Михаил Одинцов
Крестный путь патриарха.
Жизнь и церковное служение патриарха Московского
и всея Руси Сергия (Страгородского)
1867–1944

© Одинцов М. И., 2022

© Фонд поддержки социальных исследований, 2022

© Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки, иллюстрации, 2022

© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2022

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2022

© Российский государственный архив новейшей истории, иллюстрации, 2022

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2022

© Политическая энциклопедия, 2022

* * *

К 155-летию со дня рождения

патриарха Московского и Всея Руси

Сергия (Страгородского)

Вечная тебе память, наш дорогой и приснопамятный Отец и Святейший Патриарх!

Вечная тебе память, наш мудрый учитель и наставник, возлюбивший истину и правду паче личных выгод и интересов!

Вечная тебе память, смиренный инок, из послушания с терпением несший тяжелый крест, возложенный на тебя Патриаршим Местоблюстителем Митрополитом Петром!

Благодарная Россия земно тебе кланяется и будет во все времена молиться «о яко да Господь Бог наш учинит душу твою в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, идеже вся праведнии пребывают».

Епископ Молотовский Александр (Толстопятов), 1944

Пройдут годы еще, десятки, сотни лет, изменятся судьбы народов, изменится самое лицо земли, но до конца времен Церковь сохранит память великого Святителя [патриарха Сергия] наряду с другими именами, которые знает каждый христианин.

В. Н. Лосский, профессор, 1945

Не явил еще Господь вполне его [патриарха Сергия] сокровенного подвига. Он продолжает нести и по смерти тяготу непонимания от многих, а часто и откровенной лжи.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин), 1994

От автора

Сергий Страгородский был двенадцатым патриархом в истории Российской (Русской) православной церкви и вторым в советскую эпоху – после восстановления патриаршества на Поместном соборе 1917/1918 г. Если принимать во внимание лишь формальные основания, то его патриаршество было одним из самых коротких – с 8 сентября 1943 по 15 мая 1944 г., всего восемь месяцев. Но в реальных обстоятельствах, де-факто, Сергий был главой церкви 18 лет, с декабря 1925 г., после ареста патриаршего местоблюстителя, митрополита Крутицкого Петра (Полянского) и вступления в силу его распоряжения о передаче Сергию прав местоблюстителя. Его церковное предстоятельство пришлось на сложнейший период отечественной истории: политические репрессии 1930-х гг., затронувшие духовенство и верующих, Великая Отечественная война 1941–1945 гг., противостояние врагу и борьба за физическое выживание российского (советского) народа, тяжкие страдания людей, полные противоречий и столкновений государственно-церковные отношения, раскол и хаос в Церкви, сложное и непрямолинейное продвижение по пути строительства светского государства, формирования поликонфессионального общества, утверждения в обществе плюралистического мировоззрения.

Книга о патриархе Сергии – продолжение рассказа об истории Русской православной церкви в XX столетии, начатого в книге «Жребий пастыря», посвященной патриарху Тихону. Сохраняются те же научные и историографические подходы и методы к изучению личности и деятельности патриарха Сергия. Автор не собирает факты и свидетельства под заранее сформированное представление о биографии героя и церковной истории этого периода, а погружается в них, идет вслед за событиями, опираясь на объективный документальный материал, благо теперь имеется огромная источниковая база. При этом исторические факты исследуются в своей совокупности, в максимально известном на данный момент объеме, а не единично выдергиваются или предвзято интерпретируются в угоду тем или иным конъюнктурным предпочтениям. Жизнь Церкви рассматривается во взаимодействии и взаимосвязи с окружающей ее исторической реальностью, проявляющейся в военно-политическом, партийно-идеологическом, духовном и культурном аспектах. Признаем, что иногда под давлением исследованных самим автором фактов и событий его прежние представления существенно уточнялись и углублялись.

Заявленный и используемый автором метод исторической реконструкции не относится к принципиальным событиям и фактам. Все они, упоминаемые в книге, присутствовали и в реальной истории. Да, что-то может показаться неожиданным, невероятным и даже расходящимся с утвердившимися представлениями. Но… так было, и чтобы убедить читателя, автор указывает на источники, которыми он пользовался. Дополнительно в книге присутствует и достаточно расширенная библиография, включающая в основном литературу последних трех-четырех десятилетий. Приводятся и авторские научные работы, которые касаются истории жизни Сергия Страгородского.

Под реконструкцией понимается исключительно воссоздание вспомогательной картинки сопровождения реального событийного ряда. Дополняющие ее диалоги и монологи представляют собой, как правило, «раскавыченные» документы с минимальным авторским редактированием. Все вместе взятое придает книге характер научно-популярного повествования.

Хочется надеяться, что книга будет полезна всем, кто интересуется отечественной историей.

Вехи биографии

1867, 11 января – родился Иван Николаевич Страгородский (г. Арзамас).

1874–1876 – учеба в церковно-приходском училище и подготовительном классе Духовного училища (г. Арзамас).

1876–1880 – учеба в Арзамасском духовном училище.

1880–1886 — учеба в Духовной семинарии (г. Нижний Новгород).

1886–1890 – учеба в Санкт-Петербургской духовной академии, кандидат богословия.

1889, лето — поездка на о. Валаам, где И. Н. Страгородский окончательно приходит к решению о принятии монашества.

1890, 30 января – монашеский постриг с наречением имени Сергий в честь преподобного Сергия Валаамского.

1890–1893 – член Православной духовной миссии в Японии, иеромонах.

1891, декабрь – 1892, март – исполнение обязанностей судового священника на крейсере «Память Азова».

1893–1894 — инспектор Московской духовной академии, архимандрит.

1894–1897 — настоятель Русской посольской церкви в Афинах (Греция).

1896 – защита диссертации «Православное учение о спасении», магистр богословия.

1897–1899 – помощник начальника Православной духовной миссии в Японии.

1899, 29 июля – ректор Санкт-Петербургской духовной семинарии.

1899, 6 октября – 1901, 21 января – инспектор Санкт-Петербургской духовной академии.

1901–1905 – ректор Санкт-Петербургской духовной академии.

1901, 25 февраля – хиротония во епископа Ямбургского, викария Санкт-Петербургской епархии.

1901–1903 – председатель Религиозно-философских собраний представителей духовенства и общественности (г. Санкт-Петербург).

1902 – награждение орденом святого Владимира 3-й степени.

1905, 6 октября – постановление Святейшего синода о назначении архиепископом Финляндским и Выборгским.

1905–1906 – член Предсоборного присутствия по подготовке Поместного собора.

1906 – вызван в заседание Синода, председательствовал в Учебном комитете Синода, избран почетным членом Петербургской духовной академии.

1907 – возглавил созданную Святейшим синодом Комиссию по исправлению богослужебных книг.

1909 – награждение орденом святого Владимира 2-й степени.

1911 – член Святейшего синода, председатель Особого совещания по вопросам внутренней и внешней миссии.

1912–1914 – председатель Предсоборного совещания при Святейшем синоде по подготовке Поместного собора.

1912, 6 мая – награждение бриллиантовым крестом для ношения на клобуке.

1913–1915 — председатель Учебного комитета и Миссионерского совета при Святейшем синоде.

1915 – награждение орденом святого Александра Невского.

1917, 10 августа – избран на Владимирском епархиальном съезде духовенства и мирян архиепископом Владимирским и Шуйским.

1917–1918 — член Поместного собора Российской православной церкви.

1917, 28 ноября – возведен Святейшим синодом в сан митрополита.

1918 – член вновь сформированного Священного синода.

1921, январь – апрель – арестован и заключен в Бутырскую тюрьму, выслан на два года в ссылку в Нижний Новгород.

1922, июнь — находился под арестом во Владимирской тюрьме.

1922, июнь – 1923, август – находился в обновленческом расколе.

1923, апрель – май – заключение во внутренней тюрьме ГПУ.

1923, 27 августа – после публичного покаяния принят в Патриаршую церковь.

1924–1934 – митрополит Нижегородский.

1925, декабрь – 1936, декабрь – заместитель патриаршего местоблюстителя.

1926, декабрь – 1927, апрель – заключение во внутренней тюрьме ОГПУ.

1927, 29 июля – опубликовано Послание (Декларация) митрополита Сергия и Временного при нем Синода православным архипастырям, пастырям и пасомым Московского патриархата.

1934, 27 апреля — удостоен титула «Блаженнейший митрополит Московский и Коломенский» с правом ношения двух панагий.

1936, 27 декабря – издан Акт о переходе прав и обязанностей местоблюстителя патриаршего престола Православной Российской церкви к митрополиту Московскому и Коломенскому Сергию (Страгородскому).

1941, октябрь – 1943, август – нахождение в эвакуации в г. Ульяновске.

1943, в ночь на 5 сентября – вместе с митрополитами Алексием (Симанским) и Николаем (Ярушевичем) был принят в Кремле председателем Совнаркома СССР И. В. Сталиным.

1943, 8 сентября – единогласное избрание на Архиерейском соборе патриархом Московским и всея Руси.

1943, 12 сентября – интронизация новоизбранного патриарха в Богоявленском (Елоховском) соборе.

1944, 15 мая – кончина патриарха Сергия.

1944, 18 мая – погребение патриарха Сергия в Никольском приделе Богоявленского (Елоховского) собора (г. Москва).

Глава 1
В начале жизненного пути:
Азамас – Нижний Новгород – Санкт-Петербург. 1867–1890

Священнический род Страгородских

Родным городом Сергия Страгородского был Арзамас. В 1860-х гг. это был небольшой заштатный городок на юго-востоке огромного многонаселенного и многоверного Нижегородского края. Его славное и теперь такое далекое прошлое города-крепости, по преданию заложенной царем Иваном Грозным, важного пункта на транзитном торговом пути, духовно-миссионерского центра по христианизации местного неправославного населения, центра чеканного и иконописного искусства, ярмарочных гуляний, постепенно забывалось. Немым свидетельством уходящего «золотого века» (1775–1850) Арзамаса оставались храмы и монастыри «поистине столичного масштаба», в изобилии строившиеся в XVIII – первой половине XIX в. Среди 10 тысяч населения, из которого более половины составляли женщины, насчитывалось дворян и чиновников – 212 человек, почетных граждан – 57, купцов – 796, мещан – 6618… Духовное их обслуживание и призрение осуществляли почти 300 лиц духовного сана, состоявших при 17 церквах и семи монастырях. Здесь повсюду чувствовалась старая кондовая Русь и жизнь текла по старозаветным дедовским традициям.

Арзамас. Нижне-Набережная улица и Воскресенский собор

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Если же спуститься с небес на землю, то окажется, что, как и большинство русских уездных городов, Арзамас утопал в грязи, не имел ни одного каменного тротуара, все настилы были деревянные, и почти не имел фонарей. Насчитывалось немногим более 30 небольших, местного масштаба, заводов и фабрик. Оживленная торговля, особенно в базарные и праздничные дни, шла в 80 лавках. Столько же было и питейных заведений, включая четыре трактира, харчевню, винные погреба.

А вокруг уездного центра… бесконечная череда сел и деревень, речек и болот, пустошей и клочков малопригодной пахотной земли. И одна, более или менее, пригодная дорога длиною в 100 километров до губернской столицы – Нижнего Новгорода.

С момента учреждения Нижегородской епархии в 1672 г. Арзамас и прилегающие к нему территории вошли в ее состав. В конце XVIII столетия границы епархии были введены в границы Нижегородской губернии, а потому епархиальный архиерей стал именоваться «Нижегородский и Арзамасский». На рубеже XIX–XX вв. епархия насчитывала более полутора миллионов человек православного населения, 1342 церкви, часовни и молитвенных домов, 28 (7 мужских и 21 женский) монастырей, 707 различного рода церковных библиотек, духовную семинарию, духовные училища (мужское и женское), а кроме того, 65 протоиереев, 1023 священника, 412 дьяконов, 1002 псаломщика.

По поводу нового расписания приходов и причтов Нижегородской епархии

Пресловутый вопрос об улучшении быта приходского духовенства порядком всем надоел. Нам же, священникам, и говорить про него не хочется: наперед знаешь, что разглагольствования не приведут ни к чему практическому… Сначала, как только вопрос этот поднят был в администрации, литературе и обществе, мы чутко прислушивались и живо следили за всем, что писалось и трактовалось на эту тему. Думали, надеялись, что из всего этого что-нибудь для нас будет доброе. На самом же деле ничего не вышло дельного, и теперь мы во всем разочаровались. Никаким обещаниям, никаким проектам не верим, потому что все одни слова, слова, слова, а дела нет.

