Нина Львовна Хрущева
Никита Хрущев: Вождь вне системы

© Хрущева Н. Л., 2024

© Фонд поддержки социальных исследований, 2024

© Архив внешней политики Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив новейшей истории, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2024

© Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Фонд-Архив Бруно Крайского, Вена, иллюстрации, 2024

© Политическая энциклопедия, 2024

Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

* * *

От издателя

Работа Нины Хрущевой «Никита Хрущев: Вождь вне системы», будучи еще одной биографической книгой о государственном деятеле советского периода, все же является книгой особенной. Она написана родственницей, хотя и довольно отдаленной – правнучкой. Поэтому так же, как в опубликованных работах других представителей «хрущевского клана», кто-то увидит в исследовании объяснимый налет «родственной субъективности». Впрочем, когда речь идет о Никите Хрущеве – фигуре весьма противоречивой, что и зафиксировано в его черно-белом надгробии работы Эрнста Неизвестного, – разброс мнений настолько широк и чаще всего непримирим, что вывести из него некую объективность вряд ли возможно.

Нина Хрущева пытается избегать излишней апологетики персонажа. По многим вопросам ее политологические оценки берут верх над родственными, но вряд ли это удовлетворит бескомпромиссных критиков «оттепели» во всех ее проявлениях и лицах.

Многие могут поспорить с автором относительно роли Никиты Сергеевича в Большом терроре: да, он был скорее исполнителем, чем «законодателем» репрессий, но все же не совсем «рядовым», как его оценивает Нина Хрущева. Хотя можно предположить, что она в данном случае приводит не столько собственную оценку, сколько самоощущение самого Никиты Сергеевича.

Определенные споры может вызвать глава 9 «Крымская правда». Автор излагает точку зрения, согласно которой Хрущев не был главным, тем более исчерпывающим, персонажем в истории передачи Украине Крыма. Ее аргументы: в феврале 1954 года СССР все еще придерживался формулы «коллективного руководства». Когда состоялась передача, Климент Ворошилов был председателем Президиума Верховного Совета, а руководителем страны – Георгий Маленков, занявший годом ранее пост умершего Сталина. Другие же возразят, что уже тогда позиции Хрущева были достаточно сильны. Впрочем, автор не утверждает, что решение о передаче Крыма прошло без него. Она в основном обсуждает степень участия Хрущева в этом «подарке», который носил прежде всего не политический, а социально-экономический характер.

Рассказывая о событиях «решающего 1957 года» для карьеры Хрущева (глава 14 об «антипартийном заговоре»), автор описывает те дни как попытку переворота. Во многом это совпадает с позицией самого Никиты Сергеевича и может быть истолковано как предвзятость правнучки. Впрочем, в книге приводятся многочисленные цитаты других участников со взаимоисключающими выводами о причинах «заговора». По сути, за такими словопрениями стоит раскол руководства партии после ХХ съезда, на котором КПСС устами своего лидера осудила культ личности Сталина и практику политических репрессий. Раскол на сталинистов и антисталинистов. И если первых в Президиуме ЦК оказалось больше, чем сторонников Хрущева, то в самом ЦК соотношение сил сложилось в пользу первого секретаря.

Что касается провалов экономических реформ Хрущева, описанных в книге менее подробно, чем другие аспекты его деятельности, конечно, их анализ должен идти дальше лежащей на поверхности ответственности партийной бюрократии. Причины неудач крылись не только в самом Хрущеве или в его окружении. Последующие события, от «Пражской весны» 1968 года до горбачевской перестройки конца 1980-х годов, показали, что советская система хозяйствования не поддавалась реформам в принципе, кто бы ни был их автором, и требовала полного отказа от нее (фактически – самоликвидации), сопровождаемого к тому же всеохватывающи политическими реформами.

За неимением таковых все перемены в Советском Союзе происходили путем «заговоров», и на хрущевский 1957 год последовал ответ в виде пленума ЦК в октябре 1964-го, освободившего Хрущева от занимаемых должностей. И судить о том, насколько такие формы политической борьбы соответствуют современным представлениям о смене власти, стоит в обоих случаях одинаково, с применением одной и той же «единицы измерения».

Серия книг «Страницы советской и российской истории» задумана для осмысления деятельности многих участников нашей истории и тем более первых лиц государства. Книга Нины Хрущевой предоставляет читателю солидный объем информации почти из первых рук, поскольку автор часто ссылается на прямую речь героя исследования и близких ему людей. Книга также дает богатую пищу для размышлений на некоторые темы актуальной повестки дня.

Для предоставления более полной картины хрущевского десятилетия большинству глав сопутствуют цитаты из свидетельств современников, политических поклонников, соперников и врагов одного из семи лидеров советской эпохи, также в приложении опубликованы подробные выдержки из определяющих трех докладов 1956, 1957 и 1964 годов.

Биографическая хроника

Хрущев Никита Сергеевич родился 16 (17) апреля 1894 года в деревне Калиновка Ольховской волости Дмитриевского уезда Курской губернии (в настоящее время Хомутовский район Курской области) в семье крестьянина-бедняка. Отец – Хрущев Сергей Никанорович (?–1937), крестьянин, впоследствии шахтер. Мать – Хрущева (Худякова) Ксения Ивановна (6 февраля 1872 – 26 февраля 1945). Сестра – Хрущева Ирина Сергеевна (1897–1961) замужем за Кобяком Авраамом Мироновичем (1886–1964), заместителем директора авиационного завода. В браке двое детей, Рона (род. 1927) и Ирма (род. 1940).

Образование:

В 1900-х годах окончил четыре класса сельской школы в Калиновке, в 1925 году – рабфак Донецкого горного техникума имени товарища Артема; в 1929–1931 годах учился в Промышленной академии имени И. В. Сталина в Москве.

Трудовая деятельность:

1904–1910 – пастух в имениях генерала Шаукаса и помещика Васильченко в Курской губернии.

1910–1912 – ученик слесаря Машиностроительного и чугунолитейного завода в поселке Юзовка (сейчас город Донецк).

1912–1918 – слесарь и машинист шахтного подъема в Юзовке. После Октябрьской революции 1917 года – председатель местного профсоюза металлистов горнорудной промышленности; 1918 – председатель комитета бедноты в Калиновке.

1919–1922 – участник Гражданской войны на Южном фронте и на Кубани. Служил красноармейцем, назначался председателем ячейки полка, политруком, комиссаром батальона 9-й стрелковой дивизии 12-й армии, инструктором политотдела 9-й Кубанской армии, политработником Донецкой трудовой армии.

1922 – заместитель управляющего Рутченковским кустом Донбасского рудоуправления.

1922–1925 – политрук и секретарь ячейки Коммунистической партии (большевиков) Украины [КП(б)У] рабфака Донецкого горного техникума.

1925–1926 – секретарь Петрово-Марьинского уездного комитета КП(б)У в Донбассе.

1926–1928 – заведующий орготделом и заместитель секретаря Сталинского (Донецкого) окружного комитета КП(б)У.

1928 – заместитель заведующего организационно-распределительным отделом ЦК КП(б)У в Харькове.

1928–1929 – заведующий организационным отделом и заместитель секретаря Киевского окружного комитета КП(б)У.

Май 1930 – январь 1931 – секретарь ячейки ВКП(б) Промышленной академии.

Январь – июль 1931 – первый секретарь Бауманского райкома ВКП(б) в Москве.

Июль 1931 – январь 1932 – первый секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) в Москве.

1932–1934 – второй секретарь Московского горкома (МГК) ВКП(б).

1934–1935 – первый секретарь МГК и второй секретарь Московского обкома (МК) ВКП(б).

1935–1938 – первый секретарь МГК и МК ВКП(б).

27 января 1938 – назначен исполняющим обязанности первого секретаря ЦК КП(б)У.

Февраль 1938 – 22 июня 1941 – член Военного совета Киевского (Особого) военного округа.

Во время Великой Отечественной войны – член военных советов нескольких фронтов: Юго-Западного, Сталинградского, Юго-Восточного, Южного, Воронежского и Украинского.

16 июня 1938 – 3 марта 1947 – первый секретарь ЦК КП(б)У; одновременно – первый секретарь Киевского обкома и первый секретарь Киевского горкома КП(б)У.

5 февраля 1944 – 26 декабря 1947 – председатель Совета народных комиссаров (Совета министров) УССР.

26 декабря 1947 – 16 декабря 1949 – первый секретарь ЦК КП(б)У.

16 декабря 1949 – избран секретарем ЦК ВКП(б).

16 декабря 1949 – 10 марта 1953 – первый секретарь Московского обкома ВКП(б)/КПСС.

1950–1953 – член Военного совета Московского военного округа.

27 октября – 10 ноября 1952 – член Бюро Президиума Совета министров СССР.

7 сентября 1953 – 14 октября 1964 – первый секретарь ЦК КПСС.

С 7 декабря 1953 – председатель Бюро по сельскому хозяйству и заготовкам при Совете министров и член Президиума Совета министров СССР.

27 февраля 1956 – 22 октября 1964 – председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР.

27 марта 1958 – 15 октября 1964 – председатель Совета министров СССР.

С 22 октября 1964 – персональный пенсионер союзного значения.

Партийные назначения:

Декабрь 1918 – член Коммунистической партии.

1934–1966 – член ЦК ВКП(б)/КПСС.

1935–1938 – член Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и ЦИК СССР, кандидат в члены Президиума ЦИК СССР.

1938–1939 – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

1938–1947 – член Президиума Верховного Совета.

1939–1964 – член Политбюро ВКП(б)/КПСС, депутат Верховного Совета СССР и РСФСР 1-го – 6-го созывов.

1946–1953 – член Совета по делам колхозов при правительстве СССР.

1953 – председатель Комиссии по организации похорон председателя Совета министров СССР и секретаря ЦК КПСС И. В. Сталина.

1955–1964 – председатель Совета обороны СССР.

1962–1964 – председатель Конституционной комиссии СССР.

Звания и награды:

1943 – генерал-лейтенант.

1954, 1957, 1961 – трижды Герой Социалистического Труда.

1959 – лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

1964 – Герой Советского Союза.

1964 – Герой Народной Республики Болгарии.

Хрущев умер 11 сентября 1971 года в больнице Четвертого главного управления при Минздраве СССР в Москве (ул. Грановского, 2; сейчас Романов пер.). Похоронен 13 сентября 1971 года в 12.00 на Новодевичьем кладбище (участок 7, ряд 20).

Семья:

Супруга в первом браке (1914–1919) – Писарева Ефросинья Ивановна (1896–1919). Умерла от тифа в Калиновке.

Супруга во втором браке (1924–1971) – Кухарчук Нина Петровна (14 апреля 1900 – 13 августа 1984). Выпускница Мариинской гимназии в Одессе и отделения политэкономии Коммунистической академии им. Крупской в Москве; зав. отделом по работе среди женщин ЦК Коммунистической партии Западной Украины в 1920 году; в 1931–1935 годах зав. парткабинетом Московского электролампового завода (Электрозаводская ул., 1). Совместная жизнь началась в 1924 году, по некоторым неподтверженным свидетельствам брак был официально зарегистрирован в 1965 году.

Дети от первого брака с Ефросиньей Писаревой:

Хрущева Юлия Никитична (22 января 1916 – 1 июля 1981), Юля-большая, лаборант-химик Института физиологии АН УССР; ее супруг Виктор Петрович Гонтарь (1905–1987) – в разные годы административный директор народного ансамбля «Женхоранс», капеллы «Думка», киевских театров – музыкальной комедии (теперь оперетты), драматического им. Леси Украинки, оперы и балета, Государственной филармонии.

Хрущев Леонид Никитич (10 ноября 1917 – 11 марта 1943), летчик-истребитель, участник Великой Отечественной войны, старший лейтенант 18-го гвардейского истребительного авиационного полка, не возвратился с боевого задания. От Эсфири Наумовны Этингер (1915–1961) Леонид вне брака имел сына Юрия (1935–2003), полковника, заслуженного летчика-испытателя Российской Федерации. От Любови Илларионовны Сизых (1912–2013), геолога и летчика-любителя, у Леонида была дочь Юлия (21 января 1940 – 8 июня 2017), журналист, зав. лит. частью театра им. Евгения Вахтангова, помощник министра культуры Российской Федерации. Перед смертью Любовь призналась, что ее брак с Леонидом не был официально зарегистрирован. После гибели Леонида и ареста Любови в 1943 году за связь с французским военным дипломатом Раймондом Шмитляйном, Юлия, мать автора и внучка старших Хрущевых, стала их приемной дочерью и воспитывалась в семье, где ее называли Юля-маленькая.

Дети от второго брака с Ниной Кухарчук:

Аджубей (Хрущева) Рада Никитична (4 апреля 1929 – 11 августа 2016), с 1961 по 2004 год – заместитель главного редактора журнала «Наука и жизнь»; замужем за Алексеем Ивановичем Аджубеем (1924–1993), главным редактором газет «Комсомольская правда» и «Известия»; после отставки Хрущева он работал в журнале «Советский Союз», писал под псевдонимом Радин. Сыновья – Аджубей Никита (1952–2007), экономист; Алексей (1954–2024) и Иван (род. 1959), оба ученые-биологи.

Хрущев Сергей Никитич (2 июля 1935 – 18 июня 2020), конструктор космических систем, доктор технических наук (1988), Герой Социалистического Труда (1963); в 1958–1968 годах – конструктор, заместитель начальника отдела ОКБ-52; в 1968–1991 годах – заместитель директора Института электронных управляющих машин НПО «Электронмаш»; с 1996 года – старший научный сотрудник Института международных исследований имени Ватсона, Университет Брауна (США); автор многочисленных книг о своем отце. Сыновья – Никита (1959–2007), журналист-архивист; Сергей (род. 1974), биофизик.

Хрущева Елена Никитична (17 июня 1937 – 14 июля 1972), юрист; замужем за Виктором Викторовичем Евреиновым (1938–2022), доктором химических наук, ведущим научным сотрудником Института химической физики им. Н.Н. Семенова РАН.

Предисловие Бюсты вождей и театр Наций

Хрущев, никогда не уничтожая и внешне блюдя партийную линию… то и дело по характеру и сердцу выпрыгивал в стороны неожиданно, как не может себе позволить равномерная тоталитарность.

Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом

Приезжая в Москву из Нью-Йорка, где я живу уже более 30 лет, по сложившейся традиции я заходила в сувенирные лавки на Арбате, на Тверской, в районе Кремля в поисках бюстика Хрущева, моего прадедушки. Количество бронзовых статуэток росло с каждым годом.

Осенью 2020 года я неожиданно нашла сразу двух «прадедушек». Одного в районе Лубянки, рядом с памятником русскому первопечатнику Ивану Федорову. Другого на Старом Арбате. «Есть ли бюст Хрущева?» – почти для проформы спросила я у арбатского продавца и с удивлением получила положительный ответ. Дружелюбный молодой человек в ядовито-желтой шапке-ушанке с военной звездой скрылся в чреве магазина и достал с темной пыльной полки бронзового первого секретаря, помеченного 1965 годом.

– Подделка? – подозрительно спросила я.

– Да что вы! Оригинал!

Я не стала объяснять, что это исторически невозможно, потому что после его отставки в 1964-м все статуэтки были уничтожены. Вспомнила, как его зять Виктор Гонтарь рассказывал о записке от Мстислава Ростроповича, полученной за несколько дней до смерти Хрущева в сентябре 1971 года: «Уважаемый Никита Сергеевич! Я, Солженицын и многие другие даем Вам слово, что мы все сделаем, чтобы построить Вам золотой памятник. С уважением от многих за Ваши добрые дела для народа. Ростропович». А тут даже бронзовый бюстик и тот с трудом найдешь.

Бюст Н. С. Хрущева

1965

[Семейный архив автора]

Воодушевленный потенциальной продажей юноша давил: «Продам за семь с половиной тысяч, за полцены. Берите. Хрущев редко бывает. Его сейчас случайно привезли». Бережно завернув увесистую покупку, продавец победоносно вручил ее мне – повезло, сбагрил!

На Лубянке, у подножия Кремля, такую же статуэтку тоже недавно завезли, потому что «иностранцы спрашивали»: «Начальник заказал на всякий случай, вдруг мода на Хрущева пошла». На Никольской улице в главной – по богатому виду – сувенирной лавке столицы шапка Мономаха возвышалась над мешаниной из русской и советской истории: Сталин, Рузвельт и Черчилль в Ялте, балерины, Гагарин, Петр Великий и Иван Грозный.

«Не может быть, что здесь нет Хрущева», – подумала я.

Не было.

«Посмотрите на втором этаже. Там много всего», – равнодушно сказал усталый щегольски одетый продавец. На втором этаже и правда было все: Гоголь, Чехов, Дама и ее собачка, Человек и его футляр и, естественно, еще больше великие: Екатерина, Петр и другие. В этой компании нашлись и «железный Феликс», и Лаврентий Берия, и Юрий Андропов, и даже Генрих Ягода, нарком внутренних дел времен начала Большого террора 1930-х годов, которого, казалось, уже никто не помнил. Я возмутилась, что из тысячи фигурок, включая забытого наркома, опять не хватает только одной – Никиты Сергеевича Хрущева. «Кто ж его купит?» – сказал молодой и совсем не заинтересованный продавец (оказалось, подрабатывающий студент). С тех пор на Хрущева я больше не натыкалась нигде.

Через неделю я пошла на шумевший тогда спектакль театра Наций «Горбачев». Прекрасный спектакль, не о политике, а о любви между Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной, как объяснили его создатели. Спектакль оказался неожиданно трогательным, невероятно талантливым и либерально-застойным, возвращающим в 1970-е годы брежневизма, почти преддверие афганского вторжения 1979-го. Власть тогда настолько окостенела, что нужно было что-то делать, чтобы ее оправдать, подбодрить, ввести инъекцию коммунистического интернационал-патриотизма.

Горбачев в «Горбачеве» показан как политик с ценностями – раз он так умеет любить Раису Максимовну, значит, хороший. В спектакле предлагается еще один пример для подражания, Юрий Андропов. Он и о стране заботился, и стихи писал. И перестройка Горбачева теперь в основном вышла из андроповской госбезопасности, а не из хрущевской «оттепели» (раньше коэффициент соотношения был обратным). И хотя Горбачев в 1989 году вывел советские войска из Афганистана после очевидного провала той идеологической военной авантюры, а Андропов, вместе с Брежневым, страну в ту авантюру вовлек, в спектакле эти действия показаны как государственная необходимость – облегченная версия сталинской формулы (без упоминания имени) «лес рубят, щепки летят».

Очевидно, Андропов как новый исторический герой уже не только надежда режима КГБ, но и либералов – хоть и сильная рука, но достойная. К слову – согласно публицисту Леониду Млечину, Юрий Владимирович вообще был «последней надеждой режима»[1]. Всех упомянули актеры со сцены, от Ленина до Ельцина, а прадедушка из истории выпал, хотя именно его эпоха повлияла на ценности героя спектакля. Эпоха второй половины ХХ века присутствует как бы без самого Никиты Сергеевича.

В этом смысле интересен образ Хрущева как объекта полувековых манипуляций – не с точки зрения семейной обиды, что над прадедушкой подтрунивают и по сей день. Он сам немало этому содействовал, часто осознанно. К тому же мой дядя, Сергей Никитич, в прошлом инженер-ракетчик, ставший историком, за 30 лет написал много книг, оправдывающих и обеляющих наследие своего отца.

