Алексей Небоходов
Совок порочного периода

Глава 1

Ведомственный «Мерседес» плавно катился по разбитому асфальту, передавая в салон приглушённую вибрацию городской усталости. За тонированным стеклом мелькал безрадостный пейзаж: редкие прохожие, занятые мелкими делами, производили гнетущее впечатление. В их суете и жалкой усталости сквозила такая ничтожность, что даже воздух в салоне становился тяжелее, насыщаясь раздражением.

В мобильнике ныл помощник Витя, в очередной раз сорвавший важную сделку своей медлительностью. Его лепет вызывал во мне лишь брезгливую жалость, смешанную с глухой, почти физически ощутимой злостью. Слушая невнятные оправдания, я процедил сквозь зубы:

– Ты что, Витёк, опять решил меня подставить? Забыл, как чуть на нары не загремели? Или мозгов совсем нет?

Ответ был жалким и бессмысленным. Из динамика текло что-то о болезни бухгалтера, проблемах с наличностью и сложностях современных решений. Не дослушав, я резко сбросил вызов, ощутив, как раздражение сильнее вдавило меня в кресло, пульсируя в висках.

– Я сказал – не дышать! – сорвался я на водителя, когда тот осмелился кашлянуть. Он моментально замер, словно пёс, резко убрав ладонь от руля, будто даже лёгкое прикосновение могло вновь вызвать мою ярость.

Тишина обволокла меня плотнее, превратившись в тягучую грязь, в которой вязли все мысли. Я отвёл взгляд за окно, пытаясь отвлечься, но улица лишь сильнее раздражала своей убогостью. Серые панельные дома, грязные магазинчики с застиранными вывесками, поникшие деревья и разбитые тротуары – всё вокруг словно выставляло напоказ собственное омерзение, подчёркивая мою никчёмность.

Прохожие безлико двигались куда-то, их глаза не выражали ничего, кроме покорности и примирения с собственной жалкостью. Даже воздух казался мутным и душным, с трудом проникая в салон через плотно закрытые окна, словно раздражение вокруг меня стало физически ощутимым.

Телефон зазвонил снова. На экране появилось имя жены. Женщина, некогда вызывавшая хоть какое-то подобие чувства, теперь раздражала не меньше остальных. Я сбросил звонок, мысленно решив ничего не объяснять дома. Если она не понимала, что дела важнее семейных ужинов, это была исключительно её проблема.

Автомобиль качало на дорожных неровностях, тихо звучала музыка, которую я почти не замечал. Всё вокруг, даже роскошная кожа сидений и дорогой парфюм, давно не приносили удовольствия, лишь усиливая ощущение морального упадка и бессмысленности жизни.

Водитель робко посмотрел на меня через зеркало, явно ожидая разрешения заговорить. Я раздражённо отвернулся, думая о том, что человек, нанятый выполнять элементарную функцию, даже с этой задачей справляется плохо, вынуждая меня постоянно ставить его на место.

Мысль о предстоящих хлопотах и бесконечных делах, не приносивших никакой радости, медленно разъедала мою душу, словно кислота. Я снова посмотрел на улицу, ненароком поймав своё отражение в стекле. Мрачное лицо с глубокими складками, пронзительными глазами и аккуратно зачёсанными седыми волосами смотрело на меня с той же брезгливостью, с какой я смотрел на мир.

Что-то внутри болезненно сжалось – крохотная искра едва тлеющей совести попыталась пробиться наружу, но тут же погасла под привычным равнодушием. Я опустил глаза, стараясь не думать ни о чём. Так было проще – не замечать, не вникать, двигаться по проторенной колее, не задумываясь о её конце.

«Мерседес» свернул за угол, и в глаза снова ударил бесцветный городской пейзаж, насквозь пропитанный лишенной смысла тоской. Непонятная злость без чёткого адресата заставила меня сжать кулаки до хруста в суставах.

Я раздражённо зажмурился, чувствуя, как напряжение переполняет меня, подобно сосуду, готовому вот-вот лопнуть, разбрызгав вокруг ядовитое содержимое. Но рядом никого не было – ни того, кто мог бы разрядить это состояние, ни хотя бы того, кого можно было бы стерпеть. Мир вокруг окончательно превратился в раздражающий декор, вызывающий лишь тошноту, где бы я ни оказался.

Именно сейчас стало ясно, что дальше так жить невозможно, но менять что-то не хотелось – лишь сильнее раздражаться, погружаясь в своё мерзкое внутреннее болото.

Молодой водитель, едва справляясь с напряжением, бросал робкие взгляды в зеркало заднего вида в ожидании команды или сигнала, после которого можно будет выдохнуть. Эти его осторожные движения глаз только усиливали невыносимое раздражение, заполнявшее салон плотной пеленой.

Секундная стрелка дорогих часов медленно и издевательски ползла по циферблату, напоминая о неумолимости времени и тщетности попыток его контролировать. Оставалось ещё двадцать минут, но моё терпение не обладало таким запасом прочности, как часы, равнодушно отсчитывавшие очередные бессмысленные секунды.

Подавив новый прилив гнева, сухо произнёс в затылок водителю:

– У тебя двадцать минут. Не успеешь – завтра будешь безработным.

Последние слова прозвучали нарочито холодно, оставив в воздухе тревожную тишину. Спина водителя напряглась сильнее, на виске заиграла нервная жилка, а пальцы побелели, судорожно сжимая руль. Эта реакция принесла некоторое удовлетворение, хоть раздражение и не исчезло, а лишь плотнее охватило каждую клетку тела.

Машина заползла в очередной затор, намертво перекрывший узкую улицу. Стёкла соседних автомобилей отражали ту же картину беспросветной тоски и безнадёжности. Гул автомобильных сигналов звенел в ушах, превращая сознание в вязкое месиво.

Вынужденная остановка исчерпала последние остатки терпения, и оно рассыпалось, словно карточный домик. Не выдержав, процедил со злостью в сторону водителя:

– Бездарь, как можно было влезть в эту чёртову пробку? Совсем без мозгов набирают!

Мои слова повисли в воздухе, сгущая и без того душную атмосферу салона. Парень напрягся сильнее, руки его подрагивали, выдавая панику и страх – всё то, что я терпеть не мог.

Неожиданно в теле поднялась совершенно неподходящая сейчас потребность срочно справить нужду. Это обстоятельство раздражало не меньше, чем пробка, тупость водителя и бесконечные звонки, превращая мучительное ожидание в невыносимое.

Почувствовав, что тянуть больше нельзя, я рявкнул резко и внезапно, заставив водителя вздрогнуть всем телом:

– Немедленно остановись!

Приказ прозвучал словно приговор, не терпящий возражений. Повисла напряжённая пауза, и стало очевидно, что водитель окончательно утратил остатки самообладания, что принесло мне мрачное удовлетворение, но никак не облегчило раздражение.

Потеряв голову, водитель начал беспорядочно крутить руль, ища хоть какое-то место для остановки среди бесконечного ряда застывших автомобилей. Его паника ощущалась даже с заднего сиденья: рваные движения рук, судорожные повороты головы, отчаянные попытки втиснуться между чужими бамперами и грязными бордюрами.

Моё раздражение превратилось в лавину оскорблений, которые я выбрасывал наружу без пауз. Каждое слово было точно и беспощадно подобрано, чтобы раздавить остатки самооценки и достоинства несчастного водителя. Со злостью я перечислял все его недостатки, сомневался в профпригодности и даже в праве его родителей воспроизводить себе подобных.

Водитель уже не возражал и не оправдывался – лишь молча терпел, напряжённо сжимая руль. Казалось, теперь он думал только о том, чтобы скорее найти место, где можно избавиться от моего присутствия и бесконечных претензий.

Наконец, заметив облезлую стену за магазином, водитель судорожно выкрутил руль и резко ударил по тормозу. Машина нервно дёрнулась, остановившись с неприятным скрипом. Его поза ясно выражала желание исчезнуть, слиться с сидением, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

Выбравшись наружу, я со злостью захлопнул тяжёлую дверцу «Мерседеса» так, будто от этого удара должен был разлететься вдребезги весь ненавистный день. Но день продолжал раздражать своей обычностью, а внутреннее бешенство не уменьшилось.

Место, куда пришлось выйти, представляло собой грязный закоулок, зажатый между стенами, покрытыми бездарными граффити и въевшейся городской грязью. Асфальт под ногами был неровным и усеян ямами, словно специально предназначенный, чтобы вывести из равновесия любого, кто осмелится по нему пройти. Тусклый свет фонаря, покрытого слоем засохшей пыли, лишь подчёркивал убогость этого места.

Не обращая внимания на окружение, я двинулся вперёд, едва удерживая равновесие на потрескавшемся покрытии и стараясь не замечать, как дорогие ботинки погружаются в сомнительные лужи. Единственной мыслью была срочная необходимость облегчить мучительное давление в теле.

Предупреждающие таблички, кричащие о смертельной опасности оголённых проводов, мелькнули перед глазами тусклыми пятнами, недостойными моего внимания. Подобные мелочи казались ничтожными, не заслуживающими даже секунды жизни.

Продолжая раздражённо двигаться вперёд, я не подозревал, что уже через мгновение жизнь моя изменится навсегда.

Торопясь избавиться от мучительного дискомфорта, нетерпеливым движением расстегнул ремень и едва успел опустить молнию, как волна облегчения начала растекаться по телу. Напряжение последних минут таяло вместе с горячей струёй, ударяющей по замызганной стене, с которой осыпалась краска.

В этот миг показалось, что накопленное раздражение наконец отпустило. Но едва я ощутил слабое подобие комфорта, как внезапная, дикая боль пронзила тело, словно раскалённый клинок, резко ударивший снизу вверх.

Сознание мгновенно охватила паника, мышцы судорожно сжались, и я захрипел, пытаясь вдохнуть воздух, который отказывался наполнять лёгкие. Перед глазами мелькали всполохи ослепительного света, словно электрический разряд разорвал ткань реальности, вторгшись прямо в мозг.

Судорога жестоко скрутила тело, будто гигантская рука ломала его без жалости. Мысль о сопротивлении казалась абсурдной – удар был слишком мощным, точным и безжалостным.

Реальность начала стремительно расплываться, очертания мира потеряли ясность, превращаясь в мутные разводы света, цвета и боли, перемешанные с пугающим чувством потери контроля. Тело перестало подчиняться, подогнулось и устремилось вниз под собственной тяжестью, словно мешок с мусором, который небрежно выбросили за ненадобностью.

Последней мыслью стала досада о том, что я не обратил внимания на дурацкие предупреждающие таблички. Но эта мысль была слабой и отдалённой на фоне стремительно наступающего мрака, поглощающего сознание.

Удар о жёсткий асфальт оказался неожиданно мягким, словно мир заранее от меня отказался, равнодушно подставив бесчувственную землю. Затем наступила абсолютная темнота – густая и непроницаемая, без звуков, без мыслей и ощущений. В ней растворились моё раздражение, злость и даже сама личность. Мир, наконец, погас окончательно.

Сознание возвращалось медленно, как рассвет сквозь плотный туман. Первым ощутился влажный холод асфальта, прижавшегося к лицу. Грязные капли липли к коже, вызывая слабое, почти забытое чувство унижения.

Где-то в глубине тела слабо мерцала боль – кто-то осторожно, но настойчиво давил на болевую точку, проверяя предел моей выносливости. Дискомфорт казался не моим – чужим и далёким, почти не связанным с реальностью, в которую я неохотно возвращался.

Голоса звучали глухо и размыто, словно доносились из-под воды или сквозь толстую стену. Их смысл ускользал, превращаясь в назойливый, бессмысленный шум, спутывающий мысли.

Они метались беспорядочно, сталкиваясь, словно прохожие на многолюдной улице, не желающие уступать дорогу. Сознание затопило чувство растерянности, лишившее меня ясности и возможности мыслить логически.

Попытка пошевелиться была беспомощной. Конечности не слушались, будто принадлежали кому-то другому, равнодушно игнорирующему мои усилия.

Чувство полной беспомощности охватило меня так сильно, что раздражение отступило, уступив место тихой, давящей панике, медленно поднимавшейся из глубин. В тот момент я осознал: случилось нечто серьёзное, способное навсегда изменить привычный порядок вещей.

Сознание цеплялось за звуки с улицы – приглушённые голоса, автомобильные сигналы, далёкий городской шум, казавшийся теперь чужим и непонятным. Звуки кружились, словно мухи, раздражая, но не неся никакого смысла.

В какой-то момент мелькнула мысль-вопрос: «Что случилось?» Но удержать её не удалось – она рассыпалась на бессвязные образы. Перед глазами мелькали и исчезали фигуры людей, очертания домов, тусклые вспышки света. Всё сливалось в мутную массу.

Паника постепенно сменилась вязким, почти приятным безразличием, мягко укутывающим сознание, лишая желаний и стремлений. Теперь уже не имело значения, кто я и почему оказался здесь – вся важность происходящего исчезла за границей понимания.

Ощущение реальности дробилось на бессмысленные осколки, которые невозможно было собрать. Картинки мелькали без логики, утомляя сознание и погружая его в вязкую, похожую на покой дремоту.

Свет перед глазами мерк, растворяясь в темноте, поглотившей мир без остатка. В этой непроглядной пустоте не осталось боли, страха, раздражения – ничего, кроме окончательной тишины.

И тогда сознание полностью отпустило себя, позволив раствориться в безмолвии, больше не чувствуя и не думая ни о чём.

Глава 2

Я открыл глаза и с удивлением увидел старые цветастые обои, пожелтевшие от времени и знакомые до болезненного щемления в груди. Над диваном, чуть покосившись, висел календарь с крупными цифрами «1979», будто издевательски напоминая мне о невозможном.

Из кухни гудел старый холодильник «ЗиЛ», низко и монотонно, словно ворчливый старик. В воздухе стоял приторный запах вчерашнего праздника – смесь одеколона «Шипр» и дешёвого портвейна, ещё не выветрившаяся окончательно.

На лестничной площадке громко хлопнула дверь, и знакомый скрежет ключа заставил сердце болезненно замереть.

В комнату, тяжело шагая по старому паркету, вошла Елена – сонная и раздражённая. На ней был старый ситцевый халат с выцветшими цветами, перетянутый поясом, подчёркивающим её худобу. Волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали во все стороны, придавая её молодому лицу сердито-комичное выражение. Я замер, не в силах пошевелиться от неожиданного смятения.

Елена была подругой моей покойной матери и после её гибели заменила мне семью. Вырастила она меня строго, без лишней нежности, но с настоящей теплотой. В моей реальности Елены уже год как не было – она тихо угасла в больнице от старости. Тогда я был рядом, сжимая её холодную руку, и думал, как страшно терять близких. Но сейчас она снова стояла передо мной – живая, полная сил, с утренней злостью на лице. Это казалось невозможным вдвойне.

– Это уже ни в какие ворота, – начала она сразу, не давая мне опомниться. – Молодость, свобода – понимаю, но у тебя сегодня пара с профессором Соловьёвым, который и так тебя терпеть не может. Ты что, навечно в институте застрять хочешь?

Я молча смотрел на неё, чувствуя, как сердце бьётся всё чаще, а невозможность происходящего становится всё отчётливее.

– Опять молчишь? – сердито прищурилась она, кивая на стол с пустыми стаканами и бутылкой портвейна. – Это когда-нибудь закончится? Или тебе нравится каждое утро видеть моё злое лицо и слышать бесконечные лекции? Я ведь не железная, нервы уже на пределе.

Она резко раздвинула шторы, и в комнату ворвался яркий, безжалостный утренний свет. Я зажмурился, словно солнечные лучи были острыми иглами, пронзающими мои веки и отнимающими надежду на то, что это всего лишь сон.

– Елена… – выдавил я, удивляясь странному и хриплому голосу. – Ты ведь… я думал, тебя уже нет…

Она резко повернулась и уставилась на меня, будто впервые видела.