Церковно-общественный вестник. 1878. № 155. С. 3.

Вместе с тем епархия являлась одной из самых неблагополучных в части материального обеспечения духовенства. Поскольку пахотной земли было немного, то крестьяне в годы «великих реформ» 1860-х гг. быстрее, чем где-либо, покидали землю и бросали земледельческий труд. Отхожие промыслы, розничная и оптовая торговля, рост посадов при городах, распространение ремесел и возникновение фабрик вели к запустению многих деревень и сел, а вместе с ними и церковных приходов. Церковные здания вроде бы и стояли, и службы там велись, а народу в них было мало, одни старики. Чтобы прокормить семьи, которые, как правило, у духовенства были большие, священникам приходилось наравне со своими прихожанами трудиться от зари до зари, добывая хлеб насущный. Один из священников – земляков будущего патриарха так описывал непростую жизненную ситуацию сельского духовенства в 1880-х гг.:

«…в селе К. священник едва ли получает и 300 рублей, а между тем имеет груду детей. В светлицах его сидят пять дочерей в ожидании женихов, но женихи не появляются и, конечно, потому что в приданое за поповнами могут получить одну только бедность.

Не лучше положение и другого священника соседнего с ним прихода. Он получает в год не более 250 рублей. У него полдюжины дочерей, из коих двух только посчастливилось ему выдать замуж: одну за причетника, другую – за полового»[1].

Страгородский Иоанн Дмитриевич, протоиерей Воскресенского собора Арзамаса

[Из открытых источников]

Страгородский Николай Иоаннович, священник Алексеевского женского монастыря

[Из открытых источников]

В исследуемые нами 1860-е гг. в Арзамасе священствовали два представителя из семейства Страгородских: отец и сын. Старший Страгородский – Иоанн Дмитриевич[2], можно сказать, старшее духовное лицо в уезде, благочинный, протоиерей, настоятель Воскресенского собора, где служил в течение четверти века[3]; и младший – Николай Иоаннович, священник в арзамасском Алексеевском женском монастыре. Конечно, материальное положение Страгородских было несравненно лучше, чем у подавляющего большинства уездного духовенства, ибо они принадлежали, если так можно выразиться, к уездной «духовной аристократии». Хотя и отметим, что, например, труд благочинного был совсем нелегок, требовал не только здоровья, времени, сил, но и обладания многими неординарными человеческими качествами, знаниями и авторитетом, чтобы установить отношения со множеством духовных и светских лиц, прихожанами; следить и обеспечивать церковную дисциплину везде и во всем.

Информация по епархии

В 1868 г., при введении выборного начала в Нижегородской епархии, епархиальная власть, Бог весть по какому побуждению, распорядилась сделать новое распределение благочиннических округов, увеличило их в своем объеме, соединив два-три в один округ…

В настоящее время благочиннические округа, вмещая в себе 20–30 сел (Арзамасский – 14), находятся на 50–70-верстном пространстве. При такой растяженности благочиния как духовенство, так и сам благочинный встречают весьма много неудобств в своих служебных отношениях.

Церковно-общественный вестник. 1878. № 136. С. 3.

Арзамас. Алексеевский женский монастырь

Художник А. А. Бажанов

[Из открытых источников]

По свидетельству одного из первых историков Арзамаса Н. М. Щеголькова, фамилия «Страгородский» – старинная, арзамасская. Уже в актах XVII в. встречаются лица духовного звания с этой фамилией. Сведения о представителях этого рода можно встретить в документах, относящихся к истории не только Нижегородского края, но и Владимирской, Санкт-Петербургской губерний.

Исторические сведения о городе Арзамасе, собранные Николаем Щегольковым

Титульный лист книги

Арзамас. 1911

[Из архива автора]

Принято считать, что одним из отдаленных представителей рода Страгородских был архимандрит Переславского Никитского монастыря Симеон Игнатьевич Страгородский (1725–1802), который в 1748 г. постригся в монахи с именем Сергий[4]. Впоследствии монах Сергий взял себе другое имя – Сильвестр из особой признательности к архиепископу Санкт-Петербургскому Сильвестру (Кулябке), опекавшему его в годы учебы и службы в Невской семинарии. В 1761 г. он был хиротонисан во епископа Переславского и Дмитровского и затем занимал Крутицкую и Можайскую кафедру. Правда, установить убедительную «линию родства» Сильвестра с арзамасскими Страгородскими пока никому не удается. Сильвестр был сыном царскосельского придворного священника и своей крестной матерью имел великую княжну, впоследствии императрицу Елизавету Петровну. Этот факт, видимо, сильно способствовал его церковной карьере. Звезда Сильвестра Страгородского закатилась вместе с началом гонений против его «старшего друга» – опального митрополита Ростовского Арсения (Мацеевича), единственного (!) из иерархов, кто посмел открыто выступать против политики секуляризации Екатерины II, подавая в Святейший синод один протест за другим и выступая против вмешательства светских лиц в духовные дела[5].

Сильвестр Страгородский светскими властями вкупе с духовными был заподозрен в сочувствии словам и делам Арсения Мацеевича. В 1771 г. его уволили от епархии и перевели настоятелем сначала в Новоиерусалимский монастырь, а затем в московский Спасо-Андроников монастырь, где он и скончался от паралича 19 октября 1802 г. на 77 году жизни. В завещании главным своим имуществом Сильвестр назвал состоявшую из 500 книг библиотеку, которую передавал митрополиту Московскому, полагая, что книги могут быть полезными для духовных училищ и монастыря.

Похоронили епископа Сильвестра при входе в монастырскую Знаменскую церковь, которая являлась нижним храмом трехэтажной церкви архангела Михаила. На стене над могилою была размещена эпитафия, написанная им самим:

«На месте сем Сильвестр епископ погребен;
Безвестной участи скончав последний день,
Он стать на суд и дать отчет в делах обязан,
По списку совести в них должен быть истязан,
Где истец враг души, а иск тщета ея,
Суд не приемный лиц, Всеведущий Судья,
Где все дела, слова и помыслы сердечны,
Приемлют мзду свою иль казнь, а казнь огнь вечный.
О помощи души он просит всех своей
В столь страшном подвиге спастись от бедства ей,
Он просит всех простить, кому в чем был виною,
И, вспомни общий рок, вздохнуть об нем с мольбою.
А ты, кой чтешь сие, прохожий мой любезный,
Смотря на тлен и прах, что гробный кроет спуд,
Прими умершего совет тебе полезный:
Чтоб, помня смерть, всегда готову быть на суд».

Благодаря усилиям московских, нижегородских и арзамасских историков и краеведов за последние 30–35 лет многое удалось выяснить и даже проследить родовые линии в общем древе Страгородских, составить, пусть и неполную, с лакунами и спорными положениями, родословную патриарха Сергия Страгородского. Думается, что трудности на этом пути имеют объективную основу. Она заключается в том, что фамилия Страгородский не есть «родная по крови» для предков патриарха Сергия и его арзамасских родных. Их родовая фамилия – Журавлевы, а Страгородскими они стали лишь в 1822 г. Поэтому перед исследователями по мере углубления в генеалогические изыскания встает вопрос: а кого, собственно, искать? Журавлевых или Страгородских? Добавим к этому и тот факт, что предки Журавлевых-Страгородских могли иметь кроме «официальной» фамилии две, а то и три неофициальные – прозвища, по которым арзамасцы знали друг друга в обычной жизни вплоть до 1860–1870-х гг.

Согласно выявленным и опубликованным материалам, первым из известных нам Журавлевых в родословной цепочке Сергия Страгородского был Герасим Журавлев. О нем мало что известно: жил во второй половине XVIII столетия в одном из сел Нижегородской губернии; имел двух сыновей – Димитрия и Василия[6]. Оба впоследствии стали священниками и служили, соответственно, в Троицкой церкви с. Автодеево Ардатовского уезда[7] и храме в честь Рождества Христова в с. Кожино Арзамасского уезда[8].

Портрет Арсения (Мацеевича) в заточении

Первая половина XIX в.

[Из открытых источников]

Здание впоследствии неоднократно перестраивалось. В 1790 г. в нижней части храма, практически под землей, была устроена церковь Знамения Божией Матери. Сейчас в церковном здании располагаются экспозиционные помещения Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублёва.

Могила, эпитафия и надгробие епископа Сильвестра утрачены, впрочем, как и могилы других архимандритов монастыря, находившиеся здесь же.

Андроников монастырь. Церковь Архангела Михаила

1689–1739

[Из открытых источников]

Троицкая церковь в селе Автодеево Ардатовского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В семье Димитрия Герасимовича Журавлева было два сына: Иоанн (1807) и Василий (1818). Вскоре после рождения второго ребенка родители, по неизвестным для нас причинам, скончались. Малолетних детей на попечение и воспитание взяла родственница, носившая фамилию Страгородская. К сожалению, и о ней также ничего неизвестно. Когда в 1822 г. Иоанн Журавлев поступил на учебу в Нижегородскую духовную семинарию, то его записали под фамилией «Страгородский». С этого момента Журавлевы становятся Страгородскими, их потомки стали носить фамилию Страгородские.

Пелагея Васильевна Страгородская

[Из открытых источников]

В 1828 г., окончив обучение в семинарии с аттестатом по 2-му разряду, Иоанн Страгородский некоторое время исправлял должность письмоводителя в семинарском правлении (канцелярии). В том же году он женился на девице Пелагее. После чего 4 ноября 1828 г. епископом Афанасием (Протопоповым) был рукоположен в сан иерея с назначением настоятелем в с. Собакино[9]1 Арзамасского уезда. Его трудами и заботами в селе была построена новая каменная церковь, освященная в 1833 г.[10] В этом приходе Иоанн Страгородский служил 23 года!

Троицкая церковь в селе Собакино Арзамасского уезда Нижегородской губернии

[Из открытых источников]

В 1851 г. семья Страгородских переехала в Арзамас, поскольку отца Иоанна назначили в Арзамасскую Алексеевскую женскую общину. Разместились они в доме, пожертвованном одной из послушниц и располагавшемся в непосредственной близости к монастырю[11].

Исполняя свое священническое служение в Алексеевской общине, отец Иоанн обратился к епископу Нижегородскому и Арзамасскому Антонию (Павлинскому) с просьбой перевести его дочерей Еннафу и Марию, к тому времени уже принявших рясофор, из Николаевского женского монастыря к нему в общину. Просьба была удовлетворена, и таким образом семья Страгородских собралась вместе в Арзамасе, вокруг Алексеевской общины.

Семья Страгородских. В первом ряду (слева направо): бабушка Пелагея Васильевна, сестра Александра Архангельская, дед протоиерей Иоанн, тетка игуменья Евгения; во втором ряду: диакон Евгений Архангельский, отец протоиерей Николай, архимандрит Сергий

Арзамас. Начало XX в.

[Из открытых источников]

В семье Иоанна и Пелагеи за годы жизни в с. Собакино и Арзамасе родились 13 детей, девять из которых умерли в младенчестве[12]. Добавим, что в 1845 г. они приняли в семью подкидыша, назвав его Федором. Священническую линию продолжил родившийся 13 октября 1843 г. сын, которого при крещении в Троицкой церкви с. Собакино нарекли Николаем. Восприемниками у новорожденного стали родственник – иерей с. Кожина Василий Герасимович Журавлев и унтер-офицерская жена Мария Ивановна Александрова.

Отец Иоанн никогда не отказывался от послушаний, возложенных на него епархиальным начальством, добросовестно их выполняя[13]. В 1888 г. по случаю 60-летнего служения в священном сане жители г. Арзамаса преподнесли своему любимому пастырю памятный адрес. Из книги Н. Щеголькова мы узнаем о последних годах жизни протоиерея Иоанна:

«Служа в Воскресенском соборе, протоиерей Иоанн редко говорил проповеди, но всегда был ярким примером веры и благочестия для своих прихожан. Божественную литургию отец Иоанн всегда служил позднюю, приходя всегда за два часа до начала, и, совершая проскомидию, подолгу поминал множество записок за живых и умерших и, несмотря на свой преклонный возраст, никогда не тяготился продолжительностью богослужения. За богослужением он всегда наблюдал порядок и благоприличие, являя собой первый пример. Не менее отрадно было видеть его едущим в уезд, по должности благочинного, скромно и смиренно, шажком на одной лошади. Разговор его был всегда тихий, мирный, согретый любовью к ближнему. Он никогда не возвышал свой голос и не говорил начальническим тоном; людям, от чего-либо пострадавшим, всегда находил слово утешения. Многих, едва знакомых с ним, часто удивлял тем, что при встрече первый их приветствовал, несмотря на их невысокое положение. Некоторые арзамасцы мечтали ходатайствовать о возложении на него митры, но далее мечты и благопожеланий не пошли»[14].

