительно неплох. Разговоры ни о чем, переброшенные короткие вопросы-ответы. То, что произошло почти десять лет назад, их изменило; каждого по-своему, у каждого свой пласт из боли, обид и сожалений. Изменило выражение лиц, пролегло в изломах морщин, забилось в поры. Они трое – Богдан, мама, Вторая – друг на друга дольше пары секунд никогда не смотрят, как не смотрят на два пустых стула, отцовский и Май. Мама так и не выбросила их, не заменила новыми.

– Мам, я поела. Теперь можно шоколадку?

– Да, можно, но одну только.

– Давай две?

– Нет. Сказала же, одну.

– Пожа-а-а-алуйста, ну, мам, – Плюшка капризно надувает губы, смотрит на маму, но, напарываясь на непреклонность, заглядывается по-лисьи хитрыми глазами то на Богдана, то на Вторую. Выискивает в ком-то из старших поддержки.

– Тебе жалко? Пускай ест, – Вторая ведется первой.

– Она сейчас все съест, а потом будет просить еще. У меня денег столько нет ей на конфеты.

– Куплю еще. Магазин рядом с Отделом. Мне по пути.

– Хорошо, ешь. Потом у меня не выпрашивай.

Плюшка возвращается с коробкой, перебирает содержимое, по-детски определяя вкус по обертке, какая больше приглянется. Довольно улыбается брату, заодно хвастаясь дырками в десне вместо двух передних зубов.

– Они позавчера выпали, а потом мы ходили в ЖОПС, – объявляет торжественно, задирает подбородок. Первое посещение Отдела всегда впечатляет, в детстве это интересно, особенно, когда плата за магию всего-то два молочных зуба. Вторая давится смехом и картошкой, Плюшка не понимает, что такого сказала, но веселье подхватывает таким же заливистым хохотом.

– Плюшка! Запомни, не ЖОПС, а ОПЖС, – мама поворачивается к старшей дочери, выплескивается накатившим раздражением: – Смешно тебе? Это она от тебя, дурехи, понахваталась. Сколько раз повторять? Не выражайся при ней.

Богдан отстраненно ковыряет гуляш вилкой. В голове мысли оформляются стройным рядом. Заметил на предплечье матери электронную помпу для подачи магии в кровь. Но спросить напрямую ни к месту, ни ко времени. Не при Плюшке. Трет переносицу пальцами, прикидывая, сколько существует вариантов развития диалога, которые не приведут к скандалу.

Ни одного, если честно.

– Была необходимость? – начинает медленно, с осторожностью сапера, пускай на этом минном поле без шансов.

– Значит, была.

Тон материнского голоса делается тише, холоднее. От него теперь пробирает кости. Напарывается на ледяные иглы в радужках ее по-арктически холодных глазах. Он знает этот взгляд, эту до неестественного прямую спину, разведенные ровной линией плечи.

– В чем срочность? Отдел одобрил запрос. Недельная порция магии на каждую регулярно, – ровно, натужно, приходится постараться, чтобы голос не сорвался случайно раздражением: – Объяснишь?

– Тебя это не касается. Не думай, что можешь просто появиться через семь лет и лезть в наши дела.

– Я пытаюсь помочь.

– Справлялись же как-то без тебя.

– Вижу.

Не то чтобы намек, не то чтобы обвиняет в чем-то. Просто делается тревожно. За прошедшие полгода так и не привык к отсутствию четырех пальцев у Второй, к мысли о том, что маме нужны маг-помпы, чтобы имитировать нормальную работу внутренних органов, часть которых заменена композитивными тканями (уверен, что паспорта биосовместимости на них у матери нет). Все всегда начинается с молочных зубов. Знает по себе.

– Ты разговариваешь со мной, будто я ей эти зубы специально вырвала и побежала покупать на них магию. По-твоему, так было? И Второй я, наверное, все пальцы поотрезала! Сплю и вижу, как собственных детей разобрать на части ради лишней порции магии.

Материнское лицо – подтаявший ледник, Богдан – напоровшийся на него борт лайнера. Ничего сделать уже не успевает, трюмы затопляют соленые слезы. Как-то иначе представлял семейный обед. Плюшка хоть самая маленькая, но самая догадливая. По-тихому ретируется со своими шоколадками в другую комнату, чтобы случайно не задело.

– Ма, ну ты чего? – Вторая еще пытается побыть спасательной шлюпкой, касается маминой руки. – Богдан просто спросил, никто так не думает.

– Не надо меня трогать. Хватит с меня. Все вы знаете, как лучше и правильнее, все бы вы тут справились лучше. Плохая я мать, значит.

Вилка жалобно звякает по тарелке, стул со скрежетом проезжает по полу, мама поджимает губы, безуспешно пытаясь сдержать всхлип. Уходит. Богдан молчит. Извиниться бы по хорошему. Да вроде ничего плохого не сказал, правда, просто спросил. Вторая смотрит без осуждения, но с хорошо читаемым «вот зачем?».

– Покурим?

Выходят на лестничную клетку. Кто-то из курильщиков уже давно притащил сюда два старых кресла и тумбочку с пепельницей. Даже гибридная драцена в напольном горшке есть, шевелится под потоком воздуха. Богдан с сестрой с полминуты молча курят, слышно только как крутятся лопасти в здоровенной вентиляции старого образца. Давно уже таких не видел – и вентиляций, и по-домашнему уютных лестничных клеток.