– Что ты бормочешь? Совсем мозги пропил? Меня нет? Я тут каждое утро сижу с тобой, как нянька! – В её глазах промелькнула тревога, но быстро скрылась за привычным раздражением. – Немедленно собирайся, иначе сама за уши тебя в институт потащу, хоть и большой уже.

Я медленно сел на край дивана, чувствуя, как накатывает головокружение и тошнота. Пальцы нервно теребили край одеяла, словно это могло удержать меня в реальности.

– Подожди… какой институт? Елена, послушай внимательно, – я пытался говорить спокойно, но голос дрожал. – Я не должен здесь быть, не сейчас, не с тобой. Всё это неправильно, я ведь не тот, кем ты меня считаешь…

Она подошла ближе и внимательно посмотрела в моё лицо. В её глазах снова мелькнула тревога, голос стал мягче:

– Что с тобой, милый? – тихо спросила она, приложив ладонь к моему лбу. – Опять вчера что-то не то выпил?

Я осторожно взял её прохладную руку и почувствовал одновременно спокойствие и страх.

– Нет, дело не в этом… Я не пьян, просто… – я замолчал, не находя правильных слов для того, что сам не понимал до конца.

Она вздохнула и осторожно высвободила руку.

– Ладно, давай без философских разговоров с утра, – сказала она, стараясь вернуть голосу строгость. – Экзистенциальные проблемы обсуждай с профессором Юдиным на философии – он с радостью выслушает и завалит на сессии, как обычно. А сейчас умывайся и на завтрак – овсянку сварила. И будь добр выглядеть живым, пока я сама тебя не убила от злости.

Женщина развернулась и направилась к двери. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как реальность неотвратимо надвигается на меня всей своей тяжестью.

– Лен! – окликнул я её, когда она уже взялась за дверную ручку. – Какой сегодня день?

Она обернулась с лёгкой усмешкой:

– Ты точно головой не ударился вчера? Сегодня шестнадцатое апреля семьдесят девятого года, понедельник. Проснись уже и иди на лекции.

И вышла, оставив меня наедине с невозможной правдой, которую я только начинал принимать. Только тогда я окончательно осознал – это не сон и не галлюцинация. Это был семьдесят девятый год, когда мне предстояло снова пережить жизнь, которая когда-то казалась завершённой.

Почти бегом я направился в ванную, стены которой покрывала голубая плитка с потёртыми узорами. Прохладный линолеум прилипал к стопам, словно пытаясь удержать меня в этой новой, странной реальности.

Я резко открыл кран – он сердито зашипел, выпуская ледяную воду, которая освежила меня мгновенно, словно глоток дешёвого лимонада из автомата моего детства. Холодные капли кололи кожу, отрезвляя и возвращая ясность мыслей.

Подняв глаза к зеркалу с окисленными пятнами по краям, я застыл от ужаса. На меня смотрел парень лет двадцати с растрёпанными русыми волосами и встревоженным взглядом. Осторожно прикоснулся кончиками пальцев к лицу, словно боялся спугнуть иллюзию, но кожа оказалась гладкой, молодой, почти чужой.

В дверь требовательно постучала Елена:

– Ты надолго застрял? Мне скоро в конструкторское бюро, а из-за тебя вторую неделю опаздываю. Начальство и так косо смотрит – приходится оправдываться, что у меня взрослый оболтус по утрам не может в чувство прийти!

– Сейчас выхожу! – крикнул я глухо, словно голос принадлежал кому-то другому.

Я вытер лицо грубым полотенцем, пахнущим старым советским порошком, и поспешил обратно в комнату. На стуле остались вчерашние джинсы и клетчатая рубашка, пропитанные запахом портвейна и сигарет, снова вызывая чувство мучительной нереальности.

В прихожей на тумбочке лежала аккуратная связка ключей с олимпийским мишкой на брелке, вызывая болезненную ностальгию по далёкой Олимпиаде-80, до которой оставался целый год. Я машинально сунул ключи в карман и надел пальто.

Елена стояла рядом, нетерпеливо постукивая пальцами по стене и недовольно поглядывая на часы:

– Сколько можно копаться? Совещание скоро начнётся. Пожалей мои нервы и репутацию в бюро!

– Прости, я не хотел… – начал я, голос дрогнул и оборвался.

– Хватит извиняться, просто иди, – перебила она и подтолкнула меня в коридор. – Вечером поговорим, если снова не найдётся более важных дел.

Я кивнул, шагнул на лестничную площадку, и дверь громко захлопнулась за мной, подчёркивая разрыв с прежней жизнью.

Спускаясь, я провёл рукой по отполированным сотнями ладоней перилам, вдохнул свежий весенний воздух, пахнувший сыростью и талым снегом, и двинулся вперёд, пытаясь привыкнуть к невозможному возвращению в давно утраченное прошлое.

Подъезд встретил терпким запахом свежей побелки и влажной пыли, осевшей на ступеньках. На площадке стояли таз, на перилах висели тряпки уборщицы. Стены покрылись свежими потёками, а сами перила были липкими от мыльного раствора. Эти следы быта казались мне мучительно знакомыми, в них застыла упорядоченная скука советских будней.

Толкнув тяжёлую дверь подъезда, я вышел на улицу, где меня сразу оглушил металлический звон проезжающего трамвая, резко и музыкально постукивавшего по рельсам. От булочной донёсся пьянящий аромат свежевыпеченного хлеба, неповторимый запах раннего советского утра.

Я достал из кармана старой куртки помятую пачку «Явы», чиркнул спичкой, прикрыв огонёк ладонью от ветра, и с наслаждением вдохнул крепкий табачный дым. С непривычки я закашлялся, глаза заслезились, но даже кашель здесь казался прочным, настоящим – как сама эпоха, куда меня забросило.

Неспешно шагая по влажному от ночного дождя тротуару, я прошёл мимо газетного киоска «Союзпечать». Там стояли такие же сонные и оттого угрюмые люди, ожидая очереди за газетами. На витрине киоска бросались в глаза привычные лозунги: «Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!». Теперь эти фразы звучали почти пародийно, хотя окружающие воспринимали их всерьёз, громко споря о решениях очередного съезда.

Очередь стояла даже за свежим выпуском журнала «Огонёк». Люди сутулились, избегая взглядов, царила утренняя угрюмость советских будней. Я замедлил шаг, всматриваясь в уставшие, безэмоциональные лица – когда-то и сам был их частью.

Продолжая идти по улицам, снова ставшим моей жизнью, я удивлялся обилию красных флагов и транспарантов: «Вперёд к победе коммунизма!», «Пятилетку – в четыре года!». Эти лозунги вызывали лёгкую улыбку и болезненно-ностальгическое чувство утраты чего-то невыразимо важного.

Встречные студенты, одетые в модные коричневые пиджаки и брюки-клёш, приветствовали меня кивками, девушки улыбались мимолётно, поправляя выбившиеся пряди строгих причёсок. Юношеская непосредственность и беззаботность болезненно напоминали о собственной давно прошедшей молодости.

Наконец я подошёл к зданию Московского областного педагогического института имени Крупской. Строгий фасад из бледно-жёлтого кирпича украшали алый транспарант «Слава труду!» и гипсовые фигуры, символизирующие науку и просвещение. Выкрашенные серебрянкой, они смотрели с высоты на студентов с патетикой эпохи, воспринимаемой всерьёз.

Я остановился перед парадной лестницей, всматриваясь в знакомые окна и массивную дверь с дубовой рамой, за мутным стеклом которой маячила вахтёрша в очках и платке. На площадке с коваными ограждениями уже стояли студенты: кто с папками, кто с сигаретой. Одни торопливо шагали вверх по ступеням, другие нарочно тянули время. Я ощутил себя одновременно чужим и своим в этой атмосфере конца семидесятых – сдержанной, серой и чуть торжественной. Во мне смешались страх, волнение и тихая решимость: шагнуть внутрь и снова принять эту жизнь, такой, какой она была, с надеждой хоть что-то изменить.

В коридоре института меня сразу окружили однокурсники – оживлённые ребята, одетые по моде позднего СССР: джинсовые куртки, пуловеры грубой вязки, спортивные олимпийки. Их лица светились беспечностью тех, чьи главные потрясения ещё впереди. От громких голосов и задорного смеха моё сердце болезненно ёкнуло, напоминая о чём-то давно забытом и дорогом.

Первым ко мне подошёл Андрей – всегда серьёзный и чуть старше своих лет, одетый в строгий тёмный костюм, подчёркивающий образ образцового комсомольца. Он дружески иронично толкнул меня в плечо:

– Ну как башка после вчерашнего? Вид у тебя, будто трактором переехало. Опять обещал завязать, а потом по наклонной?

Я неуверенно улыбнулся, чувствуя, как горят от смущения щёки. Глядя на лица ребят, лихорадочно вспоминал имена и общие истории – всё казалось затянутым лёгким туманом, из которого постепенно проявлялись знакомые черты.

– Да нормально всё, Андрюх, – осторожно ответил я, стараясь говорить естественно. – Просто не выспался. Завтра точно в девять спать лягу.

Ребята засмеялись, приняв мои слова за очередную шутку, и переключились на обсуждение предстоящей поездки на картошку – вечного студенческого ритуала. Кто-то ворчал о ранних подъёмах, другой с улыбкой вспоминал прошлогодние приключения.

– Опять в эту глушь, – притворно жаловался худой парень в потёртых джинсах, лицо которого казалось смутно знакомым. – Картошка, грязь по колено, зато девчонки будут. Хоть какая-то радость от каторги.

Его слова вызвали очередной дружный смех и дружеские хлопки по плечам. Эти простые моменты наполнили меня ностальгией и щемящей грустью о времени, когда даже тяжёлый труд превращался в приключение.

На стенах коридора висели плакаты с уже выцветшими от солнца лозунгами: «Учиться, учиться и учиться!», «Студент! Будь примером для товарищей!». Эта советская торжественность теперь казалась мне одновременно нелепой и трогательной. Я понимал, что когда-то и сам воспринимал её всерьёз, и от этого становилось светлее и грустнее.

Внезапно среди знакомых голосов я заметил Леру. Она стояла чуть поодаль, прислонясь плечом к стене и улыбаясь. Её рыжие косички были привычно взъерошены, тонкий сарафан явно не подходил для прохладного утра. Поймав мой взгляд, она тепло и слегка иронично улыбнулась.

– Что, память отшибло после вчерашнего? Глядишь на всех, будто впервые увидел.

Её мягкий голос заставил меня вздрогнуть. В памяти сразу всплыли наши разговоры в кафе, бесконечные прогулки по Москве, полные взаимного доверия и юношеской непосредственности. Лера всегда была для меня особенной: не любовью, а тем надёжным человеком, на которого можно положиться.

– Да нет, всё нормально, – тихо ответил я, пытаясь скрыть смятение, очевидное на моём лице. – Просто не привык, что вы такие… молодые.

– А ты, конечно, старик, – рассмеялась Лера и едва коснулась моего плеча, легко и пронзительно близко. – Хватит притворяться. Здесь никто не взрослеет.

Эти слова неожиданно больно задели меня, словно раскрывая какую-то глубокую правду, незамеченную тогда, но ясно ощутимую сейчас. Вокруг снова зазвучали голоса и шутки, но я уже плохо их слышал, погружённый в собственные мысли.

Я снова взглянул на Леру – её улыбку и искреннее внимание без малейшей тени кокетства. Я вдруг понял, насколько надёжно и спокойно чувствовал себя рядом с ней. В этом коридоре, полном отзвуков давно прошедшего времени, во мне проснулось забытое чувство внутреннего покоя. Ради него стоило вернуться сюда – не ради страсти или любви, а ради ощущения, что ты на своём месте.

Зайдя в аудиторию, я машинально сел на своё старое место у окна, за столом, изрезанным сердечками, инициалами и загадочными надписями вроде «А.Ю. + Н.К. = ?». Глядя на них, неожиданно остро ощутил, как много времени прошло – и одновременно словно не прошло ни дня. Всё казалось и близким, и далёким, как яркий сон, от которого не проснуться.

Дарья Евгеньевна вошла в класс строго по расписанию. Высокая, сдержанная, с волосами, собранными в тугой пучок, и прямой осанкой. Не говоря ни слова, она поставила тетрадь на кафедру, взяла мел и крупными буквами написала на доске: «Становление советской государственности. Роль КПСС в системе воспитания». Голос её прозвучал резко и уверенно, как из радиоточки: чёткие интонации, никакой лишней эмоции – строго по существу.

Я достал потрёпанную тетрадь с закруглёнными углами и начал записывать, почти не глядя. Рука двигалась автоматически, повторяя знакомые с детства движения. В какой-то момент взглянул на строчки и с удивлением увидел свой юношеский почерк – неровный, с завитушками и стрелочками на полях. Там же мелькнули наивные заметки, искренние и забытые, как следы живого человека, которого я уже едва узнавал.

Аудитория пахла мелом и натёртыми столами. Доносился лёгкий аромат духов Дарьи Евгеньевны – густой, терпкий, с цветочными нотками, напомнивший мне «Красную Москву». Запах одновременно резкий и домашний, как мамино пальто в прихожей зимой.

Студенты переговаривались вполголоса. Кто-то шептал о вечерних планах, кто-то вспоминал сцену из фильма «Женщина, которая поёт». Звучали фамилии актёров, обсуждались купленные по блату джинсы из «Берёзки» и осторожно критиковались преподаватели. При малейшем движении у кафедры разговоры стихали, будто по команде.

Эти обрывки бесед казались звуковой дорожкой из прошлого – знакомой до дрожи и в то же время чужой, будто я оказался внутри театральной декорации собственной памяти. Детали сбивали с толку и создавали иллюзию нереальности происходящего.

Мой взгляд скользнул по рядам и остановился на Лере. Она сидела чуть поодаль, не слишком близко, не слишком далеко. Рыжие косички привычно перекинуты через плечо, в уголках губ лёгкая усмешка. Наши взгляды пересеклись, и в её глазах промелькнула тихая ироничная теплота. Мне стало легче, словно в её взгляде была поддержка: всё нормально, просто дыши.

Я отвёл глаза, но её присутствие только усилилось – родное и надёжное, не нуждающееся в подтверждении. Мы были не парой, а чем-то фундаментальным, способным пережить годы и даже память.

Дарья Евгеньевна продолжала лекцию, сухо и размеренно, словно читая изнутри себя. Я слушал вполуха, ощущая, будто вернулся после каникул. Лекции в советском вузе были всегда одинаковы – тянущиеся и быстрые одновременно.

Звонок прозвучал резко, неожиданно, вырвав меня из задумчивости. Студенты начали вставать, заскрипели стулья, зазвучали смешки и шуршание тетрадей. Я медленно поднялся, чувствуя внутри светлую усталость – не физическую, а ту, что приходит после долгого напряжения и отпускания одной и той же мысли.

Коридор быстро наполнился громким гомоном студентов, хаотичным и бодрым, как потревоженный улей. Откуда-то повеяло запахом бутербродов в вощёной бумаге и сладким ароматом растворимого кофе из термосов, тогда воспринимаемым почти роскошью. Я ощутил неожиданный комфорт, как будто снова попал в родную стихию.

Меня понесло по коридору, вплетая в разговоры вокруг. Кто-то обсуждал новый альбом АББЫ, кто-то тихо рассказывал о подпольном концерте «Машины времени», доступном только избранным.

– Ты слышал, как Макар там жёг? – с азартом говорил парень с растрёпанными волосами и круглыми очками. – Вот это рок, а не эстрадная официозность!

Ко мне приблизился парень, которого я не сразу вспомнил, нервно поправляя узкий галстук:

– Слушай, помоги сегодня с контрольной по истории, а? Дарья Евгеньевна точно завалит, если не подсобишь.