Но все же годы брали свое, отец Иоанн, в силу необходимости, постепенно ходатайствовал об освобождении его от тех или других обязанностей. Так, сначала уволившись от обязанности благочинного уездных приходов, он еще долгое время состоял благочинным городских арзамасских церквей. Затем, по прошению, его освободили и от этой должности, но при этом он остался настоятелем Воскресенского собора «не по титулу только, а нес все труды, связанные с этим послушанием». В 1898 г. он подал прошение епископу Нижегородскому и Арзамасскому Владимиру (Никольскому) о «почислении за штат». Владыка, учитывая возраст батюшки, которому тогда уже исполнилось 92 года, благословил уйти старцу за штат. Была удовлетворена и еще одна из последних просьб Иоанна Страгородского – быть погребенным в родном для него Алексеевском женском монастыре, в котором он прослужил 16 лет. Его дочь – настоятельница обители игуменья Евгения обратилась к преосвященному Владимиру за разрешением. 1 ноября 1900 г. благочинный арзамасских монастырей, настоятель Высокогорской пустыни архимандрит Софроний (Смирнов) получил нижеследующую резолюцию на прошение матушки-настоятельницы:

«Нижегородская духовная консистория предписывает Вам объявить настоятельнице Арзамасского Алексеевскаго монастыря игумении Евгении, что по поводу ее ходатайства о разрешении похоронить по смерти ее родителя, заштатнаго протоиерея г. Арзамаса Иоанна Страгородского во вверенном ей монастыре, против алтаря холодного храма, последовала 25 сего октября резолюция Его преосвященства такая: “Разрешаю исполнить желание старца о. протоиерея Страгородского похоронить его в свое время в Арзамасском Алексеевском монастыре, если не встретится препятствий со стороны местного гражданского начальства”»[15].

31 мая 1901 г. удары колокола Воскресенского собора известили жителей Арзамаса о кончине старейшего пастыря Нижегородской епархии протоиерея Иоанна. Узнав об этом, епископ Нижегородский и Арзамасский Назарий (Кириллов) прислал игуменье Евгении телеграмму следующего содержания: «Разрешается похоронить при храме. Да упокоит Господь душу раба своего протоиерея Иоанна»[16].

Отныне за старшего в семье Страгородских остался Николай Иоаннович Страгородский. Как и все дети духовенства, уже в раннем возрасте, в семье, он получил начатки православного образования и воспитания. Затем были Арзамасское духовное училище, Нижегородская духовная семинария (1864).

В ноябре 1864 г. в Арзамасском Воскресенском соборе священник Николай Иорданский совершил таинство венчания 22-летнего Николая Страгородского с 17-летней Любовью Дмитриевной Раевской. В декабре того же года прибывший в Арзамас епископ Нижегородский и Арзамасский Нектарий (Надеждин) за божественной литургией в Воскресенском соборе рукоположил Николая в сан диакона с последующим назначением на вакансию причетника в Николаевский женский монастырь[17]. Спустя два года, в 1867 г., диакон Николай был рукоположен в сан иерея и переведен из Николаевского женского монастыря в Алексеевскую общину.

Игуменья Алексеевского монастыря Евгения (Страгородская)

Арзамас

Начало XX в.

[Из открытых источников]

В 1866 г. в семействе Николая Страгородского родился первый ребенок – дочь Александра[18], а в следующем сын Иоанн – будущий патриарх Московский и всея Руси Сергий. Восприемниками при крещении у младенца стали его дед – протоиерей Иоанн Дмитриевич Страгородский и родная сестра его матери – Варвара Раевская. Таинство крещения в Воскресенском соборе над младенцем совершил иерей Николай Иорданский. В начале лета 1868 г. в семье родился третий ребенок – девочка, нареченная при крещении Марией, но рано умершая. В сентябре этого же года Любовь Дмитриевна скончалась от чахотки. Похоронили матушку на Всехсвятском кладбище города Арзамаса, которое, к сожалению, до нашего времени не сохранилось.

Николай Иоаннович остался один с двумя малолетними детьми. Овдовев, он вел строгую и скромную жизнь, поделив все свое время между церковью и семьей. В монастыре его любили за истовое служение Богу и всегдашнюю готовность к духовному руководству и помощи. В своем доме он установил распорядок жизни в строгом соответствии с общецерковными и монастырскими уставами.

Арзамас. Николаевский (Никольский) женский монастырь

[Из открытых источников]

Помощь в воспитании детей оказывали родственники. Основную заботу о них взяла на себя бабушка будущего патриарха Пелагея Васильевна. Помогали ей в этом няня Анна Трофимовна и сторож Воскресенского собора Елизарыч, у которого малолетний Ваня порой пропадал целыми днями.

На территории общины Иван и Александра бывали чуть ли не ежедневно, бегали и играли с девочками из монастырского приюта, ходили в гости к насельницам, которые были ласковы к сиротам. Можно сказать, что детство брата и сестры прошло в ограде Алексеевского монастыря, где священствовал их отец – иерей Николай Страгородский.

Александра и Иван Страгородские

1880-е

[Из открытых источников]

Монастырь, расположенный в конце Прогонной улицы, был примечателен тремя каменными храмами: Вознесения Господня, Успенским и больничным во имя преподобного Иоанна Лествичника и великомученицы Варвары. Главной святыней общины была местночтимая икона Божией Матери «Утоли моя печали» и образ святителя Николая Чудотворца. При обители существовали странноприимный дом, две больницы и разные мастерские. Воспитанницы обители обучались Закону Божиему, чтению молитв и псалтырей. Кроме того, юных насельниц в обязательном порядке по два часа в день обучали различным рукоделиям: сначала вышивке по канве, затем более сложному шитью золотом и жемчугом. Сестры Алексеевской общины славились изготовлением плащаниц, облачений и различных церковно-богослужебных вещей, вышитых золотом и серебром. Заказы на них поступали даже из Греции и Святой земли. Одна из изготовленных сестрами плащаниц, а также хоругвь были пожертвованы общиной в новоосвященный храм Христа Спасителя в Москве (1883), за что матушка Евгения была награждена золотой медалью для ношения на груди на Александровской ленте[19].

Диакон Николай Страгородский с матерью Пелагеей Васильевной

и сыном Иваном

[Из открытых источников]

В свободное от служб и иных забот по храму время отец Николай усердно занимался воспитанием и образованием своих детей: учил молитвам, обучал грамоте, церковной службе и труду. В его доме была хорошая библиотека, в свободное время он переплетал старые книги, в чем ему всегда оказывал посильную помощь маленький Ваня. На церковные службы мальчик ходил к своему деду – протоиерею Иоанну в Воскресенский собор и там прислуживал ему в алтаре.

Дальнейшее образование Иван Страгородский, как было принято в семьях духовенства, получил в приходском училище. Эти училища предназначались для первоначального образования и «подготовления детей к служению православной церкви», а также для дальнейшего прохождения семинарского обучения. Содержались они на средства епархиального духовенства и находились в ведении епархиального архиерея. В них бесплатно принимались дети православных духовных лиц, а из других сословий с оплатой. Училища имели четыре класса, учебная программа приближалась к программе четырех классов гимназий.

В восьмилетнем возрасте, после успешных «испытаний», Ивана определили в подготовительный класс Арзамасского духовного училища[20]. А на следующий год, отменно справившись с приемными экзаменами, он поступил в первый класс. Учащиеся проживали в училищном общежитии и два раза в год имели каникулы, на которые они направлялись по «отпускным билетам». Первый свой «отпускной билет» Иван получил 1 февраля 1877 г. В нем говорилось: «Предъявитель сего ученик первого класса Арзамасского духовного училища, Иван Страгородский, Училищным начальством уволен в дом родителя своего священника Николая Страгородского, сроком от означенного числа впредь до 13 февраля 1877 г. с тем, чтобы он, Страгородский, явился к означенному сроку в Училище и предъявил от отца своего духовного свидетельство о бытии в первую седмицу Великого поста на исповеди и причащении Св. Христовых Тайн»[21]. После окончания первого класса в итоговой именной ведомости об учениках напротив фамилии Ивана значилась запись: «поведение – очень хорошее», а в графе об успехах – «хорошие». В списке для отметок «экзаменических баллов» оценки Ивана по предметам выглядели так: священная история – 4, русский язык – 5, латинский язык – 5, арифметика – 4, пение – 3, чистописание – 3.

В училище особое внимание уделялось духовному воспитанию: ученики аккуратно посещали утренние и вечерние богослужения; перед обедом, ужином и после них читали молитвы; соблюдали посты, исполняли христианские исповеди и причастия. Штат учителей и наставников духовного училища насчитывал (в разные годы) от 9 до 12 человек. В распоряжении учителей и учащихся были училищная и ученическая библиотеки, насчитывавшие более трех тысяч книг, атласов, стенных карт, периодических изданий и других необходимых учебных пособий.

Среди основных преподаваемых в духовном училище дисциплин следует назвать церковный устав с кратким изъяснением богослужения Православной церкви, катехизис, священная история, русский язык с церковнославянским, греческий и латинский языки, арифметика, география, чистописание и церковное пение. По воскресеньям и праздничным дням ученики под наблюдением воспитателя шли в церковь, где каждый вставал на отведенное ему место. Присутствовала в училище и система мер воспитательного воздействия. Лучшие ученики награждались книгами Священного Писания, некоторым даже выдавалась стипендия. Ну а для искоренения проступков учеников и их исправления применялись взыскания: внушение, строгое внушение, предупреждение об оставлении без казенного жалования, карцерное заключение; крайняя мера – увольнение из училища применялась только в том случае, когда виновный мог своими поступками оказывать дурное влияние на других учеников.

В 1880 г., в возрасте 13 лет, Иван Страгородский завершил учебу в училище, впереди его ждали приемные испытания и поступление в Нижегородскую духовную семинарию, которая на то время считалась одной из лучших в Центральной России.

Постижение богословских наук:
Нижегородская духовная семинария,
Санкт-Петербургская духовная академия

Переход из училища в семинарию привнес в жизнь Ивана Страгородского существенные изменения: новые обстановка, учебные предметы, преподаватели, товарищи. Нижний Новгород поражал, в сравнении с патриархальным Арзамасом, своими размерами и численностью населения, темпом жизни и количеством достопримечательностей.

Прекрасным было здание семинарии – довольно обширное и благоустроенное, украшенное по фасаду массивными колоннами. Располагалось оно на живописном месте, на широкой площади, прямо против ворот нижегородского Кремля, ведущих к кафедральному собору и губернаторскому дому. От семинарии открывался прекрасный вид на низменный берег Волги.

В семинарии преподавалась масса предметов, больше двадцати. Освоить их в одинаковой мере успешно было невозможно, а потому ученики негласно разделили их на главные и второстепенные, соответственно отдавая им больше или меньше усилий и времени. Учебные занятия в классах были два раза в день: с восьми до двенадцати часов утра и от двух до четырех часов дня; каждый урок длился два часа. Учителя спрашивали заданные накануне задания, и качество ответов отмечали в своих записных книжках. Туда же заносились и отметки за сочинения семинаристов, которые весьма существенно влияли на место в ежегодном итоговом разрядном списке[22]. Преподаватели хорошо знали успехи каждого ученика, вследствие чего ежегодные экзамены производились больше для формы. Проводились они два раза в год, перед Рождеством Христовым и перед летними каникулами (с 15 июля до 1 сентября), продолжались недолго, спрашивали не каждого ученика по каждому предмету, так что для каждого класса назначалось времени не более двух-трех дней. Во время экзаменов давались темы для экспромтов-сочинений на русском и латинском языках, которые писались в классах.

Нижний Новгород. Духовная семинария. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Вид на Волгу. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мост через Оку. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Мининский сад. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Церковь Георгия Победоносца. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Нижний Новгород. Сад у Главного дома.

Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Ивану Страгородскому повезло, именно в год поступления в семинарию его родственник – священник Василий Димитриевич Страгородский, брат деда Иоанна Димитриевича, был переведен в одну из нижегородских церквей. Иван имел возможность посещать родственника и жить у него в праздничные и воскресные дни. В старших классах Иван смог оценить незаурядность своего двоюродного деда. Тот оказался знатоком крестьянской жизни, знакомил своего двоюродного племянника с этнографическими записями, которые он собирал всю жизнь, рассказывал о повседневных и праздничных культурно-религиозных традициях, которых Иван и не мог знать, проживая в городе.