– Ты в голову особо не бери. Мама не на тебя злится, а больше на себя. Ей тяжело помощь принимать, постоянно расценивает это как подачки и начинает думать, что не справляется.

– А она справляется?

– Да нет, конечно, – Вторая то ли фыркает, то ли смеется, улыбка у нее делается жесткой, прорезается в тенях тусклой оранжевой лампы ломанной линией. Давно уже выросла, понимает уже много. Это в богдановых воспоминаниях она задиристая двенадцатилетка ростом с соседского мальчишку-подростка. Трудно наверстать за шесть месяцев то, что упустил за столько лет. – Но тебе легче станет от того, что она это признает?

– Нет.

Сигарета медленно тлеет между пальцами. Богдан рассматривает листья драцены. Сестра перекидывает через быльцу кресла ноги, выдыхая вместе с табачным дымом:

– Ты тоже хорош. Ма, в общем и целом, права, от тебя ни слуху ни духу, а после сваливаешься как снег на голову, пытаешься все разрулить, даже не знаешь толком, как у нас тут дела обстоят, о себе ничего не рассказываешь. Парочкой порций магии и деньгами не отмажешься. Она не этого от тебя ждет. Ну и просто смирись с тем, что по большей части от помощи, особенно, материальной, ма будет отмахиваться.

– Что плохого, если счета или Плюшке репетитора оплачу?

– Ничего. Она просто не хочет зависеть от кого-то, как от папы раньше. Его не стало и че в итоге? В жопе оказались, еще и долги его выплачивали. Щас мы привыкнем, что ты все решишь, все оплатишь, можем во всем на тебя положиться, а после мало ли…у тебя еще служба такая, можешь и завтра сдохнуть. Ма мне тоже не разрешает перед жил-конторой долги погасить.

– Тебе почему?

– Ну как почему. Во-первых, принципиальная дохера. Во-вторых, это ж грязные деньги. Херней всякой занимаюсь, нормально не выучилась, на нормальную работу не устроилась. Все мозги мне уже выела, пока я у нее кантуюсь.

О том, что Вторая банчит на стороне магией, занимается мошенничеством с лицензиями на техмаг-модули и еще замешана в парочке угонов машин он знает. И о том, что вылетела со второго курса Академии Корпуса Национальной Безопасности за драку. И о том, что загар у нее совсем не акшукурский. Не спрашивает «как там в Керале, накаталась нелегалкой?», не говорит «ты не села до сих пор, потому что мне пришлось за тебя попросить-заплатить», не спорит с набившим оскомину «ты ничего о нас не знаешь». Богдан знает достаточно, чтобы понять – все пошло наперекосяк уже давно. С того самого дня.

– У себя не живешь, потому что…?

– Ой, не смотри на меня так. Че думаешь, если бы я от кнбшников или ментов пряталась, у мамы бы жила? Решила проверить, сколько смогу с ней на одной территори продержаться, – заметив замешательство, добавляет: – работу хочу поменять. Первое время с деньгами, наверн, туговато будет. Как на службе, кстати?

– По-разному.

– Понятно.

Еще недолго посидев под подъездные звуки и пару сигарет, распрощался с сестрой.

Богдан

Внизу, с торца блока, уже стояла служебная машина, благо, из самых простых. Лишнего внимания не привлекает.

«Конечный пункт – Район 11-С, здание 17-899. Приятной поездки. Погода на улице…», – Богдан не дослушивает, убавляет звук на дисплее управления. За окном суетливо, людно и всем друг до друга безразлично. Вечно спешащие горожане; проносящиеся на огромной скорости транспортные средства; голограммы размерами с высотки; высотки, путающиеся в облаках. Раньше, когда был моложе и наивнее, думал, сможет различить Май в любом количестве деталей. Постоянно присматривался к сотне лиц, носов, плеч и ног. Теперь же думает, что в месиве людей, машин и зданий не успеет заметить, даже если она пройдет мимо него.

Центральное Ведомство Корпуса похоже на огромный куб из кобальтового стекла. Отражает все снаружи, не показывает ничего внутри. Есть в этом что-то продуманное, метафорическое.

Богдан оказывается на двадцатом этаже в приемной ровно в 17:00.

– Особоуполномоченный комиссар оперативного исполнения Волошин. Назначенное посещение.

– Проходите, – личный секретарь командора показывает на дверь.

Лицо Глеба Андреевича в профиль в естественном освещении похоже на аверс на древних монетах – величественное и равнодушное. Но стоит ему повернуться, брови медленно съезжаются к переносице, скулы сжимаются-разжимаются дважды.

– Здравствуй, – рука указывает на ближайший стул к креслу самого командора, – Пропущу вступительную часть, считай, разговор у нас с тобой приватный. Прослушка в кабинете отключена.

– Здравия желаю. Это связано с «Зарей»?

Глеб Андреевич кивает поседевшей головой. Выглядит собранным, но измотавшимся (то ли за последние десять лет, то ли за последний год). Подходит к сенсорному столу. Темная поверхность загорается, пока водит по ней пальцами. Начинает без долгих предисловий, сразу к сути:

– Здесь захваченная учебно-исследовательская база «Зари», – комиссара перекрывает трехмерная проекция карты, достаточно детализированная, но почти без обновлений. Богдан понимает, что новых данных у Корпуса за не появилось. – А это – самая близкая точка, к которой смог подобраться полностью уничтоженный отряд. Два киллометра от базы. Система слежения работает исправно. Стоит отдать должное техникам, постарались. База была укреплена надежно, а захватчики отлично освоили все оружие, что мы им, считай, подарили. Мы до сих пор не понимаем, чего они хотят. Никаких перехваченных сигналов связи, никаких выдвинутых требований. По информации разведки ясно, что продвигаться в сторону Союза они не пытаются.