Я неопределённо кивнул, чувствуя, что сейчас мне совершенно не до контрольной. Мысли проносились о другой жизни, с интернетом, смартфонами, мгновенными сообщениями – жизни, казавшейся здесь фантастикой.

Лера легко тронула меня за плечо, наклонившись ближе, будто доверяя секрет:

– Ты вечером на дискотеку идёшь? Или снова изобразишь мудрого старца и останешься дома с Маркесом?

Она прищурилась с иронией, и её глаза заискрились знакомым весельем. Сердце невольно дрогнуло.

– Конечно, пойду, – неожиданно легко ответил я, улыбнувшись в ответ и ощутив давно забытое чувство свободы. – Такие мероприятия пропускать нельзя.

Лера тихо рассмеялась, отступая чуть назад. В её взгляде читалось: «Посмотрим-посмотрим, насколько теперь честны твои обещания».

Рядом продолжались студенческие разговоры. Парни и девушки вполголоса обменивались анекдотами про Брежнева, смеясь в кулаки и оглядываясь, словно боялись доноса. Эти шутки казались тогда дерзкими и даже протестными, хотя за ними скрывалось только юношеское желание почувствовать себя свободнее и взрослее, чем позволялось.

– Вот вчера новый рассказали, – громким шёпотом произнёс кто-то в толпе. – Приезжает Брежнев в колхоз, а там коровы. Он спрашивает: «Ну, товарищи коровы, как удои?» Те в ответ: «Му-у-у!» Леонид Ильич поворачивается к председателю и говорит: «Товарищ председатель, народ меня понимает!»

Раздались сдержанные смешки, несколько человек нарочно закашлялись, пряча неподобающий смех. Эта атмосфера простодушной смелости и наивного веселья внезапно показалась мне особенно ценной – напомнив о времени, когда простая шутка могла стоить дорого и именно поэтому казалась бесценной.

Коридор постепенно пустел, студенты спешили на занятия, поглядывая на часы. Я задержался на мгновение, вдохнув воздух, пропитанный студенческой жизнью: бумагой, мелом, кофе и сигаретами. В этом моменте было что-то важное, словно открылась дверь в давно забытое прошлое.

Меня вдруг пронзила мысль: предстоит заново пройти весь путь – с ошибками, нелепыми решениями и случайными встречами. Только на этот раз я пойду иначе, осознавая цену каждого шага и каждой мимолётной улыбки. Сердце наполнилось спокойной уверенностью: странный шанс, подаренный судьбой или чьей-то прихотью, нужно использовать так, чтобы больше ни о чём не жалеть.

Звонок на следующую пару резко вернул меня в реальность. Я шагнул вперёд, чувствуя, как прежняя неуверенность растворяется, уступая место почти детскому ожиданию чего-то одновременно нового и хорошо знакомого. Впереди лежал путь, который когда-то уже был пройден, но теперь казался яснее, ярче и осмысленнее.

Глава 3

Поднимаясь по лестнице к квартире, я слышал, как каждая ступенька отдаётся эхом в пустоте подъезда, словно отсчитывая секунды моего возвращения в прошлое. Ключ повернулся с привычным скрежетом, дверь открылась в вязкую тишину. Меня встретил знакомый запах старой мебельной политуры и едва различимый аромат духов Елены, которые она использовала всю свою жизнь.

Я прошёл в комнату, сбросив ботинки у порога. Паркет привычно поскрипывал под ногами, выдавая каждый мой шаг. На подоконнике стояли горшки с геранью – Елена всегда любила эти простые цветы с их терпким запахом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тюлевые занавески, рисовал на полу узоры, похожие на карту несуществующей страны моего детства.

Сев на диван, я провёл ладонью по шершавой обивке, чувствуя каждую неровность. Всё было таким же, но одновременно совсем иным – потому что изменился я сам. Во мне жили сорок пять лет, которых ещё не было, фантомные воспоминания будущего.

Закрыв глаза, попытался собрать мысли. Как такое возможно? Удар током, потеря сознания – и вот я здесь, в семьдесят девятом году, в теле двадцатилетнего парня. Физика, которую я знал, не допускала подобных фокусов. Возможно, это предсмертный бред или изощрённая пытка, придуманная высшими силами в наказание за никчёмность моей жизни.

Я вспомнил свою смерть, если её можно было так назвать: переулок, оголённые провода, мгновенная боль, пронзившая тело. Затем темнота и пробуждение здесь, в прошлом, ставшем настоящим. Мысль о том, что где-то в будущем моё тело лежит на грязном асфальте, вызывала отстранённое любопытство – словно речь шла о ком-то чужом.

Подойдя к книжному шкафу, я увидел знакомые корешки – Хемингуэй, Ремарк, Стругацкие. В юности я искал в них ответы на вопросы, теперь казавшиеся наивными. Какой смысл искать смысл жизни, если знаешь, чем она закончится?

На столе лежали мои студенческие тетради с неровным почерком. Я открыл наугад конспект по философии: цитаты Маркса и Ленина, рядом мои юношеские заметки. «Человек – кузнец своего счастья», – было выведено крупными буквами. Я усмехнулся. Если бы тот парень знал, какое «счастье» его ждёт.

Тревога нарастала, накатывая волнами. Что дальше? Жить заново, пытаясь исправить ошибки? Но имею ли я право вмешиваться в ход событий? И главное – зачем? Для чего мне этот второй шанс, если его можно назвать шансом?

Я подошёл к окну. Всё те же пятиэтажки, прохожие, спешащие по делам. Где-то там, в несуществующем пока будущем, дома снесут, построят новые, сверкающие стеклом и бетоном. Люди будут ходить с телефонами, не замечая друг друга. Но сейчас это всего лишь фантомные воспоминания.

Внезапно я ощутил почти физическое одиночество. Никто во всей этой реальности не знал правды, и даже Елена не поверила бы мне. Как объяснить ей, что я помню её смерть через сорок лет, помню больничную палату и её слабую руку в моей?

Голова заболела от круговорота мыслей. Нужно было успокоиться, но как, если жизнь превратилась в абсурд?

Шум воды ворвался в сознание внезапно, как незваный гость. Я не сразу понял его источник – сознание ещё блуждало во времени. Но затем до меня дошло: Елена была в душе. Простой звук струй воды вдруг обрушил на меня воспоминания, которых здесь быть не могло.

Я помнил другую Елену – зрелую женщину с серебряными прядями в волосах. Вечер, когда мне было двадцать пять, а ей почти сорок. Мы пили вино, много вина. Она говорила об одиночестве, и мы смеялись, делясь историями.

Но это было в другой жизни, в будущем, которого ещё нет. Здесь она даже не подозревала, что между нами случится. Для неё я оставался мальчишкой, которого она взяла на воспитание из чувства долга перед погибшей подругой.

Звук воды продолжал течь, тело откликалось на воспоминания. Кровь прилила к паху, дыхание участилось. Это было неправильно, но разум и тело существовали будто отдельно друг от друга. Разум кричал о недопустимости, тело помнило её прикосновения, запах и вкус.

Я встал. Ноги стали ватными. Что я делаю? Это безумие. Но ноги сами понесли меня к ванной комнате, словно имели собственную волю. С каждым шагом звук воды становился громче, отчётливее.

В голове боролись два голоса. Голос разума твердил остановиться, другой – голос памяти и желания – шептал, что это судьба. Может быть, для этого я и вернулся? Может, это шанс прожить всё иначе, без стыда и тайны?

Я замер в коридоре, прислонившись к стене. Сердце билось так сильно, что казалось, Елена услышит его сквозь шум воды. Ладони вспотели, во рту пересохло. Это было похоже на первое свидание – тот же страх, то же сладкое мучительное ожидание.

Но это не свидание, напомнил я себе. Это… что это? Подглядывание? Вторжение в её жизнь? Предательство доверия? Обычные слова здесь не подходили, как не подходили моральные категории к человеку, помнящему будущее. Как судить того, кто знает, что будет потом?

Я сделал шаг. Половица скрипнула, и я замер, вслушиваясь в шум воды. Но он остался прежним – Елена ничего не заметила или не придала значения. В конце концов, я имел право находиться здесь.

Дверь ванной была совсем рядом. Из-под неё пробивалась полоска света, в коридоре стояло влажное тепло и отчётливый запах простого мыла – того самого, которым мы мылись тогда. Никаких гелей и ароматических пен – только мыло, вода и…

И Елена под струями воды. Моё воображение рисовало её тело, до мелочей знакомое мне: каждую родинку, каждую складку, каждое движение в момент наслаждения. Но это было тело взрослой женщины, с печатью прожитых лет. За дверью же стояла совсем другая Елена – молодая, незнакомая мне такой.

Любопытство и желание смешались в голове, кружили её, туманили мысли. Я шагнул к двери, положил ладонь на холодное дерево. Сердце колотилось глухо и часто, кровь пульсировала в висках, заглушая голос совести.

Рука дрогнула, и я заметил, что дверь была приоткрыта. Узкая щель между ней и косяком давала возможность увидеть всё, что происходило внутри. Старые петли, разболтанные временем – мелочь, на которую раньше жаловалась Елена, вдруг показалась знаком судьбы.

Я отшатнулся, словно получил ожог. В груди сжалось от осознания возможности. Стоило только чуть наклониться, и я увижу то, что не должен был видеть – не сейчас, не здесь.

Секунды тянулись бесконечно долго. Я стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, борясь с собой. Это неправильно. Подло. А если она специально оставила дверь приоткрытой? Нет, глупость, конечно же нет…

Звук воды изменился – теперь струи падали не на металл ванны, а на что-то мягкое, живое. Я сглотнул, горло пересохло от предвкушения. Один взгляд – и уйду. Просто проверить, всё ли с ней в порядке. Разве это преступление?

Самообман, жалкий и низкий. Но я уже наклонился, приблизив лицо к щели. Сначала видел лишь пар – мутную дымку, заполнившую ванную, потом взгляд прояснился.

Елена стояла спиной ко мне, подставив тело под горячие струи. Вода скользила по её плечам, сбегала вдоль позвоночника. Кожа блестела, как влажный мрамор. Она подняла руки, убирая волосы наверх, и тело её плавно изогнулось, обнажив линию талии и бедра.

Я прижался лбом к дверному косяку, чувствуя прохладу дерева. Вид был одновременно знаком и непривычен. Я помнил это тело – но не таким юным и упругим. Сейчас оно было молодым, почти незнакомым.

Елена повернулась чуть боком, и я увидел её грудь – небольшую, аккуратную, с сосками, напряжёнными от прикосновения воды. Её рука медленно скользнула по животу, размазывая пену, и простое бытовое движение в моих глазах стало танцем соблазна.

Я понимал, что должен уйти, но тело не слушалось. Оно застыло, словно статуя, способная лишь наблюдать, как Елена подставляет лицо струям воды, закрыв глаза от удовольствия.

В этот момент она казалась существом из другого мира – русалкой, наядой, чем-то сказочным. Движения её были плавными, естественными, как течение ручья. Я видел, как напрягались мышцы её спины, когда она тянулась за мочалкой, как капли воды цеплялись за ресницы.

Жар в моём теле нарастал волнами, джинсы стали мучительно тесны. Я осознавал, что веду себя отвратительно, но не мог противостоять первобытному желанию, затмившему разум.

Когда она повернулась лицом к двери, я отпрянул, боясь быть замеченным. Сердце едва не вырвалось из груди. Но нет – глаза Елены были закрыты, лицо спокойно и доверчиво.

Снова приблизив взгляд к щели, я видел её всю – воду, сбегающую по животу и теряющуюся в тёмном треугольнике внизу, длинные стройные ноги, напрягшиеся мышцы бедра. Я помнил их иначе – обнимающими моё тело, согревающими его, родными до боли.

Но сейчас она была просто женщиной, принимающей душ. Женщиной, которая не подозревала, что рядом, всего в нескольких сантиметрах, стоял человек, раздираемый противоречиями – памятью и настоящим, любовью и похотью.

Елена подняла ногу на край ванны, чтобы намылить её, и в этот миг открылась самая интимная часть её тела – розовая, влажная, нежная. Мочалка скользнула по коже, заставив её вздрогнуть от лёгкого прикосновения грубой ткани.

Дыхание моё стало прерывистым, шумным. Я пытался дышать тише, боясь выдать себя, но воздух словно застревал в горле, вырываясь хриплыми вздохами. В висках стучало, перед глазами плыли тёмные пятна – то ли от недостатка кислорода, то ли от прилива крови. Но я не мог оторваться, не мог даже моргнуть, боясь пропустить хоть мгновение.

Елена опустила ногу и повернулась боком, открывая новый ракурс. Теперь я видел изгиб её ягодиц – округлых, упругих, с маленькой ямочкой у основания спины. Когда она наклонилась за упавшим мылом, эта ямочка углубилась, а ягодицы раздвинулись, обнажая сокровенное. На секунду мелькнула тёмная щель между ними, и я едва не застонал вслух.

Правая рука моя непроизвольно скользнула к ширинке, надавила на болезненно твёрдый член сквозь ткань джинсов. Прикосновение отозвалось острой вспышкой удовольствия, заставившей прикусить губу. Это было безумием – стоять здесь, в коридоре, подглядывать и… Но рука уже расстёгивала ремень, уже тянула вниз молнию, уже проникала внутрь.

Елена выпрямилась и снова оказалась лицом к двери. Её груди чуть покачивались от движений, соски стояли твёрдыми горошинами. Она провела ладонями по животу, поднялась выше, обхватила груди, словно оценивая их вес. Большие пальцы скользнули по соскам, и она чуть заметно вздрогнула. Это было мимолётное движение, возможно, случайное, но оно ударило по мне как электрический разряд.

Я сменил позицию, присев на корточки, чтобы лучше видеть через щель. Колени заныли от неудобной позы, но я не обращал внимания. Всё моё существо сконцентрировалось в глазах, жадно впитывающих каждую деталь. Вот она намыливает живот круговыми движениями, и пена собирается в пупке. Вот проводит рукой между грудей, и они чуть расходятся в стороны. Вот…

Она издала тихий звук – не стон, скорее довольный выдох – и запрокинула голову. Вода хлынула на лицо, потекла по шее, разделилась на два потока у ключиц. Рот её приоткрылся, являя ровные белые зубы и кончик розового языка. Это было так эротично, так невыносимо соблазнительно, что я почувствовал, как подгибаются ноги.

Пришлось ухватиться за косяк, чтобы не упасть. Движение вышло резким, неосторожным. Дерево скрипнуло, и Елена замерла. На мгновение мне показалось, что она смотрит прямо на меня, что видит меня сквозь щель. Ужас ледяной волной прокатился по телу. Но нет – она просто прислушивалась, потом пожала плечами и вернулась к мытью.

Облегчение смешалось с разочарованием. Часть меня – безумная, безрассудная часть – хотела быть пойманной. Хотела, чтобы эта пытка прекратилась, чтобы что-то произошло, что угодно, лишь бы разрядить невыносимое напряжение. Но другая часть, трусливая и осторожная, радовалась, что пронесло.

Елена повернулась спиной и потянулась выключить воду. От этого движения её тело вытянулось, обозначив каждый позвонок, каждое ребро. Я видел, как играют мышцы под кожей, как чуть подрагивает плоть на ягодицах. Вода выключилась, оставив звенящую тишину, в которой моё дыхание казалось оглушительно громким.

Она стояла несколько секунд неподвижно, позволяя последним каплям стечь с тела. Потом встряхнула головой, и брызги разлетелись во все стороны, некоторые долетели до щели, коснулись моего лица. Эти капли казались горячими, обжигающими, несущими в себе её тепло, её запах, её суть.

Я облизал губы, пробуя её воду на вкус. Солоноватая от пота, сладковатая от мыла, с едва уловимым привкусом железа – вкус жизни, вкус женщины, вкус запретного плода. Голова кружилась, реальность расплывалась, оставляя только это – щель в двери, женское тело за ней и моё неконтролируемое, животное желание.