Оказавшись в губернской столице, Василий Димитриевич стал активно собирать сведения и воспоминания, свидетельства и занимательные случаи из жизни нижегородских архиереев. Особенно много набралось информации об епископе Иеремии (Соловьеве), возглавлявшем Нижегородскую кафедру в 1850–1857 гг. Как правило, за вечерним чаем отец Василий читал двоюродному внуку-семинаристу свои записи[23]. В частности, было много рассказов о властном характере и строгом отношении Иеремии к местному духовенству. Например, однажды Иеремия удивил весь город, запечатав на Страстной неделе и на всю Пасху Благовещенский собор. Как оказалось, он, проезжая в Страстную пятницу мимо этой церкви, вдруг увидел то, что его и удивило, и расстроило, – находившиеся под этой церковью бакалейные лавки были открыты и вовсю торговали! Этого было достаточно, чтобы осерчавший архиерей закрыл лавки! Несмотря на ропот и просьбы снять печати хотя бы на первый день Пасхи епископ остался непреклонен. Сложными были у него и отношения с властью. Рассказывали, например, такой случай. Приезжает Иеремия служить литургию в Нижегородский ярмарочный собор. Ему подают облачение, но оно оказывается не тем, что он заранее назначил. На вопрос, почему так. Ему отвечают, что таково распоряжение нижегородского губернатора князя М. Урусова. Епископ, посчитав такое вторжение в его права незакономерным, написал «сердитое» письмо губернатору, и скандальное дело чуть ли не дошло до Петербурга.

Иеремия (Соловьев), архиепископ Нижегородский и Арзамасский

[Из открытых источников]

…В 1886 г. семинарский курс был завершен, и намечена следующая цель – Императорская Санкт-Петербургская духовная академия! Выбор в пользу столичной академии не являлся случайным, пожалуй, она была лучшей среди других академий: Московской, Киевской, Казанской. В то время Академия блистала именами крупных ученых. Священное Писание Ветхого Завета читал один из лучших знатоков ветхозаветного текста Ф. Г. Елеонский, автор «Истории израильского народа в Египте»; философию преподавал М. И. Каринский, подвергший критике кантовскую гносеологию в своей работе «Об истинах самоочевидных»; логику – А. Е. Светилин. Особенно хорошо было представлено славными именами историческое отделение. Там читали курсы такие корифеи, как И. Ф. Нильский, известный византолог; М. О. Коялович, И. С. Пальмов, крупнейший специалист по истории славянства; профессор-протоиерей П. Ф. Николаевский; церковную археологию и литургику читал Н. В. Покровский, известный знаток христианской иконописи, курс догматического богословия – нижегородец А. Л. Катанский.

Правда, в 1886 г. из Нижегородской семинарии вызова в Академию не было, т. е. не было квоты на казенное содержание для выпускников Нижегородской семинарии. Поступать можно было, но только на общих основаниях, в состязании с другими абитуриентами. Иван Николаевич Страгородский вместе со своим товарищем Иваном Павлиновичем Слободским отправились покорять столицу на свой страх и риск, как тогда говорили, волонтерами.

Это было первое для Ивана дальнее путешествие. Сначала несколько часов трясся он на тарантасе от Арзамаса до Нижнего Новгорода. Потом, воссоединившись с другом, долгие часы поездом они добирались до Москвы, откуда уже ходили пассажирские поезда до Петербурга. Переночевав у знакомого, на следующий день с баулами волонтеры прибыли на Николаевский вокзал и заняли свои места в общем вагоне. Предстояли долгие 13–14 часов, с продолжительными стоянками поезда на каждой из многочисленных станций. Юных путешественников спасало любопытство, с которым они разглядывали своих попутчиков и открывавшиеся за окном неизвестные доселе пейзажи, дороги, поселки, храмы, людей…

Москва. Николаевский вокзал. Открытка

[Из открытых источников]

Паровоз. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Санкт-Петербург. Николаевский вокзал (в настоящее время – Московский). Открытка

[Из открытых источников]

Только поздним вечером друзья приехали в Санкт-Петербург. Здесь их встретили серое, свинцовое небо и моросящий дождь, хотя была только вторая половина августа. Повеяло холодком, пахнуло каким-то нерусским духом, и народ показался им каким-то особенным, не таким благодушным, как москвичи, сумрачным, чем-то озабоченным, быстро куда-то бегущим. Словом, невольно сжалось сердце, захотелось поскорее бежать из этого неприветливого города. Но нужно было смириться и жить, чтобы войти в храм науки. С трудом удалось найти извозчика, знавшего, где находится Академия. Тогда это был тихий, далекий от центра столицы уголок: храмы, кладбища, монастырские корпуса, маленькие деревянные домишки в прилегающих улицах, показавшиеся так похожими на то, что было в Арзамасе и Нижнем Новгороде. Остановились в слободке, помещающейся за Обводным каналом, как раз против Академии, – обычное местопребывание волонтеров.

На следующее утро отправились в Академию. Здесь уже собрались около 100 человек, половина из которых – волонтеры. Подавляющее большинство приехало из захолустных углов, это были дети сельских священников и дьячков. Проверочные испытания велись по основным семинарским предметам, за исключением сельского хозяйства, естественных наук и медицины. Экзамены в течение четырех дней проходили в зале публичных собраний, одновременно по трем-четырем предметам в день. В разных местах зала стояли столы, за которыми сидели профессора и бакалавры Академии, преподаватели. За главным столом, посередине зала, сидел ректор Академии епископ Арсений (Брянцев), одновременно бывший и профессором Академии.

Сохранившиеся материалы свидетельствуют о весьма различном уровне знаний, продемонстрированных абитуриентами. К примеру, комиссия, подводившая итоги проверочных испытаний по литургике, отмечала, что «в ответах на вопросы о хронологии и истории встречались грубые ошибки»; «об источниках из истории богослужения воспитанники имеют крайне скудные сведения и сбивчивые понятия», а также что обнаружено было «равнодушие воспитанников к богослужению и отсутствие должного знания о нем». В итоговой записке о результатах экзаменов по Священному Писанию Нового Завета говорилось: «Ответы экзаменовавшихся воспитанников были вообще удовлетворительными, большинство высказало более или менее точные и обстоятельные сведения как по истории, так и в толковании наиболее важных мест Священного текста».

По результатам вступительных испытаний треть абитуриентов, получивших неудовлетворительные оценки на письменных и устных экзаменах, не были приняты в Академию.

Но Иван Страгородский успешно преодолел экзаменационный барьер и оказался в числе тридцати пяти лучших, зачисленных на казенное содержание. В составленном же разрядном списке студентов он был и вовсе шестым. Из плохонькой гостиницы вместе с другом он переселился в академическое здание. Студенты распределялись в комнатах общежития по землячествам. Нижегородское, Рязанское, Олонецкое и Смоленское землячества размещались в одном большом зале второго этажа с окнами на Обводный канал и ректорский корпус. В качестве «надзирателя» к ним прикрепили студента старшего курса.

По внешнему виду Иван Страгородский был не особо примечателен среди студентов: высокий, худощавый, немного неуклюжий, в очках и с непослушными волосами. Но при близком знакомстве это впечатление менялось коренным образом: Иван Николаевич оказался человеком на редкость мягкого характера, был приветливым и ровным со всеми. К тому же он обладал прекрасным басом, и новые товарищи были буквально очарованы, когда он в первый же вечер со своим подголоском И. П. Слободским запел народные песни и особенно духовные стихи калик перехожих. Умение петь сопровождалось умением играть на фисгармонии. Иван любил этот инструмент и очень удачно импровизировал церковную музыку. Популярность Страгородского среди товарищей быстро росла, с некоторыми из них его связала искренняя и глубокая дружба, сохранившаяся на всю жизнь.

К. П. Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода в 1880–1905

1880-е

[Из открытых источников]

Началась академическая жизнь: лекции, занятия в библиотеке, курсовые и семестровые сочинения, службы в академической церкви, подготовительные домашние занятия, экзамены.

Внутренняя жизнь Академии выстраивалась по Уставу, принятому в 1884 г. и, конечно, несшему на себе последствия первомартовского покушения (1881) на Александра II, поскольку охранительным изменениям подверглись все аспекты внутренней и внешней политики России. Главным двигателем и заправителем преобразований прежнего (1869) Академического устава был тогдашний относительно недавно назначенный (1880) обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев. Он стремился вернуть академическую жизнь к эпохе начала XIX столетия. В результате «свобод» в академической жизни становилось все меньше: например, Совет академии был низведен на степень как бы совещательного при ректоре органа; тогда как расширившиеся права и возможности ректора делали его власть «всеведущей», распространявшейся на все и вся в пределах Академии.

Лекции начинались с 9 часов утра и продолжались до 1 ³/₄ часа дня и затем от 3 до 4 часов. Читалась каждая лекция один час с четвертью. На младшем курсе преподавались логика, психология, история философии, словесность, гражданская история общая, гражданская история русская, математика, физика, а из богословских предметов – Св. Писание и патристика. Из языков – греческий, латинский, немецкий, французский – обязательные для всех студентов и английский – необязательный. Вскоре «академики» уразумели плюсы и минусы учебной жизни, где главным были успехи в деле сочинения множества письменных работ, включая и подготовку самостоятельных проповедей. Они «поднимали» или «опускали» студента по шкале успеваемости. А потому студенты посещали лишь лекции любимых и интересных для них преподавателей. У других или сидели в классе, занимаясь в это время чем попало, или скрывались в так называемых катакомбах – хлебопекарне и иных подобных местах, куда инспектор, проверяя наполняемость классов, почти не заглядывал. Отчет в усвоении лекционного курса студенты давали на экзаменах два раза в год – рождественских и перед летними каникулами. Экзамены велись так же, как в семинариях, т. е. спрашивали не каждого студента по каждому предмету, а одного – по одному, следующего – по другому. Но эти ответы не особенно ценились, главными были сочинения, не менее четырех за год!

Каждый день, кроме канунов и утра праздников, полагались вечерние и утренние молитвы, которые совершались в академическом храме, с обязательным на них присутствием всех студентов и инспектора или его помощника. Посещение богослужений в воскресные и праздничные дни так же было обязательно для всех студентов, причем они должны были стоять рядами, студенты старшего курса – на правой стороне, младшего – на левой. Даже в столовую они должны были идти попарно, не ранее звонка и прибытия помощника инспектора, который ходил по столовой в течение всего обеда и ужина, наблюдая за порядком. Утром, после молитвы, в 8 часов, и вечером в 4 часа полагался чай с сахаром и булкой.

Покидать Академию и уходить в город можно было только два раза в неделю – в воскресенье и четверг. Причем каждый уходящий обязан был записываться в особую книгу с указанием зачем и куда намерен отправиться. По возвращении из города студенты со своими отпускными билетами должны были являться к инспектору, к 9 часам вечера. В 11 часов запирались все комнаты, кроме спален. Правда, такие строгости царили преимущественно на младших курсах. По мере «роста» порядкового номера курса исчезали и сложности академической жизни. На старшем курсе преподавались догматическое богословие, нравственное богословие, обличительное богословие, история и обличение русского раскола, церковная история древняя, церковная история новая, русская церковная история, литургика, церковное законоведение, гомилетика, греческий язык, еврейский и новые языки.

Ивану Страгородскому, как и всем тогдашним студентам, повезло с инспектором и ректором Академии, которым в 1885–1892 гг. был архимандрит, а с 1887 г. епископ Антоний (Вадковский). В его времена студенты активно «пошли в народ», положив начало устройству внебогослужебных собеседований от «Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной церкви» на рабочих окраинах столицы. Ректор, стремясь быть ближе к своим ученикам, завел богословские собеседования в своей квартире, приглашая не только студентов, но и преподавателей.

В то время учебный план Академии включал предметы двух отделений – исторического и литературного. Студент Страгородский взял для изучения предметы исторического отделения, дополнительно записавшись на курсы иностранных языков: английского, немецкого и древнееврейского. Обладая хорошим голосом, почти ежедневно участвовал в богослужении в академическом храме. Для самообразования студент Страгородский занялся изучением текста и толкования Священного Писания и святоотеческой литературы. Очень скоро Иван стал выделяться среди студентов своими незаурядными познаниями, его курсовые сочинения отличались глубиной мысли и эрудицией. Светские удовольствия, которым отдавали дань многие его товарищи, Страгородского не интересовали, зато он неизменно присутствовал на ежедневных академических богослужениях.