– Удалось выяснить количество захватчиков?

– Нет. Точно можем сказать только о количестве корпусантов на момент захвата. Их было 50 человек, все подростки от 14 до 18 лет. Сколько из них выжило – неизвестно. Из «ящиков» убитых бойцов знаем, что некоторые из них помогают захватчикам. Их лица опознала система внутренней базы Корпуса. На данный момент ситуация критическая. Мы не знаем, ни кто они, ни чего они хотят, ни как поставляют провизию на базу, ни как обслуживают технику. Ни как, черт возьми, они там выживают. Продвижение к базе усложняет местность. Большинство бойцов косят не захватчики, а магия, с которой не справляется тело. Я покажу, что с ними происходит.

Командор сдвигает голограмму с картой в сторону, открывая на дисплее стола видео. Записи с техмаг-линз умерших в хронологии произошедшего. По четкой картинке понимает, что это ТММ-КВ4 с системой «Зеркало». Такие могут передать изображение в реальном времени в отдел аналитики; такие доступны только спецподразделениям.

У Богдана чувства атрофированные, страх, как давно прирученный зверек, сопит под сводом ниобиевых ребер. Года, проведенных в отделе зачистки, свое взяли. Перепачканное ужасом сознание новые пятна практически не замечает. Так, слегка ведет плечом, рефлекторно пытается отгородиться от увиденного. А перед глазами картина мерзкая: разорванная кожа, выдернутые из суставов кости, вываливающиеся кишки и вытекающие глазные яблоки, магия буквально раздирает бойцов изнутри. Он подобное уже видел в приграничных районах. И однажды в собственном доме. Знает, что некоторые не умирают сразу. Мутируют, лишаются рассудка, но людьми их уже назвать нельзя. Становятся агрессивными и опасными. Поэтому таких приходиться устранять на месте.

Он подобное уже видел в приграничных районах. И однажды в собственном доме. Но это – отличается от всего, что всплывает в памяти. Не ужасом происходящего, а деталями.

– Разрешите посмотреть запись сначала еще раз.

Глеб Андреевич перематывает в начало. Богдан теперь смотрит внимательнее, пытается сопоставить изображение с собственными воспоминаниями. Какая-то мелкая, но существенная разница.

– Что-то заметил?

– Не могу дать точный ответ, командор. Скорость воздействия магии пугающая, но, полагаю, связана с близким расположением к Диким Землям.

– И да и нет. Не ломай голову, пусть с этим разбираются аналитики. Пока ясно, что дело не только в устойчивости сотрудников к магии. Есть дополнительное воздействие, предположительно, искусственно созданное. Исследовательскую группу ученых отправить не имеем возможности из-за большого процента риска смертей и, что важнее, утечки данных. И без этого слишком много погибших, ни один из отрядов не вернулся, семьи уже начинают задавать вопросы. Допустить огласку у нас нет права.

– Так понимаю, дело передаете мне?

– Верно. В общих чертах ты осведомлен о «Заре», я открою тебе доступ к засекреченным архивам, чтобы ознакомился со всеми деталями. Твоя задача – попасть на территорию базы и узнать все о том, что там происходит. Если мы обновим данные, то сможем понять, как уничтожить захватчиков с минимальными потерями.

О «Заре» Богдан действительно знал только в общих чертах. Проект стабилизации магии на генном уровне. Базу построили двадцать три года назад. Выбор места был не случайным. Достаточно удаленное, но стабильное. По крайней мере, было когда-то. Пока Корпус контролировал базу, были получены данные об увеличении неконтролируемой магии на территории. Магический климат изменялся в течении хода исследований. Поначалу в допустимых пределах, а когда стало понятно, что местность становится опасной, было решено перенести базу. Не успели.

– Сколько человек у меня будет?

– Нисколько. Только ты.

– Комиссар, прошу прощения – ровно, напряженными до предела голосовыми связками, – как вы себе это представляете? Один комиссар оперативного исполнения должен сделать то, чего не смог элитный отряд?

– Решено сменить тактику. Ты отправишься туда не как особоуполномоченный комиссар оперативного исполнения Корпуса Национальной Безопасности, а просто как Богдан Волошин. Человек, который ищет свою без вести пропавшую сестру. Если ублюдки научились взаимодействовать с магией, то, без сомнения, знают методику маг-детектора, в твоем случае это почти правда. К тому же, есть у тебя одна особенность, – по плотно сжатой челюсти, по неровному такту, отбивающемуся мужскими пальцами по краю стола, по взгляду Богдан догадывается, на что командор намекает, – возвращаться оттуда, откуда обычно не возвращаются.

«…можем во всем на тебя положиться, а после мало ли, у тебя еще служба такая, можешь и завтра сдохнуть», – голос сестры проходится по мыслям заточенным клинком. Задевает за немногое оставшееся живое. Как-то стыдливо и тяжелее дышать. Потому что у него приказ, а за спиной маячат образы матери и сестер. Может, и рад бы обернуться, но со своей службой повязан так, что если и выйдет из Корпуса, то только ногами вперед.