Р. Н. Аджубей (Хрущева), М. С. Горбачев, Ю. Л. Хрущева Москва, Горбачев-Фонд, 2006

[Фото автора]

Хрущев ни видом, ни действием, ни слогом не встраивается в привычные категории. В нем одновременно уживались простота крестьянина в лаптях и амбиции главы страны, запустившей первый спутник – пример двойственности самой России, ее вечного метания между Востоком и Западом, традиционностью и модернизмом. Много написано о советских руководителях, об их системе ценностей и их убеждениях, но с Хрущевым сложнее – он безоговорочно верил в систему и так же страстно хотел ее изменить и улучшить. С одной стороны, например, при нем основательно урезали церковные права в 1960-х, с другой – русская церковь становится международной силой. Так по-русски Хрущев неустанно хотел «объять необъятное», был одновременно ретроградом и «впереди планеты всей». Больше всего он напоминает сказочного колобка не только потому, что на него похож, или потому, что он выжил при Сталине и пережил его, а потому, что к нему, на вид простаку, не подходят упрощенные понятия. Либерал и консерватор, деспот и демократ, он все время поворачивается к вам то одним боком, то другим; его трудно понять и определить.

И хотя такая двойственность – исконное состояние России, в лидерах мы ее не прощаем, требуя четкого выражения симпатий и антипатий, абсолютных формулировок и выбора сторон. Сталин понятен – сильная рука. Брежнев тоже понятен – развитой социализм, стабильность, хорошо на плакате выглядит. Даже заруганный Горбачев понятен – его перестройка – это «оттепель». Сегодняшнему человеку особенно хочется идеологической определенности. В открытом и разобщенном мире после холодной войны, когда белое вдруг стало не всегда белым, а черное может быть серым, люди стремятся к упрощению – отсюда бесконечные мемы и эмодзи.

Упрощается и Хрущев. И все же, противоречивый и забытый, он остается одним из главных авторов незабываемой эпохи и ее политических последствий. Та эпоха была сложна и неоднозначна, так же многогранен был и Никита Сергеевич – восторженный сталинец и отрицатель сталинизма, пламенный борец за рабочее дело и стремительно бронзовевший партийный бонза 1960-х, наконец, автор беспрецедентных для СССР мемуаров 1970-х. Возглавил супердержаву, но оказался свергнутым бывшими сторонниками и стал персонажем анекдотов.

Говорят, судьба человека – это его нрав. Хрущева создали его инициатива, интуиция и работоспособность, а погубили скоропалительность, грубость и зазнайство. Моя мама Юля – внучка, воспитанная как дочь (она называла своего дедушку Никиту «папа», и так я буду цитировать ее в книге) – вспоминала, что после 1961 года с «отцом уже было невероятно трудно. Его почти невозможно было переубедить, потому что лесть и власть – это страшные вещи, безнаказанные и беспощадные». Когда в 1954 году его поздравляли с 60-летием, он послушал, похлопал и сказал: «Спасибо, ну и хватит. За работу, товарищи». А в 1961 году получал удовольствие от почти культ-личностного фильма «Наш Никита Сергеевич».

Признаюсь, мне иногда самой трудно понять, как один и тот же человек мог кричать на поэтов и художников и одновременно дать толчок духовному обновлению системы. Его правильные демократические инстинкты страдали от таких же естественных для него регрессивных импульсов. Андрей Вознесенский, которого Хрущев однажды жестко отчитал за недостаточный патриотизм, заметил с искренним сожалением: «Хрущев был нашей надеждой. Я потом долго не мог уразуметь, как в одном человеке сочетались мощный размах преобразований и тормоза старого мышления»[2].

Порой мне так за него стыдно и хочется кричать: «Остановись, послушай, дай сказать!», но разделить эти личности невозможно. Поэтому в истории он фигура трагикомическая: есть тезис, есть антитезис, но дефицит синтеза. Эрнст Неизвестный, скульптор, которого Никита Сергеевич громил на выставке в Манеже в 1962 году и который потом стал автором его черно-белого памятника на Новодевичьем кладбище, называл его «контрапунктом».

В истории Хрущева на редкость четко просматриваются история и характер России: и национальный, и политический, и социальный – характер маятника, качающегося от одного перегиба к другому. Черты его характера – знак его абсолютной русскости – по выражению старшей дочери Никиты и Нины, Рады, «русского во всех коленах». Он как двуглавый орел, смотрящий в разные стороны, постоянно кидающийся из крайнего самоуважения к крайнему самоуничижению на просторах огромной страны от европейского Балтийского моря до азиатского Тихого океана.

Эта книга – моя попытка не только понять, что же такое был СССР (и Россия) через судьбу одного из его убежденных созидателей, который в конце концов оказался и его первым разрушителем, но и найти «настоящего» Хрущева. Я стремилась освободить его образ от исторических штампов и незаслуженных сплетен, от семейных досад и политических мифов. Ревизионистские сталинские историки все активнее рисуют его вечно интригующим «Иваном-дураком», но он, скорее, первый и единственный популист от народа, уверенный, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

«Хрущев вспоминает» [ «Khrushchev Remembers»]. Первое издание «Литтл Браун»

1971

[Семейный архив автора]

В моем описании я попыталась соотнести мои воспоминания детства и рассказы старших родственников – в первую очередь моей мамы Юли (в семье ее называли Юля-маленькая), Рады и Сергея, детей Хрущева от брака с Ниной Кухарчук. Помимо хорошо известных заметок о том времени Алексея Аджубея, мужа Рады, я использовала неизвестные записи и дневники Виктора Гонтаря, мужа Юли-большой, дочери Никиты от первого брака с Ефросиньей Писаревой. Во многом я опиралась на мнения друзей моей мамы, интеллигенции периода «оттепели», и сравнивала их точку зрения с документами и фактами, появившимися в последние десятилетия. Повествование получилось двухголосым – таким же двойственным, как и мой герой. Голос исследователя, профессора американского университета, занимающегося политикой и культурой России, рассказывает о том, как непредсказуемые карьерные изломы политической судьбы Хрущева отражали эволюцию страны и режима. Голос правнучки (курсивом) дополняет этот рассказ личными комментариями. Иногда эти голоса сливаются и пересекаются, но оба стараются, насколько возможно, избегать предвзятости.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

M. Ф. Шатров (писатель, драматург):

Слушая… рассуждения о Никите Сергеевиче, очень больно реагируя на перлы иных журналистов, не так далеко ушедших от Суслова, в своих оценках поразительного человека, я не могу принять… двухцветного черно-белого деления этого человека.

Что хорошо для памятника на кладбище – a это действительно хорошо! – то совсем не хорошо для жизни. Человеческую гармонию мы пытаемся проверить политологической алгеброй. Иногда это нужно, но для меня, для писателя, этого мало. Неправда это. Заглянем все в себя. Это же была единая взрывчатая смесь одной души, которую нельзя разъять на политологические составляющие. Он нес в себе нe белое и черное, мы все такие, в этом смысле он ничем не отличается от каждого, а нес он в себе дыхание революционной эпохи, которую задавила глыба сталинизма. Из-под нее он выкарабкивался, очищаясь и возвращаясь к тому, что было для него смыслом жизни.

Когда я думаю о Никите Сергеевиче, я думаю о трагедии талантливого, одареннейшего русского человека, великого человека, о трагедии реформатора, давшего своей стране и своему народу самое главное – глоток свободы, человека, который обречен был умирать под улюлюканье бывших холуев, под улюлюканье прессы и неблагодарной интеллигенции. Чего там только не было! И телефоны отключали… эстафета в этом плане до сих пор работает.

Но еще в большей степени, я думаю, это трагедия страны, это трагедия нашей истории – уничтожать, и унижать, и растаптывать своих реформаторов. И не сумма созревших политических условий определила поступок Никиты Сергеевича, a его душа, его характер человека, борца, мужчины, суть человека, которая в решающий час одних заставляет вставать с колен и идти на трибуну ХХ съезда, а других продолжать лизать зады властей предержащих, приговаривая при этом, мы сохраняем стабильность, нет ничего выше стабильности…

Вот это мужество Хрущева, вот это умение подняться в трудный момент и пойти на трибуну, невзирая на то, чем это грозит для тебя лично, это и есть, мне кажется, его нравственное послание всем людям Земли. Так давайте же сегодня помнить о главном в хрущевском подвиге: о глотке свободы, которым он напоил страну и нас всех. Ну а что мы с этим глотком свободы сделали и идем ли мы дальше и дальше в этом направлении, это уже вопрос ко всем нам.

Никита Сергеевич Хрущев свое дело сделал.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева,

18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 40–41.

Пролог «Контрапункт»: похороны и памятник

– В понедельник не хоронят, как какого-то нехристя, – возмущенно повторяла наша няня Мария Ивановна.

– Он был неверующим, – отвечала мама, сдерживая слезы и даже не пытаясь вытирать красные глаза.

– Все равно не по-людски.

Хрущева хоронили в полдень в понедельник 13 сентября 1971 года. Мама звонила Сергею и спрашивала, нельзя ли перенести:

– Плохая примета утром, да и еще и 13. Он чертову дюжину не любил. Несчастливое число.

– Скажи спасибо, что вообще хоронят, – устало отвечал Сергей.

Прадедушка умер в субботу, 11 сентября, и за один день, к тому же в выходные, Политбюро все решило и обо всем распорядилось.

Хоронили бывшего руководителя СССР, который не существовал.

Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 13–14 октября 1964 года, отправил Хрущева в отставку. Его критиковали справедливо – за «нетерпимость к замечаниям» или за провалы в сельском хозяйстве – и от страха – «Сталина поносит до неприличия», поэтому «чаще стали [в обществе] вестись [свободные] разговоры, что опасно, т. к. критические замечания надо вести только в партийном русле». Его ругали, не зря, за нарушение принципов «коллективного руководства» – и глупо – за «нездоровое соревнование – догнать Америку», и уж совсем по-идиотски осуждали «курс на мирное сосуществование с капстранами» (одно из главных его достижений). При этом сместили его по «состоянию здоровья», оставив население СССР в полном неведении об истинных причинах отставки[3].

Брежнев, хотя и был одним из главных зачинателей смены власти, хотел из постановления пленума публично огласить только «удовлетворение просьбы т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена Президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья и переходом на пенсию». Полные тексты постановления и стенограммы с критикой были засекречены на много лет.

Конечно, советская (и русская) система власти всегда секретна, и смещение – но не убийство – советских руководителей было событием не частым, так что народное внимание привлекать было незачем. Но это событие показало, что время Хрущева смогло уменьшить абсолютизм власти. А главное, что власть могла быть человечной. Взбалмошной, но человечной. И это было самое опасное наследие прадедушки. К человечной власти – человечное отношение, даже если отрицательное. А вдруг люди опять захотят окунуться обратно в «оттепель».

Поэтому и похороны «персонального пенсионера» на Новодевичьем кладбище должны были быть несуществующими: личными, без участия бывших партийных коллег. И без обыкновенных граждан тоже, потому что все семь лет после отставки его имя стирали из памяти и учебников истории. Эти похороны отражали раздвоенность и системы – народные, но без народа, и самого Хрущева – семейные, но по строго установленному протоколу Политбюро.

О них не объявили, но Москва узнала – не зря Владимир Высоцкий (кстати, навещая опального премьера за несколько лет до смерти, актер спросил со свойственной ему прямотой: «А нельзя Вам обратно?») незадолго до этого спел: «Словно мухи тут и там, ходят слухи по домам».

Особенно постарался Виктор Луи, загадочная фигура московской разведки, журналистики и политики. Странным образом он, отрицая связь с КГБ, но хвастаясь патронажем Андропова, был часто вовлечен в разные дипломатически мутные события советской жизни. Он манипулировал западными публикациями мемуаров дочери Сталина Светланы Аллилуевой «Двадцать писем к другу» и рукописи «Ракового корпуса» Александра Солженицына, а потом секретно переправил в Америку воспоминания Хрущева.

Гражданин СССР Луи почему-то писал для британской газеты «Ивнинг ньюз», был женат на англичанке Дженнифер Стейтем и, по слухам, сообщил об отставке Хрущева за рубеж 14 октября, до официального окончания пленума. Увидев, что портреты Хрущева начали снимать вечером рядом с Советом министров (сейчас Государственная дума) на Охотном Ряду, он сразу передал эту информацию на Запад. А может быть, ему сказал Андропов? О прадедушкиных похоронах Виктор сообщил всем иностранным корреспондентам. Для них смерть опального Хрущева была «горячей новостью», и именно их репортажи многие годы оставались главными свидетельствами того дня.

Разбирая недавно мамины бумаги, письма и газеты – у нее был целый шкаф с надписью «Папа», в котором некоторые лежали нетронутыми более 70 лет, – я нашла десятка два развернутых некрологов и многостраничных статей со всего мира: «Пари матч» во Франции, «Эпоха» в Италии, американский «Лайф» и множество газет. Там же затерялось и единственное сообщение, опубликованное в СССР. В «Правде» от 13 сентября, в самый день похорон, на первой странице в правом углу только внимательные читатели могли разглядеть крохотный некролог:

Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР с прискорбием извещают, что 11 сентября 1971 года после тяжелой, продолжительной болезни на 78 году жизни скончался бывший первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров СССР, персональный пенсионер Никита Сергеевич Хрущев.

Центральный Комитет КПСС

Совет Министров СССР.

Чтобы на похоронах присутствовали не только иностранцы, родственники и друзья, все воскресенье обзванивали всех, кого могли. И Москва пришла с душой проводить Никиту Хрущева, смещению которого радовалась всего несколько лет назад. Тогда бесконечные хрущевские перепады в духовной и политической жизни приносили неуверенность в ряды и номенклатуры, и народа, заставляя желать более предсказуемого руководства. К 1964 году от него устали, потому что он без конца перепрыгивал с одной идеи на другую, ожидая молниеносных результатов. Почти каждую неделю Хрущев инициировал какую-нибудь значимую – может быть, хорошую и важную – реформу, невыполнимую без продуманного плана. Например, в 1960-х его главной задачей стало перекроить всю систему руководства страны, включая установление сроков нахождения у власти, что решительно пресекли его коллеги.

Потом, на пенсии, он сказал: «Россия как чан с тестом. Сунешь руку, достанешь до дна, размешаешь. Вытянешь, и перед тобой опять это нетронутое тесто».

После смерти Хрущева все же оказалось, что действие лучше, чем бездействие. Долгожданное спокойствие брежневского периода уже задолго до застоя начинало покрываться налетом серости и скуки. Няня Мария Ивановна, крестьянка из Орловской области, бежавшая в столицу на заработки от послевоенного голода, на кладбище, легонько дотронувшись до руки Нины Петровны (прабабушка не признавала бурного изъявления чувств), тихо выразила настроение многих: «Душевный был мужик, народ свой любил».

Сергею еще перед церемонией дали понять, что, хотя кладбище номенклатурное, никакой официальной торжественности там не будет. Виталий Курильчик, тогда первый заместитель начальника Управления бытового и коммунального обслуживания Мосгорисполкома, эти похороны курировал. Он узнал о смерти Хрущева от работника ЦК КПСС, деловито позвонившего спросить, есть ли на Новодевичьем трибуна.

«Трибуну надо убрать», – потребовал аппаратчик, опасаясь стихийного митинга. Но Курильчик не мог гарантировать, что и без трибуны митинга не будет. Тогда решили обычных людей вообще не впускать. Директору кладбища Аракчееву (в России не обойтись без символизма; он, говорят, при перезахоронении тела Николая Гоголя украл из могилы сапоги, которые потом во сне по-гоголевски его душили) приказали закрыть ворота и повесить объявление о санитарном дне. Аракчеев также решил убрать подиум для гроба у входа, чтобы сразу несли его к могиле, избегая обычной торжественной церемонии на площадке рядом с воротами. Пригнали и два мусорных самосвала на всякий случай, чтобы блокировать внезапных митингующих.

Похороны Н. С. Хрущева. Журнал «Пари матч», Франция. Слева: С. Н. Хрущева, С. А. Микоян, Ю. Л. Хрущева, В. В. Евреинов. В центре: Е. А. Евтушенко. Справа: портрет Н. С. Хрущева

25 сентября 1971

[Семейный архив автора]

Около вырытой ямы в самом конце аллеи стоял стол, покрытый красным сукном, на который рабочие водрузили гроб, собираясь его сразу же закопать. Но Сергей не мог позволить, чтобы похороны бывшего хозяина Кремля, хоть и в опале, прошли совсем без речей. Он первый сказал очень хорошие слова о том, что его отца можно было любить или не любить, но Хрущев никого не оставил равнодушным. Мама потом говорила, что лучше в этот день сказать было нельзя.

Сергей и других организовал прямо на месте. Он попросил поэта Евгения Евтушенко, но тот замялся: «Про Никиту Сергеевича и так все без слов ясно». «Не стыдно тебе, Женька, – сказала мама. – Папа так к тебе хорошо относился». Всего лишь месяц назад она привозила его к прадедушке на дачу в Петрово-Дальнее. Евтушенко, с которым она дружила, не раз ее упрекал: «Кого ты только туда не возишь! А я?» Как всегда, во время таких визитов Хрущев поднимал тему Сталина, рассказывал про арест Берии. Евтушенко сказал: «То время уже забывают благодаря Вам, Никита Сергеевич. Не помнят, сколько погибло людей, думают, массовый террор был исключением и теперь невозможен. Память короткая!» – «Это хорошо, что не помнят. Пусть живут», – заметил Хрущев. Когда-то он спорил и ссорился с интеллигенцией, даже ей угрожал, теперь и она, и он понимали, что были настоящими соратниками. Он извинился перед поэтом за вспыльчивость и ошибки, как уже не раз извинялся перед теми, с кем удалось увидеться на пенсии или кому смог передать извинения через знакомых. На прощание Евтушенко сказал, что время Хрущева было «глотком свободы». Тот поблагодарил за «добрые слова».

Тогда интеллигенции уже было можно любить Хрущева. И Евтушенко – всегда немножко на острие, не выходя за рамки разрешенного, лавировавший между битником и большевиком – важность Хрущева понимал, даже когда тот его поругивал на встречах с писателями. Но подтверждать публично на похоронах не захотел, а может быть, его органы предупредили, чтобы не высовывался. Как выразилась прабабушка, «на всякий случай быстро свинтил, не дожидаясь конца».

Выступили другие. Одна из «старых большевиков», хрупкая Надежда Диманштейн, с трудом взобравшись на кучу влажной выкопанной земли, сказала, что Хрущев много сделал для реабилитации невинно пострадавших людей, что был честным, правдивым человеком, настоящим ленинцем. Алексей Снегов, долгий узник ГУЛАГа, один из свидетелей-консультантов при подготовке доклада о разоблачении культа личности Сталина к XX съезду, потом мне рассказывал, что тоже хотел сказать, но второпях не решился.

А друг Сергея, Вадим Васильев, сын реабилитированного партийца, все же сказал: «Низкий поклон тебе, дорогой Никита Сергеевич! Русский народ будет вечно помнить тебя!»

К могиле поднесли четыре венка: от ЦК КПСС, от Совета министров СССР, из Венгрии от Яноша Кадара и от родственников. Мелкий дождь то начинался, то прекращался, но зонтов почти никто не раскрывал, чтобы не нарушать торжественность минуты. Люди стояли так близко, что можно было соседу попасть спицей в лицо.

На кладбище было меньше провожающих, чем «людей в штатском» – офицеров КГБ. Немногим посетителям удалось тогда пробиться на Новодевичье из-за санитарной вывески на воротах. К тому же выход из метро «Спортивная» закрыли, и троллейбус, обычно останавливающийся напротив кладбищенских ворот, на изрядной скорости пролетал по Большой Пироговке прямо к Лужникам.

Мама вдруг увидела Андрея Сахарова, одного из создателей водородной бомбы и оппонента Хрущева по ядерному развитию. «Может быть, его попросить сказать?» – прошептала она Сергею, но академик стоял далеко, быстро до него было не добраться. Рано утром он первый прислал прабабушке телеграмму по телефону: «В этот час Вашего горя дела Вашего мужа не пропадут даром».

Обстановка на похоронах была странная. На самом кладбище людей было сравнительно немного; большие толпы стояли на подступах к воротам, послушно ожидая, пустят – не пустят. Весь район был оцеплен милицией и внутренними войсками. Зашторенные автобусы и грузовики, наполненные солдатами и покрытые брезентом, рядами опоясывали территорию Новодевичьего монастыря.