Один из сокурсников Ивана Страгородского, в последующем архиепископ Варфоломей (Городцев) вспоминал:

«Действительно яркой звездой… курса был Страгородский Иван Николаевич… Он с первых же дней заявил себя внимательным отношением к так называемым семестровым сочинениям, вдумчиво прочитывал нужные книги, для чего посещал Публичную библиотеку, слушал лекции и на экзаменах давал блестящие ответы… Еще на третьем курсе он начал усердно изучать творения святых отцов Церкви и знакомиться с мистической литературой… Под влиянием отеческой и аскетической литературы в сердце Ивана Николаевича стало зреть и крепнуть желание принять монашество, и он еще студентом решил поехать в Валаамский монастырь, чтобы опытно изведать подвижническую жизнь иноков этого строгого по уставу монастыря… Он… очень любил творения Тихона Задонского, Феофана Затворника… В беседах он и меня звал в монашество: “Оставь, – говорил он, – мертвым погребать своих мертвецов”»[24].

При переходе на второй курс студент Иван Страгородский в разрядном списке академического курса занимал 14-е место, на третий – второе; на четвертый – третье.

Остров Валаам

1890-е

[Из открытых источников]

Летом 1889 г., перед последним четвертым курсом, Иван Страгородский со своим однокашником Яковом Ивановым отправились на богомолье на Валаам. Пробыли они там все летние каникулы. Иван работал в монастырской канцелярии, а Яков занимался всякого рода физической работой в монастырском хозяйстве. Там к ним обоим и пришло решение принять монашество. Свою роль в этом сыграли и настойчивые призывы академического инспектора архимандрита Антония (Храповицкого) к студентам воспринять монашеский сан, чтобы послужить всей жизнью своею Церкви. К слову сказать, учеником архимандрита Антония был и Василий Беллавин – будущий патриарх Московский, учившийся несколькими курсами старше Ивана Страгородского. Мы не знаем, насколько они были знакомы, но можно предполагать, что пути их в Академии пересекались, как будут пересекаться они и в будущем. Студент Страгородский привлекал архимандрита Антония своими блестящими способностями, благостностью и чисто православным пониманием богословия. О характере складывавшихся между ними отношений можно судить по подарку, который Сергий сделал после окончания Академии своему учителю и другу. Он подарил ему панагию с изображением Владимирской Божьей Матери, на которой была сделана надпись: «Дорогому учителю и другу. Дадите от елея вашего, яко светильницы наши угасают» (Мф. 25, 8).

Санкт-Петербургская духовная академия

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Решение Ивана и Якова потрясло товарищей по Академии. Терять двух самых любимых членов молодого кружка, сложившегося за три года совместной жизни, было нелегко. Тем более что оба они должны были оставить привычную академическую жизнь, покинуть свои комнаты и своих друзей и перейти в новое окружение академических иноков. Товарищи взволновались, были попытки убедить, отговорить, были и горячие дискуссии, но желаемых результатов они не дали. Тогда решили написать отцу Ивана Страгородского, чтобы с его помощью отговорить сына от монашеского выбора. Протоиерей Николай Страгородский специально приезжал в столицу, говорил с сыном о его решении и в конце концов дал свое благословение на этот шаг.

30 января 1890 г., в День памяти Трех Святителей, в академической церкви совершался обряд пострижения двух студентов четвертого курса Академии Ивана Николаевича Страгородского и Якова Федоровича Иванова. Медленно шествовали юноши, босые, в длинных белых рубахах под черными мантиями, в сопровождении монахов. При пении стихиры «Объятия Отча тверзти ми потщися», с частыми остановками и коленопреклонениями процессия прошествовала в академический храм. На солее их встретил ректор Академии епископ Выборгский Антоний (Вадковский) вопросом:

– Что пришли есте братия?

И доносятся едва слышные ответы:

– Желая жития постнического.

Затем последовали обычные при пострижении вопросы о монашеских обетах и смиренные ответы постригаемых: «Ей Богу содействующу», закончившиеся троекратным предложением епископа Антония подать ему ножницы для пострижения.

И… кульминация – пострижение. Нет более Ивана Страгородского. Есть инок Сергий, взявший себе это имя в честь одного из чудотворцев Валаамской обители. Его товарищ взял имя другого валаамского чудотворца – Германа.

Антоний (Вадковский), епископ Выборгский, ректор Духовной академии

[Из открытых источников]

Напутственное слово сказал епископ Выборгский Антоний (Вадковский), указав новопостриженникам на смирение как на венец нравственного совершенства. Здесь же присутствовали епископ Смоленский и Дорогобужский Гурий (Охотин) и управляющий Синодальной канцелярией В. К. Саблер.

В сборнике статей и материалов, посвященном Сергию Страгородскому, выпущенном Московской патриархией еще в 1947 г., опубликованы некоторые воспоминания однокурсников Сергия об этом периоде его жизни. Один из них, в будущем архиепископ Новосибирский Варфоломей (Городцев) писал: «Скоро молодой инок Сергий был рукоположен во иеродиакона и стал служить в академической церкви: служба молодого иеродиакона своим глубоким воодушевлением производила на всех присутствующих в церкви большое впечатление. И я вот сейчас помню, как молодой иеродиакон после принятия Святых Таин, полный умиления, держа в руках святой потир, возглашал: “Со страхом Божиим и верою приступите”. Помню его прекрасное, всегда осмысленное чтение Святого Евангелия, а особенно помню то особое впечатление, которое производило на меня чтение им Святого Евангелия в Великий вторник»[25].

Архимандрит Антоний (Храповицкий) (в центре) с иеромонахом Сергием (Страгородским) и студентами Академии

[Из открытых источников]

После пострижения Сергий поселился в отдельной комнате, подальше от студенческого шума. В тихой монашеской обстановке, под руководством инспектора Академии архимандрита Антония (Храповицкого) прошли последние полгода учебы. Они были посвящены работе над кандидатской диссертацией на тему «Православное учение о вере и добрых делах». Сама тема уже достаточно наглядно свидетельствовала о богословской зрелости автора и его умонастроении. Для исследования был взят один из самых трудных вопросов христианской догматики и учения о нравственности. С одной стороны, он стремился критически осмыслить позицию Римско-католической церкви, согласно которой для оправдания человека перед Богом требовалось наличие добрых дел, а недостаток их мог быть восполнен из запаса сверхдолжных заслуг святых; с другой – анализировал протестантскую этику, которая ставила спасение человека в зависимость только от его веры во Христа, полагая, что добрые дела, как бы ни были они значительны, не спасут человека, и только праведность Христа покроет грешника как ризою. Православное нравственное богословие, возражая и католицизму, и протестантизму, стремилось утвердить собственное видение этой проблемы, сформулировать точно и ясно взаимоотношение между верой и добрыми делами. Этой же цели придерживался и иеромонах Сергий.

Академический домовый храм

Конец XIX в.

[Из открытых источников]

Сергий Страгородский, иеромонах

1890

[Из открытых источников]

На последнем курсе Сергий близко сошелся со своим научным руководителем профессором А. Л. Катанским[26]. Конечно, кроме единства взглядов на тему богословского исследования их связывало и «нижегородское» родство. Обсуждая постепенно обретавшую форму и содержание кандидатскую работу или в классной комнате Академии, или в домашнем кабинете профессора, они находили время пообщаться о родной Нижегородчине, учебе в общей для них Нижегородской семинарии. Как-то в один из таких дней Сергий поинтересовался:

– Кто же Вам запомнился из земляков-семинаристов?

– Могу припомнить печально известного Н. А. Добролюбова, выходца из священнической семьи.

– Что ж и в семинарии он был бунтарем?

– Нет-нет, в то время он поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного, изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. В семинарии ходили слухи о большой его даровитости и необыкновенном трудолюбии. Рассказывали, что он писал огромные сочинения на задаваемые темы, просиживал за ними целые ночи. Его родители отбирали у него даже свечи для прекращения его ночных занятий. Учился он в богословском классе семинарии и был первым по списку.

– А после семинарии Вы его видели?

– Не могли мы с ним встречаться. Я – в Академии, он – в литературных салонах…

– Говорят, он рано умер и его могила где-то в Петербурге?

– Это так… и я там даже был. Правда, только один раз.

Недоумение читалось на лице Сергия. Профессор уловил немой вопрос и продолжил:

– Был ноябрь 1861 г. …Похороны почившего Добролюбова намечались на Волковом кладбище. Мы, трое студентов, знавшие его по семинарии, посчитали необходимым как его земляки присутствовать на похоронах. Не скрою, было и простое любопытство: увидеть тогдашних литературных кумиров. В тайне от всех (был обычный учебный день) рано утром отправились на кладбище. Видим печальную процессию, человек тридцать-сорок. Почему-то большинство из них в очках, очень небогато и неряшливо одеты. Гроб внесли в церковь… и вся эта литературная братия приняла самые непринужденные позы, многие встали спинами к иконам и алтарю, о чем-то разговаривали. Приготовившийся начать литургию священник даже вышел из алтаря и в энергических выражениях попросил присутствующих вести себя приличнее в храме.

– Так что, они злокозненные безбожники?

– Так говорили и думали многие… Но я твердо не знаю. Хотя, как я заметил, ни один из литераторов ни разу не перекрестился в течение литургии и отпевания… Когда гроб вынесли и опустили в могилу, известный тогда поэт Н. А. Некрасов продекламировал хриплым и каким-то глухим и сиплым голосом известное предсмертное стихотворение покойного: «Милый друг, я умираю». Затем выступил приобретший тогда популярность публицист Н. Г. Чернышевский. С очень желчным лицом, с визгливым голосом, неприятно действующим на нервы. Он прочитал отрывки из дневника покойного, присоединяя к прочитанным местам свои комментарии, пропитанные такою же желчью, как и его лицо. Все завершилось коротенькой речью какого-то студента-медика…

Помолчав, Катанский завершил свой рассказ: «Как жаль, что столь неординарный по способностям и уму человек, растратил жизнь на пустяки, не свершив ничего достойного для церкви и Отечества»[27].

Надгробие на могиле Н. А. Добролюбова Санкт-Петербург, Волково кладбище

[Из открытых источников]

9 мая 1890 г. иеромонах Сергий блестяще завершил свое богословское образование. И рецензенты, и оппоненты, и его руководитель сошлись во мнении, что диссертационная работа стала плодом долгих самостоятельных размышлений и искренним выражением сложившегося у автора взгляда на разбираемый им вопрос, что в ней проявилась редкая для студентов начитанность в святоотеческой литературе.

Всего академический курс в 1890 г. окончили 70 человек. Свыше двух третей из них в будущем примут священнический сан, а восемь станут епископами, и все они с честью и усердием послужат церкви. В субботу, 9 июня, Совет академии утвердил список из 47 кандидатов-магистрантов, среди которых первое место занял иеромонах Сергий.

По традиции завершающим моментом торжества по поводу окончания учебы был совместный товарищеский обед выпускников. На этих обедах могли присутствовать все окончившие Академию в предыдущих выпусках, правда, за исключением выпускников, достигших архиерейского сана. В этот раз среди гостей старейшим был редактор «Церковно-общественного вестника» А. И. Поповицкий, а самым знатным – духовник царской семьи протопресвитер придворного духовенства И. Л. Янышев.

По действовавшему академическому уставу Сергий Страгородский мог остаться при Академии в качестве стипендиата для защиты магистерской диссертации и подготовки к профессорскому званию. Перед молодым монахом открывалась блестящая перспектива ученой карьеры. Но он избрал иное – миссионерское служение. 11 июня им было подано прошение на имя ректора Академии епископа Антония с просьбой отправить на службу в состав Японской православной миссии. Без промедления, 13 июня, последовал указ Святейшего синода о его назначении. 15 июня указ поступил в Академию «для зависящих распоряжений». Оставалось немногое: получить золотой наперсный крест, полагавшийся по характеру новой церковной службы, заграничный паспорт, подъемные и прогонные деньги.

Предполагая долгую разлуку с близкими, Сергий съездил на родину, в Арзамас. В родном городе он посетил в монастырской больнице свою няню Анну Трофимовну, которая в тот раз болела и с которой он простился по-родственному. Больше Сергий ее никогда не увидит. Не забыл он и своей родной Академии, где только что было организовано Общество вспомоществования бедным студентам, в адрес которого он отправил свой первый взнос – 200 рублей.

Теперь молодой иеромонах Сергий Страгородский был готов к началу своего миссионерского служения.