– Сроки?

– Сколько потребуется. Но я жду от тебя максимум усилий, не слишком затягивай. Секретариат давит на нас, пресса уже пытается разнюхать, что происходит. На базе и территории в полтора километра около нее стоят глушилки, чтобы передать сведения, тебе нужно будет выходить из радиуса их действия. Скорее всего, «Зеркало» даже с твоим ТММ не пробьется. Связь будешь поддерживать с базой Корпуса «Вулкан», которая находится в ста двадцати километрах оттуда. Возможную поддержку и координацию обеспечим. Напрямую с центром связываться рискованно.

– Какими методами могу пользоваться? Ограничения?

– Никаких. Поступай, как посчитаешь необходимым. Говори им что хочешь: представляйся бывшим сотрудником Корпуса, который ненавидит всю систему, дезертиром, наемником, бедолагой, надеющимся найти сестру. Если поймут, что ты комиссар на задании, убьют сразу. Главное попади на базу и не раскрой себя. Тебе нужно узнать их численность, сколько у них оружия, как они снабжают базу всем необходимым, как защищаются от неконтролируемой магии. И сколько они узнали о «Заре».

– Время на сборы, подготовку?

– Неделя. Изучи пока все архивные данные о «Заре». О твоем задании будут знать только я, Секретариат и старшие сотрудники «Вулкана». Доберешься до Сектора-15-76 Якутской Сахи на поезде как гражданское лицо. Пропуск на въезд в сам Сектор у тебя будет оформлен через Отдел в частном порядке. В базе Корпуса операция документироваться не будет. На время ты будешь числиться как комиссар в отставке. Все дальнейшие распоряжение получишь уже на месте.

– Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Такая секретность связана с недавним взломом серверов Корпуса?

– Да. Не верю я в то, что кто-то способен взломать наши сервера без участия изнутри. Лучшие техники разрабатывали протоколы защиты, ни одного взлома за более чем сорок лет. В Корпусе завелась крыса. Этим уже занимаются. А пока не найдем предателя, целесоцелесообразно сохранять повышенную бдительность.

– Разрешите еще один вопрос, – после утвердительного кивка Глеба Андреевича, спрашивает: – Что планируете сделать после получения информации о захватчиках?

– Ликвидировать всех.

Вторая

– Отправил ключ-метку тебе и маме. Порцию на человека регистрируют раз в неделю. Старайтесь забирать по четвергам, очередь меньше.

– Окей. Не зайдешь? Мама с Плюшкой через полчаса где-то вернутся.

– Не могу.

Вторая кивает головой. Разглядывает коробку с порциями магии на троих. Запакованные, с несодранной пломбой, даже регистрационный номер сбоку. Не то что та херня, которую она доставала в обход Отдела.

– Когда вернешься?

– Не знаю. Мне пора.

Богдан пропорционален в резких углах плеч, рук, спины и глаз. Бдит свои границы и говорит мало, только по делу. Всегда был таким. Когда-то подводила дикция, стеснялся, сейчас, видимо, привык. Второй хочется о многом спросить, хочется сказать «спасибо» (знает же, кто ее отмазал от уголовки), хочется рассказать, как скучала, как рада, что он вернулся, хоть и по-детски обижается до сих пор за годы упрямого молчания. Сказать бы как боится, что он опять пропадет на несколько лет. Но выходит что-то едкое, почти злое:

– Надеюсь, не сдохнешь. Плюшке кто этот ольгинский шоколад покупать еще будет?

Мама права. Если твой родственник сотрудник Корпуса Национальной Безопасности, можно забыть, что он вообще существует, что Богдан с ними надолго. На Вторую накатывает беспокойство, что-то не так. Сдержаннее обычного, отсраненнее, мрачнее, что ли? Наученная жизнью/обстоятельствами/людьми улавливать малейшие вибрации эмоций, пытается понять. Но не спрашивает. Он бы и не ответил.

– Богдан.

Он останавливается около открытых дверей лифта, в коридоре сегодня особенно людно, въезжают новые соседи. Cуетливо, шумно в топоте ног, в основном, видно носы из-за полиуретановых коробок, слышно только переругивания из-за этих же полиуретановых коробок. Вторая складывает руки хиремами.

«Ты – неприятности – нет – лезть»

«Помню»

Язык жестов уже не кажется необходимостью (Богдан уже давно слышит, Вторая уже давно разговаривает). Кажется чем-то личным, родным, отбрасывающим лет на пятнадцать назад. Второй тогда дома не сиделось, а общение со сверстниками заканчивалось сбитыми коленками или разбитыми носами (ее собственным тоже). Богдан часто ловил у дверей, диалог почти всегда был одинаковым. Таким, как сейчас. Он не улыбается, но взгляд светлеет, от насыщенного аспидного до мягкого грифельного. Его заглатывает раскрывшаяся пасть лифта. Вторая провожает брата взглядом, прикидывая, за сколько сможет загнать свою часть магии. Запросить можно прилично.

Не продавала магию давно, хотя книжка контактов все еще полнится нужными номерами. Куда регулярно сбывать маг-порции знает, нынешние расценки уточнить только надо. На первое время пойдет, но если попадется, подставит и Богдана тоже. Не хочется. Он уже раз за нее подставился. Зарабатывать чем-то более-менее легальным и вернуться в дом родной? Не уживаются они с мамой. И черт бы с ним, но куда пойти работать? В круглосуточный за кассу, за стойку какого-нибудь бара или, если поднатаскаться, в реальную автомастерскую? У нее, мягко говоря, узкопрофильные навыки, с такими мало куда сунешься. Да и с ее «послужным списком» мало куда возьмут. А корячиться за копейки перспектива не из лучших.