Елена провела ладонями по мокрому телу, сгоняя воду, и это движение казалось обыденным, пока её руки не задержались на груди чуть дольше необходимого. Пальцы скользнули по соскам, обвели их ореолы, и я увидел, как она чуть прикусила нижнюю губу. Это был первый сигнал, первый намёк на то, что сейчас произойдёт нечто, к чему я совершенно не был готов.

Её правая рука медленно поползла вниз по животу, в то время как левая продолжала ласкать грудь. Движения стали более целенаправленными, более откровенными. Она больше не делала вид, что просто вытирается – теперь это было осознанное прикосновение к собственному телу, поиск удовольствия.

Шок прокатился по мне волной, смешиваясь с возбуждением в коктейль такой силы, что пришлось вцепиться в косяк обеими руками. Елена… строгая, правильная Елена, которая читала мне нотации о морали и приличиях… Она стояла в ванной и… Мой мозг отказывался принимать увиденное, но глаза продолжали жадно следить за каждым движением.

Её пальцы достигли тёмного треугольника волос и замерли на мгновение, словно она сама колебалась. Потом раздвинула ноги чуть шире и медленно, почти нерешительно, скользнула рукой между бёдер. Я видел, как напряглись мышцы её живота, как чуть подогнулись колени, как приоткрылся рот в беззвучном вздохе.

Сначала прикосновения были лёгкими, почти невесомыми – она словно исследовала себя, проверяла собственную готовность. Средний палец ушел глубоко, нашёл влагу, которая не имела отношения к воде из душа. Елена издала тихий звук – нечто среднее между вздохом и стоном – и прижалась свободной рукой к кафельной стене.

Я больше не мог сдерживаться. Рука сама скользнула в расстёгнутые джинсы. Первое прикосновение доставило удовольствие, заставившее прикусить губу, чтобы не застонать вслух.

Елена теперь двигалась более уверенно. Два пальца скользили внутрь и наружу, большой палец кружил по чувствительной точке сверху. Её бёдра начали покачиваться в ритм движениям руки. Вторая ладонь сжимала грудь, теребила сосок, оттягивала его. Голова была запрокинута, волосы прилипли к шее и плечам, губы приткрылись.

Я двигал рукой в том же ритме, что и она, словно между нами установилась невидимая связь. В животе начало собираться знакомое тепло, предвестник близкой разрядки.

Елена ускорила движения. Мокрые звуки её ласк смешивались с участившимся дыханием. Она закусила губу, стараясь сдержать стоны, но некоторые всё равно вырывались – тихие, гортанные, невероятно эротичные.

– Ах… ах… – доносилось из ванной, и каждый её вздох отзывался во мне электрическим разрядом.

Моя рука двигалась всё быстрее. Это было безумием – мы были разделены дверью, она не знала о моём присутствии, но мне казалось, что мы занимаемся любовью. Странной, извращённой, невозможной любовью.

Тело Елены вдруг напряглось, выгнулось дугой. Рука между ног замерла, только пальцы продолжали мелко дрожать, надавливая на клитор. Рот открылся в беззвучном крике. Я видел, как по её телу прокатилась волна – от пальцев ног до макушки. Мышцы живота судорожно сокращались, груди подрагивали, по внутренней стороне бёдер текла прозрачная влага.

Последнее увиденное стало для меня пределом – сознание заволокло тёмной волной, накрывшей с головой и лишившей дыхания. Я привалился к стене, чувствуя, как по телу разливается вязкая слабость. В ванной Елена тоже приходила в себя, стоя под струями воды и опираясь на кафель, словно боясь упасть. На её лице играл лихорадочный румянец, волосы растрепались, тело блестело от влаги и жара.

Постепенно ко мне возвращалось понимание случившегося, и вслед за ним нахлынул стыд, жгучий и едкий. Что я сделал? Что за животное во мне проснулось? Подглядывать за той, кто заменила мне мать, причинить ей такое унижение…

Однако времени на самобичевание уже не оставалось. В ванной Елена шевельнулась, потянулась к полотенцу – скоро она выйдет. Паника дала мне силы, и я поспешно отступил назад, торопясь привести себя в порядок. Пальцы дрожали, не слушались, ремень не застёгивался, молния заедала, цепляясь за ткань рубашки. Хотелось исчезнуть, раствориться, только бы не столкнуться с ней лицом к лицу в таком позоре.

Вдруг дверь ванной распахнулась – резко и бескомпромиссно. На пороге стояла Елена, завёрнутая в старое махровое полотенце, с влажными волосами, отброшенными назад. В глазах её читались удивление и недоумение, постепенно сменяющиеся тревогой.

– Лёня? – голос её был растерянным и чуть охрипшим. – Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

Я открыл рот, но слова застряли в горле. Что сказать? Как оправдаться? Её взгляд медленно опустился вниз, заметив расстёгнутые штаны и влажное пятно на рубашке. Затем взгляд скользнул ниже, на пол, где блестели капли моего стыда.

Осознание произошедшего ударило её болезненно и резко. Елена отшатнулась, сжимая полотенце крепче, будто пытаясь защититься.

– Нет, – прошептала она, качая головой. – Нет, только не это… Только не ты.

– Елена, я могу объяснить… – выдавил я, но голос оборвался, став жалким и бессильным.

– Объяснить? – она нервно усмехнулась, глаза наполнились слезами ярости и унижения. – Что объяснить? Что ты подглядывал за мной? Что ты… – она осеклась, не в силах выговорить остальное. – Господи, Лёня, как ты мог? Как ты посмел?

Полотенце соскользнуло с её плеча, она быстро поправила его, закрываясь, будто от чужого, опасного человека. Её паническое, отстранённое движение заставило меня сжаться от стыда ещё сильнее.

– Это не то, что ты думаешь, – с трудом произнёс я, понимая, как жалко это звучит.

– А что это? – голос её взлетел до крика, надорванного и болезненного. – Ты случайно оказался у двери ванной? Случайно подглядывал? Ты… – она прикрыла рот ладонью, словно её тошнило от собственного понимания происходящего.

По её щекам текли слёзы – горькие и безутешные. Её лицо выражало такую боль, такое отвращение и разочарование, что я не мог этого вынести.

– Я думала, ты спишь, – продолжала она, не пытаясь скрыть слёзы. – Думала, отдыхаешь после вчерашнего. Господи, Лёня… Я же тебе как мать была!

Эти слова стали последним ударом, самым болезненным. Она действительно была мне как мать, пожертвовала личной жизнью ради меня. И теперь я платил ей за это мерзким предательством.

– Убирайся, – тихо, но твёрдо произнесла Елена, голос её дрожал от ярости и боли. – Сейчас же убирайся из моего дома.

– Лен, пожалуйста…

– Убирайся! – выкрикнула она с такой силой, что казалось, задрожали стены. – Ты мёртв для меня! Понимаешь? Мёртв!

Она захлопнула дверь ванной, и звук щёлкнувшего замка показался мне ударом сердца, остановившегося навсегда. Я слышал, как она сползла по двери и громко заплакала – отчаянно, неистово, словно оплакивая близкого человека, который умер.

Я стоял неподвижно, опустошённый и раздавленный. Внутри не осталось ничего, кроме звенящей пустоты и тупой боли осознания непоправимости. Что я наделал? Как мог так поступить?

С трудом переставляя ноги, я двинулся к выходу, цепляясь за стены, чтобы не упасть. В прихожей остановился у вешалки с пальто, но уже не видел смысла его брать. Дом, который я только что потерял, стал чужим.

Спустившись по лестнице, я вышел на улицу. Город спал в липкой, сонной дрёме осенней ночи. Дома казались мрачными и равнодушными, машины изредка проносились мимо, бросая короткие вспышки света на мокрый асфальт. Редкие прохожие избегали встречаться взглядами, скрывая собственные заботы и тайны.

Шёл я медленно, без цели и без надежды, чувствуя себя потерянным и навсегда сломленным человеком. Впереди ждала пустота, в душе поселился непроходящий холод – и я знал, что на этот раз у меня не будет сорока лет, чтобы забыть

Внутри глухо пульсировала боль, словно в груди поселился плотный ком стыда, мешающий свободно дышать. Слова Елены звучали в голове снова и снова, приобретая с каждым повторением болезненную чёткость и неумолимую справедливость. Было мучительно признавать, что её обвинения не просто всплеск эмоций, а правда, от которой хотелось скрыться даже самому.

Абсурдность моего положения наполняла душу тоской. Всё случившееся казалось неправдоподобным кошмаром, и тем не менее это была реальность, невыносимо чёткая и жестокая. Как взрослый, уважаемый человек мог оказаться здесь, в прошлом, и совершить поступок, достойный презрения даже самого близкого человека? Я понял, что стал не просто пленником чужого времени, но и заложником собственного морального разложения.

Мысли невольно вернулись к прошлому – будущему, теперь казавшемуся чужим и далёким. Моё существование тогда было непрерывным компромиссом между совестью и цинизмом. Мелкие и крупные поступки против морали стали обыденностью, почти незаметной привычкой. Сколько раз поступал вопреки внутреннему голосу, поддаваясь сиюминутным желаниям? Теперь было ясно – всё это вело лишь в пропасть.

Дойдя до сквера, я опустился на холодную скамью среди облетевших деревьев. Небо было ясным и холодным, усеянным равнодушными звёздами. В тишине слышались только приглушённые звуки ночного города и шорох опавших листьев. Тревога постепенно уступала место тяжёлой, глухой печали, заставлявшей опускать взгляд вниз, словно я боялся, что небо увидит мой позор.

Сидя на скамье, я пытался понять причины своего поступка. Чем было вызвано то неконтролируемое желание, заставившее забыть обо всех правилах и даже элементарной осторожности? Ответ оказался горьким и простым: слишком долго позволял себе идти путём нравственных уступок, постепенно приближаясь к краю пропасти. И вот теперь я стоял на её самом краю, дрожа от страха и стыда.

Холод проникал сквозь одежду, и стало ясно, что больше нет смысла оставаться здесь. Пришло время вернуться и столкнуться с последствиями собственных действий, какими бы невыносимыми они ни были. Встав со скамьи, ощутил онемевшие ноги и тяжёлое биение сердца, постепенно терявшего веру в возможность что-то исправить.

Обратный путь был ещё тяжелее. С каждым шагом внутреннее сопротивление усиливалось. Я не представлял, как теперь смотреть Елене в глаза, какие найти слова, чтобы хоть как-то оправдаться. Но выбора не оставалось, и ноги сами несли меня по тёмным, безлюдным улицам обратно в дом, который уже казался мне чужим и враждебным.

У подъезда я поднял глаза вверх. Окна были тёмными, и сердце сжалось от чувства одиночества. Осознание собственной ненужности и внутреннего презрения стало настолько острым, что перехватило дыхание.

Достав ключ, я вошёл в подъезд, с трудом преодолевая ступени лестницы. Каждая из них казалась моральным испытанием. В голове метались мысли о том, что где-то здесь должен произойти поворот судьбы, способный освободить меня от тяжести содеянного. Но ничего не происходило, и оставалась лишь холодная реальность.

На последней ступеньке я остановился, глубоко вдохнув сырой подъездный воздух. Рука сама потянулась к двери, сердце забилось тревожно, словно впереди ждало суровое испытание. Оставалось только войти и принять всю тяжесть последствий.

Стоя перед дверью, я окончательно понял, что пути назад нет – впереди лишь неизвестность и неизбежная встреча с собственным позором. Но эта встреча была необходима, чтобы осознать глубину падения и найти в себе силы подняться, если это ещё возможно.

Дверь распахнулась тихо, словно поддерживая моё желание остаться незамеченным. В квартире царила глубокая тишина, настолько густая и непривычная, что казалось, каждый звук тонет в ней мгновенно, не оставляя эха. Это спокойствие выглядело странным и почти пугающим, никак не совпадая с ожиданием напряжения после случившегося.

Пройдя по коридору, заметил мягкий свет, пробивавшийся из гостиной. Я невольно напрягся, ожидая увидеть там Елену – её осуждающий взгляд, болезненное молчание. Войдя в комнату, думал застать лишь пустоту и тишину, но замер на пороге: на диване сидел совершенно незнакомый мужчина.

Он откинулся на спинку с лёгкой небрежностью, сохраняя настороженное, уверенное спокойствие. Его взгляд был внимательным, изучающим, будто он давно ждал моего появления и уже всё предусмотрел. Строгий тёмный костюм, безупречно выглаженная рубашка, тонкий галстук – одежда казалась вне времени, словно он пришёл из места, где нет календарей и часов.

– Добрый вечер, Леонид, – произнёс он тихо и уверенно, и от его осведомлённости мне стало неуютно. – Меня зовут Таисий. Я давно жду тебя.

Сердце сжалось, дыхание замерло, словно от одного слова зависела вся моя дальнейшая жизнь.

Несколько секунд я стоял неподвижно, пытаясь осмыслить происходящее. Удивление и тревога смешались внутри в тугой узел. Преодолев оцепенение, шагнул внутрь комнаты, не отводя взгляда от незнакомца.

– Кто вы? Как здесь оказались? – спросил я, едва сдерживая дрожь в голосе. – Что вам нужно?

Таисий слегка улыбнулся и указал на кресло напротив себя.

– Присядь, Леонид. Ты устал, и разговор будет долгим. Стоять бессмысленно.

Его голос звучал гипнотически, и я почти непроизвольно опустился в кресло, продолжая напряжённо всматриваться в его лицо.

– Я жду объяснений, – произнёс я, стараясь придать голосу твёрдость. – Откуда вы меня знаете?

Таисий подался вперёд, взгляд его сделался ещё более проницательным.

– Я знаю о тебе многое. Знаю всё, что ты совершил, все твои тайные страхи и желания. Ты здесь не случайно. И я тоже здесь не по собственной прихоти.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании, затем продолжил:

– Моё имя Таисий, я – служитель высших сил времени. Моя задача – контролировать и исправлять временные коллапсы, которые возникают из-за человеческих ошибок и грехов. То, что произошло с тобой – именно такой сбой. Ты сам вызвал его своей жизнью, ставшей цепочкой нравственного падения.

Я хотел перебить его, выразить протест и скепсис, но ясность его взгляда останавливала, заставляя слушать дальше против собственной воли.

– Вы хотите сказать, что я сам виноват в этом безумии? – спросил я, стараясь звучать уверенно, но голос всё равно дрогнул. – Как мои личные ошибки могли повлиять на время?

Таисий задумался, осторожно подбирая слова.

– Ты недооцениваешь последствия своих действий. Каждый поступок человека, тем более влиятельного, создаёт волны в потоке времени. Ложь, порок, цинизм постепенно деформируют реальность. В твоём случае всё накопилось так сильно, что прорвало границу. Ты оказался здесь, в прошлом, чтобы взглянуть на себя со стороны и осознать то, что разрушил.

От его слов в груди разлилась болезненная горечь. Всё звучало абсурдно, но логика была неопровержимой.

– Но почему именно сюда? Почему именно это время? – спросил я, не скрывая внутреннего смятения. – И почему вы здесь?

– Этот момент не случаен, – мягко сказал Таисий. – Именно тогда ты мог выбрать другой путь, но не сделал этого. Теперь у тебя появилась возможность заново пройти этот отрезок жизни, исправить ошибки. Я здесь, чтобы направить тебя и помочь понять, как выбраться из ловушки, в которую ты попал.

Он замолчал, продолжая смотреть на меня с терпеливым и почти сострадательным вниманием. Его слова болезненно отражали моё внутреннее состояние, заставляя острее ощутить весь груз содеянного.

– Что же теперь делать? – спросил я тихо, избегая его взгляда. Голос звучал подавленно. – Как исправить то, что уже произошло?