Зададимся вопросом: почему именно Японию выбрал иеромонах Сергий Страгородский? Думается, что ответ находится в плоскости масштабных изменений, которые с конца 1860-х гг. переживала Япония в т. н. период просвещенного правления императора Муцухито, объявившего о масштабных реформах во всех сферах государственной и общественной жизни. О преобразованиях в стране, закрытой для европейцев на протяжении многих веков, писала вся мировая пресса, в том числе и российская, возбуждая любопытство и интерес. Европейскую и мировую общественность удивляла способность японцев усвоить иностранный опыт и знания для развития своей страны, превращения ее в современную индустриальную великую державу.

В начале 1860-х гг. японцы смотрели на иностранцев как на «зверей», а на христианство как на «зловредную секту», к которой могут принадлежать только отъявленные «злодеи и чародеи». С «открытием страны» в нее хлынул поток католических и протестантских миссионеров, ставивших перед собой амбициозную цель – быструю христианизацию страны.

Имела возможность действовать в Японии и Православная миссия. К 1889 г. она насчитывала 17 614 христиан-японцев, 24 священнослужителя, из них только четверо русских, 125 проповедников. Издавался православный журнал «Церковный вестник».

Наверное, Сергию хотелось стать соучастником миссионерского делания Российской православной церкви, быть причастным к делу христианизации целого народа, когда казалось, что на Земле больше нет уголков, где бы не было известно о миссии Христа.

Глава 2
На миссионерском и педагогическом поприще. 1890–1905

Японская духовная миссия… посольская церковь в Афинах (Греция)

Для миссионера Сергия Страгородского путь в Японию начинался в Арзамасе. К концу дня в экипаже он добрался до Нижнего Новгорода и… на вокзал. Паровоз уже стоял под парами и казалось только и ждал Сергия с его бесчисленными чемоданами, баулами, коробками и коробочками. Объявлена «пятиминутная готовность» и вот гудок, и в путь!

Прибыв в Москву, Сергий свершил пару давно намечавшихся паломнических выездов – в Звенигород, с его Саввино-Сторожевским монастырем и Успенским собором на Городке; затем – в Новый Иерусалим, в Воскресенский монастырь!

И вновь вагон, и вновь дорога, и новая остановка – Киев – мать городов русских! Последняя служба на Успенье в России в лаврском храме! 17 августа, в 9 утра поезд прибыл на конечную станцию – Одесса. Три дня бесконечной суеты: получить багаж, запастись св. миро и св. дарами, собрать воедино церковные облачения, антиминсы и прочие необходимые вещи как для церковного служения на корабле, так и на новом месте служения. А еще надо было посетить множество присутственных и неприсутственных мест, где получить справки, разрешения, документы!

Звенигород. Успенский собор на Городке

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Новоиерусалимский Воскресенский монастырь

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Киево-Печерская лавра

Начало XX в.

[Из открытых источников]

20 августа пролетка привезла иеромонаха Сергия в одесский порт. На берегу уже суетилась плотная разноликая толпа, осаждая пароход. Разглядев название «Кострома», не размышляя и не оглядываясь по сторонам, по трапу взобрался на корабль и быстро проник в каюту: четыре кровати по две с каждой стороны друг над другом. Умывальник. Тумбочка на петлях. Тесное замкнутое пространство. Сложив свои вещи, вышел на палубу, чтобы подышать и оглядеться. Корабль представился огромным черным чудовищем о трех мачтах. С высоты верхней палубы, где и размещалось его временное жилище, глянул вниз: там по-прежнему шевелилась неуменьшающаяся в размере толпа желающих, как и он, оказаться на корабле. Над ней стоял стон: каждый считал своим долгом что-то кричать, кого-то призывать, кому-то и что-то разъяснить… Около пяти часов вечера был дан первый свисток. Спустя час еще один. Наконец третий свисток! Убраны сходни, отданы канаты и… прощай Россия! Пароход вздрогнул, запыхтел и медленно-медленно начал поворачиваться от берега. Толпа на берегу и толпа на палубе вместе с матросами начали кричать «ура!», махать шляпами, платками и просто руками. Тихим ходом спустя полчаса корабль вышел в море и встал на рейд. Пассажиры разбрелись по своим каютам, на палубе остались лишь молодые офицеры, только что выпущенные из школ и следовавшие в Восточную Сибирь к местам своей первой службы. Было небольшое число гражданских – только что испеченный доктор, едущий практиковать на Сахалин; туда же направлялся архитектор, а еще торговцы, журналисты и немногие путешествующие.

В 1888 г. судно было закуплено в Великобритании, в Ньюкасле, на верфи фирмы «Hawthorn R & W. Leslie & Со». Получило название «Кострома» и прибыло в Одессу, где было введено в эксплуатацию на линии Одесса – Владивосток: перевозились войска, грузы, пассажиры. В 1904 г. с началом Русско-японской войны переоборудовано под госпиталь на 200 коек. В мае 1905 г. корабль был захвачен японским крейсером «Садо-Мару», но спустя два месяца освобожден, вернулся во Владивосток, а затем в Одессу, снова вошел в состав Добровольного флота. Осенью 1913 г. во время очередного рейса на Дальний Восток был выброшен штормом на Карагинскую косу п-ва Камчатка, названную в дальнейшем «Костромская». Снять судно с отмели не успели, так как оно было разграблено японскими рыболовными бригадами. Остатки остова судна были переданы на строительство школы в с. Карага. Еще в 1998 г. при сильном отливе недалеко от берега можно было увидеть остатки механизмов судна.

Корабль Добровольческого флота «Кострома»

[Из открытых источников]

На борту предстояло пробыть долгих два месяца. Уже вечером Сергий заполняет свой дневник первыми впечатлениями от расставания с Россией: сведениями о некоторых своих попутчиках, с кем удалось познакомиться; о маршруте плавания и планах, среди которых изучение японского языка, чтение книг. С ним его «хорошие друзья» – японский перевод Октоиха, «Лексикон» Рошкевича, «Грамматика японского языка» Смирнова, американское издание Нового Завета на японском языке. Разглядывая таинственные иероглифы, за которыми пока только угадывалось их значение, Сергий понимал, что все это, чтобы быть принятым в далекой и чужой стране, придется изучить и уже после этого других учить Христовой жизни.

На следующий день в десять с половиной утра был молебен. На верхней палубе устроили что-то вроде палатки из больших флагов. Поставили покрытый золотым облачением стол. На нем – икону, крест, Евангелие, два подсвечника. Составился импровизированный хор из случайно нашедшихся певцов. Другая служба устроена была в семь часов вечера для команды и пассажиров третьего класса. Так отныне и завелось во время всего плавания, за исключением дней ненастных и штормовых. Сергий был единственным священником на корабле, а потому и выбора у него не было – служил ежедневно, а потом к нему по всяким вопросам стали постоянно обращаться офицеры и матросы из команды и из числа пассажиров.

Первая большая остановка – Константинополь. По мере приближения к берегу становились видными холмы, кипарисы, минареты, дворцы, дома, а на заднем плане – Святая София. Чудесный, дивный город! В компании таких же любопытных россиян Сергий сошел на берег, устремившись к Софии. Вблизи все оказалось не так торжественно и дивно: какое-то скопление сооружений и пристроек, некрасивые, облезлые они загромождали Храм. Вошли во внутренний двор, обнесенный высоким забором. Посредине огромный фонтан, вокруг палатки и просто столы, заваленные всякой всячиной. Наконец вошли в самый собор – велика, грандиозна Святая София! Но как-то тяжело созерцать ее поруганное величие. Этот мусульманский помост на месте алтаря, эти неуклюжие почти до полу спускающиеся тощие люстры, эти нелепые зеленые щиты, которыми закрыты христианские изображения над и между арками! Как это все грустно, как это диссонирует, как это неуместно здесь! Громадная площадь храма устлана циновками. У стен какие-то загородки. Посредине огромные доски с возвышениями и без них, должно быть, места каких-нибудь мулл. На левой стороне (от входа) у алтаря (бывшего) на колонках крытое место султана. Кое-где, больше у дверей, были видны коленопреклоненные фигуры молящихся мусульман. Иногда доносились их всхлипывания и бормотание. А когда-то целые сотни священников, диаконов и певцов в богатейших одеждах наполняли теперь опустевший и уничтоженный алтарь. Когда-то было здесь великолепие, перед которым бледнел храм Соломона. Все прошло. Все поругано, заброшено, осквернено. Тяжело и грустно…[28]

Константинополь. Храм Святой Софии. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Константинополь. Храм Святой Софии. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

На улицах Константинополя. Танцующие дервиши. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Вышли в Средиземное море… И здесь столкнулись с тем, о чем все знали, читали и даже готовились. Стояла мертвая зыбь. Ни ветра, ни волн, а пароход качается. Пассажиры приготовились страдать морской болезнью. Ни в Аден, ни в Перим зайти не удалось – там свирепствовала холера. Была лишь небольшая остановка в Порт-Саиде для заправки водой и топливом, и вновь в путь. Пассажиры были готовы созерцать рукотворное восьмое чудо света – Суэцкий канал. Но вскоре все поняли, что жестоко просчитались. Грандиозность канала умом понятна, но незаметна, особенно с борта большого парохода, каким была «Кострома». Канал казался канавой, а его берега были томительно однообразны, пустынны, желты. С трудом дождались, когда наконец прошли, проползли канал и вышли в Красное море.

За бортом день за днем вода… вода… кругом вода. Изредка попадались встречные пароходы, рыбацкие шхуны, а еще зеленые и желтые, гористые и низменные острова. На горизонте, в дымке или в прозрачном и чистом воздухе, берега стран, названия которых юный миссионер знал только по картам и атласам… А вот теперь он рядом с ними, видит наяву. Ветер как назло стих. Температура поднялась до 26 градусов. В каюте нельзя было пробыть и нескольких минут. Все высыпали на палубу и проводили там весь день. Над палубой натянули двойной тент, но и под ним было не легче. Удушающая смертельная жара. Особенно тяжело было на нижней палубе. Несколько человек умерло, не справившись с жарой.

Наконец достигли о. Цейлон и встали на рейд в Коломбо. Пока корабль в течение нескольких дней стоял, заправлялся и брал на борт попутный груз, наиболее смелые, среди них и Сергий, сошли на берег и отправились на экскурсию – осматривать окрестности и достопримечательности и даже совершили путешествие вглубь острова, в г. Канди – священное для буддистов место.

И опять в море… Пинанг… Сингапур… Вскоре встали на рейд Владивостока. С палубы Сергий разглядывал еще недавно бывший таким далеким, а теперь такой близкий российский город. Можно ли будет сойти на берег, что будет далее – все было покрыто мраком неизвестности, так как пришло сообщение, что в Нагасаки холера и корабль туда зайти не может. Сойти где-то ранее Сергий тоже не мог, так как он имел поручение сопроводить до Владивостока группу переселенцев, которые проживали на нижней палубе. Как быть, что предпринять???

9 октября Сергий сидел за утренним чаем в компании попутчиков, готовившихся рискнуть сойти на берег. Среди публики, поднявшейся на борт «Костромы», оказался агент Добровольного флота. Его обступили, и тут же зашла речь о возможных вариантах добраться до Нагасаки.

– Пойдет ли «Кострома» в Нагасаки, – поинтересовался Сергий.

– По всей вероятности, нет, – был ответ. – Ее за это в Одессе засадят в карантин дней на 38. Сегодня-завтра весь груз с вашего корабля передадут на корабль «Владивосток». Можете потом перебраться туда и вы. Да, если угодно, я могу и сегодня отправить вас в Нагасаки, – вдруг заявил агент и продолжил: «Сегодня идет туда датский пароход-грузовик. Конечно, вы не найдете на нем таких удобств, как у нас, но до Нагасаки доберетесь. Только вы ведь не согласитесь сидеть на их габерсупах[29]?»

– Как не согласимся?! Конечно, согласимся. Чем скорее окажемся в Японии, тем лучше! – послышался хор голосов.

– Этот пароход уходит в 10 часов вечера. Нужно торопиться. Если кто готов, я дам знать на пароход, и вас примут.