Вторая устало таращится в окно, чувствует себя потеряно, потрепано. Перед глазами снова маячат уведомления о пропущенных вызовах, непрочитанных сообщениях. Нельзя было так пропадать, надо бы объясниться или окончательно послать их всех на хер и уйти куда-нибудь подальше. Например, в Ямунотри Дхам. Совершит паломничество по гималайским горам и там же останется жить. Задолбало.

***

Перед матерью ей потом приходится отдуваться за двоих: нет, он не предупреждал, не знаю почему, не знаю куда собрался, ни о чем не говорили толком. Ни то злится, ни то расстраивается. Может, и то, и другое. Мама собой заполняет все пространство, от ее эмоций деться некуда. Вторая думает, что пора уже сваливать, нагостилась. Дело не только в Богдане. Накопилось, понять можно.

У Плюшки юбка лицеистской формы внизу ободранная, восстанавливающая маг-сетка на руке и взгляд затравленного лисеныша. Скалится им с мамой и ничего не хочет говорить, кроме повтореного с десяток раз «упала с лестницы». А это значит, что драка все-таки была и Плюшка проиграла.

– Пойди ты с ней поговори.

– О чем, ма?

– В смысле – о чем? Ты не видишь?

– Я тебе сразу говорила, когда ты еще пристроила Плюшку в этот долбаный лицей, что эти золотые детки ее не примут. Че ты теперь хочешь-то?

– Хочу, чтобы хоть у кого-то в этой семье было нормальное будущее.

– Ты бы спросила лучше, чего она сама хочет. Не? Не думала?

– На тебя похожей быть она хочет. Когда до тебя дойдет, что она во всем равняется на тебя? А какой пример ты ей подаешь? Как воровать, бить морды и показывать всем средний палец?

Вторая не понимает, что это за чувство. По вкусу как лимонная цедра, вяжет язык и щиплет горло. Горько, кисло, неприятно. Мама просто устала, мама делает, что может, мама пытается, как лучше. Повторяет про себя мантрой по-утрам, а по-вечерам всегда срывается. Не работают эти гребаные мантры.

– Я не виновата в том, что ты не способна стать для нее ни примером, ни авторитетом, – мог бы выйти скандал, эмоции на лице мамы прочесть гораздо легче, чем хотелось бы. Но Вторая ходить по кругу не собирается, за годы жизни под одной крышей уже сказали друг другу все, что могли. Добавляет спокойнее: – Пойду поговорю с ней.

У Второй щемит внутри, когда видит сестру, лежащую на кровати. Похожа на ежа, нелепо скрутилась в комок, подтянув к себе коленки, и отгородившись подрагивающей синим маг-сеткой, как иголками. Плюшка получает важный урок, который Вторая когда-то получила тоже.

Ты можешь быть самой рослой девочкой во дворе, можешь сильным ударом кулака попасть точно в солнечное сплетение, можешь ничего и никого не бояться. Но всегда найдется кто-то выше, сильнее, смелее. Всегда найдется кто-то, кто захочет навредить без причины, от кого ты не сможешь защититься. Она хорошо помнит это чувство тупой беспомощности и желание сжаться в крохотную точку, чтобы никто не видел и не пытался пожалеть. А Второй охренеть как жаль, что младшей сестре приходится через это пройти.

Садится рядом с кроватью так, чтобы Плюшка ее видела. Складывает пальцы в очередность нескольких пазов, после указывая на маг-сетку. Когда-то Богдан и Май придумали собственные обозначения слов на основе жестового языка. Май научила Вторую. Вторая научила Плюшку.

«Кто – Сделать?»

«Мальчик – Два»

«Почему?»

Плюшка касается пальцем десны с вмятинами вместо двух передних зубов; на пальцах – буквально – поясняет, что ее обозвали, как обзывают всех, кто меняет части себя не магию – кусочницей. Одного из них ударила книжкой по носу, началась возня с дерганием за волосы, размахиванием кулаков, а после Плюшке пытались заломить руку, переборщили. По итогу – один сломанный нос, одна сломанная рука и с десяток ссадин-синяков.

«Драться – Учить – Ты»

«Нет»

– Ну и ладно, я сама научусь.

Плюшка отворачивается к стене, шмыгает сопливым носом. Вторая выхватила эстафету старшинства давно, но внезапно. Так же внезапно, как умер отец, как пропала Май, как ушел Богдан. И до сих пор не то чтобы научилась подбирать слова для этих гребаных сестринских наставлений. Сказать бы что-то правильное, но не звучать как мать.

– Ты совсем мелкая была, когда меня поперли из Академии КНБ и не помнишь всей этой хрени, которая потом творилась. Ма думает, ты еще маленькая, чтобы понять, но ты с мозгами, до тебя дойдет. Пока я там училась, тройка придурков все время меня задирала, оскорбляла, цеплялась ко мне без повода, ну я и не подралась с ними. В итоге, двое из них оказались в больнице. Мне тоже досталось, но им сильнее. Я собой гордилась, вмазала им как следует и все такое. А знаешь че было дальше? Меня выперли, а их – нет. Драку-то начала я. После родители этих пацанов написали заявление, а нашей маме пришлось возместить расходы за их лечение. Ну и кому я что доказала? Я это все к тому, что дракой ты ничего не решишь и не добьешься.