Алексей Сальников, сотрудник 9-го управления КГБ, который десять лет повсюду сопровождал Хрущева – первого секретаря, пришел на похороны, хотя в «Девятке» это не поощрялось. Официально не запрещали – не успели запретить, – но и не сообщили, что на Новодевичьем происходит такое событие. Сальников вспоминал, что ему удалось пробраться, хотя он опасался показывать свое удостоверение КГБ. Его пропустили, видимо, охранники опознали одного из своих. При этом он никогда ни раньше, ни после не видел дежурящих там офицеров, хотя узнавал лица знакомых «девятников», которые тоже ослушались негласного запрета и пришли проводить Хрущева.

К могиле бывшему охраннику подойти не удалось. Это вообще было трудно, если не присоединиться к членам семьи. Сальников, как и Курильчик из Мосгорисполкома, понимал, что власть боялась: вдруг народ восстанет против ставшего нормой безлично-партийного официоза и захочет живого человека у руля.

Когда короткие похороны закончились и толпа потянулась к выходу, дядя Сергей наклонился к маме и прошептал: «Уже умер, а они все боятся, что он их дутые персоны разоблачит».

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

В. С. Розов (писатель, драматург):

Было неизвестно, когда будут хоронить Хрущева. Место держалось в тайне по причинам понятным. Но я узнал… По-моему, по «Голосу Америки» передали, когда все это состоится. И я поехал к кладбищу Новодевичьему, проводить Никиту Сергеевича, как говорится, в последний путь… Был осенний дождливый день. Видимо, часть народа знала, и там в конце Пироговки, в скверике, собралась довольно большая толпа самых простых людей, одетых довольно бедно. Все знали, что машина пойдет по набережной. И вот стояли и ждали под этим дождем. И вдруг летит машина милицейская, а из нее: «Освободите дорогу! Освободите дорогу!» И мчатся опрометью дальше… И вот тогда-то я понял, как это тайно хоронят…

Машины опрометью одна за другой. Никаких элитных машин нет. Едет с венками грузовик. И голые доски, на которые вешают венки, и что меня поразило – венков мало, и видны эти нетесаные доски. И только в конце какая-то машина довольно хорошая, может быть, охрана. Впечатление такое: преступники хоронят их жертву.

Но самое замечательное, что меня просто до слез тронуло, дождь идет, а вся толпа, все люди снимают шапки… Вот этот бедный люд снимает шапки, а дождь льет.

Н. С. Хрущев (1894–1971): Материалы научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, 18 апреля 1994 года, Горбачев-Фонд. М., 1994. С. 22.

Годы спустя Курская область, родина Хрущева, справляла его столетие и пригласила всю нашу семью. Мы и в Калиновку съездили, в его родную деревню, где люди вспоминали, что они «любили Никиту Сергеевича как отца родного»; говорили, что о смерти узнали случайно – председателю колхоза «добрый человек шепнул». Бывшая доярка Валентина Тимофеева рассказывала: «Мы очень оплакивали Хрущева, а попрощаться с ним нам не дали: в трех километрах от села развернули автобусы назад. Небольшая делегация хотела проникнуть в Москву тайком, всех сняли прямо с поезда». Действительно боялись бывшего не на шутку.

Историк, диссидент и убежденный коммунист Рой Медведев, которому удалось пробраться на кладбище, смог подойти к могиле, но уже когда похороны почти закончились – тогда желающих начали пропускать через кордоны. Работники закидывали землей могилу, в которую только что опустился гроб с телом и медалями на красной подушечке. Они начали устанавливать белую плиту с золотой надписью «Никита Сергеевич Хрущев», и маленький оркестр доигрывал похоронные марши. Медведев говорил, что ему редко было так грустно в жизни – ушел последний романтик коммунизма, и с ним только что закопали эпоху надежд.

К. Л. Хрущева, Р. Н. Аджубей, Ю. Л. Хрущева, Никита (сын К. Л. Хрущевой), Р. А. Медведев, Н. С. Хрущев Новодевичье кладбище, 17 апреля 1999

[Семейный архив автора]

Нас с моей шестилетней сестрой Ксенией на кладбище не взяли, не доросли. Ксения вообще больше волновалась за черно-белую дворняжку Тайгу, спутника прадедушки в последние годы его жизни. Маленькая Ксюша боялась, что теперь собачке будет одиноко. Она хотела взять ее к нам, чтобы она дружила с нашей овчаркой, Диком, но всем было не до собаки. Я была на полтора года старше и хорошо понимала, что произошло.

В пятницу, 10 сентября, возвращаясь из школы, я наткнулась на маму, она чуть не сбила меня с ног, сбегая вниз по ступенькам в подъезде. В бежевом замшевом пальто, в косынке, которая обычно пахла такими изысканно терпкими, а в этот раз такими грустными, духами.

«Дедушка в больнице, инфаркт», – выдохнула она на ходу. Я даже не успела сказать: «Возьми меня с собой», – только услышала, как захлопнулась входная дверь.

На следующий день прадедушка умер, не приходя в сознание. Мама с утра уехала в больницу на улице Грановского (ныне Романов переулок), где он лежал, но не успела. У кровати стояла прабабушка Нина и держала его за руку. Вокруг суетились медсестры. Прабабушка подняла глаза и сказала: «А, Юлочка, это ты? Подойди, он еще теплый».

Наш папа, Лев Петров, журналист Агентства печати «Новости» (АПН, то, что потом стало «РИА Новости», а сегодня превратилось в «Россию сегодня») и какой-то чин во внешней разведке (о чем дома почти никогда не говорили), переводчик Хемингуэя, один из создателей мемуаров Хрущева (вместе с Луи, с которым они дружили – явно цехами, и по журналистике, и по разведке), умер за год до этого. И мама с няней и прабабушкой Ниной посчитали, что такие частые похороны плохо повлияют на маленьких детей. Я просила няню Машу нас взять – хотя бы меня, как старшую, – но это было бесполезно. Чтобы мы не болтались под ногами во время этой трагедии, нас на выходные отправили на дачу к Буденным в Баковку. Как и в первый раз, когда умер папа. Мама дружила с дочерью Семена Михайловича Ниной, а прабабушка Нина – с его женой Марией Васильевной. На них всегда можно было положиться.

Много лет спустя мама призналась, что жалеет, что не взяла нас на похороны: «Это было историческое событие».

Для меня это событие было личным. Я любила прадедушку, которого мы называли, и считали, дедушкой. Он единственный (после папы) не держал меня за ребенка, а разговаривал со мной так, как будто мое мнение имело значение.

Например, я как-то сказала, что длинные воскресные обеды в Петрово-Дальнем скучны до истерики. Кажется, мои точные слова были «хочется кричать». Прадедушка согласился: «Все много говорят».

Я сказала: «Ты долго говоришь, а все тебя слушают».

Он засмеялся: «Хорошо, буду больше слушать».

За полгода до его смерти мы ездили на дачу на его последний день рождения 17 апреля. Было много гостей. Из Киева приехали тетя Юлия – старшая дочь прадедушки от первого брака с Ефросиньей Писаревой, или Юля-большая, как ее называли дома, чтобы отличать от Юли-маленькой, моей мамы, дочери погибшего на фронте Леонида Никитича, тоже сына Ефросиньи, и ее муж Виктор Гонтарь. Были Сергей с семьей, Рада и Алексей Аджубей и другие. Мама привезла свою знакомую Люсю Жутовскую с мужем Борисом. Жутовский был одним из художников, которого Никита Сергеевич разносил в Манеже. Но, как и многие другие художники, писатели и поэты после отставки Хрущева, он тоже хотел повидать опального первого секретаря, сказать ему, что не держит зла, что возможность «оттепели» все равно перевешивала его громоподобные вспышки. Люся попросила маму взять их на день рождения. И хорошо, что взяла. Остались прекрасные фотографии того памятного дня, сделанные Борисом.

Последний день рождения Н. С. Хрущева с автором и Ю. Л. Хрущевой

Петрово-Дальнее, 17 апреля 1971

Фотограф Б. И. Жутовский

[Семейный архив автора]

Прадедушка любил гулять. Мама вспоминала, как раньше они часами ходили по улицам Москвы – в Большой театр из дома на Грановского, где они жили до конца 1950-х до переезда в двухэтажный особняк на Ленинских Горах, или по дорожкам дач в Крыму, или под Москвой. В этот день мы тоже гуляли по лесу, к реке и обратно. Иногда останавливались отдохнуть на каких-то бревнышках и лавочках.

Мне было скучно. Иногда я бросала на маму (она была в том же замшевом пальто; мы потом долго его хранили, оно навсегда было связано с прадедушкой) страдающий взгляд, спрашивая: «Не хватит ли?»

Но, кроме прадедушки, на меня никто внимания не обращал. Он спрашивал меня о книгах, которые я читаю. Я тогда читала «Хижину дяди Тома», последний подарок папы. И мама мне потом рассказывала, что прадедушка что-то мне начал объяснять про расизм и эксплуатацию.

Я не понимала, но слушала. И все слушали, и я помню ощущение гордости, что он разговаривает со мной, когда другие только и делают, что пытаются разговаривать с ним. Мне уже тогда было ясно, что Хрущев – человек и Хрущев – историческая личность не одно и то же. Про историческую личность я понимала мало, но впечатление осталось. В то время Петрово-Дальнее было для нашей семьи (и всех – Сергея, Рады) воскресным домом. Мы приезжали каждые выходные, чтобы скрашивать его политическое одиночество. Из тех дней, проведенных на даче, я больше всего запомнила ощущение какой-то трагедии, черным облаком нависшей над прадедушкой.

Недавно, разбирая мамины бумаги и фотографии, я нашла свое письмо к прабабушке Нине. Она плохо себя чувствовала после смерти мужа, и я ей писала, что она должна беречь себя, что мне жалко прадедушку, что я без него скучаю и очень боюсь, что с ней тоже случится что-нибудь ужасное. К счастью, прабабушка прожила еще 13 лет, и за это время я успела ее еще лучше узнать и полюбить.

Она избирательно говорила о политике или критиковала брежневскую власть, но вспоминала, что, хотя соболезнования после смерти прадедушки сыпались изо всех уголков мира, немногим удавалось пробиться через кордоны КГБ. «Сергей ездил на почтамт, где хранились заказные письма из-за границы. Звонил куда-то, просил отдать. Но власти не хотели, чтобы мы „зазнавались“. Некоторые письма все же доходили, в основном от тех, с кем у Никиты Сергеевича были добрые отношения. Их неудобно было задерживать. Я должна была ответить, чтобы сделать вид, что смерть Хрущева – это не советская тайна. Например, пришло соболезнование от Бруно Крайского, милейшего канцлера Австрии. Он хорошо знал наши нравы, и письмо вручили мне лично из австрийского посольства в Москве. Туда же Сергей отвез мой ответ».

Ответ на соболезнования по поводу смерти мужа Н. П. Кухарчук (Хрущевой) канцлеру Австрии Бруно Крайскому

4 октября 1971

[Семейный архив автора]

Вспоминала она и про похороны. Ей, когда-то партийному пропагандисту, казалось странным, что не было официального митинга. «Не по-большевистски», – говорила она. Похоронные венки от партии и правительства тоже были скудными и формальными. Она с благодарностью отмечала Кадара, секретаря компартии Венгрии, который «по-человечески прислал венок». До похорон и после он каждый год на прадедушкин день рождения присылал коробку венгерского вина «Бычья кровь» и ящик очень красивых, как будто муляжных, ярко-красных яблок. А на новый 1972 год в подарок доставили огромную фигуру девушки из шоколада. Прабабушка на кухне большим ножом распиливала ее на много частей – на всю семью, а мне было эту прекрасную статуэтку очень жалко. Никита Сергеевич на пенсии часто говорил: «Из друзей у меня остался только Кадар».

Впервые за многие годы вспомнил бывшего друга и Анастас Микоян. Его траурный венок – личный – принесли уже к концу. Время было не сталинское, и Микоян, член Политбюро на пенсии, через многое прошел, чтобы продолжать бояться, но все же на похороны старого соратника не пришел. Сергей сказал своему другу Серго, его сыну, еще в субботу, а Серго передал помощнице по дому, которая, одновременно работая на КГБ, решила «не расстраивать» Микояна в выходные. Он узнал о смерти из заметки в «Правде» в понедельник утром и отправил венок.

Несколько автобусов для гостей отходили от кладбища на дачу в Петрово-Дальнее, где организовали поминки; никаких официальных фуршетов государство, естественно, не устроило. Мама рассказывала, что прабабушка была как-то отстранена от всего, но вечер прошел хорошо: людей было много, не испугались. Не испугались навестить дома и старые прабабушкины подруги, жены маршалов, Мария Буденная и Раиса Малиновская. Все говорили добрые слова, вспоминали с любовью, «по-божески», как сказала няня Маша. Потом оказалось, что в будке охраны все слова и речи записывали на магнитофон и передавали в КГБ, правда, больше для проформы.

Был и Жутовский. Заговорили о памятнике, и он предложил Эрнста Неизвестного. Мама была знакома с Неизвестным, но тогда еще не очень хорошо. Сергей его не знал совсем, но решили, что о памятнике должен договариваться он, сын.

Теперь говорят, что сам прадедушка завещал Неизвестному быть автором памятника. Скульптору об этом якобы сказал Сергей, а Нина Петровна подтвердила. Неправда. Прабабушка, наоборот, считала идею «бессмысленной» – и из-за авангардизма автора, и так как Хрущев его раньше ругал. Прадедушка к скульптору относился с уважением, а на пенсии переживал, что грубил интеллигенции во время творческих встреч, но любовью к авангарду так никогда и не проникся, не прониклась и прабабушка. У нас дома висит картина австрийского художника 1960 года «Хрущев в Вене». Лица в уходящей за пределы рамы толпе приветствующих не прорисованы, только контуры, отражающие любопытство и доброжелательность. Маме нравилась эта картина именно своей размытой композицией, и она попросила ее на память после прадедушкиной смерти. «Бери конечно, – сказала прабабушка, – только она не закончена».

Так что памятник авангардиста был в основном идеей Жутовского, который первый и предупредил Неизвестного о визите Сергея. Они приехали с Серго Микояном, хорошо знакомым со скульптором, и попросили об этом одолжении. Неизвестный спросил: «Почему я должен согласиться?» И сразу задиристо заявил, что никакой цензуры он не потерпит «ни от кого». Сергей ответил, что безусловно и что только он «может передать переменчивый характер отца».

Памятник делался долго, почти год, но потом его еще долго не хотели ставить.

Сначала правительство выделило две тысячи рублей на простое надгробие. Они отказались официально утвердить статую, которая полагалась бы руководителю партии. Хотя, когда Неизвестный уже начал работу, председатель Совета министров Алексей Косыгин лично одобрил проект. По его же распоряжению сумму увеличили до пяти тысяч. Но когда памятник был готов – его планировали установить в 1973 году – начальники разрешения все равно не давали.

Руководителям стало ясно, что со скульптурой они ошиблись. Не желая почтить бывшего премьера официально утвержденной посмертной статуей партаппаратчика, они получили настоящее произведение искусства. Памятник Неизвестного был не однотипной глыбой из камня, а метафорой человека, замурованного в смирительную рубашку сталинского социализма, ведь, по сути своей, Хрущев никогда не стал удобной частью этой системы, даже когда стремился под эту систему подстроиться.

Сам скульптор объяснял памятник так: «Хрущев был человеком-контрапунктом, он одновременно находился на пограничной полосе двух времен, вчерашнего и сегодняшнего. Граница проходила внутри его самого, внутри его сознания, и в этом он был инструментом истории. В моем надгробии идея его неравновесия, его амбивалентности». Золотая голова между черным гранитом и белым мрамором символизировала его судьбу – метание между реформатором и реакционером.

Рада первое время огорчалась, что голова такая блестящая, но скульптор ее утешил: бронза окислится и потемнеет. Она потемнела, и Рада радовалась, что «голова теперь человеческая, и хорошая улыбка осталась». Когда Эрнст предложил свой проект, она больше хотела «скромную могилу, обложенную дерном, как в Ясной Поляне у Толстого». Он удивился: Хрущеву и с дерном! «Ваш памятник очень обязывает», – ответила Рада. «А у вашего – еще больше претензий», – заметил скульптор.

Он даже сердечко сделал в каменном постаменте. «Туда нужно будет посадить красную розу, и сердце будет биться по-настоящему», – наставлял Неизвестный родных. Сначала розы сажали, но потом просто ставили в вазу цветы.

Тогда же не только золотая голова смущала представителей власти, но и то, что на могильной плите было написано просто «Хрущев». Словно бывший первый был таким же самодостаточным, как, скажем Ленин или Сталин, как будто одна его фамилия уже определяла целую эпоху. Неизвестному пришлось надпись исправить, чтобы на могиле стало все, как полагается: «Никита Сергеевич Хрущев» и даты. Иначе памятник не будет установлен, объяснили ему.

Кстати, Неизвестный деньги за работу не взял, во всяком случае не все. Когда после установки памятника в 1975 году они с Сергеем поехали это отмечать, скульптор приоткрыл окно машины и начал по одной выбрасывать 25-рублевые купюры в окно. Они медленно кружили по ветру и вились над машинами всю дорогу до Зубовской площади. «Мне кремлевских денег не надо», – восклицал он. «Вот прохожие-то радуются, – думал Сергей, но молчал. – Мастера культуры все-таки склонны к эксцентрике».

То же говорил и Лев Арцимович, известный ядерный физик. В 1973 году, когда судьба готового памятника висела на волоске, Арцимович попросил маму отвезти его в мастерскую Неизвестного. Они приехали, но Эрнст уже немного выпил и не хотел гостей: «Я человек творческий, а вас наверняка подослало КГБ. Они не дают мне свободно творить». Он знал, что Арцимович был Героем Социалистического Труда и председателем всяких советских комитетов по физике и науке, и решил, что ему нельзя доверять.

Мама стала Эрнста уговаривать: Арцимович когда-то прислал Хрущеву рукописное стихотворение Осипа Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны», как напоминание о том, что «папа сделал для страны, освободив ее от Сталина», он один из подписантов «Письма 25» против реабилитации Сталина в 1966 году. Когда Неизвестный наконец открыл дверь и снял простыню со скульптуры, Арцимович был потрясен. По его лицу медленно полились слезы, и он повторял: «Теперь я смогу спокойно умереть. Никита Сергеевич будет жить вечно». Лев Андреевич, которому тогда было всего 66 лет, умер через несколько месяцев после того визита.

В день прадедушкиной смерти офицеры КГБ пришли изымать его бумаги, опечатывать сейф и вообще следить за тем, чтобы никакие его записи не попали в самиздат. Магнитофонные пленки с мемуарами, которые прадедушка надиктовал, к тому времени забрали, но сейчас искали другие документы, которые могли, как они объяснили, «представлять историческую важность», – то есть хотели быть уверены, что никакие оценки руководства партии Хрущевым не останутся на свободе. Забрали даже пленки с прадедушкиной утренней зарядкой, что очень расстроило прабабушку. Они начинались с фразы инструктора: «Здравствуйте, Никита Сергеевич», – и тот потом должен был приседать и двигать руками под музыку. Потом их вернули, но не все.

Забрали и стихотворение Мандельштама, сказав, что письмо от важного физика, Героя Соцтруда, бывшему первому секретарю как раз такую «историческую важность» и представляет. Когда мама Арцимовичу это рассказала, он переживал: «Я им в КГБ никаких стихов не передавал». Потенциально это могло быть использовано против него, но Лев Андреевич не боялся. «Я уже старый, что они могут мне сделать?» – утешал он напуганную маму.

Ю. Н. Хрущева (Гонтарь), Е. А. Фурцева, Ф. Р. Козлов (во втором ряду), Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук и другие (с подписью Н. П. Кухарчук)

Ялта, 7 августа 1960

[Семейный архив автора]

Тогда же мама решила пойти на прием к Екатерине Алексеевне Фурцевой, в то время министру культуры, с которой у нее были очень теплые отношения.