– Сначала принять истину, – ответил Таисий спокойно и уверенно, словно давно ждал этого вопроса. – Признать свои ошибки – это первый и самый трудный шаг. Только после этого станет ясно, как двигаться дальше. Но знай, Леонид, путь будет тяжёлым, и не всем удаётся пройти его до конца.

Тяжёлая тишина заполнила комнату, нарушаемая лишь негромким тиканьем часов. Я пытался привести мысли в порядок, найти хоть немного ясности в хаосе, который сам же создал. Таисий ждал моего следующего вопроса терпеливо, словно у него было в запасе бесконечно много времени.

– Значит, единственный способ вернуться в моё время – осознать и исправить свои ошибки? – спросил я осторожно, стараясь звучать уверенно, но голос выдавал моё смятение. – Но как это сделать? Что именно я должен понять и какие поступки исправить? Можно ли вообще изменить то, что уже случилось?

Таисий улыбнулся, слегка покачав головой. Его взгляд был загадочным, словно он объяснял очевидное, стараясь не нарушить некий важный закон.

– Твои вопросы естественны, Леонид, – произнёс он ровно и неторопливо. – Но пойми главное: готовых ответов у меня нет. Ты должен сам пройти путь осознания и принятия своей жизни. Я лишь могу направить тебя, но идти придётся самостоятельно, осмысляя каждое решение.

– И всё же, что именно мне нужно исправить? – спросил я настойчиво, чувствуя, как растёт внутреннее напряжение. – Нельзя же переписать всю жизнь целиком!

Таисий подался вперёд, сцепив руки в замок. Его взгляд стал серьёзнее, почти требовательным.

– Ты прав. Исправить абсолютно всё невозможно. Но существуют ключевые моменты, когда твои решения особенно сильно влияли на тебя и окружающих. Именно эти ситуации станут твоей точкой возврата. Ты должен найти их, переосмыслить и понять последствия своих поступков. Только тогда сможешь вернуться в своё время и свою жизнь.

Его слова звучали многозначительно, заставляя сердце биться чаще, но вместо ясности я ощущал лишь растерянность и отчаяние.

– Всё это похоже на жестокую игру, – произнёс я, пытаясь скрыть тревогу. – Ты называешь себя служителем времени, говоришь о последствиях, словно я пешка каких-то высших сил. Но почему именно моя жизнь? Почему я так важен?

Таисий снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке читалась лёгкая печаль.

– Ты не пешка, Леонид, а человек со свободой выбора. Твоя жизнь важна не только тебе, но и тем, кто связан с тобой. Высшие силы не играют с тобой – они дают тебе редкий шанс увидеть себя со стороны и изменить свой путь. Такая возможность выпадает немногим. Но цена её велика, и каждое твоё решение теперь будет иметь необратимые последствия.

На меня навалилась тяжесть осознания ответственности, сдавив грудь настолько сильно, будто воздух стал вязким и плотным. Впервые за долгое время я почувствовал себя по-настоящему живым, каждое решение обрело реальный смысл. Это пугало и вдохновляло одновременно.

– Значит, от того, что я сделаю сейчас, зависит вся моя дальнейшая жизнь? – спросил я тихо, глядя Таисию в глаза, пытаясь понять серьёзность его слов.

– Именно так, – кивнул он торжественно. – От твоих выводов и поступков зависит, каким ты вернёшься назад и вернёшься ли вообще. Время не прощает ошибок дважды. Запомни это.

Он медленно поднялся, поправляя идеально сидящий костюм, и посмотрел на меня сверху вниз с уверенностью человека, полностью контролирующего ситуацию.

– Сейчас я должен уйти. Всё, что мог сказать тебе, я сказал. Но наша встреча не последняя. Когда придёт время следующего шага, я вернусь. И тогда ты должен будешь принять окончательное решение.

На миг мне показалось, что воздух в комнате дрогнул, и Таисий растворился в полумраке, оставив лишь едва уловимый аромат чего-то далёкого и незнакомого.

Оставшись один, я медленно оглядел комнату, пытаясь осмыслить случившееся. Всё казалось сном, из которого нельзя было проснуться, но я ясно понимал: этот сон – новая реальность, где больше нет места старым привычкам.

Теперь моя жизнь обрела другой смысл, и каждая минута, каждый вздох наполнились значением. Чувство ответственности ударило холодной волной, и я осознал, что уже не могу жить по-прежнему. Именно это понимание стало первым шагом на новом пути, который только начинался.

Глава 4

Утро того дня решило, что я ему определённо не нравлюсь. Проснувшись позже обычного, я долго искал тетради и, лишь перетряхнув половину квартиры, сообразил, где оставил ключи. Метался по комнатам, нервно разглаживая волосы, пока чуть не упустил предательский скрип старого лифта. В последний момент схватил портфель и, едва не растянувшись на лестнице, успел нажать облупленную кнопку вызова раньше, чем двери закрылись.

В тесной, пропитанной запахом ржавчины кабине стояла Лера – однокурсница с ярко-рыжими волосами, привычно заплетёнными в две косички. В её взгляде обычная утренняя приветливость легко смешивалась с едва заметной, искрящейся иронией.

– Леня, привет! – звонко и насмешливо сказала она. – Ты сегодня особенно загадочный. Опять задумал что-то эпохальное? Сбежать с пары или ограбить гастроном? Я бы на твоём месте выбрала первое – куда интереснее и безопаснее.

От её слов меня слегка тряхнуло. Встреча здесь и сейчас словно выдернула из памяти сцену из далёкого будущего, нелепую и смешную в своей отчаянной грусти. Мы, двое уставших от жизни взрослых, тогда неловко потянулись друг к другу, а потом долго мучились воспоминаниями о том, что упустили.

– О чём задумался? – Лера лукаво прищурилась и скрестила руки на груди. – Вид такой, будто решаешь глобальные вопросы. Или снова потерялся в собственных тараканах?

Я смущённо улыбнулся, глядя куда-то мимо неё, и попытался придумать что-нибудь убедительное, чтобы не раскрыть ненароком секрет моего временного коллапса.

– Да так, ничего важного, – протянул я наконец, изображая полнейшее равнодушие. – Забыл что-то дома, теперь пытаюсь понять, что именно.

Она засмеялась, наполнив тесную кабину тёплым весенним ветром, отчего пространство вокруг сразу перестало казаться таким гнетущим.

– Ой, Леня, ты и правда странный, – со смехом сказала Лера, глядя мне прямо в глаза с притворной серьёзностью. – В институте уже давно решили, что ты явно прибыл к нам из другого измерения.

Щёки мои налились краской, а сердце забилось, будто пойманный воробей. Лера всегда легко попадала в самое яблочко.

– Пожалуй, я действительно не от мира сего, – развёл я руками, пытаясь сохранить достоинство, несмотря на растерянную улыбку. – Но тебе ведь именно такие нравятся?

Она притворно задумалась, потом вдруг шагнула ко мне совсем близко, отчего кабина лифта мгновенно уменьшилась до размера консервной банки.

– Кто знает, может, и нравятся, – тихо и насмешливо проговорила она, и у меня закружилась голова от её близости.

Двери лифта, наконец, заскрипели, выпуская нас в прохладный воздух, пропитанный сиренью и сыростью весны. Каждый шаг по асфальту звучал громко и чётко, наполняя расстояние между нами необъяснимой, смешной тревогой.

Набравшись храбрости и стараясь скрыть предательскую дрожь голоса, я решился:

– Слушай, Лера, может, ну его, институт? В кино новый фильм идёт, говорят, отличный.

Она приостановилась, вызывающе улыбаясь, словно только и ждала этого приглашения.

– Вот это другое дело! А я-то думала, ты так и будешь всю жизнь бояться собственной тени. Конечно, сходим! Институт пока ни разу не сбегал.

Её улыбка, одновременно тёплая и дерзкая, вызвала у меня такое радостное головокружение, что я невольно залюбовался, как солнечные лучи прыгают по её рыжим косичкам, чувствуя, что сегодняшний день непременно станет началом какой-то весёлой глупости.

Мы вошли в кинотеатр – любимое студенческое убежище от унылых лекций и занудных преподавателей. Запах жвачки, духов и свежих булочек из буфета щекотал ноздри. В очереди такие же счастливые беглецы с горящими глазами выжидали билеты в мир киношных страстей.

– Что сегодня покажут? – с любопытством спросила Лера, прищурившись на афиши.

– Что-то про любовь, конечно, – усмехнулся я, кивая на картинку с парой, застывшей в драматическом объятии. – Тебе ведь нравится такое?

– Любовь нравится всем, – хитро ответила она, слегка сжимая мою ладонь, – особенно когда её показывают крупным планом.

Мы рассмеялись и заняли места в уютной темноте дальнего ряда. Фильм начался сладко и сентиментально, мгновенно окутав нас настроением нежной романтики.

Я нервничал, украдкой разглядывая её профиль, подсвеченный экраном, и косички, вздрагивавшие от смеха. Близость плеч становилась всё волнующе ощутимее.

В какой-то миг экран перестал существовать. Стараясь не выдать себя дрожью пальцев, я осторожно положил руку ей на колено чуть выше подола платья. Лера слегка вздрогнула, одарила меня удивлённой улыбкой и, ничего не сказав, испытующе посмотрела в глаза.

Я осторожно сжал её колено, ощущая тепло и упругость под ладонью. Минуту мы просто смотрели друг на друга, пока она медленно не накрыла мою руку своей, мягко переплетая пальцы.

– Ты уверен в том, что делаешь? – тихо спросила она, улыбаясь легко, но с едва уловимой тревогой, будто сомневалась в серьёзности моих намерений.

– Абсолютно, – шепнул я, чувствуя, как сердце предательски барабанит где-то в горле. – Жалею только, что так долго тянул.

Лера быстро, почти незаметно облизнула губы, но от моего взгляда этот жест не укрылся. Глаза её потемнели, зрачки расширились до невозможного, словно пытаясь втянуть в себя весь свет в комнате. Её пальцы всё ещё переплетались с моими, как будто оторваться было невозможно.

– Леня, – прошептала она так, будто произносила не имя, а волшебное слово.

Время сжалось и застыло. Секунды превратились в бесконечность, и я отчётливо ощущал каждый её вдох, каждое биение собственного сердца и даже лёгкую дрожь её тела рядом. Мир за окном перестал существовать, и осталась только эта комната, пропитанная ароматом духов и нашим дыханием.

Я чувствовал, что эта минута натянулась, словно струна, готовая оборваться в любой миг. Если не сделаю шаг сейчас, то не сделаю его уже никогда.

Не отрываясь от её руки, я осторожно перевернул ладонь и сжал её пальцы крепче. Лера не отдёрнулась – напротив, её палец начал рисовать на моём запястье медленные круги, словно отправляя сигналы прямо в сердце.

Подняв глаза, я встретился с её взглядом – бездонным и тёмным, в котором легко было утонуть.

– Лера, – начал я, но она покачала головой.

– Не надо слов, – едва слышно сказала она.

Моя свободная рука медленно, почти робко коснулась её щеки, как чего-то хрупкого и драгоценного. Лера прикрыла глаза и доверчиво прижалась к моей ладони.

Этот жест разрушил последние остатки моей робости. Я придвинулся ближе, пальцы запутались в её волосах, и она, открыв глаза, тихо дала мне понять, что ждала именно этого.

Другая моя рука, всё ещё не отпускающая её пальцы, потянула её ближе, и она легко поддалась, плавно изгибаясь навстречу. Я обнял её за плечи и ощутил, насколько хрупкой и живой была она в моих руках.

Её ладони мягко коснулись моей груди, словно проверяя, как бешено бьётся там сердце.

– Сердце-то у тебя как сумасшедшее, – прошептала Лера, и её дыхание задело мои губы.

– Я заметил, – ответил я, и мы одновременно улыбнулись, уже не разделяя вдохи.

Наши лица сблизились так, что я видел каждую её ресницу и веснушку на кончике носа. Губы её приоткрылись навстречу мне, и я, наклоняясь, коснулся их осторожно, словно спрашивая разрешения. Первое касание было почти невесомым, лёгким, как дуновение ветра. Её губы были мягкими и чуть влажными, с привкусом мяты.

Тихий вздох, сорвавшийся с её губ, пробудил во мне чувство, древнее и необъяснимое. Поцелуй стал глубже, её рот раскрылся навстречу, и я ощутил осторожное прикосновение её языка.

– Сбежим? – спросил я.

– Ко мне…

Там мир вокруг нас исчез окончательно. Никакой кинотеатра, никакого романтического фильма и далёкого городского шума. Осталась лишь она, её аромат, вкус и тепло.

Робость постепенно сменялась страстью, нежность – жадным желанием. Её руки обвили мою шею, пальцы переплелись с моими волосами. Она прижималась ко мне всем телом, позволяя почувствовать каждый изгиб своей фигуры.

Целовались мы так, будто это был последний вечер на земле, и завтрашний день никогда не настанет. Я забывался в ней, растворялся и переставал понимать, кто я.

Её тихий стон заставил меня на секунду прийти в себя. Отстранившись, я тяжело дышал, разглядывая её лицо – припухшие губы, затуманенный взгляд и взъерошенные волосы. Она никогда не выглядела прекрасней.

– Леня, – выдохнула она с нежностью и страстью, от которых сердце болезненно сжалось в груди.

Я снова поцеловал её, медленно, глубоко, пытаясь передать то, о чём не говорилось вслух. Лера выгнулась, прижимаясь ближе, и мы не заметили, как оказались на кровати. Старые пружины протестующе заскрипели, но кого теперь волновала мебель.

Я навис над ней, аккуратно опираясь на локти, чтобы не придавить. Волосы её разметались по подушке, создавая вокруг лица тёмный, почти мистический ореол. В её глазах я видел отражение собственного желания.

Её пальцы нежно блуждали по моей спине, плечам и снова к шее, оставляя жаркие следы на коже. Я целовал её снова и снова, пока не закружилась голова и не потерялось чувство времени.

В какой-то миг Лера улыбнулась прямо под моими губами.

– Что такое? – спросил я, немного отстранившись.

– Ничего, – шепнула она, весело глядя на меня. – Просто ты целуешься не как студент.

Если бы она только знала… Но я ответил лишь улыбкой и продолжил целовать, заставляя её забыть обо всех вопросах.

Постепенно поцелуи становились всё жарче, вызывая желание большего. Руки мои начали искать края её платья, пальцы скользнули под ткань, касаясь кожи бедра. Лера вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, её ладони уверенно расстегнули пуговицы моей рубашки, мучительно медленно, одну за другой.

Когда последняя пуговица наконец поддалась, её руки легли на мою обнажённую грудь, прохладные пальцы обожгли разгорячённую кожу, и я невольно втянул воздух сквозь зубы.

– Горячий какой, – прошептала она, удивлённо улыбаясь.

Рубашка моя полетела в сторону, а её руки вновь заскользили по моей груди, изучая рельеф тела.

Её прикосновения были едва ощутимыми, почти стыдливыми, но каждое касание разливало жар по моему телу.

Я осторожно потянул за край платья, вопросительно заглянув ей в глаза. Лера лишь кивнула и чуть приподнялась, помогая мне освободить её от одежды. Ткань зацепилась за волосы, она негромко рассмеялась – нервно и смущённо, а я бережно высвободил её из этого милого плена. Платье бесшумно опустилось на пол к моей рубашке.

Она лежала передо мной в обычном советском белье – хлопковый лифчик с нелепой розочкой и белые трусики с неуклюжим кружевом. Простота этого комплекта на ней вдруг показалась мне изящнее любой французской роскоши.

Кожа её была фарфорово-бледной в рассеянном свете лампы, грудь вздымалась от дыхания, а руки, лежавшие на моих плечах, едва заметно дрожали.

– Красивая, – тихо сказал я, и её щёки немедленно окрасились нежным румянцем, который, будто жидкость, стекал к ключицам.