– Это несправедливо.

Вторая ложится рядом, прижимает к себе плачущую сестру. Хочется накрыть ее руками так, чтобы от всех, от всего; хочется стать самой мягкой комфорелью, чтобы ей было удобно и тепло; хочется оставить в своих объятьях навсегда, чтобы не узнала, что жизнь нихера не справедлива.

– Я знаю, мелкая, знаю.

– Что мне делать?

– Ничего. Если побьешь их, они так и останутся придурками. Ничего не изменится. Они цепляются к тебе, чтобы ты разозлилась или испугалась. Просто сделай вид, что тебе все равно, скажи им, типа, ну да, я отдала свои молочные зубы и получила порцию магии, и? Скажут, что твоя семья бедная или еще че, скажи, да, я знаю, а дальше? Обзовут? Посмейся и скажи, что они могут называть тебя как угодно, твоя жизнь не колыхнется из-за этого. Как только они поймут, что от тебя нет ответной реакции, им станет скучно и они отстанут. А такие идиоты не заслуживают твоей злости, даже твоего внимания.

– Думаешь?

– Ага. Давай поспорим.

– На что?

– На твой зуб или на мой палец.

Смешок Плюшки тихий и короткий, не то чтобы ей сразу полегчало, но больше не плачет. Вторая улыбается, обнимает покрепче и целует сестру в макушку. Еще сколько-то болтают о простом, повседневном. После перед уходом говорит, мол, пусть не переживает, две порции магии и рука в норме будет, по себе знает.

С мамой прощание выходит скомканное. Сколько ругани было, а каждый раз мерзко как в первый.

Вторая

Уведомление о просроченной лицензии программного обеспечения сегодня особенно раздражает. Кажется, что даже восклицательный знак с дисплея на приборной панели таращится на нее с осуждением. Вторая роняет голову на руль, желание об этот руль расшибить себе лоб. Злиться на маму так же бессмысленно, как на жизнь. Но внутри все еще возня сожалений и обид. Просто проглотить в очередной раз не получается. Завалиться вечером в «Подвал», что ли. Запить. Гвоздь писал, там обновился ассортимент настоек. Да, писал. Они всей ей писали, звонили. А она до сих пор не знает, как поступить.

Решит по дороге.

«Уберите руки с руля или отключите автопилот», – в салоне неприятно пищит голосовой помощник. Вторая откидывается на сиденье, выругивается под нос то ли на себя, то ли на долбанутую ИМ-ку третьего поколения. Стоило давно заменить на что-то поновее, посовременнее, отживают свое индукторные машины. Но не станет. Местами потертая обивка, криво перепрошитая система, каждая царапина ощущаются привычно и по-родному. Первая стоящая вещь, которую смогла себе позволить; единственная вещь, чувсвующуяся не бессмысленной и приобретенной только для себя, ради себя.

– Соберись, твою мать, – шипит отражению в зеркале заднего вида. В голове будто насорено.

Плотнее, чем в ЦТР-А-311, застройка только в Улье. Тут тоже здания разных форм и высоты почти налезают друг на друга; улицы сужаются, закручиваются тесными переулками. А переулки забиты не разгруженными ящиками, импровизированными прилавками на этих ящиках. Люди не вмещаются в границы тротуаров, толкаются, препираются, торгуются, вылезают на проезжую часть. Приходится сбросить скорость до несчастных 5 км/ч. Соревнующиеся в креативности и узнаваемости движущиеся рекламы выползают за пределы экранов. Вывески, голограммы, натыканные на каждом шагу баннеры размером с рослого мужчину. Чем темнее, тем насыщеннее дикая пляска цветов, от которой рябит в глазах. Торговля круглосуточная, оптом и розницей, на любой кошелек (солидный и не очень). Покупаешь все, что можно. Что нельзя тоже, если знать, на каком углу искать.

На самом краю района, где уже не так людно и шумно, справа маячат открытые ворота «Гаража». Паркуется сразу за ними. По меркам Торгашки автосервис отхватил приличную площадь.

Не успевает сделать и двух шагов, как замирает на месте. На асфальте валяются четыре листовки, из которых как по команде встает голограмма человека в маске, полностью скрывающей лицо, и начинает трещать:

– Магия – бесконечный ресурс. Правительство не должно единолично ею распоряжаться. Магии хватит на всех! Магию – народу!

Вторая даже не заметила бы их на асфальте, но, видимо, среагировали на движение. Дешевый пластик трескается быстро, механический голос затихает под подошвой ботинка. Каждые пару лет появляются особо недовольные, призывающие к мятежу. Каждые пару лет очередного харизматичного, но не особо удачливого лидера местечковых восстаний отправляют под суд (если находят до того, как успеет сбежать). Не за сам протест, конечно, за что-нибудь сопутствующее ему типа поджогов, вандализма, порчи государственного имущества или причинение тяжких телесных. Потом правительство пойдет на встречу, добавит количество магии в санминимум или, как года четыре назад, введет Единый День Магического Резерва, когда за бесплатной месячной порцией очередь в ЖОПС и все его отделения тянется на километры. Пройдет время и опять по-новой.