Мама тогда была, как и папа, журналистом в АПН, и после отставки прадедушки ее немедленно перестали печатать даже под фамилией мужа – Петрова. Она понимала, что может поставить Фурцеву в неудобное положение просьбами об опальном первом. У Екатерины Алексеевны, с тех пор как ее исключили из членов Президиума ЦК КПСС еще при Хрущеве, самой было не очень прочное положение наверху, но у мамы не было выхода.

Прабабушка очень горевала, что «не доживет до памятника», и жалела, что все-таки «связались с авангардистом». Маме Фурцева сказала: «Я бы рада помочь, но от меня мало что зависит. Пусть Нина Петровна позвонит Косыгину».

Прабабушка позвонила в приемную и представилась: «Товарищ Кухарчук». – «Здравствуйте, Нина Петровна, – любезно, ласково даже, ответил голос на другом конце, – соединяю». Косыгин спросил: «Как здоровье?» – «По паспорту», – ответила прабабушка, как она всегда отвечала на такой вопрос. «Да, не молодеем», – заметил предсовмина и действительно все устроил. Памятник установили к годовщине смерти прадедушки в 1975 году.

Опять шел дождь, и центром этого мероприятия стал Евтушенко. Он держал зонтик над прабабушкиной головой и говорил речи о «глотке свободы, данной великим Хрущевым». В этот раз нас на кладбище взяли, и я запомнила этот хмурый, холодный и грустный день именно выступлениями долговязого и позирующего поэта.

Мы были с ним соседями в Переделкино, поселке писателей, созданном в сталинские годы, чтобы во славу вождя и государства творили такие таланты, как Борис Пастернак, Корней Чуковский и Илья Эренбург. Позже к дачникам присоединились и другие знаменитости: Валентин Катаев, Константин Симонов, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский… Родители купили там дачу (не писательскую, такие тоже были) в середине 1960-х, после отставки прадедушки, и писатели, которые раньше хотели дружить с мамой из-за ее близости к Кремлю, теперь дружили из чувства диссидентства. В отличие от Брежнева, в Хрущеве они видели реформатора «оттепели» – его, любопытного, все интересовало, и когда он критиковал, то делал это лично, от своего лица, а не спускал решения вниз через чиновников. И Евтушенко, летом всегда в ярких шортах – розовых, голубых, иногда выходил из калитки своей дачи на улице Гоголя почитать маме новые стихи во время наших прогулок.

Но тут все неловко молчали, а он говорил, громко и много. Прабабушка, обычно вежливая, вышла из-под его зонтика и пошла к выходу. Все потянулись за ней.

Потом дома это обсуждали: «Женька всегда лезет в кадр. Может быть, в этот раз ему официально разрешили любить Хрущева? Иначе бы не говорил во всеуслышание о глотке свободы и памятнике как его артистическом выражении».

В любом случае, подышать этой свободой удалось недолго. Вскоре кладбище закрыли для посещения, и почти четверть века войти туда можно было только по пропускам. Слишком много внимания уделяли приходящие этой могиле в самом конце аллеи. Цветы приносили, фотографировались, и, когда приезжали западные лидеры, все хотели навестить.

Если бы Хрущева похоронили у Кремлевский стены, как предлагали некоторые бывшие соратники – Косыгин и Микоян, – не было бы паломничества к опальному. Подумаешь, еще один «член» рядом с Кремлем. Микоян считал, что государство достаточно изменилось и не нужно больше полностью стирать бывших руководителей. Косыгин, возможно, предвидел, что из партработника, которого сместили за чрезмерную неофициозность, теперь сами аппаратчики сделали еще большую жертву режима, чье имя будет упоминаться в одной строке с Андреем Сахаровым и Александром Солженицыным.

Историк и в будущем эмигрант Александр Некрич, которому удалось прорваться на похороны в компании других старых большевиков, писал: «Какая ирония судьбы! Никита Хрущев будет покоиться среди артистов, поэтов, академиков, словом, среди интеллигенции, интеллигентов, к которым он часто бывал несправедлив, но лишь одни они поминают его сегодня добрым словом. А Тот, другой, и после своей смерти будет находиться вместе со своими соратниками у стен Кремля»[4].

Хрущев, который рывками и толчками стремился сделать систему более открытой, после смерти оказался виновным в создании еще одного режимного объекта. Кладбище открыли для посещения уже в перестройку, и, когда Билл Клинтон приехал в Москву для встречи с Борисом Ельциным в 1996 году, он, несмотря на плотный график, сделал то, что считалось знаком поддержки демократии в России: попросил отвести его к могиле Хрущева. К Сталину у Кремлевской стены он не пошел.

Глава 1
Начало пути

Хотите знать, кто я? Я начал работать, как только начал ходить. До 15 лет я пас телят, овец, а затем пас скот помещика. Я работал на фабрике, владельцами которой были немцы, а потом на шахтах, принадлежащих французам. Я работал на химических заводах, принадлежащих бельгийцам, и теперь я премьер-министр великого Советского государства.

Н. С. Хрущев. Выступление в Голливуде в 1959 году

Деревенское детство. Учительница-атеистка. «Шахтерские университеты» Донбасса. Эсеры и большевики. Первая жена – первая трагедия. Убежденный комиссар. «Брак коммунизма» с Ниной Кухарчук. Крепкий хозяйственник и верный сталинец. Колебания согласно линии партии.

К концу жизни Хрущев далеко ушел от курского села Калиновка, в котором провел детство, и шахтерско-промышленной Юзовки, города своей юности. Но его бедняцкое начало и крестьянско-пролетарская биография определили всю его дальнейшую жизнь. Он непоколебимо верил в коммунистическую систему, которая способствовала его возвышению, и до конца не сомневался в ее справедливости.

Сельский парень, выросший в доиндустриальной деревне, жители которой еще вчера были собственностью помещиков, пережил индустриализацию, революции и войны и сумел сделать страну супердержавой, приведя ее в космическую эру. Для него вера, что рабочий рай может наступить в СССР уже через пару десятилетий, была не утопией, а, совсем по Ленину, «объективной реальностью, данной нам в ощущении».

Дом Хрущевых в Калиновке

1910-е

[Семейный архив автора]

Родители Хрущева были неимущими крестьянами из Курской губернии. В своих мемуарах он называет датой своего рождения 17 апреля 1894 года, но в свидетельстве Никиты Хрущева из Калиновки Дмитриевского района указано 3 апреля, то есть 16 апреля по современному календарю. Его мать, молодая крестьянка Ксения Ивановна Худякова, вышла замуж за Сергея Никаноровича Хрущева, сына старого армейского друга ее отца. Несмотря на дружбу, Никанор выгнал молодую пару из дому, отказавшись кормить «лишние рты». К тому времени у Сергея и Ксении было двое детей: сын Никита и дочь Ирина. Ксения еще и болела, страдала тяжелейшей грыжей: надорвалась, таская бревна для постройки избы. Избу так и не достроили, и Сергей Хрущев решил попытать счастья на шахтах в Юзовке (теперь Донецк).

Тогда многие куряне приезжали на работы в индустриальный Донбасс. Месячная зарплата на фабриках в России была 17 рублей, а на Донбассе – вдвое выше. Опытный угольщик мог заработать почти 40 рублей, и люди стремились туда в поисках удачи.

Пока Сергей добывал уголь, маленький Никита оставался в Калиновке с матерью и сестрой; за пять копеек в день пас скот местных помещиков. В шесть лет он начал ходить в сельскую церковно-приходскую школу, изучал письмо, арифметику и историю православия. Учителем был местный дьякон, который, как прадедушка потом рассказывал, безбожно порол своих учеников и для замаливания грехов требовал посещения служб. Никита возмущался: «Меня бьют, а я виноват».

Когда мальчику было 14 лет, он попал под влияние Лидии Михайловны Шевченко, одной из калиновских учительниц. Позднее Хрущев вспоминал, что в ее доме он впервые увидел книги, запрещенные царскими законами о цензуре. Сама Лидия Михайловна избегала церкви, чем возмущала односельчан. Она была первой атеисткой в Никитиной жизни. Учительница отмечала его острый ум и хотела, чтобы он поступил в школу в городе, но семья не могла себе этого позволить.

В 1990-е годы появились слухи, что Хрущев был из дворян. Не зря же в Москве есть Хрущевский переулок (по имени древнего рода Хрущевых, изначально Хрущей, выходцев из Литвы). В генеалогиях Курской губернии действительно были аристократические семьи с такой фамилией, и настоящим отцом Никиты мог быть Сергей Николаевич Хрущев, уездный калиновский помещик[5].

Родословная Хрущевых, составленная по заказу Р. Н. Аджубей в 1990-х годах

[Семейный архив автора]

Моя сестра Ксения собиралась сделать генетический тест, но мама ее отговорила. Такие гипотезы совершенно не совпадали с отсутствием у Хрущева формального образования. Кроме того, мама объясняла: «Посмотри на его публичное поведение, никто не заподозрит его в утонченном воспитании. Я помню бабушку Ксению Ивановну. Она точно не была аристократкой и мужа своего, тщедушного Сергея Никаноровича, совсем не изысканно называла „мой дурак“».

Тетя Рада, которая много времени провела с бабушкой Ксенией, вспоминала, что та не умела читать и ставила подпись печатными буквами. Но все же под влиянием постсоветской моды на генеалогию Рада заказала исследование нашего древа. Она сомневалась, можно ли ему окончательно верить, но, в любом случае, там тоже никаких следов аристократии у предков Хрущева не нашли.

В 1910 году старший и младший Хрущевы окончательно обосновались на шахтах Успенского рудника Донбасса, одного из самых индустриально развитых регионов. Юзовка, основанная в 1870 году уэльским предпринимателем Джоном Хьюзом, была знаменита Новороссийской компанией по производству рельсов и добыче железа и угля. Название города произошло от фамилии Хьюз: Хьюзовка.

Поселение в полмиллиона этнически разнообразного населения полностью отражало социально-экономическое неравенство России. Англичане занимали главные технические и управленческие должности. Русские составляли рабочий костяк. Лавочниками и ремесленниками, как правило, были евреи – Константин Паустовский вообще назвал это место «полуеврейским Юзово»; купцы и предприниматели – турки и греки. Украинские крестьяне тоже работали на шахтах, но долго не задерживались, при первой возможности возвращались в свои близлежащие деревни.

Между Калиновкой и Донбассом было всего 600 километров, но их разделяли столетия. В 14 лет Никита сменил средневековый быт русской деревни на борьбу за выживание в сердце промышленной революции. Предреволюционный город с одной больницей и многочисленными английскими пабами Паустовский описывал так:

Это был беспорядочный и грязный поселок, окруженный лачугами и землянками… Нахаловка, Сабачеевка, Кабыздоховка. Мрачный юмор этих названий лучше всего определял их безрадостный вид. В котловине рядом с поселком дымил тот самый Новороссийский металлургический завод, куда меня прислали налаживать приемку снарядов… Дым был желтый, как лисья шерсть, и зловонный, как пригорелое молоко… С неба сыпалась жирная сажа. Из-за дыма и сажи в Юзовке исчез белый цвет. Все, чему полагалось быть белым, приобретало грязный, серый цвет с желтыми разводами. Серые занавески, наволочки и простыни в гостинице, серые рубахи, наконец, вместо белых, серые лошади, кошки и собаки[6].

И все же, по словам писателя, именно там зажигалась «звезда Новой Америки».

Огромный шахтерский и сталелитейный центр Донбасса для молодого Хрущева олицетворял несправедливость промышленного капитализма начала прошлого века. Иностранцы контролировали больницы, жилье и торговлю. Рабочие бунтовали. В фабричных магазинах, принадлежащих владельцам, цены были высокими, а качество товара низким.

Когда Хрущев, уже будучи первым секретарем, страстно обрушивался на мир «чистогана», он делал это не голословно: «Детство и юность я провел в шахтах. Если Горький прошел школу народных университетов, то я воспитывался в „шахтерском университете“. Это было для рабочего человека своего рода Кембриджем, „университетом обездоленных людей России“»[7]. Именно поэтому всю оставшуюся жизнь им двигало желание преодолеть отсталость этих обездоленных, «догнать и перегнать» своих бывших управляющих.

Обучившись кузнецкому делу, 16-летний Никита поступил в ученики к слесарю. С тех пор механика стала его вечной любовью, она восхищала и удивляла его. Однажды из найденных на свалке сломанных деталей он самостоятельно собрал работающий мопед и щегольски разъезжал на нем по немощеным улицам Юзовки, разбрызгивая грязь из вечных луж и привлекая внимание прохожих громким ревом.

Мама рассказывала, что у нее как-то сломался велосипед и они с Алексеем Аджубеем, мужем Рады, пытались его чинить. Прадедушка – уже на вершине власти – вернувшись домой с работы, спросил:

– Что тут у вас?

– Велосипед сломался.

Он посмотрел, покрутил, отправил маму за водой, а Аджубея – за машинным маслом и через 15 минут, отдав им исправную машину, сказал маме с упреком: «У таких, как ты, технику надо отбирать; она, как люди, заботу любит».

Подмастерье Хрущев, ремонтировавший оборудование для окрестных рудников, зарабатывал всего 40 копеек. Но, освоив специальность слесаря, он стал отличным механиком и потом хвастался, что в лучшие годы получал 30 рублей золотом – в три раза больше зарплаты среднего слесаря и намного больше горняка. Молодой Никита купил себе фотоаппарат и часы – тогда предметы большого достатка – и стал подумывать об отъезде в Америку, на заводы или шахты в Питтсбург, штат Пенсильвания.

Одновременно он начал сопоставлять сочинения Золя и Маркса: «Когда я читал „Жерминаль“ Эмиля Золя, мне показалось, что он пишет не о Франции, а о шахте, на которой мы с отцом работали… Когда потом я слушал лекции по политической экономии… мне казалось, что Карл Маркс был на шахте, где мы с отцом работали». Он вспоминал, как «частенько приходилось мокрым выходить из шахты и так идти домой за три километра. Никаких бань, никаких раздевалок для нас капиталисты не делали»[8].

Его марксизм был абсолютно интуитивным, основанным на жизненном опыте. Маркс описал Хрущеву мир, в котором он жил, и предложил путь к лучшей жизни. В Америку молодой Никита решил не ехать, но и большевиком стал не сразу. В книге «Пять выборов Никиты Хрущева», написанной его внуком Никитой Аджубеем совместно с бывшим мэром Москвы Гавриилом Поповым, авторы утверждают, что будущий первый секретарь был социалистом-революционером. Его интересовала хозяйственно-политическая демократия, а не диктатура пролетариата. Поэтому Сталин потом не раз называл его «народником»[9].

В 1912 году Хрущев в первый раз услышал «Манифест Коммунистической партии» на собрании марксистского кружка в доме рабочего товарища Пантелея Махини. Махиня, любитель поэзии и сам поэт, сыграл огромную роль в интеллектуальном и идеологическом воспитании Хрущева. Он снабжал молодого рабочего книгами и листовками, и его незатейливые рифмы остались с тем на всю жизнь:

Люблю за книгою правдивой
Огни эмоций зажигать,
Чтоб в жизни нашей суетливой
Гореть, гореть и не сгорать.
Бороться с тьмою до могилы,
Чтоб жизнь напрасно не проспать.

На все случаи жизни у прадедушки была строфа из Тараса Шевченко, Николая Некрасова или Александра Твардовского, но стихи старого шахтера про революцию он читал даже мне. Мама закатывала глаза. Она хотела привить нам более утонченный литературный вкус, но все же признавала с восхищением: «Надо же, какая память!» Потом она объяснила мне, что эти стихи прадедушка любил не за качество виршей, а от восторга – вот что народ, забитый, темный, может сделать, а если ему помочь, то не будет предела коммунистическим возможностям.

Угольная промышленность была приоритетной военной отраслью, и Хрущев не пошел в армию во время Первой мировой войны. В Рутченково, где его механическая мастерская обслуживала десять близлежащих шахт, забастовки вспыхивали все чаще. Его любили товарищи: маленький, ловкий, всегда с улыбкой, он был отличным агитатором. «Шахтеры считали, что я хорошо говорю, – потом вспоминал он, – и просили меня выступать от имени всех перед хозяином, когда хотели что-то от него получить».

В это время он начал ухаживать за Ефросиньей Писаревой, юзовской красавицей с ярко-рыжими волосами, белоснежной кожей и тонкой талией. Фрося была из образованной семьи: все пять сестер Писаревых посещали местную гимназию. На два года старше девушки, Никита был достойной партией и веселым ухажером. Он был душой всякой компании, играл на гармони и звездными вечерами пел русские и украинские песни под трели соловьев. Фросина младшая сестра Анна Писарева, по-домашнему Нюра, рассказывала, что тогда Никита был «поджарый, быстрый, рукастый», «все умел делать» и «отремонтировал весь дом».

Пара поженилась в 1914 году. Через год у них родилась дочь Юлия (моя двоюродная бабушка, Юля-большая, которую я считала тетей), а в 1917 году – сын Леонид, мой дедушка. (Вообще, дедушкой я считала Никиту Сергеевича, а Леонид в моем восприятии был погибшим во время войны старшим сыном Хрущева.) Его дочь, мою маму Юлию-маленькую, Хрущевы тогда удочерили.

Семейные истории всегда меня интересовали, но после смерти прадедушки мама о прошлом говорила неохотно. В десятом классе я наконец добралась до фотографий того периода. Мама их хранила сложенными без разбора в специальном «хрущевском» шкафу. На снимках 1916 года красивая пара позирует в своих лучших воскресных нарядах: Фрося в белой блузке, Никита в темном пиджаке и галстуке-бабочке – стройный, но ниже ее ростом и уже начинающий лысеть. Он это объяснял испарениями вредных веществ в шахтах. Мне нравились эти снимки, нравилось, что я могу заглянуть в прошлое моего прадедушки. Меня поражал респектабельный, почти буржуазный вид дореволюционных Хрущевых, совершенно не похожих на грязных рабочих или замученных крестьян царской поры, фотографиями которых обычно иллюстрировали советские учебники истории. Я начала задавать маме вопросы, но она торопливо и раздраженно сложила все обратно в шкаф: «Потом посмотришь».

В стране кипело коммунистическое движение, и из молодого Никиты энергия тоже била ключом. Он, как мог, протягивал друзьям руку помощи – одалживал рубль или пять, проводил лишний час в рудниках, ремонтируя технику. К нему тянулись за простоту и избрали в местный Совет рабочих депутатов, созданный после отречения Николая II в марте 1917-го. Там преобладали меньшевики и эсеры, но Хрущев твердо поставил на фракцию большевиков – чутье, которое не раз помогло ему в будущем, уже тогда подсказало, что за ними – сила.

По всей стране рабочие формировали ополчения и создавали военно-революционные комитеты. Хрущев стал членом Рутченковского ревкома, а осенью 1917 года был избран главой местного профсоюза металлистов. Тогда же на конференции представителей шахтеров Донбасса он встретил своего будущего покровителя Лазаря Моисеевича Кагановича, председателя местного партийного комитета и заместителя главы Юзовского совета рабочих депутатов.

Всего на несколько месяцев старше, «железный Лазарь», с суровым лицом, пышными черными усами и представительной бородой, был опытным организатором-большевиком. Вскоре после революции, отказавшись от ленинской бороды, но оставив сталинские усы, он стал одним из ближайших соратников набирающего силу нового вождя. Каганович не был интеллектуалом, зато был жестким, беспощадным и очень работоспособным – мог трудиться по 18 часов в день – пример для подражания для еще не оперившегося Никиты.

Н. С. Хрущев, Е. И. Писарева

Юзовка, 1914

[Семейный архив автора]

В воспоминаниях, даже уже давно разочаровавшись в Лазаре Моисеевиче, Хрущев отмечал: «Если говорить о прилежании и трудоспособности, то Каганович – это буря. Он мог иной раз и здоровое дерево сломать в результате такого ураганного характера. Работал, насколько хватало сил, совершенно не щадил себя и не считался со временем, все отдавал работе в партии и для партии»[10].