Я прикоснулся губами к шее, туда, где пробегала волна краски, и она выгнулась, хватаясь за мои плечи. Мои губы опускались всё ниже, к краю лифчика, а пальцы уже неуклюже искали застёжку на её спине.

Она поддалась не сразу, но Лера помогла мне, чуть приподнявшись, и бельё исчезло с её плеч.

Её грудь была девичьей, маленькой и нежной, с сосками, мгновенно затвердевшими от прохлады. Она инстинктивно прикрылась, но я осторожно отвёл её руки:

– Не прячься, – прошептал я. – Ты прекрасна.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде я увидел трогательное сочетание смущения и желания. Я вновь поцеловал её – медленно и страстно, и она ответила с новой силой, прижимаясь обнажённой кожей ко мне.

От этого прикосновения воздух будто исчез из лёгких. Мои ладони изучали её тело, касаясь рёбер, считая изгибы и впадинки. Она приподняла бёдра, и я аккуратно стянул с неё трусики, преодолев последнюю преграду, мешавшую нам.

Полностью обнажённая, она лежала передо мной – худая, почти хрупкая, с выступающими косточками таза, тонкими ногами и аккуратным , будто подстриженным тёмным треугольником между бёдер. Никакой глянцевой идеальности западных открыток, только милая естественность: родинки на плечах, крошечный шрам на колене, чуть несимметричные ключицы. И в этой естественности была её настоящая красота.

– Холодно, – тихо пожаловалась она, и кожа её покрылась мурашками.

Я потянулся к покрывалу, но она покачала головой, притягивая меня ближе и пытаясь справиться с моим ремнём. Пальцы её дрожали, и, когда она тихо попросила помощи, в её голосе прозвучала такая трогательная уязвимость, что в груди кольнуло.

Вместе мы разделались с ремнём и брюками. Когда я снова лёг рядом, наши тела впервые соприкоснулись до самых пят, и мы оба вздрогнули от этого внезапного и острого чувства.

Она казалась совсем крошечной, но внутри неё горел яростный огонь, который я ощущал каждой клеткой. Мы замерли, привыкая к новой близости, слушая дыхание друг друга.

– Леня, – прошептала она так, словно обращалась к небу.

Я поцеловал её нежно, боясь причинить боль, и губами начал исследовать её тело, как незнакомую землю, где за каждым поворотом ждёт открытие. Губы скользили от её шеи ниже – к ключицам, груди, оставляя влажные дорожки на коже. Она тихо стонала и вплетала пальцы в мои волосы, вздрагивая под каждым касанием языка.

Я спускался ниже, изучая рёбра, живот, крохотные тазовые косточки. Её дыхание прерывалось, бёдра непроизвольно тянулись ко мне навстречу.

Когда я раздвинул её ноги и устроился между ними, она приподнялась, изумлённо смотря на меня:

– Ты и это умеешь?

Я не ответил словами, прикоснувшись губами к её тайне. Она вскрикнула и рухнула обратно на подушку, бёдра задрожали. Я осторожно удерживал её, лаская языком, находя ту точку, от которой тело её беспокойно металось.

Она была солоноватой на вкус, её запах пьянил. Я растворялся в ней, губы мои рисовали узоры, и она таяла, превращаясь в безвольную трепещущую массу.

– Леня, – шептала она снова и снова, словно это было заклинанием.

Её пальцы то притягивали меня ближе, то отталкивали, будто она боялась собственного наслаждения. Тело её напрягалось, дыхание ускорялось, и когда она оказалась на краю, я поднялся и накрыл её собой.

Она вплелась в меня руками и ногами, и я медленно, осторожно вошёл в неё.

Мы замерли на мгновение, поражённые ощущением единства. Она была тесной, горячей, и пульсировала вокруг меня, а я уткнулся лицом в её шею, вдыхая её запах.

– Двигайся, пожалуйста, – прошептала она в ухо.

Я начал осторожно, давая нам обоим привыкнуть, а она раскрывалась навстречу, принимая меня всё глубже. Мы нашли наш ритм, древний и неизменный, и потерялись в нём окончательно.

Её ноги крепче обвили мою поясницу, и мы оба застонали от новых ощущений. Я покрывал поцелуями её шею, плечи, губы, глотая её вздохи и стоны. Мир сузился до точки нашего соединения, и в нём остались только мы двое.

Через какое-то время – минуты? часы? – она толкнула меня в грудь, и я перекатился на спину, увлекая её за собой. Теперь она была сверху, её волосы занавесили наши лица, создавая интимный шатёр.

Она двигалась на мне, сначала неуверенно, потом всё более смело. Я держал её за бёдра, помогая найти ритм, любуясь ею в полумраке комнаты. Её маленькая грудь покачивалась в такт движениям, глаза были закрыты, губы приоткрыты.

– Смотри на меня, – попросил я хрипло.

Она открыла глаза, и я утонул в их глубине. В них было столько всего: страсть, нежность, что-то первобытное и в то же время невероятно хрупкое. Мы смотрели друг другу в глаза, двигаясь вместе, и это было интимнее любого физического контакта.

Лера наклонилась, и мы поцеловались – глубоко, жадно, не прерывая движений. Я чувствовал, как она дрожит, как напрягается, как приближается к краю. Моя рука скользнула между нашими телами, находя ту точку, которая заставила её вскрикнуть мне в лицо.

Мы снова поменялись позициями. Я повернул её на бок, устроившись сзади. Она прижалась спиной к моей груди, её рука потянулась назад, обвивая мою шею. В этой позиции я мог целовать её плечо, шею, ухо, шептать ей слова, от которых она дрожала.

Мои руки блуждали по её телу – ласкали грудь, живот, бёдра. Она извивалась в моих объятиях, толкаясь назад, насаживаясь глубже. Её дыхание становилось всё более рваным, стоны – громче.

– Я близко, – выдохнула она. – Леня, я…

Я ускорил движения, чувствуя, как и сам приближаюсь к грани. Мы двигались вместе, как единое существо, потерянные в ощущениях, в друг друге.

Последняя позиция была самой первобытной – она на четвереньках, я позади, глубоко и сильно. Её пальцы вцепились в простыни, спина выгнулась красивой дугой. Я держал её за бёдра, чувствуя, как дрожат её мышцы, как она балансирует на грани.

Комната наполнилась звуками нашей страсти – стонами, вздохами, шлепками кожи о кожу. Старая кровать ритмично скрипела, отбивая такт нашим движениям. Где-то за стеной кто-то включил радио, и приглушённая музыка создавала сюрреалистичный фон для нашей близости.

Я чувствовал, как нарастает напряжение в низу живота, как сжимаются мышцы, как приближается неизбежное. Лера подо мной дрожала всем телом, её стоны превратились в непрерывное пение.

– Сейчас, – выдохнула она. – О боже, сейчас…

И мы пали вместе, настигнутые волной наслаждения, которая смыла все мысли, все сомнения, оставив только чистое ощущение.

Мы рухнули вместе, сплетение потных конечностей и бешено стучащих сердец, но для Леры буря ещё не прошла.

Я перекатился на бок, увлекая её за собой, и она свернулась в моих объятиях, как маленький зверёк. Её тело продолжало дрожать – волны наслаждения накатывали на неё снова и снова, заставляя вздрагивать и всхлипывать.

– Что… что со мной? – выдохнула она, и в её голосе звучало удивление, смешанное с испугом.

– Всё хорошо, – прошептал я, крепче прижимая её к себе. – Просто дыши.

Но её тело не слушалось. Каждые несколько секунд новая волна пробегала по ней, заставляя выгибаться и стонать. Её пальцы судорожно вцепились в мои плечи, ногти оставляли полумесяцы на коже.

Я гладил её по спине, по волосам, шептал успокаивающие слова, но оргазм не отпускал её. Она дрожала в моих руках, как лист на ветру, и я чувствовал каждую дрожь, каждый спазм её мышц.

– Леня, – всхлипнула она, и я услышал слёзы в её голосе. – Я не могу… не могу остановиться…

Я поцеловал её в висок, чувствуя солёный вкус пота.

– Не надо останавливаться, – прошептал я. – Просто отпусти себя.

Она зарылась лицом в мою грудь, и я почувствовал влагу её слёз. Но это были не слёзы боли или страха – это было просто слишком много ощущений для одного маленького тела.

Минуты тянулись, и постепенно дрожь начала утихать. Волны становились реже, слабее, пока наконец не превратились в лёгкую дрожь, пробегающую по коже. Лера обмякла в моих объятиях, измученная и опустошённая.

– Со мной никогда… такого не было, – прошептала она, не поднимая головы.

Я погладил её по волосам, чувствуя, как они прилипли к вискам от пота.

– Ты была потрясающей, – сказал я искренне.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Её лицо раскраснелось, глаза блестели от слёз, но в них светилось что-то новое – удивление собственным телом, собственными возможностями.

– Я даже не знала, что так бывает, – призналась она.

Мы лежали в тишине, просто дыша друг другом. Наши тела остывали, пот высыхал на коже, оставляя ощущение лёгкой прохлады. Я натянул на нас сбившееся покрывало, и Лера благодарно прижалась ближе.

Её рука лежала на моей груди, прямо над сердцем. Я накрыл её своей, переплетая пальцы. В комнате было тихо, только будильник продолжал своё мерное тиканье, отсчитывая минуты нашей близости.

– Тётя вернётся только к семи, – сказала Лера после долгого молчания. – У нас есть время.

Время. Странное понятие для человека, который пришёл из будущего. Но сейчас, в этот момент, время не имело значения. Был только этот миг – её тёплое тело в моих объятиях, запах секса и духов в воздухе, ощущение абсолютной близости.

– Знаешь, – начала она, и я почувствовал, как она улыбается мне в грудь. – Ты не похож на других.

Если бы она только знала, насколько права.

– В каком смысле? – спросил я осторожно.

Она пожала плечами, и это движение послало новую маленькую дрожь по её телу.

– Не знаю. Просто… другой. Как будто ты знаешь что-то, чего не знают остальные. Как будто ты старше, чем выглядишь.

Я поцеловал её в макушку, не зная, что ответить. Правда была слишком невероятной, слишком опасной.

– Может, я просто хорошо притворяюсь, – попытался я отшутиться.

Она приподнялась на локте и посмотрела на меня серьёзно.

– Нет, – уверенно сказала она. – Ты не притворяешься. Ты просто… есть. Настоящий.

Эти слова задели во мне что-то глубокое, почти забытое. В мире, где я вынужден был постоянно притворяться, скрывать себя, Лера увидела не студента из семьдесят девятого и не гостя из будущего, а просто меня самого.

Я притянул её обратно, и она уютно устроилась на моём плече. Дыхание её успокоилось, тело полностью расслабилось, последняя дрожь наслаждения растворилась в приятной истоме.

За окном медленно проступал московский рассвет – серый и нерешительный, окрашивая комнату в мягкие, бледные тона. Скоро надо вставать, одеваться, притворяться обычными студентами, словно ничего не случилось.

Но пока время ещё принадлежало нам – время лежать рядом, дышать одним воздухом, просто быть друг с другом.

Лера тихо засопела, погружаясь в сон. Я лежал без сна, разглядывая потолок, чувствуя тяжесть её головы на плече, тёплое дыхание и невыразимое счастье. Простое и безоговорочное.

Утро незаметно проникло в комнату вместе с первыми солнечными лучами, осторожно касаясь пола и наших переплетённых тел. Я проснулся мгновенно, чувствуя, как сладко и тревожно сжалось сердце – так, словно случилось нечто важное и необратимое.

Лера ещё спала, чуть отвернувшись, согнув колени, с удивительно милым, детским лицом, беззащитным в утренней безмятежности. Взгляд мой приковали её губы – слегка приоткрытые, ожидающие нового поцелуя, и ресницы, едва заметно дрожащие от сна. Нежность к ней была такой острой, что почти причиняла боль.

И тут внезапно распахнулась входная дверь, каблуки простучали по коридору, разбивая уютную утреннюю тишину. Сердце тревожно ухнуло вниз.

В комнату ворвалась тётка Леры – женщина крепкая, с суровым лицом и короткой стрижкой, отчётливо подчёркивающей её жёсткость. Она застыла в дверях, глядя на нас глазами, полными возмущения и злости.

– Что здесь творится?! – её голос прозвучал громом.

Лера испуганно вскочила, судорожно прижимая к себе одеяло.

– Тётя Галя, мы… просто… – пыталась сказать она, но слова застревали в горле.

– Просто что? Притон решили устроить? Посмотри на себя! От тебя, Валерия, я такого не ожидала!

Лера, побледневшая и растерянная, смотрела на неё широко раскрытыми глазами, сжимая простыню пальцами. На её лице застыл страх перед неминуемым наказанием.

– Подождите, – вмешался я, стараясь подобрать слова помягче, – ничего страшного не случилось. Мы взрослые…

– Вы, молодой человек, помолчите! – резко прервала меня тётка, обжигая взглядом. – Вот вам и студенты! Безнравственность! Сейчас же звоню твоим родителям, пусть знают, какая доченька у них выросла!

– Тётя Галя, прошу, я всё объясню… – снова начала Лера, почти беззвучно.

– Нечего объяснять! Собирайся немедленно! Сегодня отправишься к бабке в деревню, там быстро из тебя дурь выбьют!

– Я не хочу в деревню! – голос Леры дрогнул от отчаяния.

– Никто тебя не спрашивает! – непреклонно заявила тётка, нависая над ней. – Раньше думать надо было, прежде чем посторонних в постель тащить!

Лера бросила на меня взгляд – отчаянный, молящий, словно просила защитить её. Горечь пронзила меня насквозь.

– Постойте, зачем же так резко? – я быстро поднялся, натягивая джинсы. – Если кого-то винить, вините меня, Лера ни в чём не виновата.

Женщина смерила меня уничтожающим взглядом.

– Тебя никто не спрашивает! Убирайся отсюда и чтоб ноги твоей здесь больше не было!

– Но вы даже не хотите нас выслушать…

– Я сказала, уходи! – голос её сорвался на визг.

Лера завернулась в одеяло и приблизилась к тётке.

– Тётя Галя, пожалуйста… – прошептала она, но та лишь отмахнулась, как от назойливой мухи.

– Собирайся немедленно! – бросила она на прощание и вышла, хлопнув дверью.

Я повернулся к Лере. В её глазах стояли слёзы, готовые сорваться.

– Прости меня, Леня… Я не думала, что так будет, – тихо произнесла она.

– Ты не виновата, – беспомощно ответил я. – Мы что-нибудь придумаем.

Но Лера покачала головой, и её обречённый взгляд дал понять: слова мои пусты, и сейчас изменить что-то невозможно.

Понимая, что любые попытки сейчас лишь ухудшат положение Леры, я молча оделся, бросил на неё последний, полный горечи взгляд и вышел. Внутри меня разливалась смесь вины и беспомощности, настолько горькая, что казалось – сердце не выдержит.

Выйдя на улицу, я вдохнул утренний воздух, надеясь на облегчение, но его не последовало. Вместо этого по телу растекалось чувство глубокого сожаления, а в голове, словно замкнутый круг, мелькали сцены последнего часа: испуганные глаза Леры, гнев её тётки и собственная неспособность что-либо исправить.

Мысли путались, душили, и один вопрос навязчиво возвращался снова и снова – что я мог сделать иначе? Почему не подумал раньше, почему не остановился вовремя перед искушением минутного счастья? Теперь по моей вине Лере предстоит вынужденная поездка в деревню, и никто, кроме меня, не был в этом виноват.

Неожиданно улица под ногами поплыла, дома стали размытыми, деревья – пятнами, а я почувствовал знакомое уже головокружение и тревожную слабость. Мир вокруг стремительно терял ясность, тело засасывал знакомый вихрь, неумолимо бросая меня обратно – в то мгновение, где мне вновь предстояло решать свою судьбу.