Не то чтобы Вторую не интересовала судьба человечества, глобальное маг-изменение климата и что-то вроде будущего следующих поколений. Просто не сейчас и не здесь. Выбрасывает испорченные листовки в урну.

В автомастерской лампы выкручены на максимальную яркость. С порога по ушам долбят басы, Гвоздь возится под колесами «Кемерово-705». Узнает его по поношенным бордовым ботинкам, которым лет, наверное, больше, чем Второй. Исхан скрючился над открытым капотом какого-то китайца, «Хэ-Пин» вроде. Неотрегулированное музло привычно проезжается по мозгам и суставам. Непривычна возня с инструментами, работающее оборудование. Периодически шаманят над машинами кого-нибудь из бандоса или кого-то из знакомых Кости. Но сегодня слишком оживленно в автосервисе, который, в общем-то, и не автосервис толком, а так, подобие легального бизнеса.

– Привет, работнички.

– Охереть, объявилась – резкая интонация почти теряется, обоим приходится перекрикивать музыку, сразу и не разобрать эмоций. Мысленно взводит оборону, знала же, что перед друзьями тоже придется объясняться, просто не придумала пока как. Но сосредоточенное лицо Исхана за секунду становится улыбчивым. Вторая расслабляется. – Я б тебя обнял, но замараешься. Мы уже думали ты все, с концами съебалась. Ксюха, стоп!

Голосовой помощник, которому они дружным коллективом присвоили тупейшее, по мнению Второй, имя Ксюха обрывает трек. Тишину почти сразу разбивает раздраженный голос:

– Э, а че такое?

– Вторая пришла.

Гвоздь выползает из-под подъемника. По виду этим подъемником и придавленный. Росчерк чего-то острого от виска выбритой под тройку головы и до брови, залегшее фиолетовое пятно прямо в скос челюсти красноречивее любых вопросов-ответов. Догадывается, что в списке мест, куда его (и Исхана за внешнее семейное сходство) больше не пустят, пополнение.

– Нихрена производственная травма, – усмехается, прицениваясь в каком он настроении, может ли пошутить еще раз. С ним что со злой собакой, близко лучше не подходить.

– Херли на звонки отвечаешь?

– Занята была. Семейные разборки, как обычно.

– Ясно.

– Чьи тачки?

– Не знаю. Залетные какие-то, – Исхан убирает тыльной стороной ладони выбившуюся из густой косы прядь. – Костян сказал взяться.

– А мы с каких пор тачки чиним, а не угоняем?

– У него и спроси. Зря пришла, тебя сейчас тоже припахает.

– Сколько пальцев видишь? – Поднимает правую руку с единственным оставшемся пальцем, издевательски улыбается. Какой из нее автомеханик?

– Тебе надоест когда-нибудь? – Исхан закатывает глаза, Вторая хохочет.

– Ха-ха. Заплатку почаще носи, денег за нее столько отдала, а пылится в багажнике.

– Да-да, хорошо, мам. Костя у себя?

– Ага. Ксюха, музыку включи.

На этом заканчивают, расходятся кто куда: Гвоздь заползает обратно под подъемник, Исхан опять горбит спину над капотом, Вторая гремит ботинками по металлической лестнице, взбираясь на второй этаж.

***

В кабинете значительно тише. За плотно прикрытой дверью музыка уже не ощущается так мозгодробительно. Костя то ли ее не сразу замечает, то ли делает вид. Только спустя минуту кивает на портсигар, предлагая подождать, предпочтительно молча, это выучила давно. От зажатой во рту сигареты остается абрикосовый привкус. Щелкает пальцами левой руки, на самых кончиках пляшет огонек (– выпендриваешься? – само собой). Подкуривает, стряхивая с руки пламя. Костя усмехается, коротко, всего на секунду перед тем, как лицо снова становится непроницаемым. Но Вторая успевает заметить. Он тоже умеет такой фокус проделывать, но, в отличие от нее, предпочитает зажигалку – бензиновую, из мельхиора. Явно дорогая и коллекционная. И кто из них двоих еще выпендривается?

Вторая растягивается на диване, «Золотое руно» курится приятно.

Он мог бы предъявить ей за тотальный игнор, формально все еще работает на него. Мог бы выгнать сразу, с порога. Она бы из гордости ушла, окончательно. Было бы проще, быстрее. Но Костя спокоен. Будто это ничем не отличается от вечера любой другой среды.

Не зная чем еще заняться, разглядывает его. Сосредоточенные глаза цвета перезревшего финика, мелкие веснушчатые точки, прямой тонкий нос, ровные как под линейку скулы, тонкие пальцы, порхающие над экраном планшета. Ей всегда было интересно, был ли он в прошлом пианистом/виолончелистом/скрипачом? Костя о прошлом пробрасывается редкими фразами, что-то о семье из общества уровня премиум; об оконченном высшем в одном из тех пантовых университетов, о которых Вторая никогда и не мечтала; оставшихся бесполезных навыках, как сам выражается, от комплексного развития.

Но по нему и так видно, воспитание не такое, как у Второй или близнецов, без дворовых замашек. В насколько ярко красный не покрасил бы волосы, как бы броско и вызывающе не одевался, по нему видно – его место не здесь. Осанка слишком прямая, манеры, четко поставленная речь, как бы не пытался отрихтовать матерной грубостью. Даже эта заплатка вместо нижней челюсти не делает его похожим на тех упырей, с которыми иногда ведет дела.