После революции Никита служил в рутченковской Красной гвардии, возглавив там шахтерский батальон, в конце 1918 года вступил в РКП(б), а в январе 1919-го стал политкомиссаром строительного взвода 9-й стрелковой дивизии при знаменитой 1-й Кавалерийской армии Семена Буденного на Царицынском фронте. С тех пор Буденный, первый коммунистический кавалерист, и Никита Хрущев не раз служили вместе.

После 2-месячного курса для политработников Хрущева повысили, но ему было не до карьеры – в 1919 году умерла его красавица-жена Ефросинья, то ли от тифа, то ли от голода. Никита Сергеевич приехал с фронта в Калиновку в отпуск как раз на похороны и, к ужасу матери Ксении Ивановны, сразу же запретил отпевание и церковные похороны.

Хрущев тяжело переживал смерть жены. Тетя Юля вспоминала, что утром он часто вставал с красными заплаканными глазами, а ей, пятилетней, говорил, что она должна вырасти похожей на маму – красивой, вежливой, образованной. Оправившись от трагической потери, он стал комиссаром бригады по восстановлению Рутченковской шахты. Образования у него было мало, но было практическое чутье. Чтобы понять устройство обжиговой печи, ему однажды пришлось ее разобрать и собственноручно собрать, и печь, к его удивлению, заработала: «Во как!» После этого, думала тетя Юля, «папа решил, что все может».

Срочное восстановление добычи угля в Донбассе было необходимо для гигантской задачи возрождения послереволюционной экономики. Многолетний друг Хрущева Егор Абакумов стал директором Рутченковского «куста» с 16 шахтами. Ему требовались расторопные помощники, и он попросил Никиту взять на себя политику и агитацию.

В 1921 году Донбасс, как и многие районы нового государства, голодал после засухи и войны. Задачей политагитатора было рассылать по деревням бригады горняков для экспроприации крестьянских запасов. На шахтах росло дезертирство – рабочие бежали от голода обратно в деревни – производство падало, случался каннибализм.

Как-то на прогулке в лесочке Петрово-Дальнего прадедушка присел на складной стульчик – он часто носил его с собой, – погладил верного Арбата (овчарка, которая неотступно ходила за ним до своей смерти в 1968 году) за ушами и вспомнил «с ужасом», как, въехав в одну деревню, они не услышали лая собак. «Ни одной шавки не было, ненормальная, страшная тишина. Оказалось, всех съели, и кошек тоже. На людей перешли. Мы в избу заходим, а там около печи мать суетится, двух детей сварила в медном котле. Просто дрожь брала».

Плакат «Донецкий уголь должен быть наш! Победа над деникинскими бандами – победа над голодом» 1920

[Из открытых источников]

Нэп, новая экономическая политика, постепенно улучшала положение, и к 1922 году Донбасс получил зерно и новые машины для шахт. Но нэп осложнял работу политработников – он казался возвращением к старой буржуазной системе. Хрущев понимал необходимость новой политики, но идеологически ее не принимал.

Летом 1922 года его рекомендовали на пост директора Пастуховского рудника, но он решил поступить на рабфак нового горного техникума в Юзовке – Донтехникума имени товарища Артема. Не желая быть просто солдатом революции, 28-летний Хрущев, у которого было всего четыре класса образования, всерьез воспринял обещание Ленина «научить каждую кухарку управлять государством»[11]. Сначала его не отпускали – он был слишком инициативным работником – но потом разрешили учиться «без отрыва от производства», оставив за ним должность замдиректора в Рутченкове.

Несмотря на бесконечные анекдоты о необразованности прадедушки, он был простоватым, но не безграмотным. Юля-большая рассказывала, что, работая на Донбассе, он часто проводил вечера в юзовской библиотеке, много читал и любил русскую классику. Там же он научился хорошо играть в шахматы – а потом научил детей и внуков. (Я, к сожалению, оказалась к этой игре не способна.) Любил Золя, Флобера и Диккенса – «за их неприкрашенное описание буржуазного зла» – и всю жизнь мог часами декламировать «самого прекрасного» поэта Некрасова.

Вечером после октябрьского заседания Президиума 1964 года печальный и подавленный своей отставкой прадедушка поехал с Юлей-маленькой, моей мамой, на дачу. Они гуляли по лесу, и он долго читал ей грустные некрасовские стихи.

Конечно, его письменный стиль не был литературным и писал он с ошибками. Но все же он принимал активное участие в подготовке своих речей, а когда говорил сам, снабжал их воспоминаниями из юности и крестьянскими пословицами. Такая раскрепощенность добавила к его репутации олуха. Микоян, многолетний соратник Хрущева (в разное время почти все сталинские соколы считали харизматичного Микояна близким сподвижником – как в том анекдоте: «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича»), справедливо отмечал, что его политические решения и его историческое наследие сильно пострадали от отсутствия последовательного обучения.

Несмотря на стремление к знаниям, отношение Хрущева к учебе на протяжении всей его карьеры оставалось неоднозначным. С одной стороны, он ратовал за доступное обучение для всех советских людей. Во время его правления высшее образование стало бесплатным – раз наша супердержава лучше капиталистической, значит, как завещал великий Ленин, «учиться, учиться и учиться» граждане будут за счет государства. С другой стороны, он считал, что опыт и практика превосходят книжную эрудицию.

Донецкий техникум им. тов. Артема. Рабфак 3-й курс. Н. С. Хрущев во втором ряду четвертый справа

1922–1923

[Семейный архив автора]

На рабфаке Хрущев познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, которая преподавала в городской партийной школе, находившейся в здании Донтехникума.

Прабабушка родилась в 1900 году в крестьянской семье Петра и Екатерины Кухарчук в деревне Васильево близ города Холм (теперь Хелм) Люблинской губернии Западной Украины (сейчас Польша). У них были дом, надел земли и несколько дубов в лесу – на дрова. «Мы жили получше Хрущевых в России», – иногда шутливо говорила прабабушка с выражением превосходства. Но «ртов было много», в хате тесно, только и богатства, что «свинья, которую я крапивой откармливала к Рождеству».

Она очень гордилась тем, что хорошо училась, настолько, что местный пастор отправил ее продолжать образование «в столицах». Так Нина оказалась в Одессе – «восточном Рио-де-Жанейро», на родине Остапа Бендера и Бени Крика. Успешно окончив курсы при элитной Мариинской женской гимназии, она осталась в четвертом по величине городе Российской империи обучать науке и манерам юных девушек.

Дневник Н. П. Кухарчук (Хрущевой)

1971–1984

[РГАСПИ. Ф. 397. Оп. 1. Д. 83. Л. 1, 3]

Когда прабабушка рассказывала мне свою историю, я как раз читала Шарлотту Бронте и удивлялась сходству судьбы Нины с судьбой Джейн Эйр. «Моя любимая книга, лучший образец упорства и настойчивости в достижении цели, – пояснила Нина Петровна. – В детстве я читала ее твоей маме на ночь». Прабабушка-большевичка, которая всегда превозносила преимущества коммунизма над капитализмом, не преминула подчеркнуть различие: в викторианской Англии возможности женщины ограничивались желанием выйти замуж, а она смогла «откликнуться на революционный призыв, вступив в подпольную организацию большевиков»[12].

У богов революции было чувство юмора: у Нины и Никиты не только дни рождения почти совпадали – она родилась на два дня раньше 14 апреля – у нее даже фамилия была той ленинской «кухарки», обучающейся государственному управлению.

Во время Гражданской войны благодаря знанию польского языка (помимо украинского и русского) Нина оказалась на Западном фронте. Там она работала в подполье и возглавила местную женскую ячейку, призванную объяснять крестьянам окрестных деревень преимущества советской власти. Боевая и смелая, она курила самокрутки с деревенскими и выпить с ними могла. (Никита, кстати, отучил ее и от того, и от другого: он никогда не курил, а в Юзовке, возглавляя общество трезвости, требовал абсолютного отказа от алкоголя.) В 1922 году, после учебы на высших пропагандистских курсах Коммунистического университета им. Свердлова в Москве, прабабушка получила новое революционное назначение: преподавать политическую экономию в юзовской районной 87-й партийной школе.

Амбициозный Никита, политрук Донтехникума, не был Нининым учеником, но встречалась она с ним постоянно. Он принимал активное участие в жизни училища. Новые здания требовали капитального ремонта, и Хрущев организовывал общие субботники, чтобы обслуживать свой «дом знаний». Он предложил построить при рабфаке настоящий завод, а не просто производственные мастерские. Студенты сами чинили и восстанавливали технику и рабочие станки, до этого бесхозно валявшиеся на свалках дореволюционных фабрик. У рабфаковцев не было учебников, и он нашел в городе типографию, которая согласилась печатать памятки и книги за ночные дежурства студентов и уборку типографских помещений.

Прадедушку Нина Петровна покорила своей деловитостью и спокойствием. Ее образованность и рассудительность компенсировали ее довольно обычную внешность: простое лицо, нос пуговкой, волосы соломенного цвета, средний рост и плотное телосложение. Ноги Нины были такими большими, что они носили с прадедушкой обувь одного размера, иногда даже одного фасона. В Петрово-Дальнем у входа туфли стояли рядком, и у нас с сестрой была такая игра – угадать, какие из них мужские, а какие женские.

Их отношения стали особенно близкими, когда в 1923 году Нину отправили служить пропагандистом Петрово-Марьинского райкома партии в Рутченкове, где Хрущев работал в руководстве шахтами. Там же жили его родители, дети и сестра. Несмотря на заурядную внешность, Нина была завидной партией, а он явно тянулся к сильным женщинам, правда, официально они свои отношения так и не оформили.

В последние десятилетия и Рада, и Сергей стали говорить о якобы браке между прабабушкой и прадедушкой, зарегистрированном в 1965 году, – наверное, не хотели быть внебрачными детьми. Мне не удалось найти свидетельство о женитьбе старших Хрущевых. И я помню вопрос тети Лены, их младшей дочери, однажды за ужином: «Почему вы никогда не расписались?» Прабабушка усмехнулась: «Потому что я замуж не хотела, мы бы все время ссорились и разводились, а так, без записи, вроде посвободнее». Когда Никита Сергеевич умер в 1971 году, прабабушка рассказывала: «Наверху быстро поняли, что раз мы официально не были женаты, то и привилегии вдовы, пенсия, квартира, поликлиника, мне не положены». Только благодаря вмешательству Виктории Петровны Брежневой, с которой прабабушка дружила до опалы, ей вернули эти льготы.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

1924

[Семейный архив автора]

Тогда, в начале 1920-х, как верные ленинцы, Нина и Никита полностью разделяли позицию советских лидеров, согласно которой брак – это «буржуазный институт», призванный держать женщину в домашнем рабстве[13]. «Узы брака» считались «пережитком прошлого», на смену семье должны были прийти радикальные социальные отношения – «браки коммунизма». Свободный союз Хрущевых, хранивших верность друг другу на протяжении 50 лет, как раз тот случай.

Несмотря на отсутствие у пары официальных брачных документов, мать Никиты, Ксения Ивановна, была рада, что сын нашел новую жену. Хрущев был занят построением коммунизма и нуждался в женщине, которая позаботилась бы о его детях, семилетней Юлии и пятилетнем Леониде. С появлением Нины семья, в традиционном русском понимании, вновь стала полной. Но Нина, опытный советский агитатор, сама работала и полагалась на школу, детский сад и помощь свекрови, что всегда возмущало Ксению Ивановну, считавшую, что женская работа – дом.

Н. С. Хрущев и Н. П. Кухарчук

Конец 1950-х

[Семейный архив автора]

Молодому же партийцу Никите было не до семьи. Осень 1923 года ознаменовалась жгучей борьбой между сторонниками Сталина и поклонниками военного наркома Льва Троцкого, теоретика «нового курса» против бюрократизации партии. Тогда Иосиф Виссарионович использовал свой контроль над Секретариатом ЦК, чтобы изолировать противников, манипулируя выборами и назначениями. Ленин лежал при смерти, и битва за партийные кадры была первой схваткой за кремлевское лидерство. Сначала Хрущев поддерживал Троцкого и отрицал «недемократичную» позицию Сталина, но потом согласился с ней как с линией большинства в Центральном комитете.

В декабре 1923 года 30-летний Никита стал делегатом Юзовской областной партийной конференции, а в январе 1924 года вошел в состав местной делегации на похороны Ленина. Летом 1925 года, после рабфака, который он окончил почти формально – партийная работа требовала его постоянных разъездов то в шахты, то на фабрики, – его направили на должность секретаря Петрово-Марьинского райкома. Нина Петровна уже заведовала там агитотделом. Должность у нее была меньше, а зарплата больше. Она получала около 100 рублей, а Хрущев примерно 70. Партийным пропагандистам платили из центральных фондов, а секретари получали деньги из бюджета региона. Впрочем, его зарплата все равно была в два раза больше, чем у рядового рабочего.

Прабабушка говорила, что вскоре «ситуация стабилизировалась». После революции прошло несколько денежных деноминаций, одна даже в десять тысяч раз. «В 1922-м мы зарплату получали в миллионах, у меня было миллионов 20, но к концу года заработал Госбанк, и все упорядочилось. До этого деньги были самыми разными, то царскими, то нашими, а тут я стала получать 30 тысяч. После еще одной реформы – 400 рублей и больше. Появились бумажные червонцы, их хотя бы можно было посчитать. Мы уже тогда неплохо жили, за дом не платили. Его Никите Сергеевичу дали как начальнику. Наши оклады считались высокими, вызывали недовольство трудящихся, и моя задача была им объяснить, что руководители работают на благо нового государства. Партийные комитеты снабжали своих сотрудников продуктами, давали в кредит обеды. Пока люди перебивались карточками, у нас были пайки: килограмм двадцать муки, два – мяса, полкило масла, несколько коробок спичек. Можно было получить отрезы, обувь, а в государственных магазинах этого почти не было. Никите Сергеевичу нужны были хорошие валенки и шапка для разъездов по району, нам их тоже распределили. Даже дрова зимой привозили бесплатно. Но от моих подопечных жалобам не было конца. В 1925 году пара сапог в Марьинке стоила десять рублей, килограмм мяса 50 копеек, но пойди найди их, только на барахолке, а там все было в разы дороже. Зарплат рабочим не хватало. Я помогала, чем могла, кому могла, многодетным. Один шахтер в моем округе возмущался неравными условиями, обвинял меня, что я „подкармливаю любимчиков“. Чтобы не ссорились, я на собрания приносила лишнюю буханку хлеба, чтобы люди могли ломоть домой забрать».

«То есть привилегии начальникам в государстве рабочих и крестьян существовали с самого начала? Вы не думали, что это несправедливо? Как ты агитировала про равноправие в СССР?» – спрашивала я.

В 1960-х годах мы с сестрой росли в огромной квартире на Кутузовском проспекте и с любым насморком ходили в кремлевскую Первую поликлинику на Сивцевом Вражке. Но я удивилась, что уже на заре социализма большевики считали свою работу по распространению правильной идеологии более важной, чем какая-либо другая, и воспринимали надбавки и дотации как естественное вознаграждение за руководящий труд. Те были винтиками, а эти все-таки шестеренками. Так мне объясняла «старый большевик» Кухарчук. Впрочем, она всегда была против злоупотреблений, требовала скромности и помощи другим. Менее ортодоксальный прадедушка верил, что коммунизм окончательно ликвидирует разрыв между начальниками и всеми остальными, тогда же отомрут привилегии. Эта вера все же не мешала ему пользоваться привилегиями до конца жизни, хотя во время своего правления он их пытался сократить – пересаживал начальство на более скромные автомобили и т. д.

Уже тогда стиль Хрущева отличался от местных партийных коллег; с увеличением льгот у них росло и начальническое поведение. А он, в грозу, мороз или жару, в тулупе или вышиванке, в телеге или на санях, как колобок, катался по своей маленькой вотчине. На районных собраниях он посмеивался над своей «жизнью странника»: то в селе Марьинка, веселя молодежь игрой на гармони и даже танцами по вечерам, то на полях с крестьянами, помогая ремонтировать их телеги и плуги, то на шахтах, налаживая производство нового типа «советских» лаптей, которые бы не промокали под землей.

Сапоги в деревне мало кто мог себе позволить, и Никита, бывший солдат Рабоче-крестьянской Красной армии, вспомнил, что для защиты военных лаптей от намокания к их подошвам подшивали деревянные колодки из липы. «Что хорошо в бою, еще лучше в мирном деле», – говорил он. Из отчета собрания 1925 года видно, что не было в округе экономических или политических проблем, которыми бы он не занимался[14], даже вопрос о поставке стекол для окон домов был предметом его внимания. Сегодня такой стиль мы называем микроменеджментом.

У Хрущева были сверлящие зелено-голубые глаза – часто прищуренные, потому что его лицо было все время в движении, как и он сам, – и, если они вцеплялись в собеседника, уже не оставляли его до конца шутки, спора, назидания. Украинский историк Юрий Шаповал приводит примеры отзывов современников: Никита, необычайно доступный для партийного чиновника его ранга, был настолько свой в доску, что горняки со своими проблемами шли к нему, а не в профсоюзы. Даже митинги под его председательством проходили оживленно. В начале своей карьеры он активно поощрял рядовых коммунистов принимать участие в заседаниях.

Нехватка жилья и лютое пьянство были бичом Петрово-Марьинки, впрочем, как и всей России. Строй изменился, но рабочие так и ютились в бараках с многоярусными нарами. Теснота, грязь, драки, карты. Сам районный партсекретарь не пил и не курил, что бывало редко среди шахтеров, у которых и до революции, и после почти не было другого досуга. Ситуация усугубилась тем, что тогда же, к радости советских людей, в России отменили сухой закон. Ленин, вслед за монархией, был против продажи водки, считая, что это «дурман», но после его смерти Кремль решил, что «водочные» деньги могут пойти на оборону и индустриализацию.

Хрущев решения Кремля не оспаривал, но дома говорил, что государственное попущение пьянству – это большая ошибка. Подтверждали это и сообщения в газетах 1924 и 1925 годов: «В первый день выпуска сорокаградусной люди на улицах… плакали, целовались, обнимались. Продавать ее начали в 11 часов утра, а уже в 4 часа все магазины были пустые. Через 2 прохожих третий был пьян»[15]. Шутили, что все кинулись за «беленькой», как в 1920 году за хлебом. Первую «Советскую» водку народ переименовал в «Рыковку» в честь одного из инициаторов продажи алкоголя, председателя Совнаркома Алексея Рыкова. Поллитра стоила всего рубль, доступнее мяса; и такая доступность ударила в первую очередь по промышленности. Рабочие или прогуливали, или приходили пьяными, что в подземных шахтах особенно опасно.

Петрово-марьинскому секретарю приходилось управлять неопытной и недисциплинированной рабочей силой, бывшими крестьянами, каковым когда-то был он сам. Он хорошо понимал своих подопечных – они не знали, как пользоваться городскими туалетами, у них по-прежнему не было ни бань, ни прачечных. Но как руководитель он должен был бороться за «культурные бараки», пресекать забастовки и повышать революционную сознательность населения. Он сочувствовал недовольным рабочим, но в новых условиях требовал полной отдачи сил и труда для лучшего будущего.

По мнению Аджубея и Попова, опыт Гражданской войны сделал взгляд Хрущева на мир монохромным: за коммунизм нужно работать не покладая рук; даже жизнь отдать, иначе зачем кровь проливали. В этом он не отличался от своих соратников-большевиков.

В ноябре 1926 года Хрущев стал членом регионального партбюро, а в декабре вернулся в знакомое Сталино (название Юзовки с 1925 года) начальником организационного отдела. Он опять занимался всем: образованием, жильем, зарплатами, кадрами, профсоюзами и строительством. Там же он познакомился с женой Кагановича, статной брюнеткой Марией Марковной Приворотской, текстильщицей и профсоюзницей. Молодой Никита активно поддерживал эту партийную дружбу, чтобы произвести хорошее впечатление на нового украинского босса – «железного Лазаря».