Когда реальность восстановилась, я стоял возле своей квартиры, чувствуя смутную тревогу дежа вю. Снова день назад. Снова всё впереди. Я ещё плохо понимал, что случилось, пока не нажал облупленную кнопку вызова лифта.

Металл заскрипел, двери неохотно раскрылись, и передо мной вновь стояла Лера – всё та же однокурсница с огненными косичками, яркая и ироничная, совершенно не затронутая пережитым.

– Леня, привет! – её голос был всё таким же задорным, но внутри меня что-то болезненно сжалось. – Ты какой-то загадочный сегодня, не выспался, что ли?

Я попытался улыбнуться естественно, но вышла лишь жалкая гримаса. Сердце болезненно кольнуло при мысли о том, к чему недавно привело наше легкомыслие.

– Да нет, всё нормально, просто задумался, – тихо ответил я, заходя в лифт и избегая её взгляда.

– Вижу, задумался, – усмехнулась она, прищурившись. – Опять спасаешь мир от глобальной катастрофы?

Я понимал, как тяжело будет удержаться от ошибок прошлого, но решимость была сильнее.

– Нет, сегодня мир пусть спасает кто-нибудь другой, – иронично заметил я. – Сегодня нужно просто идти учиться, без приключений.

Лера удивлённо приподняла брови, будто ждала от меня чего-то необычного, но я промолчал, подавляя желание вновь нырнуть в тот омут запретной близости.

– Странный ты, Леня, – тихо сказала она, слегка наклонив голову. – Хотя, наверное, у каждого бывают дни, когда лучше ничего не предпринимать и делать вид, что всё как обычно.

Она слегка грустно улыбнулась, словно почувствовала мою внутреннюю борьбу. Двери лифта открылись, и мы вышли на улицу молча. Меня накрыло облегчением от того, что я устоял перед соблазном повторить прошлую ошибку, но где-то в груди уже поселилась горькая пустота.

Мы пошли к институту, шагая рядом, но между нами будто выросла тонкая стена несказанных слов, за которой осталась та жизнь, что уже никогда не произойдёт.

Глава 5

Утро было ясное и солнечное, но особой радости это не приносило. Глядя в зеркало, я не узнавал себя – не внешне, а внутренне. Я знал, что в другой, прошлой версии странного бытия между нами с Лерой было нечто большее: она смеялась, целовала меня и лежала рядом. Но сейчас всё началось заново. Она ничего не помнила, в отличие от меня, и от этого было особенно тяжело. Будто идёшь привычной дорогой, а на каждом повороте поджидают новые, непредвиденные ловушки. Главное было – ничего не выдать, не настаивать. Приглашение должно прозвучать легко и просто, как будто впервые.

Я наклонился к зеркалу, поправил ворот рубашки и негромко проговорил:

– Лер, давай на выходные ко мне на дачу. Просто отдохнём.

Вариантов было много, но этот казался наиболее нейтральным. Не слишком робко, не чересчур уверенно. И главное – не походило на исповедь. Я вздохнул и вышел из дома.

Институтский коридор, заполненный студентами, сегодня казался особенно тесным и шумным. Но вот и она: рыжая, озорная, всегда с ехидным взглядом. Сердце забилось отчаянно, ноги подкашивались. Стараясь выглядеть непринуждённо, я прислонился к стене. Вышло слишком вальяжно, и Лера остановилась, оценивая меня с иронией.

– Что это мы тут красуемся? Ждём кого-то особенного?

– Да нет… – начал я неловко и сразу же пожалел.

– Или что-то случилось? Ты бледный, будто тебя сейчас выгонят с позором, – внимательно всмотрелась она в моё лицо.

– Нет, просто… у меня дача свободна. Подумал, вдруг захочешь съездить на природу, воздух… – сбился я окончательно.

– А-а-а, значит, природа, воздух… – задумчиво протянула Лера, театрально подняв брови. – А тебя случайно не похитили инопланетяне? Никогда бы не подумала, что Леня вдруг станет любителем сельской идиллии.

Я судорожно сглотнул, чувствуя, как разливается неловкость.

– Почему именно я удостоилась такой чести? – продолжала она издевательски.

Я растерялся окончательно. Ситуацию спас ехидный голос Дарьи Евгеньевны, прозвучавший за спиной:

– Действительно, Леня, почему именно Лера? Девушек в группе много. Или срочно понадобилась консультация по биологии?

Я резко обернулся, чувствуя, как запылали уши. Строгая и элегантная преподавательница с нескрываемым удовольствием наблюдала происходящее.

– Я, Дарья Евгеньевна, просто… – начал оправдываться, но голос мой звучал жалко.

– Ну-ну, не надо оправданий, мы же не на партсобрании, – с иронией прервала она. – Хотя, может быть, стоило бы?

Лера тихонько прыснула, окончательно выбив меня из колеи. Хотелось сбежать, но было поздно.

– Дарья Евгеньевна, оставьте парня в покое, – вступилась она, явно наслаждаясь моментом. – Видите, он уже на грани нервного срыва. Не простим себе, если потеряем такого… биолога.

Выдержав паузу, она вдруг улыбнулась и с издевательским великодушием произнесла:

– Ладно уж, уговорил. Согласна.

Меня накрыло волной облегчения и совершенно детской радости. Неуклюже попытался схватить её руку, выражая благодарность рыцарским жестом, но получилось неудачно. Лера ловко увернулась и шутливо отвесила мне подзатыльник:

– Эй, полегче с галантностью! Руки не казённые, – насмешливо бросила она, уходя по коридору и явно довольная собой.

Я остался стоять, взъерошенный и красный под издевательскими взглядами однокурсников и ехидным хмыканьем Дарьи Евгеньевны. На мгновение весь институт, казалось, замер, наблюдая моё поражение. И всё же внутри поселилось странное чувство, словно я только что одержал самую важную победу. Хотя выглядел я, конечно, жалко.

На следующий день с утра я собирал вещи с решимостью человека, отправляющегося в кругосветную экспедицию. В комнате царил творческий беспорядок. В сумку отправились сырокопчёная колбаса, докторская, жареная курица в газете, хлеб и печенье. На дне аккуратно разместились три бутылки портвейна, завёрнутые в полотенца, словно в праздничные одежды.

Елена наблюдала за моей суетой с недоумением и насмешливо заметила:

– Нижнего белья ещё больше не хочешь взять? Стирка грандиозная или переезд навсегда?

– Просто всегда беру с запасом, – пробормотал я, чувствуя, как краснею. – Лучше лишнее, чем не хватит.

Елена покачала головой и отошла, позволяя закончить сборы. Я на секунду задумался, взять ли побольше денег, махнул рукой и сунул в карман пару пятёрок и десятку – всё, что наскрёб. Главное, чтобы хватило на обратную дорогу и мороженое, если Лера захочет.

Закрыв сумку, я двинулся вниз, мысленно готовясь к долгожданной свободе. Но во дворе поджидало новое испытание: сосед, профессор Сергей Петрович, всегда возникающий не вовремя. Заметив меня, он улыбнулся и направился навстречу, поправляя очки и внимательно оглядывая мою сумку.

– Ну что, Леня, неужели на дачу выбрался? Природа – дело святое! Или у тебя наметилось что-то посерьёзнее? – спросил профессор с загадочной улыбкой, заставляя меня почувствовать себя пойманным с поличным.

– Просто решил подышать свежим воздухом. С девушкой, – уклончиво ответил я, избегая взгляда соседа.

– Отдохнуть, значит! – многозначительно повторил он, подмигивая. – Тогда тебе точно понадобится моё фирменное топливо. На портвейне далеко не уедешь. И девушке, поверь старому человеку, качественная продукция понравится куда больше.

– Сергей Петрович, я вообще-то не планировал… – начал протестовать я, но профессор уже жестом призвал меня к молчанию.

– Не стоит геройствовать. Слушай старших товарищей. Вопрос почти государственной важности. Без моего напитка все выходные коту под хвост.

Не успел я опомниться, как литровая бутылка домашнего самогона, завёрнутая в номер «Комсомольской правды», уютно устроилась в моей сумке.

– Теперь полный комплект, – удовлетворённо заключил профессор, похлопав меня по плечу. – Потом поблагодаришь.

– Спасибо, Сергей Петрович, – пробормотал я, краснея ещё сильнее.

Попрощавшись, отправился к остановке с необъяснимым чувством счастья, смешанного с тревогой. Сзади доносился голос соседа:

– Смотри, не подведи науку и соседей!

Я глубоко вздохнул и шагнул навстречу приключениям, окончательно уверившись, что этот день запомнится надолго.

Путь на дачу прошёл спокойно, хотя ожидал большего испытания для нервов. Лера всю дорогу молчала, лишь изредка бросая на меня загадочные взгляды, смысл которых никак не мог уловить. При этом я уверенно делал вид, будто полностью владею ситуацией, хотя мысленно уже не раз проклял себя за эту затею.

На месте тут же почувствовал прилив уверенности. Здесь я был опытным завсегдатаем, знавшим каждую тропинку и кочку.

– Прошу, Лера, следуй за мной. Всё под контролем, – торжественно произнёс я и шагнул на заросший участок.

Едва почувствовав мягкую траву, я вдруг провалился вниз и с громким всплеском оказался по пояс в ледяной воде забытого колодца. Лера подбежала, несколько секунд сдерживала смех, а потом разразилась хохотом.

– Что смешного? – пробормотал я, барахтаясь в грязи.

– Ты бы видел себя! Настоящий дачный морской котик, – сквозь смех выдавила она. – Ради этого стоило столько ехать!

– Поможешь выбраться, или будешь веселиться до завтра? – раздражённо спросил я.

Она с трудом отдышалась, протянула руку и вытащила меня наружу.

– Боюсь, это уже самое яркое впечатление этих выходных, – продолжила Лера, утирая слёзы. – Даже жаль, что интересное закончилось так быстро.

Отряхиваясь от грязи и водорослей, я проворчал что-то невнятное и повёл её к дому. Распахнув дверь, застыл в растерянности: из-за открытого окна дом выглядел разгромленным полем боя, а посреди комнаты развевалась наволочка от подушки.

– Очередной сюрприз для дамы сердца? – ехидно спросила Лера. – Это сейчас модно, такой романтический хаос?

– Это недоразумение, – начал оправдываться я. – Сейчас всё приберу.

– Главное, сам никуда опять не блесни, – хмыкнула Лера и села в кресло, удобно сложив руки на груди.

Я решительно взялся за уборку, пытаясь выглядеть уверенным и хозяйственным. Всё шло неплохо, пока, пятясь назад, не наступил в ведро с краской. Последовали грохот и серые брызги эмали, сопровождающие моё падение.

– Леня, ты сегодня точно решил меня убить! – Лера задыхалась от смеха. – Это надо в кино снимать!

– Лучше бы помогла, а не веселилась, – буркнул я, безуспешно пытаясь освободиться.

Смеясь, она всё-таки сняла ведро и осмотрела перепачканные штаны.

– Теперь точно могу сказать: поездка полностью оправдана, – серьёзно произнесла она, но глаза искрились ехидством.

Вздохнув и махнув рукой, я пробормотал:

– Иди пока отдохни, я сам тут справлюсь и приведу себя в порядок.

Она ушла в соседнюю комнату, откуда хорошо просматривался участок, и продолжала весело комментировать мои неуклюжие попытки прибраться:

– Леня, осторожно! Там справа ещё один колодец! А нет, извини, это куст!

Смех её был так заразителен, что вскоре даже я начал тихонько смеяться вместе с ней.

Откуда-то возникло чувство, что, несмотря на весь этот абсурд и нелепости, дача действительно начала приобретать особый шарм. Как выбраться из новых конфузов, представлял смутно, но главное было уже сделано – странным и комичным выходным положено многообещающее начало.

К вечеру участок наконец приобрёл пристойный вид, а дом перешёл из режима боевой тревоги в мирное ожидание гостей. Я был доволен собой, словно герой после важного подвига. Настало время главного события – романтического ужина, который я задумал с необычным для себя размахом.

На старый покосившийся стол легла простыня, изображавшая праздничную скатерть. По углам зажглись свечи, и комнату наполнил загадочный полумрак, дополненный потрескиванием старой радиолы, выдававшей сентиментально-джазовые звуки.

Когда пригласил Леру к столу, её взгляд сочетал явный восторг с иронией, и я тут же пожалел о своём излишнем старании.

– Леня, да ты романтик похлеще Ромео! Хотя больше это похоже на гадание на свечахм на деревенских посиделках, чем на парижский ужин, – усмехнулась она, усаживаясь и поправляя причёску, бросая на меня выразительный взгляд из-под ресниц.

– До Парижа нам далеко, конечно, но для начала и так неплохо. Главное – уютно, тепло… – пробормотал я, чувствуя, как волна смущения поднимается всё выше.

– Свечи-то почти догорели, а мы ещё даже не выпили! Сейчас налью тебе портвейна для вдохновения, – улыбнулась Лера и щедро наполнила мой стакан.

– Спасибо. Знаешь, сегодня ты особенно прекрасна… словно… цветок какой-то, название которого я забыл… – нелепо улыбаясь, пробормотал я, мучительно пытаясь вспомнить хоть один цветок.

– Наверное, кактус, – ехидно перебила она, смеясь. – Ничего, Леня, твои комплименты и так сгодятся, главное, чтобы от души.

Чтобы скрыть замешательство, сделал большой глоток вина, и язык развязался мгновенно. Понесло в воспоминания, неподходящие и странные:

– Ты смеёшься, Лера, а вот был случай в детстве: на утреннике вместо стишка запел песню про Чебурашку, представляешь? На празднике Великой Октябрьской революции! Мамину карьеру это едва не загубило, директор садика вызвал её для объяснений, словно она лично микрофон мне вручила. С тех пор выступлений избегаю – детская травма, знаешь ли!

Лера внимательно слушала и уже с трудом понимала, где правда, а где откровенный бред. Но ей явно нравилось.

– Леня, богатая у тебя биография! Выпей-ка ещё, дальше будет интереснее, – подзадорила она, снова наполняя стакан.

Алкоголь подействовал быстро, и я уже не контролировал ситуацию. Воспоминания и фантазии смешались в абсурдном потоке:

– Вот ещё забавный случай. Хотел стать музыкантом, баян дали только как реквизит, да и то однажды поскользнулся, упал прямо во время выступления, шум такой поднял, что зрители решили – война, и рванули в укрытие…

Лера задыхалась от смеха, наблюдая мои размахивания руками, изображавшие драму на сцене. Её глаза блестели от слёз и удовольствия.

– Леня, ты превзошёл все мои ожидания! За это надо снова выпить, – сказала она, многозначительно глядя мне в глаза и доливая вина. – До дна, мой герой!

Послушно осушив бокал, я понял, что вино необычное: приторно-сладкое и обжигающе крепкое. Сознание стало угасать, и вскоре поймал себя на том, что жалуюсь салатнице на свою судьбу романтического героя.

Голова стала совсем тяжёлой, и я неумолимо рухнул лицом прямо в салат. Вязкая масса капусты и майонеза приняла меня покорно и молча.

– Вот и время проявить себя по-настоящему, – театрально произнесла Лера, аккуратно поднимая мою голову и вытирая салат с лица. – Рыцарь мой доблестный, ты уже сделал всё, что мог.

Я почти ничего не чувствовал, когда она осторожно подхватила меня под руки и, пошатываясь под моей тяжестью, повела в спальню. Последнее, что я успел уловить сознанием – тихое поскрипывание двери и голос Леры, звучащий с нотками коварной удовлетворённости:

– Ну что ж, Леня, настало время действовать…

Я открыл глаза, и первым делом почувствовал, как пульсирует кровь в висках – тяжёлая, вязкая, словно кто-то залил мне в голову расплавленный свинец. Комната плыла, стены дышали, и только постепенно мир обрёл привычные очертания. Попытался поднять руку, чтобы потереть лоб, но рука не двинулась. Странно. Попробовал другую – тот же результат. Ноги тоже отказывались подчиняться. И тут до меня дошло: я был привязан к кровати, растянут как морская звезда, запястья и лодыжки надёжно зафиксированы чем-то мягким, но прочным.