Молчание тянется до самого фильтра. А после сталкиваются взглядами над столом.

– Сказать что-то хочешь?

– Да не, любуюсь, – почти искренне, почти непринужденно. Начинает понимать, что он специально, что действительно ждал, пока начнет говорить (читать – оправдываться). Знала, что разговор не из простых намечается, была готова. Но слова слепливаются в горле. Должна оправдываться, извиняться или обвинительно кричать? И должна ли?

– Льстишь. Это хорошо, – Костя поднимается со своего места, подходит ближе, – Может быть, я буду злиться меньше. Расскажешь, почему пропала на две недели?

Издевательский тон прошибает сильнее мощного удара в челюсть. Вторая скалится, под языком скатывается желчь. За озлобленным смешком прячет желание плюнуть в его высокомерное лицо.

– Искренне прошу прощения, что после того, как почалила на нарах сначала месяц в Керале, а после еще полтора хрен знает где в Китае, мне нужен был небольшой отдых. Надо было переварить, что ты меня тупо кинул.

– Ты проебалась. В следующий раз будешь осторожнее.

Вторая захлебывается злостью. У Второй внутренности стягивается в тугой узел. Ей крыть нечем, он прав. Попалась на мелочи, отсутствии въездных документов. Ничего серьезнее депортации ей не грозило, просто депортировали ее не сразу в Союз, а туда, откуда въехала по открытой границе. А процесс выяснения миграционной службой ее гражданства затянулся. Костя мог бы ускорить процесс, мог бы вытащить ее сразу из Кералы. Но не стал. Его «я не буду подставляться ради тебя» залезло иглой под ноготь. До сих пор болезненно ноет.

– Я такого отношения к себе не заслужила. Твоя тупая идея угнать ту тачку и ты же сам не нашел покупателя ближе, чем, мать твою, в Индии! А че сразу не в Диких Землях? В любом случае, сделка состоялась, деньги мы получили. Я со своей задачей справилась. В чем вообще твоя проблема? С хрена ведешь себя как мудачье? С хрена я тебе должна что-то еще объяснять? Ты сбросил звонок почти сразу, а у меня не много возможностей с кем-то еще связаться было, знаешь ли. Я тебе на игнор ответила тем же.

– Отнесись к сложившейся ситуации, как к уроку. Может показаться, что это жестоко, зато запомнишь на всю жизнь. К тому же, твоя доля в этот раз была значительно больше. В счет моральной компенсации.

– Иди нахуй, – на большее не хватает, чувствует себя выдохшейся и раздраженной.

– На хуй твоего мертвого папаши? – смотрит сверху-вниз, насмешливо.

За столько лет научилась уживаться с его ублюдочность, игнорировать провокации. Просто по привычке показывает средний палец. Это не задевает. Задевает, что Костя нисколько не сожалеет. А только заставляет чувствовать себя потрепанным щенком, которого он однажды подобрал с улицы; такие самые преданные, такие всегда возвращаются. Они оба это понимают.

Подрывается с дивана, чтобы хотя бы себе доказать обратное, собирается громко хлопнуть дверью и пропасть (на сколько хватит, еще на недельку, может, на три).

– Я бы не оставил тебя с тем, с чем ты не была бы способна разобраться самостоятельно, – он снова говорит, Вторую накрепко ввинчивает в пол. Не сдвинуться.

– Ты, блять, Господь Бог, посылать мне только те испытания, с которыми я могу справиться, или че там?

– Не упоминай имя Господа в суе.

– Да что с тобой не так?

– А с тобой? – Костя смотрит внимательно, чтобы не упустить момент, когда можно будет продолжить, когда в ней эмоции поутихнут. – Если тебе нужно еще время перебеситься – какие проблемы? Просто дай знать, когда будешь готова. Конечно, тебе обидно, ты злишься. Имеешь право. Но мы оба знаем, что ты допустила ошибку, у каждой ошибки есть последствия, а последствия – только твоя ответственность. Я бы тебя не бросил в безвыходной ситуации.

Голос у Кости успокаивающе мягкий, в диапазоне примирительного. Вторая устало трет ладонями лицо, ощущение из типа – переехало поездом. С ним всегда так. Пришла с желанием доказать его неправоту, а осталась чуть ли не с осознанием того, что устроила лишнюю драму. Но сам же сказал, что имеет право обижаться и злиться.

Молча подходит к столу, достает из его портсигара еще одну сигарету, закуривает.

– Конфликт исчерпан?

– Ты все еще мудак.

Костя хватает ее запястье, не сильно, но настойчиво тянет ближе к себе, ловя ртом фильтр зажатой в пальцах сигареты. Расстояние между ними ничтожное. Личное пространство Второй сжимается под натиском его грудной клетки.

– Это не ответ. Или хочешь послать меня снова? – выдыхает в лицо вместе с дымом, улыбаясь. Такими улыбками злость разоружается на раз; на два обиды падают из обоймы пустыми гильзами.

На его счет не обманывается. Долбаный манипулятор. Но вроде уже выссказала все, что накипело.

– Конфликт исчерпан, – взгляд проходит мимо него, слегка задевает его оттянутую тоннелем мочку уха, устремляясь к стене. По стене плывет гренландская цератия, всегда по одной и той же траектории. Второй почти смешно. Ощущает себя такой же – закольцованной голограммой на чьей-то стене.

– Зайди к Пауку, позову парней и поднимемся к вам.