Донбасс восстанавливался, добывая теперь больше угля, чем в довоенное время. Хрущев ездил на стройки домов культуры, участвовал в прокладке трамвайных линий и водопровода и уже тогда, по мнению таких разных его биографов, как Рой Медведев и Леонид Млечин, обещал стать одним из лучших партработников Украины, не отставая от Кагановича ни в жесткости, ни в работоспособности.

В это время Нина Петровна была в Москве, где повышала квалификацию в Академии коммунистического воспитания им. Крупской до конца 1927 года. Дети, Юлия и Леонид, опять остались с Ксенией Ивановной, вызвав очередной шквал критики в адрес молодой большевички.

Семья воссоединилась только в 1928 году. Никиту тогда перевели в Киев, а Нину отправили преподавателем в Киевскую межрегиональную партийную школу. Чтобы остаться с мужем, она сделала нечто для себя невероятное: отказалась от решения отдела кадров ЦК послать ее в сибирскую Тюмень. Мне она сказала, что это единственный раз, когда она позволила себе оспорить решение партии.

Середина 1920-х ознаменовалась серьезным политическим конфликтом. Наследники Ленина – Григорий Зиновьев, Лев Каменев и другие – боролись за право следовать его курсом, но Сталин уже выбрал свой собственный. За несколько лет до этого Иосиф Виссарионович призвал «принять все меры к тому, чтобы советская власть в республиках стала понятной и родной»[16].

Под руководством «железного Лазаря» IX съезд украинской партии, на котором присутствовал Хрущев, занял твердую просталинскую позицию. В декабре того же 1925 года Хрущев стал делегатом без права голоса на XIV съезде ВКП(б) в Москве. Там Сталин окончательно победил левую «новую оппозицию», которая выступала за большую демократизацию партии и противостояла его теории о «построении социализма в одной отдельно взятой стране»[17]. Уничтожив Зиновьева и Каменева, своих бывших союзников в борьбе против Троцкого, Сталин контролировал назначения на ключевые партийные посты. На съезде сталинисты освистывали оппозиционеров, и украинская делегация вместе с Хрущевым активно вошла в состав сталинского хора.

Это был второй визит Хрущева в Москву – первый на похороны Ленина – и провинциальный южанин не мог налюбоваться на столицу. Он терялся в ее улицах и переулках, садился не на те трамваи и в конце концов решил, что легче ходить пешком, чем разбираться в их запутанных маршрутах, – оттуда его привычка к долгим прогулкам. Все же Хрущев всегда приходил первым на заседания, никуда не отлучался, слушал все прения и дискуссии. Потом, когда он приедет в США в 1959 году и на Ассамблее ООН обнаружит полупустой зал во время выступлений и дебатов, он будет возмущен: «Так политика не делается. Все должны присутствовать».

На XIV съезде ему представилась возможность лично познакомиться со Сталиным. Тот ненадолго встретился со сторонниками для памятной фотографии. Остроумие и «демократичный дух» генсека произвели на Хрущева благоприятнейшее впечатление, и он дома всем уши прожужжал о том, какой вождь «милый и обаятельный».

В Марьинке на собрании окружкома, созванном для обсуждения съезда в январе 1926 года, Хрущев активно отрицал точку зрения, что сталинская линия отклоняется от ленинской: «Мы знаем, что Сталин стал генеральным секретарем не после смерти Ленина, а еще при его жизни. У Ленина не мог быть генеральный секретарь с неясной политической линией, поэтому нам легко отражать атаки оппозиции»[18].

Никита был типичным членом партии середины 1920-х, удвоенной в результате «ленинского набора» – кампании по призыву 1924 года – когда после смерти Ленина тысячи новых партийцев были обязаны Сталину своим продвижением. Тот сумел превратить необразованность новичков в преимущество для себя. В отличие от зажигательного Троцкого или эрудита Николая Бухарина, Сталин не был блестящим оратором и теоретиком. Но именно отсутствие этих качеств стали достоинствами нового большевика. Иосиф Виссарионович говорил с младосталинцами понятными им словами – без претензии на оригинальность, как толкователь учений Ленина.

Соперники Сталина теперь виделись Хрущеву болтливыми интеллектуалами, пустозвонами-теоретиками из мелкобуржуазной среды. Когда в конце 1920-х Сталин отказался от ненавистного Никите нэпа в пользу 5-летних планов, нетерпеливый организатор увидел в нем лидера, предложившего конкретную программу построения социализма вместо теоретических обоснований полукапиталистического статус-кво. Эти планы обещали эпоху экономического героизма, сопоставимого с героизмом Гражданской войны. Для Хрущева война с буржуазией была определяющим событием жизни, и он был готов до конца следовать за Сталиным в построении нового мира.

На I Всеукраинской партийной конференции в 1926 году Николай Голубенко, сторонник троцкистской оппозиции в Одессе, вынужденно покаялся за участие во фракционной политике. Но собрание требовало крови, и Хрущев обвинил Голубенко в «беспринципности» и неискреннем «маневрировании».

Официально XIV съезд решил проявить терпимость к покаявшимся оппозиционерам, хотя Сталин уже определил беспрекословное «единство взглядов» – его взглядов – как «основу, на которой построена наша партия»[19]. По хитроумному плану Кремля идейных фракционеров за инакомыслие должны были клеймить позором младосталинцы на местах. И Хрущев, сам того не подозревая, этот план активно поддерживал и выполнял. Тем не менее, выступая на X съезде украинских коммунистов в ноябре 1927 года, он призвал не упускать из виду практические вопросы, несмотря на важность борьбы с антипартийными уклонами[20]. Фокус на организационной работе, а не на фракционной политике, выделял его из массы выступающих на съезде.

Хрущев приехал делегатом в Москву и на XV съезд ВКП(б). В декабре 1927-го этот съезд исключил из партии всех оппозиционеров предыдущего XIV съезда, еще больше убедив Никиту в правоте его критики «неискренне раскаявшихся». Там же он впервые увидел «Письмо к съезду», или «завещание» Ленина, ратовавшее за смещение Сталина с поста генерального секретаря за «грубость» и «сосредоточение в своих руках необъятной власти»[21]. Он принял документ к сведению, но его вера в нового вождя не пошатнулась.

Тогда же Хрущев неожиданно получил повышение, став де-факто секретарем важного Сталинского райкома. Его начальника, областного секретаря партии Григория Моисеенко, освободили от должности «по личной просьбе», при этом обвинив во множестве грехов – в издевательстве над членами партии, мелкой коррупции и т. д.[22] Не ясно, участвовал ли Никита в заседаниях, разбиравших поведение Моисеенко (хотя то, что в 1937-м бывший начальник написал на него донос, обвинив в троцкизме, означает, что тот винил Хрущева в своем падении), но сам процесс помог его карьере.

В конце концов он не поладил с официальным преемником Моисеенко Василием Строгановым – Никита был местным, своим, и люди шли к нему за помощью, в обход новичка Строганова. Но, подав в отставку, он даже выиграл: по рекомендации Кагановича в начале 1928 года Хрущев стал заместителем руководителя организационного отдела ЦК Украины в Харькове, тогдашней столице. Сыграли роль классовые соображения: в украинском аппарате не хватало чиновников с рабочими корнями.

После отъезда «железного Лазаря» новый генеральный секретарь Украины Станислав Косиор занялся укреплением партийных кадров. Николай Демченко, заведующий орготделом, искал себе заместителей из рабочих. Алексей Снегов, один из его сотрудников и впоследствии консультант по секретному докладу на XX съезде, отправился отбирать кандидатов в Сталино, обратив внимание на деятельного шахтера с Донбасса. Тот не сразу согласился ехать в Харьков – канцелярская работа не соответствовала его характеру – но, посоветовавшись с Ниной Петровной, оценил открывающиеся возможности.

Г. Г. Ягода, А. И. Рыков, С. В. Косиор, М. И. Калинин, Н. А. Бухарин, за ним А. И. Микоян, К. Е. Ворошилов, Л. Б. Каменев и другие делегаты XV съезда ВКП(б)

Декабрь 1927

[РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 68]

Впрочем, проработал он на новой должности всего четыре месяца. Демченко стал секретарем окружкома в Киеве и взял туда Хрущева главой организационного отдела. Ему нужен был надежный русский парень, так как киевская организация считалась нестабильной, пронизанной уклонизмом и украинским национализмом. Республика вообще была разделена по оси Харьков – Киев: этнически русские большевики Донбасса против украинских «западенцев». Нина Петровна, сама «западенка», могла бы стать проблемой для партийной карьеры своего мужа в Киеве, но она была еще более «проверенным партийцем», чем Хрущев.

Ю. Н. Хрущева, Н. С. Хрущев, Н. П. Кухарчук с Радой, Л. Н. Хрущев перед отъездом Н. С. Хрущева в Москву

1929

[Семейный архив автора]

В Киеве, как и в Сталино, Никита Сергеевич оказался практически вторым человеком в партийном аппарате из-за частых отлучек Демченко. Но для того, чтобы двигаться дальше, 35-летнему Хрущеву не хватало образования, а возрастной ценз в украинских вузах был 30 лет. Поэтому он стремился в Московскую промышленную академию. Созданная Высшим советом народного хозяйства СССР академия готовила будущих руководителей для трестов и предприятий. Для ее учеников, партийцев и управленцев среднего звена, возраст был не так важен. Донбасский большевик попросил киевское начальство об увольнении и осенью 1929 года переехал в Москву.

Глава 2
Москва сталинская

В тот период я довольно часто имел возможность непосредственно общаться со Сталиным, слушать его и получать от него прямые указания по тем или другим вопросам. Я был тогда буквально очарован Сталиным, его предупредительностью, его вниманием, его осведомленностью, его заботой, его обаятельностью и честно восхищался им.

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть

Промакадемия и борьба с «правым уклоном». Друг Надежды Аллилуевой. Протекция Кагановича. Находчивый начальник Москвы. Прораб индустриализации и подобострастный сталинец. Туалеты и прачечные для рабочих. Строительство Московского метро. Рядовой Большого террора.

Нина осталась в Сталино присматривать за новорожденной Радой и быстро взрослевшими пасынком и падчерицей – Леонидом и Юлией. Никита приехал в столицу один и чуть не уехал обратно, так как в академии ему сказали, что для его низкого уровня знаний ему больше подойдут курсы ЦК по марксизму-ленинизму. Хрущев нуждался в помощи образованной жены, но она была далеко, и пришлось обходиться самому. Отступиться он не мог – не в его характере.

Сначала Хрущев изучал книги в одиночку, но такая подготовка могла занять месяцы, даже годы. И он пошел по обычному русскому пути – попросил о помощи Кагановича, члена Политбюро и секретаря Московского горкома партии. Блат сработал. Никита поступил в Промакадемию и поселился в общежитии, в доме 40 на Покровке. Несмотря на стремление учиться, он опять не столько грыз гранит науки, сколько занимался партийной работой, заключавшейся в яростной борьбе с «правым уклоном».

Сталин тогда стремился захватить «левую» нишу своих поверженных соперников – Зиновьева и Каменева, чтобы уничтожить «правое» крыло партии – Бухарина, Рыкова и Михаила Томского – тех, кто ратовал за послабление крестьянам и более мягкий подход к экономике, без «чрезвычайных мер».

Влияние правых было ответом на беспощадную первую пятилетку и ужасающие человеческие жертвы принудительной коллективизации. Государство печатало деньги, но обеспечить их было нечем. Резкое падение сельхозпроизводства приводило к товарному дефициту, уменьшалась стоимость рубля, и даже по карточкам продукты находились с трудом. Пытаясь избежать кризисов, правительство повышало заработную плату. Хотя с 1928 до 1932 года она в среднем выросла с 800 до 1200 рублей[23], реальные доходы столичных рабочих сократились вдвое. Они бастовали, а крестьяне, спасаясь от голода в деревнях, хлынули в города, что только усугубило и так тяжелое положение.

В академии было немало противников генеральной линии Сталина на жесткую индустриализацию и коллективизацию. Неудивительно, просветительные учреждения всегда более либеральны. При этом ее политическое значение было очень важно: она готовила ведущие кадры для управления главными предприятиями страны. Поэтому лояльность этой партийной ячейки вызывала особенный интерес Кремля.

В ноябре 1929 года «Рабочая Москва» накинулась на «правых» студентов Промакадемии за «растленное влияние»[24]. Было избрано новое партбюро, куда Хрущев пока не вошел, но встретил свою старую знакомую Марию Каганович, тоже студентку. Одногодки, они вместе боролись за чистоту линии партии и за омоложение ее состава.

Правые, или «старая гвардия» в академии, как их называл Хрущев, были бывшими директорами заводов и профсоюзными лидерами с дореволюционным партийным стажем, а защитники генеральной линии, наоборот, стали партийцами уже после 1917 года.

Стремясь продемонстрировать свою поддержку, партячейка направила Сталину письмо с просьбой переименовать академию в его честь, а весной 1931 года студенческая делегация отправилась в Кремль просить генерального секретаря, чтобы он у них выступил. Хрущев учился только на первом курсе, но вошел в состав просителей и, снова встретившись со Сталиным, стал его еще больше боготворить.

Из журнала записи посетителей И. В. Сталина в Кремле с именами студенческой делегации из Промакадемии

4 мая 1931

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 409. Л. 38 об.]

Через месяц академия заново избрала бюро, секретарем которого теперь стал Хрущев. К тому времени он не раз проявил себя человеком, умевшим использовать политические страсти для собственного продвижения. Он истово бросился превращать Промакадемию в оплот генеральной линии. С подачи НКВД многих исключали за правизну, часто без доказательств; признавших свои ошибки обвиняли в неискренности. В основном жертвами оказывались дореволюционные большевики. Своей антиправой кампанией Хрущев привлек внимание всей столицы. Постановления ячейки часто публиковались в газетах как пример для подражания другим академиям – Тимирязевской, Академии торговли и т. д.

Однажды Никита перестарался. В ноябре «Правда» напечатала покаянное заявление Бухарина – одного из главных «правых» коммунистов[25]. Ячейка Промакадемии его раскритиковала, обвинив в уходе от ответственности, а ЦК партии, наоборот, отнесся к заявлению благосклонно[26]. Бюро ячейки пришлось признать, что они совершили политическую ошибку левого уклона.

В рассказах маме об этом случае прадедушка вспоминал свой «оголтелый энтузиазм по поводу Сталина, несмотря на личные, совершенно обратные, пристрастия». Долгое время вряд ли можно было найти большего поклонника Бухарина, чем Хрущев. Он восхищался этим, по выражению Ленина, «любимцем партии»: «Я впервые услышал Бухарина в 1919 году. Выступая в театре Курска на партийном активе, этот невысокий, меньше меня, рыжий словоохотливый человек в косоворотке и кожаном пальто заставил меня проникнуться коммунистическим энтузиазмом. Из-за его демократизма я уверился в выборе большевиков». Конечно, объясняла мама, говорил это Хрущев после выхода на пенсию, когда уже мог позволить себе вернуться к юношескому поклонению и восхищению Бухариным и вовсю критиковать Сталина за «перегибы».

История с Бухариным была неприятной для Хрущева еще и потому, что незадолго до нее он расхвалил в докладе работу своего партбюро. Похвала была безудержной, и один из присутствующих не выдержал: «Некоторые товарищи пели хвалебные дифирамбы работе бюро. Нужно ли это?»[27] С сожалением признаю, что такие похвалы вскоре стали обычным явлением в карьере прадедушки.

Вообще превосходная степень в речи – утверждение преимуществ и плакатные достижения – часть русской политической культуры. Безоговорочная поддержка правильного курса была важнее отдельного бахвальства. Поэтому в середине второго учебного года Хрущев, так и не получив диплом, покинул Промакадемию. Московский комитет партии, то есть Каганович, к тому времени ставший руководителем коммунистов и столицы, и области, рекомендовал рьяного донбасца новым секретарем Бауманского райкома, сделав его членом Московского областного и Московского городского комитетов партии.

Бауманский райком, тогда один из десяти в Москве, находился на Старой Басманной улице (в то время Марксова улица), недалеко от академии, так что к новому адресу будущему главе партии и правительства привыкать особенно не пришлось.

Кстати, Никита Сергеевич объяснял свое метеорическое возвышение дружбой с женой Сталина Надеждой Аллилуевой, одним из партгрупоргов Промакадемии.

В воспоминаниях, которые оставил Виктор Гонтарь, – сотни снимков с комментариями, несколько тетрадей дневников и 300 печатных страниц текста на пожелтевшей бумаге перешли к маме по наследству после его смерти в 1987 году – Хрущев не раз упоминал об этой дружбе.

На пенсии он много рассказывал о прошлом, практически всем, кто хотел слушать, и дядя Виктор Гонтарь, муж Юли-большой, за ним подробно записывал. В отличие от официальной версии мемуаров, отредактированных дядей Сергеем, эти записки интересны тем, что совсем не отфильтрованы.

Вот что записал за своим тестем Гонтарь: «У Сталина за обедом Аллилуева сказала: „Сегодня у нас в Промакадемии выступает молодой секретарь парторганизации Хрущев, будет говорить против оппозиции“. – „Лазарь Моисеевич, поезжай, послушай, если понравится, привези ко мне“, – предложил Сталин. Каганович послушал меня и после моей речи привез».

По утрам Аллилуева, как все, добиралась на Новую Басманную на трамвае из Кремля, откуда могла бы ехать на машине, и Хрущев не раз восхищался ее партийной скромностью. Все же он преувеличивал роль несчастной Аллилуевой в своей судьбе. Она покончила жизнь самоубийством в октябре 1932 года, и многие близкие ей люди, ненавидимые мужем только за дружбу с ней, были казнены или отправлены в лагеря. Если Сталин и обратил на него внимание, то благодаря его настоящему покровителю, Кагановичу, который познакомился с Никитой задолго до Надежды. Возможно, значение, придаваемое им своей дружбе с Аллилуевой, было попыткой избежать признания чувства долга перед человеком, с которым он потом жестоко не поладил.

Независимо от причин, по которым прадедушка преуменьшал роль Лазаря Моисеевича в своей судьбе, он действительно уважал и жалел Надежду, вспоминая ее до конца жизни. Когда ее дочь Светлана, уехав на похороны мужа в Индию, в 1967 году эмигрировала в США, он долго не хотел верить и сердился на мою маму, которая сообщила ему эту новость: «Вечно ты всякие диссидентские сплетни приносишь. Светланка не могла. Надина дочь никогда бы не предала родину». Он уже тогда вовсю слушал «вражеские голоса» – западное радио, которое глушил СССР, – не выходил без приемника на прогулку и особенно доверял английской Би-би-си. Когда радиостанция подтвердила новость о невозвращении Светланы, прадедушка извинился и сразу обвинил во всем КГБ – это они ее вынудили своим давлением. Потом он попенял Косыгину: «Дал бы Алексей Николаевич ей сразу паспорт, она бы сама через два года вернулась».

Положение секретаря райкома в Москве в начале 1930-х было нелегким, особенно такого центрального, как Бауманский (сейчас ему в какой-то степени соответствует Басманный). Район включал Маросейку, Покровку и простирался от площади Дзержинского до Курской. Его финансовый начальник и впоследствии министр финансов СССР Арсений Зверев описывал район так: «Около 11 тысяч строений. Население района насчитывало 360 тысяч… да еще примерно столько же ежедневно приезжало на работу из Подмосковья. Площадь района составляла лишь около 5 процентов столичной, но плотность населения была вдвое выше средней по городу в целом». Он также писал, что «стандарта не было. День на день никогда не приходился»[28].

Именно эта бесформенность бюрократической среды подходила активистскому стилю управления Хрущева. Гигантские задачи промышленного развития осуществлялись без всякой инфраструктуры, и это позволяло ему вмешиваться во все и вся в пределах его новой городской вотчины.