Панику, которая должна была накатить волной, придавило что-то тёплое и тяжёлое на моих бёдрах. Я сфокусировал взгляд и увидел Леру. Обнажённую Леру. Она сидела на мне верхом, её рыжие косы распущены, падали на плечи медными змеями. На губах играла победная ухмылка – такая, какую я видел у кошек, поймавших особенно жирную мышь.

– Проснулся, наконец, – промурлыкала она, и от её голоса по позвоночнику пробежали мурашки. – Я уж думала, перестаралась с дозировкой.

Я попытался что-то сказать – возмутиться, спросить, потребовать объяснений – но язык во рту ворочался как чужой, тяжёлый и непослушный. Из горла вырвалось только невнятное мычание, больше похожее на стон пьяного мима после особенно неудачного выступления.

Лера рассмеялась – легко, искренне, словно мы играли в какую-то невинную игру.

– Не старайся, – она наклонилась ближе, и я почувствовал запах её духов, смешанный с чем-то ещё, более первобытным. – Снотворное ещё не выветрилось полностью. Язык заплетается, да? Это пройдёт. Минут через двадцать-тридцать сможешь нормально говорить. Если, конечно, захочешь.

Она провела ладонью по моей груди, и я с ужасом осознал, что тоже голый. Когда она успела? Как долго я был без сознания? Память услужливо подкинула обрывки: вечер, много вина, её смех, головокружение…

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждала, – прошептала она, склонившись так близко, что её волосы щекотали моё лицо. – Месяцы планирования, наблюдения, выжидания подходящего момента. И вот – ты здесь. Весь мой.

Я снова попытался что-то сказать, но получилось только глупо улыбнуться – мышцы лица тоже плохо слушались. Это было абсурдно: я лежал связанный, под наркотиками, с обнажённой девушкой сверху, и всё, что я мог – идиотски ухмыляться, как будто это была не потенциальная прелюдия к изнасилованию, а дружеская вечеринка.

Лера изучала моё лицо с интересом энтомолога, разглядывающего редкую бабочку.

– Забавно, – заметила она. – Ты даже сейчас пытаешься сохранить контроль. Улыбаешься, делаешь вид, что всё в порядке. Но я вижу – в глазах паника. Не знаешь, радоваться или звать на помощь, да?

Она была права, чёрт её дери. Часть меня – та самая низменная, животная часть – определённо радовалась происходящему. Красивая девушка, голая, явно заинтересованная… Но другая часть, более рациональная, кричала о нарушении всех возможных границ, о том, что это неправильно, опасно, безумно.

Лера провела пальцем по моему лбу, убирая прядь волос.

– Вот это ты влип, герой, – её голос звучал почти ласково. – Целый план был – подлила тебе в вино снотворного, дождалась, пока отключишься, раздела, связала, и вуаля – вся ночь моя. Романтично, правда?

Я наконец смог выдавить из себя нечто похожее на слова:

– З-зачем… тебе… всё это?

Слова звучали так, будто я говорил с набитым ватой ртом, но она поняла. Её улыбка стала шире, обнажив ровные белые зубы.

– О, это самое интересное, – она устроилась поудобнее, – Видишь ли, милый мой Леня, ты меня заинтриговал с первой встречи. Такой правильный, такой контролирующий себя. Всегда знаешь, что сказать, как поступить. Идеальный советский студент снаружи, но я-то вижу – внутри ты совсем другой. Тёмный. Сломанный. Как я.

Она наклонилась снова, её дыхание обожгло моё ухо:

– И мне захотелось тебя… распаковать. Посмотреть, что там внутри, когда сорваны все маски, когда ты не можешь убежать или спрятаться за своими умными словечками.

Она хмыкнула – короткий, довольный звук, как у кошки, добравшейся до сметаны.

– Нравятся мне такие игры, – продолжила она, покачиваясь в своём триумфальном седле. – Власть, контроль, полное подчинение. Но не грубая сила, нет. Это скучно. Мне нравится, когда жертва… соучаствует. Когда хочет сопротивляться, но не может. Когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да».

Я попытался возразить, но снова получилось только невнятное бормотание. Язык всё ещё отказывался нормально работать, хотя мысли прояснялись с каждой минутой. Может, это было хуже – ясно осознавать происходящее, но не иметь возможности что-либо изменить.

– А с тобой – особенно интересно, – Лера провела ногтями по моей груди, оставляя красные полосы. – Всегда нравился тип самодовольного контролёра, которого надо немножко проучить. Знаешь, как ты смотришь на людей? Сверху вниз. Даже не замечая этого. Как будто знаешь что-то, чего не знают другие.

Она была права, и это бесило. Я действительно смотрел на окружающих с некоторым превосходством – побочный эффект знания будущего, которое для них ещё не наступило. Но сейчас, привязанный к кровати и накачанный неизвестно чем, я был беспомощнее младенца.

– И вот что забавно, – продолжала она, двигаясь медленно, мучительно медленно. – Обычно ты такой осторожный. Не пьёшь лишнего, не теряешь контроль. А тут – расслабился. Доверился милой, застенчивой Лерочке. Той самой, что краснеет от любого пошлого намёка.

Её смех звенел как разбитое стекло.

– Если бы ты знал, сколько раз я репетировала свою роль. Невинная студенточка, которой нужна помощь с учёбой. Случайные прикосновения, смущённые взгляды, румянец в нужный момент. Оскар мне за эту игру.

Комната начала плыть снова, но теперь это было не от подсыпанного вещества.

– Хочешь знать секрет? – прошептала она, наклонившись так, что её волосы занавесили нас обоих. – Я видела, как ты смотришь на Дарью Евгеньевну. Как провожаешь взглядом её ноги, когда она поворачивается к доске. Но она для тебя недосягаема, правда? Преподаватель, старше, замужем наверняка. А я – вот она, рядом. Доступная. Готовая на всё. Только есть одна проблема, – её голос стал жёстче. – Ты меня не замечал. Смотрел сквозь, как через стекло. Лерочка-отличница, Лерочка-помощница. Удобная, полезная, незаметная. Но я не вещь, Леня. Я человек. Со своими желаниями, страстями, тёмными фантазиями.

Мир вокруг становился всё более размытым. Края реальности расплывались, как акварель под дождём. Я чувствовал, как теряю последние крохи контроля – над телом, над ситуацией, над собственным сознанием.

– Вот так-то лучше, – промурлыкала она, чувствуя мою капитуляцию. – Расслабься и получай удовольствие. В конце концов, разве не об этом мечтают все мужчины? Красивая девушка, которая берёт инициативу в свои руки. Которая знает, чего хочет, и берёт это.

Её пальцы скользнули ниже, и она замерла. Потом рассмеялась – не тем серебристым смехом из наших прежних встреч, а низким, гортанным звуком, в котором слышалось что-то хищное.

– Ну надо же, – протянула она, откидываясь назад. – Великий соблазнитель не возбуждён. Голая девушка сидит на тебе верхом, а ты – как неодушевлённый предмет. Обидно даже.

Я попытался что-то объяснить – про наркотики, про шок, про то, что это всё слишком неожиданно – но язык всё ещё плохо слушался. Из горла вырвалось только жалкое мычание, больше похожее на стон раненого тюленя.

– Не оправдывайся, – она покачала головой, и её распущенные волосы взметнулись медным облаком. – Я понимаю. Снотворное, стресс, неожиданность. Но знаешь что? Это даже интереснее. Вызов, можно сказать.

Она грациозно скользнула вниз, устраиваясь между моих связанных ног. В тусклом свете комнаты её кожа сияла, как у какого-то экзотического существа, никогда не видевшего солнца. Или это была иллюзия? Я уже не мог отличить реальность от фантазии. Она игриво улыбнулась, её губы аккуратно обхватили мою плоть, и она начала двигать головой вверх и вниз, заставляя меня забыть обо всём на свете.

Её прикосновения были уверенными, опытными – совсем не такими, какие можно было ожидать от застенчивой студентки с косичками. Каждое движение выдавало практику, знание, которое приходит только с опытом.

То, что она вытворяла языком, выходило далеко за пределы банального студенческого любопытства – напротив, в каждом движении угадывались изощрённость, знание анатомии и какая-то непостижимая смесь нежности с издёвкой. Лера буквально играла с моим телом, и каждый её жест был одновременно лаской и контролем: она водила кончиком языка, резко щёлкала губами, или вдруг обхватывала так жадно, что казалось – захлебнётся. С каждым новым приёмом она будто пыталась удивить не меня даже, а саму себя: выискивала новые способы доставить дискомфорт вперемешку с удовольствием, то облизывала, то вспыхивала смешком – как будто хотела поцокать языком в знак неодобрения.

Я лежал и с безысходной ясностью понимал: это не первый её опыт. Никакой застенчивой Лерочки передо мной больше не существовало. Она сменила кожу прямо на моих глазах – вместо наивной отличницы, которой некогда ронять глаза от мужской похоти, передо мной оказалась натренированная хищница. Я чувствовал себя не просто объектом эксперимента – скорее подопытным крысёнком в террариуме высококлассного садиста.

Иногда она на миг останавливалась, смотрела мне прямо в лицо снизу вверх – там сверкали стальные искорки торжества и любопытства. Я ловил себя на мысли: сколько же таких «экспериментов» она провела до меня?

Реальность начала дробиться на фрагменты. Я видел её одновременно в нескольких ракурсах – сверху, сбоку, словно моё сознание вышло из тела и парило под потолком. Ощущения накатывали волнами: сначала ничего, потом – взрыв чувствительности, от которого хотелось закричать, потом снова провал в онемение.

В этот момент, привязанный к кровати, накачанный неизвестно чем, я существовал только в её координатах. Она была богиней этого маленького мира, где я – всего лишь игрушка в её руках.

Тело начало предавать меня. Несмотря на сопротивление разума, физиология брала своё. Я чувствовал, как напряжение растёт, как кровь приливает туда, куда ей велит древний инстинкт. Это было унизительно – реагировать на принуждение, но Лера знала своё дело.

– Вот видишь, – промурлыкала она с удовлетворением профессионала, добившегося нужного результата. – Стоило только правильно попросить.

Мир вокруг становился всё более зыбким. Я уже не понимал, где кончается реальность и начинается бред. Может, всё это – просто кошмарный сон? Может, я всё ещё сплю в своей комнате в общежитии, а это – просто особенно яркий кошмар, порождённый подавленными желаниями и страхами?

Но ощущения были слишком реальными. Её дыхание, тепло её рта, умелые движения – всё это невозможно было выдумать. Моё тело откликалось помимо воли, предательски реагируя на стимуляцию.

– Молодец, – похвалила она, на мгновение отстраняясь. – Видишь, как всё просто? Нужно только перестать думать. Отпустить контроль. Позволить себе быть… собой.

Она поднялась, двигаясь с грацией танцовщицы или хищника – в моём затуманенном состоянии разница стёрлась. Снова оседлала меня, но теперь в её движениях читалась целеустремлённость охотника, загнавшего добычу.

– А теперь, – прошептала она, позиционируя себя, – главное блюдо вечера.

Проникновение было медленным, мучительным. Она опускалась сантиметр за сантиметром, растягивая момент, наслаждаясь каждой секундой своей власти. Я пытался отвернуться, закрыть глаза, но она схватила меня за подбородок, заставляя смотреть на неё.

–Нет-нет, – её голос дрожал от напряжения. – Смотри на меня. Хочу видеть твои глаза, когда ты поймёшь, что проиграл.

И я смотрел. В её глазах плясали огоньки – то ли отражение света от уличного фонаря за окном, то ли что-то внутреннее, демоническое. Зрачки расширились так, что радужка превратилась в тонкий ободок. Она была прекрасна и ужасна одновременно – как те древние богини, что требовали человеческих жертв.

Она начала двигаться – сначала медленно, почти лениво. Каждое движение было рассчитано, выверено, направлено на достижение максимального эффекта. Это был не секс – это было представление, где она играла все роли сразу: режиссёра, актрисы и зрителя.

Комната вокруг нас пульсировала в такт её движениям. Стены дышали, потолок опускался и поднимался, как грудная клетка спящего великана. Или это пульсировала кровь в моих висках – я уже не мог отличить внутреннее от внешнего.

– Знаешь, что самое забавное? – выдохнула она, ускоряя темп. – Ты мог бы меня остановить. Раньше. Когда я только начала подсыпать тебе препарат. Маленькими дозами, постепенно. Ты же умный, должен был заметить. Но не заметил. Или не захотел замечать?

Её слова доходили до меня как через толщу воды. Значит, это было не разовое действие, а спланированная кампания? Сколько же времени она готовилась? Недели? Месяцы?

Ритм становился всё более неистовым. Она двигалась как одержимая, запрокинув голову, с закрытыми глазами. Её тело блестело от пота, волосы липли к спине и плечам. В какой-то момент она начала что-то бормотать – не слова, а какие-то первобытные звуки, больше похожие на заклинания.

Первый её оргазм застал меня врасплох. Она выгнулась дугой, её тело напряглось, задрожало, и она издала звук, в котором смешались крик и смех. Но она не остановилась – продолжила двигаться, теперь более хаотично, судорожно.

– Ещё, – выдохнула она. – Ещё, ещё, ещё…

Второй оргазм пришёл быстрее. Потом третий. Она была как машина, запрограммированная на получение удовольствия, не способная остановиться. Её ногти впились в мою грудь, оставляя кровавые полумесяцы. Боль смешивалась с другими ощущениями, создавая коктейль из противоречивых импульсов.

Моё собственное тело больше не принадлежало мне. Оно реагировало помимо воли, напряжение росло, несмотря на все попытки сопротивляться. Это было как падение с обрыва – неизбежное, неостановимое. Я чувствовал приближение конца и ненавидел себя за это.

– Давай, – прошипела она, чувствуя мою близость к краю. – Не сопротивляйся. Это бесполезно. Твоё тело уже сдалось. Осталось только признать поражение.

И в этот момент что-то во мне сломалось. Может, последние остатки препарата добрались до нужных центров мозга. Может, просто физиология взяла верх над психологией. Волна накрыла меня, выворачивая наизнанку, заставляя выгнуться в своих путах.

Она почувствовала это и засмеялась – торжествующе, победно. Её собственный финальный оргазм совпал с моим, и на мгновение мы слились в единое существо, пульсирующее в одном ритме. Это было одновременно прекрасно и отвратительно – как всё в этой извращённой ночи.

Потом она рухнула на меня, обессиленная, дрожащая. Её дыхание обжигало мою шею, волосы щекотали лицо. Мы лежали так, склеенные потом и другими жидкостями, два тела, на мгновение ставшие одним.

– Вот видишь, – прошептала она, когда смогла говорить. – Не так уж и плохо получилось. Для первого раза.

Первого раза? Значит, она планирует продолжение? Но я был слишком измождён, чтобы ужасаться этой перспективе. Препарат всё ещё циркулировал в крови, реальность оставалась зыбкой, и я не был уверен, что всё это не сон.

Она лежала на мне, тёплая и тяжёлая, и несмотря на весь ужас ситуации, я чувствовал странное умиротворение. Может, это был стокгольмский синдром в миниатюре. Может, просто усталость. Но в этот момент, связанный и использованный, я ощущал покой.

За окном начинало светать. Серый деревенский рассвет пробивался сквозь занавески, превращая комнату в аквариум, наполненный мутной водой. Где-то вдалеке закукарекал петух. Заворчал первый трактор. Деревня просыпалась, не подозревая о маленькой драме, разыгравшейся в одном из сотен домов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.