Сергий оставил свой чай, взял шляпу и через пять минут уже трясся в шарабане по улицам Владивостока: нужно купить билеты, собрать багаж, переехать с «Костромы» на датский пароход. В общем, времени в обрез. Удалось уладить все достаточно быстро. Вернувшись на «Кострому», собрал вещи, определил часть груза к передаче на другой корабль, направлявшийся в Японию. Наскоро попрощавшись с попутчиками, Сергий в десять часов вечера вступил на палубу судна «Frithjof Nansen». Через четверть часа пароход дал последний свисток и вдоль борта «Костромы» пошел в открытое море. «Костромичи» высыпали на ют, оттуда раздалось их прощальное «ура», флаг трижды опустился (морской поклон), и «Кострома», бывшая столь длительное время гостеприимным домом, постепенно скрылась за горизонтом.

Новый корабль действительно и по размерам был мал, и удобств никаких, но он шел в сторону Японии… 13-го вечером стал виден Нагасакский маяк. Сергий и его сотоварищи по путешествию около 12 часов ночи спустились в каюты, чтобы провести последнюю ночь в море. Спалось, однако же, плохо. Мысль о том, что за бортом Япония и что завтра они вступят на твердую почву, не давала заснуть.

Утренний кофе в кают-компании на «Nansen’e» состоялся в семь утра. За прозрачными дверями было видно, как коридор и палуба наполняются японцами в кимоно, которые обращались к «господам туристам» со всевозможными предложениями. Спустя пару часов вещи были свезены на берег, но оказалось, что необходимо соблюсти еще некоторые формальности, без чего отправиться в Токио было невозможно…

Лишь 20 октября из российского консульства был получен толстый лист глянцевой бумаги, на котором стояли китайские и японские буквы, краснели два огромных штемпеля с иероглифами, а среди этой «красоты» виднелись слова «иеромонах Сергий Страгородский», написанные по-французски. Теперь надо было из Нагасаки пароходом «Jokohama-maru» добраться до Кобе. А оттуда на вечернем поезде отправиться в Токио.

Япония, гора Фудзияма

[Из открытых источников]

На следующее утро из окна вагона открылась новая страна – бесконечно зеленая Япония! На горах виднелись сосновые леса, в долинах – возделанные поля, деревеньки под соломенными крышами. Потом пошли горы, долины, туннели, мосты. Вдруг из-за поворота открылся вид на священную Фудзияму! Казалось, что она своей уходящей в небеса конической, блестящей от снега вершиной господствовала над всем вокруг и… даже над миром.

Еще час-полтора, и поезд медленно подошел к платформе токийского вокзала. На вокзале целая армия рикшей расхватывала пассажиров. «Суругадай Николай… Суругадай Николай», – повторял Сергий, заранее заученную фразу, поворачиваясь в разные стороны, но молодые парни лишь смущенно улыбались и отворачивались. Наконец нашелся тот, кто понял, что хочет молодой иностранец. Японец-возница усадил Сергия на двухколесную ручную тележку и быстро повез ее по шумным столичным улицам, через парки, по мостам через рвы и сквозь диковинные ворота дворцов. А вокруг люди, так же непохожие на россиян, как непохожи и их жилища, и сам мир, в котором они живут. Возница, молодой парень, бежит быстро, только изредка поглядывает на белого человека в черном одеянии. Наверное, и у него в голове пронеслась мысль о непохожести мира под названием «Россия», из которого прибыл этот иностранец, на родную и такую любимую им страну.

Вдали показался холм – это и был тот самый «Суругадай», паривший над всей окружающей местностью. А на ребре холма белел православный храм, сияя своим крестом на чистом небе. Подумалось: «Вот оно, это знамя Христово, поднятое из самой середины язычества, смело проповедавшее Христа пред лицом всего Мира». Сергий перекрестился и облегченно вздохнул.

Возница, ни о чем не спрашивая Сергия (видно, действительно ему приходилось здесь бывать), остановился возле ничем непримечательного двухэтажного здания. Всем своим видом и вежливыми жестами он старался объяснить, что путешествие закончено, надо идти в дом. На крыльцо вышла какая-то японка и неожиданно по-русски пригласила Сергия войти, сказав, что владыка давно ждет гостя.

Приехавшего проводили в приемную. Сергий осмотрелся: это была маленькая комнатка, стены которой были сплошь увешаны гравюрами. В ней стояли стол, диван, несколько стульев. Подумалось: «Тесновато и темновато». Но вот звук быстрых шагов. С лестницы спустился очень высокий человек в подряснике, перехваченном вышитым поясом. Это был «апостол Японии» епископ Николай (Касаткин), подвизавшийся здесь уже более 30 лет.

– Милости просим, – быстро заговорил он, благословляя Сергия широким крестом, – пожалуйте, располагайтесь в нашей гостиной.

Архиепископ Николай (Касаткин), начальник Японской духовной миссии

[Из архива автора]

30 марта 1880 г., согласно определению Святейшего синода, хиротонисан в Троицком соборе Александро-Невской лавры во епископа Ревельского, викария Рижской епархии, с откомандированием в Японию. 24 марта 1906 г. возведен в сан архиепископа. 10 апреля 1970 г. решением Священного синода Московского патриархата причислен к лику святых.

После длинной дороги был предложен традиционный чай, а затем отправились в храм, чтобы отслужить благодарственный молебен по случаю приезда. Проследовали через различные помещения Миссии, где текла обычная церковная жизнь. Вот младший класс семинарии… Ученики сидели по-японски на полу, поджав под себя ноги. Вместо парт перед ними стояли низенькие и длинные скамейки. Шел урок китайского языка, и маленькие японцы старательно выводили большими кистями самые невозможные китайские иероглифы. Учитель с кафедры «закрякал, зашипел» и совсем рассыпался в реверансах. Это был старичок, маленький, худой, бритый, давно принявший христианство. Преосвященный Николай оставил гостя в классе, а сам пошел собирать свою паству в церковь по случаю приезда нового члена Миссии.

Чуть позже за Сергием пришел гонец и повел его в храм Миссии, благо и располагался он рядом с классом. Храм, небольшой, но уютный, постепенно наполнялся людьми. Сергий с любопытством смотрел на свою новую паству. Вот попарно тихо прошли ученицы женской школы с несколькими учителями. Побойчее, но тоже сравнительно скромно, вошли и разместились семинаристы с преподавателями. Началась служба, ее возглавил епископ Николай, прислуживали ему японский священник и дьякон. Служили на японском языке, только преосвященный Николай для вновь прибывшего говорил возгласы и читал Евангелие по-славянски. Пел, и довольно хорошо, хор. Пели и все присутствующие в храме, человек сто. Напевы были знакомы Сергию, но только слова другие.

Епископ Николай после службы оставил все свои дела и провел иеромонаха Сергия по своим владениям. Прежде всего он показал строящийся Никольский собор, напоминавший византийскую базилику и потому казавшийся чем-то диковинным в окружении типичных невысоких японских строений. Затем осмотрели церковную школу, художественную мастерскую, семинарию, общежитие для семинаристов и дома для преподавателей.

И на следующий день владыка Николай был рядом с Сергием. Он повез его в другой православный храм, располагавшийся в квартале Коози-мац. При небольшом храме были еще катехизаторская школа и детский сад для маленьких японцев. Всего в то время в Токио насчитывалось около трех тысяч православных христиан. Каждая община имела во главе катехизатора, который жил в церковном доме, где и происходили различные церковные собрания. На богослужение все собирались или в Миссии, или в квартале Коози-мац.

Даже краткое знакомство с Миссией производило впечатление. Сергий в дневнике записал: «Да, жизнь здесь кипит повсюду: и в школах, и в канцелярии, и на постройках, и все это стоит на одном Преосвященном Николае, везде он, все им начато и поддерживается».

В честь гостя из России часов в восемь вечера в общежитии семинарии, в самой большой комнате собрались семинаристы. Они сидели за низенькими столами-скамейками, перед каждым из них лежали гостинцы, маленькие чашечки для японского чая, чайники с горячей водой. В переднем углу стоял европейский стол, покрытый роскошным байковым одеялом. На столе блестел огромный самовар, стоял какой-то цветок в банке, и возвышались горой всякие угощения. Все это для почетных посетителей, т. е. для учителей и миссионеров. В середине, у передней стены, которая была вся завешана длинными бумажными лентами с какими-то китайскими надписями, стоял другой стол, маленький, уже без всяких угощений, на нем стояли только чайник с холодной водой и стакан. Это была кафедра для ораторов, а непонятные иероглифы на лентах на передней стене – не что иное, как темы, на которые предполагалось говорить в этот вечер.

Пришел епископ, все хором пропели «Царю Небесный» (по-японски), и вечер начался. К импровизированной кафедре выходил кто-либо из ораторов и важно-преважно развивал перед публикой выбранную им замысловатую тему. Несколько человек говорило по-японски, двое по-русски. Содержанием речей служил приезд, нужды японской церкви, горячо говорилось о призвании проповедников и пастырей. Ораторы были весьма солидны. Держали себя вполне по-ораторски, непременно каждый несколько раз пил воду из стакана.

Молодой иеромонах сразу же включился в дела Миссии. Служить ему пришлось в Токио, Осаке и Киото. Запись в дневнике свидетельствует: «Я странствовал по Японии, посещая разбросанные всюду наши многочисленные христианские общины или разыскивая затерявшихся при частых перемещениях и одиноких христиан».

Стремясь быть ближе к пастве, Сергий приступил к изучению японского языка[30]. Его учителем был тот самый старичок, которого он встретил в семинарском классе сразу после своего прибытия в Миссию. Учитель прекрасный, только он из вежливости иногда не поправлял ошибок, отчего порой случались казусы. Но, как бы то ни было, каждое утро Сергий, напившись чаю и отогревшись от ночного холода, встречал своего учителя. Тот, прежде всего с поклоном, низко опустив голову, подходил к иеромонаху Сергию под благословение. У японцев установился обычай принимать благословение не руками, а головой. И только после этого начинался очередной урок. Усердие и старание в скором времени дадут хорошие результаты.

…С конца ноября 1890 по январь 1891 г. иеромонах Сергий находился в Осаке. Он жил в церковном доме, и здесь же в большой комнате размещался храм. B первое же воскресенье служили обедницу. Пело, и совсем неплохо, несколько христиан мужчин и женщин. Христиан собралось весьма мало, да и как-то сиротливо, по-видимому, чувствовали они себя в полупустом зале. Сергий говорил ектеньи и возгласы по бумажкам: японские слова были написаны русскими буквами.

После богослужения молодой миссионер дал в своем сердце зарок: изо дня в день по вечерам ходить по христианским домам для знакомства и назидания. Просить, умолять, призывать своих слушателей и собеседников, использовать все свое красноречие, но добиваться роста православной общины. Видно, Господь не оставил этих трудов без благословения: христиане, проживавшие в Осаке, постепенно собрались в тесную церковную общину, исправно посещали богослужения. Мало того: они то и дело отыскивали затерявшихся издавна или только переселившихся откуда-либо христиан и приводили их в церковь.

На страницах дневника продолжали появляться подробные записи впечатлений от увиденного и познанного. В виде писем «русского миссионера» некоторые из дневниковых записей были вскоре публикованы в российских журналах, вызвав неподдельный интерес в обществе. О многих сторонах жизни японцев, об особенностях их характера читатели смогли впервые узнать из этих писем. В одном из них есть и такие строки: «Все в Японии мило, красиво; прекрасны их цветы, но они не благоухают. Прелестны их птички, но они не поют. Изысканно любезны и ласковы японцы, но у них нет поцелуев, даже между родителями и детьми. Вы проходите точно в панораме, видите природу, города, людей, но все это только картины, только внешняя сторона жизни, скрывающая пустоту». Эта «пустота», воспринимавшаяся автором сродни «язычеству», объяснялась им слабым распространением среди японцев христианства, православия, которые, как ему казалось, только и могут наполнить человека и общество смыслом бытия.

Следующим пунктом миссионерского служения стал город Киото, куда Сергий приехал в январе 1891 г. Здесь уже имелся катехизатор, но еще молодой и неопытный. Взамен ему направили одного из свободных учителей семинарии, а Сергию предстояло помогать ему советом, а главное, служить, как говорил Сергий, «вывеской» потому что имя иностранца еще привлекало японцев. По воскресным дням Сергий и его напарник выезжали в город и ближайшие пригороды, чтобы посетить свою паству, а также снимаемый Миссией дом, где проходили общие службы, собиравшие, как правило, 15–20 японцев.

Япония, Токио. Никольский собор Японской духовной миссии

1891

[Из открытых источников]

На 24 февраля было намечено торжественное освящение новопостроенного собора Миссии. Преосвященный Николай вызвал в Токио Сергия, чтобы тот мог принять участие в подготовке и проведении общецерковного торжества.