Прабабушка, которая к тому времени тоже переехала в Москву, ежедневно записывала проблемы, с которыми сталкивался ее муж. Так она могла «лучше делать работу агитатора при общении с рядовыми членами партии, ведь в районе были десятки тысяч коммунистов». Она сохранила эти записки до начала 1980-х и показала мне. На десяти аккуратных тетрадных листках в клеточку острым убористым почерком по дням и пунктам были перечислены пожелания людей и план действий райкома: увеличить количество вагонов на 39 маршруте трамвая (он шел через Воронцово Поле, Сретенский бульвар и Покровские Ворота); развивать другие маршруты; построить детскую площадку на Чистых Прудах; расширить систему школ фабрично-заводского ученичества (ФЗУ); открыть продовольственные лавки и т. д.

Хрущев не сидел на месте. Один день в кабинете принимал посетителей, а в другие ездил по району, проверял, как живут люди, решал, в какие дома провести отопление, газ и водопровод. В районе было много важных наркоматов, с которыми нужно было держать связь: тяжелой и легкой промышленности, снабжения, которым руководил Анастас Микоян, и других. Секретарь инспектировал тресты и предприятия, а его жена советовала больше внимания обращать на нужды жителей, например на недостаток парикмахерских. «Нужны были овощные базары, продовольственные палатки, не говоря уже о прачечных. На Яузу ходили стирать. Ведь все эти структуры могли приносить прибыль в районный бюджет. Тогда Никита Сергеевич сосредоточился на подвалах и первых этажах. Там нашлось место и под столовые, и под лавки, и даже под парикмахерские», – рассказывала прабабушка.

В Бауманском районе Хрущев пробыл всего шесть месяцев. Пока он усердно боролся там за открытие точек общепита, в другой части Москвы, в Краснопресненском районе, кипел скандал, подготавливая почву для его следующего повышения.

Со времен баррикадных боев на Пресне 1905 года эта партийная организация имела высокий авторитет. Она поставляла большинство кадров в секретариаты московских городского и областного комитетов партии, и репутация местных начальников должна была быть безупречной. Но в июле 1931 года партработника этого района Василия Козлова раскритиковали за проблемы в кооперативе «Коммунар» – плохую бухгалтерию, очереди, убыточность. Все это было результатом нехватки продовольствия в столице, но газеты приписывали их «право-оппортунистской практике»[29]. Козлов, ставший «козлом отпущения» (без игры слов) из-за недостатка продуктов, подал в отставку.

Незадолго до этого Хрущева вызвали на заседание Московского городского партбюро. Председательствовавший Каганович попросил его рассказать о себе. В свежеотглаженной косоворотке Никита Сергеевич пришел заранее, чтобы произвести хорошее впечатление. Но выступил слабо, запинаясь от волнения. Это потом он научился часами говорить о чем угодно, а тогда столичная комиссия смущала этого глубокого провинциала своей важностью и серьезностью. Заведующая отделом секретариата парткомитета Горева после его выступления шепотом спросила коллегу: как можно поставить такого «простого» человека во главе московского райкома[30].

Оказалось, можно. Каганович уже решил назначить нужного ему Хрущева в Краснопресненский район. Отругав Гореву за снобизм, он организовал положительное голосование. Некоторые авторы ошибочно утверждают[31], что тогда Хрущев сменил известного оппозиционера Мартемьяна Рютина. К тому времени Рютин, который был секретарем Краснопресненского райкома в 1925 году, боролся со Сталиным, уже занимая другие посты. Но само существование Рютина и его сторонников позволяло Кагановичу заявлять об «обострении классовой борьбы и раскрытии контрреволюционных организаций»[32]. Протеже «железного Лазаря» должен был очистить политически важную часть столицы от «рютинщины» с ее опасными антисталинскими идеями об ослаблении давления на деревню и прекращении репрессий.

Из своего кабинета на Большой Грузинской, 17, где располагался тогда райком Красной Пресни, Никита Сергеевич пытался обуздать новую лавину экономических проблем. Еды для людей не прибавлялось, несмотря на смену руководства в «Коммунаре», и он опять крутился. Занимался строительством общежитий для рабочих, уже тогда понимая, что нужны более экономичные варианты. Одновременно не дремала и идеологическая бдительность. Хрущев знал, зачем Каганович поставил его начальником в центр Москвы, и как горячие пирожки готовил резолюции, направленные против оппонентов генеральной линии партии[33].

В. И. Межлаук. Рисунок «М. Каганович поражает съезд спокойствием своего выступления, ввиду отсутствия возражений»

(нарком авиацион- ной промышленнос- ти Михаил Кага- нович, брат Лазаря)

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 2. Д. 170. Л. 22]

В 1931 году в партийно-историческом журнале «Пролетарская революция» Сталин раскритиковал статью историка Анатолия Слуцкого, напечатанную за год до этого. Вождь обвинил Слуцкого в троцкизме за непонимание ленинских взглядов на немецких социал-демократов 1914 года[34]. Историк жил на Красной Пресне, поэтому райкому пришлось реагировать резолюцией, в которой его разнесли за пропаганду троцкизма и за то, что он использует партийную печать как орудие контрреволюционной буржуазии. Райком хвалили за бдительность так громко, что Сталин не мог не заметить их рвения.

Одной из инициатив Хрущева была организация сталинского соревнования в октябре 1931 года. «Ударные бригады» работали на основе «прогрессивно-премиальной сдельной системы» – прогрессивки – и соревновались в энтузиазме, представляя контрпланы, еще более жесткие, чем официальные разнарядки. С Красной Пресни авральная эстафета перекинулась на всю Москву. Это детище Хрущева показало не только его верность вождю, но и умение решать проблемы. Система прогрессивки не была противовесом драконовским методам шоковой индустриализации, но у людей появились хотя бы минимальные экономические стимулы. Тогда вся Москва узнала об энергичном, напористом, неутомимом, с виду простом «тов. Хрущеве», как его называли столичные газеты, публиковавшие отчеты о его визитах на заводы и стройки.

Уже тогда тов. Хрущев обожал экспериментировать и рационализировать: за полгода на Красной Пресне 12 000 рабочих были организованы в 2000 новых ударных бригад, работающих на прогрессивке. Оплата труда за единицу продукции оставалась низкой, но, достигнув определенного уровня, рабочие могли получать премиальные.

В стране шло тотальное «закручивание гаек», вскоре закрепленное в жесточайшем трудовом законодательстве 1933 года: людям было запрещено увольняться; пропуск работы из-за родов жены или переезда на новую квартиру считался прогулом. Требовалась недюжинная изворотливость, чтобы руководить в обстановке, когда любая погрешность могла стать криминалом.

Непросто Никите Сергеевичу приходилось и дома. В 1932 году после семи классов школы 16-летний Леонид вступил в комсомол и поступил в Московское фабрично-заводское училище при 1-м заводе им. Авиахима на улицах Ямского Поля. К социализму он относился без должного энтузиазма – по рассказам недовольной Нины Петровны, из-за влияния на него любимой бабушки Ксении, которая считала, что от революции много горя, – но тут вдруг пошел по пролетарским стопам отца. Тот был счастлив. Впрочем, для младшего Хрущева это был практический шаг к его мечте стать летчиком. А пока он учился паять крылья и моторы. Однажды утром он обнаружил утечку масла на своем станке, хотя накануне оставил его в порядке. Жалобы начальнику ни к чему не привели. Уже тогда на предприятиях распространилось правило, что вину за неисправное оборудование без разбора валили на сотрудников. Обвинили и Леонида. Разгорелся скандал: он отказывался признавать вину и требовал разбирательства. Юному комсомольцу объявили выговор, а сочувствующие друзья, чтобы успокоить и развеять, повели в пивную. Ночью Леня пришел домой сильно навеселе. Непьющий отец был вне себя от возмущения, а сын в ответ обвинял отца в ханжестве и ругал советскую власть за вранье и эксплуатацию. Тетя Юля-большая говорила, что это было их первое громкое политические столкновение. Наутро Леня протрезвел и извинился, но тот «ужасный вечер во многом определил их напряженные отношения в будущем», – вспоминала она.

В январе 1932 года XIII районная партийная конференция и центральные газеты отмечали большевистский подъем в работе райкома «под руководством товарища Хрущева»[35]. А его преобразовательские планы выходили за пределы района: как улучшить жилищное строительство и строительство вообще – мелкие тресты надо укрупнить в организации; как создать небольшие электростанции в угольном бассейне Московской области, чтобы электроэнергия производилась на местах, – и воздух чище, и экономия на транспортировке. Все это под неустанным надзором партии за каждым советским трудящимся[36].

Неудивительно, что к концу месяца он стал вторым секретарем горкома партии, то есть вторым человеком в Москве после Кагановича, который в это время занимал целых три должности: секретаря ЦК и первого секретаря московских обкома и горкома. На Москву времени у Лазаря Моисеевича оставалось мало, и он делегировал повседневное управление МК и МГК своим заместителям – Кузьме Рындину в МК и Никите Хрущеву в МГК.

Шахтер из Донбасса не разочаровал, и в январе 1934 года Каганович, сосредоточившись на острых транспортных проблемах страны, окончательно передал МГК в его ведение. А в феврале на XVII съезде партии Хрущева избрали в ЦК, и он впервые выступил перед коммунистами всего СССР[37]. Удачный момент для дебюта: XVII съезд стал известен как «Съезд победителей», отпраздновавший победу Сталина над недругами и антагонистами.

В начале 1935-го «железный Лазарь», которого его донбасский протеже не раз прославлял за превращение московской промышленности из «ситцевой» в индустриальную, возглавил Наркомат путей сообщения СССР. А его верный помощник, бывший крестьянин из Калиновки с полусредним образованием, в 40 лет оказался во главе не только столицы, но и всей Московской области.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Тов. Попов:

Московской партийной организацией долгое время руководил один из лучших учеников великого Сталина – Никита Сергеевич Хрущев (бурные аплодисменты), который воспитывал московских большевиков в духе безграничной преданности нашей родине, нашему Центральному Комитету и нашему вождю – т. Сталину. (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 435.

Она занимала гигантскую территорию – и Калужская, и Тульская, и Рязанская области тогда были ее частью, а Хрущев, уже в комфортабельном автомобиле, но, как и раньше, без устали, колесил по всей подотчетной ему местности. Он ходил по полям с председателями колхозов, навещал рабочих на заводах и стройках и практически с нуля создавал хлебопекарную промышленность.

Но, даже став большим начальником, он держал свои старые слесарные инструменты в аккуратном черном чемоданчике в спальне.

Прабабушка говорила, что ненужные инструменты занимают место, но он хранил эти вещи как знаки своего пролетарского прошлого, не верил, что его рабочая карьера окончена навсегда, и шутил: «чтобы не зазнаваться». «Но он зазнавался», – признавалась она.

В то время с женой и детьми он переехал в пятикомнатную квартиру на пятом этаже 1-го дома Советов, Дома правительства по адресу: улица Серафимовича, 2, на Берсеневской набережной. В этом мрачном сером 11-этажном здании с видом на Кремль квартировала политическая элита. Хрущев далеко ушел от времен студенчества в Промакадемии, когда семья из пяти человек занимала две комнаты в противоположных концах длинного коридора в полуразрушенном общежитии на Покровке.

Рада вспоминала, как в этом общежитии «в разных концах коридора в одной комнате жили папа с мамой, в другой – дети, маленькая я и мои сводные сестра и брат, Юля и Леня. Мама все время ко мне бегала, и это было смешно и драматично. Комната оказалась зараженной клопами. Мама поставила под ножки кровати миски с водой, чтобы они не забирались на кровать. Клопы поднимались на потолок и падали оттуда вниз. Юлю-большую тошнило от отвращения, а школьник Леня, наоборот, радовался. Он приводил со двора мальчишек, и те на спор давили клопов, кто больше убьет. Мама не знала, как с ним справиться».

В Петрово-Марьинке Хрущевы уже жили лучше многих, но в этом доме, во всех его 24 огромных подъездах, царила несоветская роскошь. Квартиры по пять, десять комнат с высокими потолками, красивым паркетом, ванной, горячей водой и газовыми плитами считались наградой за преданность партии и делу революции. В доме были свой магазин, парикмахерская, поликлиника, почта, телеграф, столовая и прачечная.

Ксения Ивановна и Сергей Никанорович тоже переехали в Москву. Трудолюбивый Сергей без дела не сидел: через двор носил Раду на спине в садик, который находился в другом подъезде, ездил на трамвае в продуктовый распределитель по карточкам в Комсомольский переулок (сейчас Большой Златоустинский), слесарил немного, пользуясь инструментами из чемоданчика сына. Соседям иногда нужно было что-нибудь припаять или приделать. Образ жизни привилегированных классов, даже министров и членов Политбюро, тогда был вполне простым. Невероятным открытием для него стало то, что после работы руки можно просто вымыть «водой из стены». Тетя Рада вспоминала, как первые несколько дней он открывал кран «раз 20 в день, не верил в это чудо».

Ксения Ивановна больше всех радовалась новому положению сына. Она считала, что свою энергичность и острый ум он унаследовал от нее. Она выносила табуретку, сидела у подъезда в своей любимой сборчатой юбке и хвасталась прохожим: «Мой сын – царь, начальник Москвы». Ирина – Ариша, как называли ее дома, ее младшая дочь, полагала, что начало слухам об аристократическом происхождении Никиты, возможно, положила сама Ксения, приукрашивая версию о рождении сына. Сам секретарь Московского горкома такого сидения не одобрял, но остановить мать не мог.

Нина Петровна, наоборот, скрывала, что ее муж руководил столицей. С 1931 года она занимала важную должность секретаря «партийного кабинета политического просвещения», руководила отделом агитации и пропаганды на ведущем Московском электроламповом заводе в районе Автозаводской. Она вспоминала: «Парторганизацию на заводе составляли около 3000 коммунистов, завод работал в три смены, у меня работы было очень много – уходила из дома в 8 часов, а возвращалась позже 10 часов вечера».

У завода были подшефные луга, которые из года в год весной топтала военная конница. Однажды секретарь парткома тов. Юров позвонил секретарю МК, чтобы тот разобрался. К его невероятному потрясению, к телефону подошла его подчиненная тов. Кухарчук. «Ты что там делаешь?» – «Живу. С мужем тов. Хрущевым», – невозмутимо ответила она. После рождения сына Сергея в 1935 году прабабушка ушла с работы, но продолжала читать лекции по истории партии в местном райкоме. Младшая дочь Елена родилась в 1937 году.

Прабабушкин отказ от карьеры – она потом мне рассказывала, что много лет чувствовала себя «рыбой, выброшенной из воды», – совпал с официальным поворотом политики от суфражизма к семье. После смерти жены Надежды Иосиф Виссарионович еще больше уверился, что роль женщины – не в партийной, а в традиционной ячейке. И жен партаппаратчиков стали негласно «поворачивать к их исконным обязанностям»[38].

Сын Леонид тоже осложнял Нине Петровне жизнь. В 17 лет он стал отцом. Высокий, худощавый, с неукротимым нравом и привлекательной внешностью, унаследованной от матери Ефросиньи, Леонид познакомился с Эсфирью Этингер у общих друзей. После рождения их сына Юрия в 1935 году молодая женщина – она была на пять лет его старше – надеялась, что юноша решится на брак. Ее отец тоже настаивал на женитьбе. Однако старший Хрущев был непреклонен: его сын слишком молод, чтобы заводить семью. Конечно, он был готов дать новорожденному свою фамилию и поддержать его материально, но об официальных отношениях не могло быть и речи. Молодые люди так и не поженились. Под давлением отца Леонид разорвал эту связь. Бесконечные выходки бунтующего против коммунизма сына были для Хрущева постоянной головной болью.

Работая в столице на виду у высших руководителей страны, он не мог позволить себе запятнать репутацию. «В Москве мы находимся под ежедневным руководством нашего Центрального Комитета… По всем вопросам, над которыми работает горком партии… у нас есть личные указания нашего любимого вождя товарища Сталина», – отмечал он в речи 1934 года[39].

Сталин к нему тогда благоволил, и не только через Кагановича. Вместе с Николаем Булганиным, председателем исполкома Моссовета, Хрущев бывал у вождя дома. Булганин и Хрущев подружились еще в бытность Булганина директором Электролампового завода, когда тот взял на работу Нину Петровну. Иосифу Виссарионовичу нравилось принимать этих друзей вместе, они дополняли друг друга: один высокий, с аристократическими усами и приятной бородкой, другой – лысоватый активный простак Микита, влюбленно смотрящий на хозяина. Хрущев «был буквально… очарован… его [Сталина] предупредительностью, его заботой, его обаятельностью и, честно, восхищался им»[40].

Вождь мечтал сделать из Москвы мировую столицу. Июньский пленум ЦК 1931 года принял резолюцию о превращении ее в образцовый социалистический город, а в 1935-м появился Генеральный план реконструкции, который включал масштабную стройку заводов и жилых домов, канализации, расширение старых улиц и закладку новых. На улице Горького (сейчас Тверская) даже начали двигать здания, чтобы освободить место для центральных магистралей. Передвижение домов в 1930-е годы было одним из символов времени. План реконструкции предусматривал радикальное решение: все мешающее прогрессу надо снести, хотя некоторые дома, включая Моссовет, удалось спасти, переместив вглубь улиц.

В те годы Москва потеряла большую часть своей лучшей дореволюционной архитектуры. Были уничтожены бульвары и разрушено множество церквей, в том числе храм Христа Спасителя. Его золотые купола и соборы монастырей Кремля рухнули еще до Никиты Сергеевича, но в последующие шесть лет работы в столице он тоже приложил руку к разрушению старого города.

Хрущев не извинялся. Он настаивал, что, «перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, небольшую церковь или какой-нибудь собор»[41]; насмехался: «Некоторые большевики плакали на пленуме ЦК: „Что вы рушите!..“ Эти плачущие большевики, пусть и старые, напоминают героев „Вишневого сада“… Нельзя жертвовать интересами всего города в угоду людям, живущим с этим мусором»[42].

Драконовские методы ему были не по душе – обычная дилемма Хрущева: он сомневался в правильности рубки деревьев и сноса церквей, но система, которой он подчинялся, требовала радикальных действий. Когда однажды, набравшись храбрости, он сказал Сталину, что москвичи возражают против уничтожения старинных зданий, вождь ответил: «Тогда взрывайте ночью»[43]. После такого напутствия Хрущев больше не боялся самостоятельно решать, что разрушить, и в пору его правления в СССР старина – особенно церкви – пострадала не меньше, чем в Москве 1930-х.

Между тем на окраинах аврально возводились десятки крупных заводов, таких как Куйбышевский электротехнический, одно из детищ Кагановича, оборудование для которого поступало из Европы и США, закупленное, кстати, и на водочные деньги. Для этих огромных проектов рыли котлованы, воздвигали стены, и сюда в поисках работы стекались толпы крестьян, бегущих от насильственной коллективизации.

Еще одно детище Кагановича, канал Москва – Волга, должен был решить проблему водоснабжения в перенаселенной столице; он создавался силами заключенных под контролем НКВД, тогда возглавляемым Генрихом Ягодой. Вот что записал в дневнике один из его строителей: «Грандиозная стройка. Вчера видел панораму работ. Параллельно железнодорожному пути тянутся бесконечные людские муравейники: заключенные искупают свои вины и „перековывают“ свои души. Сейчас еще неясны контуры грядущего канала… Но чувствуется, что совершается нечто громадное, великое, – и вот этот канал предстает символом всей нашей страны в ее теперешнем состоянии. Скажут: копай, такой-сякой, умри, а копай! И буду копать, и помру без единого звука ропота»[44].

Всех этих людей, добровольно или принудительно задействованных в коммунистических «стройках века», надо было кормить, и Хрущев старался решить вопрос производства продовольствия.

ВЗГЛЯД СОВРЕМЕННИКОВ

Из выступлений делегатов XVIII съезда ВКП(б) 10–21 марта 1939 года:

Toв. Черноусов:

Тщательно расследовав причины срыва снабжения овощами Москвы, Центральный Комитет партии установил, что это было не случайно… Это оказалось делом рук злейших врагов, пробравшихся к руководству московской парторганизацией, сознательно организовавших срыв снабжения трудящихся красной столицы. Эти отбросы человечества пытались вызвать недовольство среди населения, озлобить его против Советской власти. Не удалось им сделать своего гнусного, грязного дела: железной рукой враги были выкорчеваны с корнем. Для того чтобы быстро ликвидировать последствия вражеской работы и выправить дело снабжения столицы овощами, Центральным Комитетом был временно послан в московскую парторганизацию один из лучших сталинцев, прекрасный организатор, наш москвич – Никита Сергеевич Хрущев. (Аплодисменты.)

XVIII съезд ВКП(б): Стенографический отчет. М., 1939. С. 537.

Сравнительно сытно поесть тогда можно было только в общественных и заводских столовых. Ведь средняя месячная норма выдачи мяса рабочим была всего один килограмм. Впрочем, этот минимум карточная система могла обеспечить далеко не всегда, и говядину тогда с успехом заменила крольчатина. В 1932 году вышло постановление Политбюро «О развитии кролиководства в промышленных районах», а газеты писали о начале очередного соцсоревнования: по разведению кроликов, во-первых, из-за меха – их можно было подделать и под котика, и под горностая, а во-вторых, из-за мяса, для «снабжения новыми дополнительными мясными ресурсами»[45]. В Москве кролиководство было организовано на 100 предприятиях, от металлургического завода «Серп и молот» до швейных комбинатов, конфетных фабрик и издательств газет «Правда» и «Известия».

Прабабушкин завод был одним из лидеров в кроликоразведении – они за границей покупали самые ходовые породы животных и, как передовое предприятие, вообще пропагандировали «новые пищевые продукты». Среди креативных новшеств появились соевое молоко и молочный квас, дельфиновые балык и грудинка. Объявления об этом висели в столовой Электролампового завода, и люди ели, с удовольствием даже, вспоминала она.

Были сомневающиеся и недовольные, но «все это было экспериментом по созданию нового человечества», объясняла она им. Слушая ее, я вспомнила молоденькую Лизу Калачеву из «Двенадцати стульев», ее отвращение к фальшивому зайцу и морковным сосискам. «Одна девчушечка, не помню из какого цеха, прибежала, плачет, мне дельфина жалко, – продолжала прабабушка. – Я говорю, он не настоящий, у нас обработка продуктов вперед ушла; как маргарин, дельфин искусственный. Я не знала, настоящий или нет, но объяснять надо, а то мы совсем без работников останемся. Кто от голода сляжет, кто от недовольства сбежит».

В помощь обеспечению продовольствием шли и грибы. У Электролампового завода была грибная ферма, куда Нина Петровна выводила своих подопечных на субботники. А вот что о том времени рассказывала мне Юля-большая. Деревенский Хрущев хорошо знал, где какие особи растут, какие на пеньках, какие около березок или на пепелище. Юля, которая училась в ФЗУ при Московском рентгеновском заводе на площади Баумана (сейчас – Елоховская площадь), где осталась работать лаборанткой, ездила с отцом в Подмосковье, чтобы потом собранные грибы в подвалах выращивать. «Папа на машине впереди, мы на грузовике; выгрузились, и он повел нашу бригаду в лесок, показывал разницу между ядовитыми и неядовитыми. „Главное для нас – это опята, лисички и сморчки. Они в канавках хорошо приживаются. Мы их и пересадим на московские окраины“, – говорил он».

На заводе дивились, что начальник Москвы в матерчатой кепке и с палкой из ореха, которую он там на месте выстругал, самолично решает проблемы столичного питания. Тетя Юля вспоминала, как ей «подружки очень завидовали. За грибами даже Леня с нами ездил – он тогда учился в школе пилотов в Балашове Саратовской области, но оказался в Москве и присоединился, а ведь он с раннего детства ничего не хотел делать на благо государства. Но грибы папа собирал весело».

«Потом, когда грибы прижились, Никите Сергеевичу со многих заводов огромные корзины приносили, – добавляла к Юлиному рассказу прабабушка. – Но я обратно отправляла, у нас-то еда была».

По словам Рады, все годы жизни в Доме правительства бабушка Ксения Ивановна строго следила, что было у Хрущевых на столе, а что у других. Из-за грыжи много ходить ей было трудно, но иногда, доковыляв до окрестных лавок в Замоскворечье, она приносила домой информацию. Вечером за ужином говорила: «Никитка, в Старомонетном переулке хлеб плохой продают, кислый, сырой, да еще тряпками набитый. Дворничиха Мария при бывшей церкви (наверное, храм Святого Николая в Толмачевском переулке) ищет внучку брюки, не может достать. Очереди всюду, хотя масло, крупу и консервы отпускают. А вот фруктов вообще нет, и из-за молока в молочных люди чуть не дерутся. Это ты, Никитка, недосмотрел».

Московский начальник организовывал городское хозяйство, электроэнергию для предприятий Москвы, надстраивал малоэтажные здания, чтобы увеличить жилплощадь, даже городскими туалетами занимался. «Товарищ Хрущев, – сказал однажды Иосиф Виссарионович по телефону, – до меня дошли такие слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят места, где облегчиться… Это создает неудобство гражданам. Поговори об этом с Булганиным, и вместе сделайте что-нибудь, чтобы улучшить положение»[46]. Сталина вряд ли волновали москвичи, но ему пожаловались иностранные делегации, посетившие столицу на праздник Первомая.

Помимо туалетов, молодого сталинца продолжала беспокоить работа общественных бань и прачечных. Стирали долго, а белье возвращалось потертым и полинявшим. Не зря в 1959 году уже первый секретарь Хрущев вернулся из Америки с индустриальной стиральной машиной и химчисткой – если ему что-то западало в голову, он уже с этой идеей не расставался.

Прабабушка рассказывала про первый советский троллейбус, который Никита Сергеевич пустил по Москве. В 1933-м, еще заместителем, он согласовал этот вопрос с Лазарем Моисеевичем, но после испытаний тот сказал, пускать не нужно, будет срываться с проводов. Хрущев настоял, и троллейбусы пошли. Они были тише автобусов, меньше загрязняли воздух, что тогда выгодно отличало Москву от других столиц мира.

А когда закупали на Западе буровые машины для Московского метрополитена, купили в Англии двухэтажный красный троллейбус. Его Хрущев пустил по главной улице Горького: «радует глаз и экономно, народу больше помещается». Они ездили несколько лет, а на верхней площадке даже можно было курить. «Все хотели туда, а нижние пассажиры жаловались», – вспоминала прабабушка. Прослышав про эти троллейбусы, Сталин захотел посмотреть, а посмотрев, распорядился отправить на слом: «Микита в Москве на улицах устроил цирк. За троллейбусом бегают все дети, взрослые и старики, а попасть в него не могут. Он перевернется, а нам отвечать». Такого очевидного буржуазного заимствования вождь, видимо, не хотел. А Хрущев дома сказал: «Мы бы потом сами таких наделали, и всем выгода. Зачем разрушать?»

К. И. Хрущева и внук Сережа, С. Н. Хрущев, в Доме на Набережной

1938

[Семейный архив автора]

Самым грандиозным проектом было строительство Московского метро. Первые экспериментальные пути были проложены в декабре 1931 года, но основательно работы начались только в 1934-м. Открытие первой ветки планировалось к 7 ноября, поэтому строительство шло ускоренными темпами, так как «лучшее в мире метро» должно было продемонстрировать сверхчеловеческие возможности советской системы – и как средство передвижения, и как шедевр подземного зодчества. Сегодня трудно себе представить контраст между великолепием публичных сооружений и убогими условиями жизни обычных граждан – люди ютились в подвалах или теснились в коммунальных квартирах, где, как в песне Высоцкого, «все жили вровень, скромно так: система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная».

На станциях первой и второй линий – от «Сокольников» до «Парка культуры», с ответвлением на «Смоленскую» – было больше мрамора, чем во всех царских дворцах России, вместе взятых. Формула социалистической утопии из известного «Авиамарша» 1920-х годов – «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», – была больше, чем лозунг, но от одной мысли о человеческих потерях ради таких достижений бросает в дрожь. Экономические затраты тоже были ошеломляющими: в 1934 году строительство стоило около 350 миллионов рублей по сравнению с 300 миллионами, потраченными на производство товаров народного потребления за первую пятилетку на всю страну[47].

Двухэтажный троллейбус на улицах Москвы

Середина 1930-х

[Из открытых источников]

Хрущев, которого привлекли к проекту как бывшего горняка, позже признавался, что вначале они смутно представляли себе создание метро. Из-за авральных сроков московский секретарь все время проводил на Метрострое, как в юности, пропадая под землей: «Ходил в горком и из горкома через шахты. Утром спускался в шахту поблизости от того места, где я жил, и выходил из шахты возле здания горкома. Трудно даже описать, насколько напряженно мы работали. До предела урезали время на сон»[48].

Он предложил прислушаться к инженерам и использовать горизонтальные туннели со сжатым воздухом, что сильно улучшило условия труда[49], так, во всяком случае, писали по следам строительства в 1930-е годы. У Хрущева был талант: когда он узнавал о новом методе работы, техническом или научном открытии, он загорался и сразу начинал искать пути применения на практике – коммунистический утопист и менеджер в одном лице.

Л. М. Каганович и Н. С. Хрущев в шахте метро с рабочими

1930-е

[Из открытых источников]

Тогда в центре Москвы черными пастями зияли разрытые шахты. На Арбате тоннели копали открытым – «немецким» – способом. Это было опасно – прохожие падали, разбивались, ломали ноги. Молодой инженер Вениамин Маковский, почувствовав в Хрущеве союзника, убедил его ввести траншейный – «английский» – метод, добавив, что станции глубокого заложения можно будет использовать как бомбоубежища. Он же предложил для спуска под землю задействовать эскалаторы, хотя руководитель Метростроя Павел Ротерт настаивал на лифтах. Хрущев и Каганович поддержали Маковского, преодолев сопротивление других, – англичанам доверяли еще меньше, чем немцам. Вопрос обсуждали на Политбюро, и победил туннельный метод, не в последнюю очередь из-за аргумента про бомбоубежища.

Стремясь уложиться в срок до ноябрьских праздников, Хрущев не жалел ни себя, ни подчиненных. Рабочих заставляли работать до пяти смен подряд. Они проводили под землей по 11 часов, что в три раза превышало норму. Несчастные случаи исчислялись сотнями, и даже в отчетах, написанных в доблестную эпоху создания метро, их не могли игнорировать. Но истории о подземных катастрофах и жертвах пожаров, наводнений и кессонной болезни только усиливали чувство героизма от этого свершения[50].

Когда-то рабочий-революционер Хрущев в донецких шахтах боролся за человеческие условия труда, теперь начальник города коммунист Хрущев оправдывал нечеловеческие условия революционной необходимостью. Но не все в «разношерстной толпе» рабочих хотели терпеть лишения ради светлого будущего, и на стройку прислали военных для наведения порядка и чекистов для усмирения непокорных[51]. Первую линию метрополитена удалось запустить только в мае 1935 года, что тоже было невероятным достижением. Хрущев получил свой первый орден Ленина. Его хвалили почти наравне с Кагановичем, в честь которого тогда назвали Московский метрополитен.

По воспоминаниям Гонтаря, уже зазнававшийся Никита Сергеевич в какой-то степени приписывал себе заслуги «железного Лазаря», даже считал себя более важным строителем Московского метро. Говорит Хрущев: «Ко мне напросилась делегация из одного московского завода. Вошли, положили на стол тысячи подписей с просьбой дать Московскому метро имя Кагановича. Я растерялся и сказал, подписать не имею права, но за. Я не знал, как на это среагирует великий Сталин. Хотя в это время Каганович у него пользовался успехом. За обедом Сталин сказал: „Никита, мы тебе первому дали орден Ленина. Ко мне обратились рабочие Москвы с просьбой дать метро имя Кагановича“. – „Конечно, нужно дать“. Кроме того, ко мне просочились секретные материалы, что этот вопрос был решен».

Московский голова не только индустриализацией занимался, но и сельскому хозяйству время уделял, проявляя свою раннюю страсть к укрупнениям, разделениям и преобразованиям. Нецелесообразно внедрять необходимые технологии в местных колхозах по мелочам, считал он. Со свойственной ему стремительностью Хрущев распорядился объединить 3800 мелких хозяйств в более крупные, сократив количество вдвое. Результаты такой реорганизации сработали не везде, но объединение колхозов было идеей, к которой он вернется в последующие годы[52]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Млечин Л. Юрий Андропов: Последняя надежда режима. М., 2008.

Вернуться

2

Вознесенский А. Стихи. Поэмы. Переводы. Эссе. Екатеринбург, 1999. С. 75.

Вернуться

3

Рабочая протокольная запись В. Н. Малина заседания Президиума ЦК КПСС, 13–14 октября 1964 г. // Никита Хрущев, 1964: Стенограммы пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2007. С. 217–226. URL: https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1002357 [дата обращения: 14.02.2022].

Вернуться

4

Некрич А. Отрешись от страха. Лондон, 1979. С. 362–363.

Вернуться

5

По другой версии, отцом Никиты был художник Иван Терещенко, сын сахарного магната Николая Терещенко. Якобы Иван прижил ребенка с деревенской девушкой Ксенией, а затем, «чтобы покрыть грехи сына, старый Терещенко выдал ее замуж за молодого парня по фамилии Хрущ и дал землю в деревне Калиновка Курской губернии при условии, что он усыновит будущего ребенка и никому не расскажет об этом» (Пьянов В. Хрущев – сын магната? // Лiтературна Украïна. 2006. 20 июля). Однако у Хрущевых никогда не было своей земли. Когда на столетие прадеда я побывала в Калиновке, их маленького деревянного домика в ней уже не было, но место сохранилось, и оно могло принадлежать только очень бедной семье. См. также: Никита Хрущев – потомок династии Романовых? // Известия. 1993. 7 апр.

Вернуться

6

Паустовский К. Повесть о жизни. Беспокойная юность. Гостиница «Великобритания». М., 1965. URL: http://www.lib.ru/PROZA/PAUSTOWSKIJ/lifebook2.txt [дата обращения: 15.10.2021].

Вернуться

7

Правда. 1962. 13 дек.

Вернуться

8

Правда. 1962. 19 мая.

Вернуться

9

Попов Г., Аджубей Н. Пять выборов Никиты Хрущева // Наука и жизнь. 2008. № 1.

Вернуться

10

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть: (Воспоминания): В 4 кн. М., 1999. Кн. 2. С. 78–79.

Вернуться

11

Точная цитата из статьи Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?» звучит так: «Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством» (Ленин В. И. Полное собрание сочинений (далее – ПСС). М., 1970. Т. 34. С. 315). Но в СССР ее переиначили, чтобы объяснить низкое происхождение руководителей государства.

Вернуться

12

Позднее Нина Петровна написала примерно 100 страниц своей биографии, описав свои детство и юность, а также некоторые события своей жизни до того, как она стала советской «первой леди». Эти заметки частично воспроизвел в своей книге ее зять: Аджубей А. Те десять лет. М., 1989. С. 38–50. Они были также включены в качестве приложения в трехтомник мемуаров прадедушки, изданный в США под редакцией Сергея Хрущева: Memoirs of Nikita Khrushchev. Vol. 2: Reformer, 1945–1964. Pennsylvania, 2006. P. 677–766.

Вернуться

13

Уварова Т. Б. Женщины, государство и революция // Социологические исследования. 1994. № 8–9. С. 206–209.

Вернуться

14

Шаповал Ю. Хрущев и Украина: Влияние украинского опыта на его деятельность в 50–60-е годы: Доклад на конференции, посвященной 100-летию со дня рождения Хрущева, декабрь 1994. Провиденс, 1994. С. 9.

Вернуться

15

Курукин И., Никулина Е. Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина. М., 2007. С. 391–392.

Вернуться

16

Сталин И. В. Сочинения. М., 1946–1952. Т. 5. С. 257.

Вернуться

17

Там же. Т. 6. С. 69–188.

Вернуться

18

Шаповал Ю. Хрущов на Україні. Київ, 1990. С. 12.

Вернуться

19

Ree E., van. The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth Century Revolutionary. London; New York, 2002. Р. 89.

Вернуться

20

Медведев Р. Хрущев: Политическая биография. Нью-Йорк, 1986. С. 17–18.

Вернуться

21

Ленин В. И. ПСС. Т. 45. С. 345–346.

Вернуться

22

Маленков Г. В борьбе за темпы // Партийное строительство. 1930. № 2(4). С. 35–40.

Вернуться

23

Народное хозяйство СССР. 1932. № 7–8. С. 92–117.

Вернуться

24

Рабочая Москва. 1929. 3 нояб.

Вернуться

25

Правда. 1930. 20 нояб.

Вернуться

26

Правда. 1930. 22 нояб.

Вернуться

27

Центральный государственный архив общественных движений г. Москвы (далее – ЦГАОДМ). Ф. 160. Оп. 1. Д. 9. Л. 96–97.

Вернуться

28

Зверев А. Г. Записки министра. М., 1973. С. 79.

Вернуться

29

Правда. 1931. 13 июля.

Вернуться

30

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. М., 1990. С. 19.

Вернуться

31

Колодный Л. Фрагменты прошлого: Н. С. Хрущев в 30-е годы // Московская правда. 1989. 9 апр.

Вернуться

32

Анфертьев И. М. Н. Рютин: Накануне исключения из партии Президиумом Центральной контрольной комиссии ВКП(б) // Петербургский исторический журнал. 2015. Вып. 1(5). С. 211.

Вернуться

33

Правда. 1931. 15 дек.; Рабочая Москва. 1932. 6, 8 янв.

Вернуться

34

Сталин И. В. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» // Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. С. 84–102.

Вернуться

35

Рабочая Москва. 1932. 6, 8 янв.

Вернуться

36

III Московская областная и II городская конференции ВКП(б). Бюллетень № 4. М., 1932; Хрущев Н. С. Строить прочно, быстро, красиво и дешево: Речь на Совещании по вопросам строительства в ЦК ВКП(б) 14 декабря 1935 г. М., 1935.

Вернуться

37

XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 26 января – 10 февраля: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 145–147.

Вернуться

38

Семейный архив. Записки Галины Алфеевой, жены Михаила Бурмистенко, второго секретаря ЦК КП(б)У. 1993. С. 5.

Вернуться

39

IV Московская областная и III городская конференции ВКП(б), 16–24 января 1934 г.: Стеногр. отчет. М., 1934. С. 302.

Вернуться

40

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 1. С. 80–81.

Вернуться

41

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 2. Д. 612. Л. 67–68.

Вернуться

42

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 38.

Вернуться

43

Московская правда. 1989. 9 апр.

Вернуться

44

Устрялов Н. Дневник. 7 сентября 1935 года. URL: https://prozhito.org/note/21367 [дата обращения: 12.03.2021].

Вернуться

45

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 мая 1932 г. «О развитии кролиководства в промышленных районах Московской, Ленинградской, Иваново-Вознесенской областей» // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 883. Л. 21–32.

Вернуться

46

Колодный Л. Фрагменты прошлого.

Вернуться

47

Pistrak L. The Grand Tactician: Khrushchev’s Rise to Power. London, 1961. Р. 97.

Вернуться

48

Колодный Л. Фрагменты прошлого.

Вернуться

49

Рассказы строителей метро. М., 1935. С. 62–63.

Вернуться

50

Рассказ инженера П. Ф. Суворова о кессонной болезни // Как мы строили метро. М., 1935. URL: https://www.metro.ru/library/kak_my_stroili_metro/259/ [дата обращения: 05.07.2021].

Вернуться

51

Правда. 1935. 6 апр.; Рассказы строителей метро. С. 42, 481.

Вернуться

52

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев: Путь к лидерству. С. 34–35.

Вернуться