В условленный день, в восемь часов, раздался первый в Токио удар православного колокола. До сих пор служба совершалась без звона, а теперь в Миссии имелся звонарь, прибывший из России. При освящении собора Воскресения Христова[31] вместе с епископом служили 19 священников (в том числе трое русских) и четыре диакона. Прекрасно пел хор в 150 человек – семинаристы и ученицы женской школы. Собор был переполнен народом, хотя пускали по билетам, т. е. только христиан и их близких. Присутствовали члены дипломатического корпуса, представители почти всех инославных Миссий, много разных здешних знаменитостей, ученых, литераторов и пр. Море «язычников» в несколько тысяч человек собралось вокруг ограды Миссии.

В последующие дни собор во время служб был переполнен молящимися и любопытными «язычниками». Решено было открывать собор для осмотра каждый день, было и видно, как беспрерывно к нему подходят группы по пять-десять человек и не только из Токио, но и из других японских провинций. Сложилась практика, когда всякого, кто приезжал в столицу осматривать достопримечательности, извозчики непременно везли к православному собору. У всех посетителей неизменно возникал вопрос: зачем все это, что это за вера? Чтобы пояснить и разъяснить, начать с «язычниками» разговор о вере, выделили специального человека, который постоянно находился в соборе и отвечал на многочисленные вопросы.

29 апреля – понедельник Фоминой недели. С утра Сергий вместе с членами Миссии и немногочисленными православными японцами ходили на кладбище, чтобы навестить родные христианские могилы и помолиться с христианами. После обеда Сергий преспокойно сидел с английской газетой и читал описание путешествия цесаревича Николая Александровича по южной Японии, о приеме, устроенном ему в Кобе. Вдруг в комнату, как всегда, быстро вбегает епископ Николай:

– Что же Вы? Поедемте!

– Куда? Зачем?

– Да разве Вы не знаете? Ведь, цесаревич ранен около Киото. Поедемте в посольство служить молебен.

Известие было ошеломляющее. Срочно выехали в российское посольство, где застали полнейшее смятение: приготовления к приему приостановлены, царила тяжелая неизвестность. Показали поступившую телеграмму: «Близ Киото один полицейский ударил Цесаревича саблей по голове; хотя раны глубоки, но состояние духа твердое». Но и она мало что разъясняла и возбуждала всякие опасения: что там? чем все это кончилось? Епископ Николай намеревался было служить благодарственный молебен об избавлении от смерти, но, видя царившую в посольстве неопределенность, решил провести службу о болящем, как наиболее подходящую к обстоятельствам. После молебна, собравшись все вместе, делились впечатлениями, опасениями, написали цесаревичу телеграмму от всей русской колонии. Новых известий не поступало, и церковная делегация покинула посольство, так и не дождавшись ничего определенного.

Сразу по возвращении в Миссию известие о ранении цесаревича быстро распространилось в округе. К епископу стали приходить христиане с выражением соболезнования и сочувствия.

Некоторое время спустя из посольства пришло известие, что цесаревич переехал в Киото и что правительство посылает туда экстренный поезд, на котором могут ехать все желающие из русских. Преосвященный направился туда. Чувство неизвестности еще оставалось, но появилась и некоторая уверенность, что опасность не так велика, если можно было сразу после нападения переехать в Киото.

Между тем, двери собора были отперты, в окнах светился огонь. Оказывается, ученики и ученицы школ Миссии самостоятельно собрались там, чтобы вместе со своим духовником молиться о здравии цесаревича. На следующий день служили молебен во всех токийских церквях. Это было очень необычно, поскольку в общественном сознании японцев молитва за чужого государя недопустима, воспринимается как измена своему государству.

Весь вечер и следующий день в кабинет Сергия приходили один за другим христиане-японцы с выражением сочувствия. Все были смущены и удручены. Говорили о «пятне позора», легшем на Японию.

1 мая вернулся преосвященный Николай с утешительными известиями: цесаревич ранен легко и теперь поправляется. Он сообщил, что был очень милостиво принят цесаревичем, который благодарил епископа за молитвенную помощь и сказал, что из-за одного человека он отнюдь не переменил своего доброго мнения о Японии. Вскоре стало известно, что наследник из Киото прибыл в Кобе на русское военное судно и вся русская эскадра отбыла во Владивосток. Волнение, произведенное покушением, стало понемногу спадать.

Зимой – весной 1891/1892 г. иеромонах Сергий был прикомандирован в качестве судового священника на военный крейсер «Память Азова» вместо захворавшего священника. Вступил он на корабль в Йокогаме 6 декабря. Пошли в Кобе и оттуда, простоявши дня три, в Нагасаки. Крейсер, пробуя ход, шел на всех парах, обгоняя джонки и пароходы. Из его трех труб клубами валил черный дым, а на корме трепетал георгиевский флаг.

На удивление быстро удалось установить добрые отношения с офицерами и матросами крейсера. Жизнь на корабле шла по строгому порядку, все занятия распределены по часам. Утром, часов в пять, а иногда и раньше, барабан или рожок собирал всех матросов на молитву. На верхней палубе они выстраивались в две шеренги, всего 600 человек. Лиц не видно, темно… Чувствуется утренняя зябкость. Подходят опоздавшие, в сторонке видна фигура вахтенного офицера в черной шинели с поднятым воротником. Ему тоже и зябко, и спать хочется. Все ежатся, позевывают, закрывая лицо рукавом. Потом офицер произносит: «Фуражки снять», и все поют «Отче наш». Поначалу выходит сипло и сонно, поют немногие, потом просыпаются все, и конец звучит торжественно и мощно. Команде дают: «чай-пить», после чего начинаются обычные утренние занятия. «Медь-железо чистить!», – кричит офицер. На верхнюю палубу приносят «чистоту». Так называется небольшой ящик с целой аптекой всего нечистого, тут и грязные, масляные тряпки, и пакля, и песок, и толченый кирпич, и пр., и пр., и все это – «чистота». Так проходит время до восьми часов утра.

В восемь часов совершается главный здешний ежедневный парад – поднятие флага. К этому полуязыческому торжеству выходят все офицеры. Как только часы пробьют восемь, музыканты играют особый марш, все снимают фуражки, и флаг тихо поднимается на корме. Далее – «Боже, Царя храни», и за ним национальные гимны всех тех наций, суда которых стоят на рейде. Вот полились аккорды английского… американского… японского гимнов. Вечером также торжественно флаг спускается, причем вместо гимнов играют «Коль славен». При закате солнца гимн этот положительно великолепен. По праздникам собирается походная церковь. Ставятся престол, жертвенник, иконостас, с очень недурными иконами, перед ними вешаются подсвечники, ставятся к иконам свечи, на которые щедры усердные к церкви матросы. Поет небольшой хор из матросов. Служба идет, конечно, очень быстро, по-военному. Прямо против царских врат – трап на верхнюю палубу, направо и налево огромные пушки, около них офицеры, а дальше за машинными люками темнеет сплошная стена матросов, с их быстрыми русскими крестами и поклонами. С жадностью ловят они всякое слово о душе… о спасении… о верности долгу.

С февраля 1892 г. крейсер стоял в Гонконге. Прекрасный город, а еще лучше здешняя погода: тепло, ясно, как-то даже и не верилось, что теперь зима. Правда, в последние дни стали набегать тучки и временами шел дождь. Сергий остался верен себе и при первой возможности с компанией офицеров отправился осматривать город и его окрестности. Поднялись на трамвае на самую вершину, с которой открывался превосходный вид – будто воздушные акварели – на берега, город, рейд, море с островками. Прогулялись по саду Виктория с его водоемами. А затем отправились осматривать местные вероисповедные кладбища за городом: католическое, англиканское, магометанское… Не забыты были и храмы различных религий, миссионерские и воспитательные учреждения.

19 марта 1892 г. крейсер наконец-то покинул Гонконг и на следующий день пришел в Амой – приморский город Китая, лежащий при входе в Формозский пролив. Недалеко от берега стоял российский крейсер «Забияка», пришедший недавно из России. Группа офицеров и Сергий отправились туда, немало удивив своих земляков, которые, конечно, всего меньше ожидали увидеть русского священника в этом китайском захолустье, каким тогда был Амой. Встреча была радушной и по-российски теплой.

Закладка крейсера состоялась в октябре 1885 г. на Балтийском заводе. В мае 1888 г. он был спущен на воду. В 1890–1891 гг. совершил плавание на Дальний Восток, в ходе которого на борту находился цесаревич Николай Александрович, будущий Николай II. Корабль участвовал в Кадисе (1892) в торжествах по случаю 400-летия открытия Америки; посетил Тулон (1893) в составе русской эскадры в рамках франко-русского союза. В 1894–1895 гг. обеспечил переход на Дальний Восток минных крейсеров «Всадник» и «Гайдамак». Весной 1900 г. «Память Азова» вернулся на Балтику. В июле 1906 г. во время Первой русской революции на корабле произошло выступление матросов против самодержавия, которое было подавлено. После этих событий крейсер был переименован в «Двину». В 1907–1917 гг. корабль числился учебным и служил плавбазой подводных лодок. После Февральской революции кораблю вернули прежнее имя.

19 августа 1919 г. при атаке английских торпедных катеров плавбаза получила торпедное попадание и затонула в гавани Кронштадта. В декабре 1923 г. корабль был поднят и разобран на металл.

Крейсер «Память Азова»

[Из архива автора]

На следующий день «Память Азова» вышел из Амоя в Нагасаки. Через пару часов подул пронзительный северный ветер. Небо затянулось облаками. На верхней палубе стало холодно и сыро. А вокруг туманно, серо, неприглядно. В ожидании еще большего волнения и ветра пришлось отказаться от палубных служб… Надвигалась буря, но корабль не сдался и пришел через ночь и надвигавшийся шторм в порт Нагасаки. Здесь провели Страстную и Пасхальную недели, дожидаясь прихода в порт парохода Добровольного флота «Саратов», на борту которого находился давно ожидаемый иеромонах, прибывший на смену Сергию. Тепло простившись с офицерами и матросами, по уже знакомому маршруту: Нагасаки – Кобе – Токио, Сергий отправился домой, в Миссию, а оттуда в Осаку.

По сложившейся традиции раз в полтора-два года епископ Николай проводил собор – съезд всех наличных духовных сил. В этот раз 3 августа 1892 г., в 8 часов утра он проводился в Осакском церковном доме. После молитвы, пропетой всеми, преосвященный Николай, облаченный в епитрахиль и омофор, сказал приветственную речь, и заседания собора открылись чтением статистических сведений о христианах Японской церкви. Выяснилось, что всех крещенных за этот период времени по всей Японии оказалось 1737 человек. За вычетом умерших, число принявших крещение в Японии теперь возросло до 20 048 чел. Результат весьма утешительный, вселявший надежду, что если и далее дело пойдет с таким же успехом, то к концу XIX столетия, Бог даст, в Японской церкви будет до 30 тысяч членов. После перерыва началось чтение обычных прошений о перемещении катехизаторов, открытии новых церквей и т. п. Все это обсуждалось и разрешалось на особом собрании священников, собору же только объявлялся конечный результат всех предыдущих рассуждений.

После Собора Сергий отправился на постоянное жительство в Киото, отчасти для того, чтобы поближе познакомиться с настоящей Японией, а отчасти и для некоторой помощи духовникам в этом крае. По первоначальному плану он должен был поселиться отдельно от катехизатора и церкви, чтобы православное присутствие было более заметно. Но все попытки найти свободное помещение ни к чему не привели. Пришлось обустраиваться в церковном доме, на втором этаже, который давно пустовал. Наверху сделали небольшую комнатку для Сергия. Большую комнату обратили в молельную: устроили престол с антиминсом, жертвенник, отдельно поставили присланную из Токио большую икону Христа Спасителя в хорошей раме. Стены оклеили белыми обоями, пол укрыли новыми татами. Стало чисто, светло и весело в молельной, где могло поместиться до 35 человек.

Службы проводились по воскресным и праздничным дням, поскольку по будням местные христиане были заняты своими каждодневными делами. Служба всегда сопровождалась проповедью. Вечером обычно говорил Сергий, утром – катехизатор. Христиане во время проповеди садились на пол, проповедник – на табуретку. После всенощной почти все христиане собирались внизу у катехизатора и читали Св. Писание, причем катехизатор объяснял им «неясные места». В холодную погоду собирались в комнате Сергия. Водружали на стол большой самовар, гости рассаживались кто где может: на стул, на кровать, а большинство прямо на пол. Хотя и бывало тесновато и душно, но этим никто не смущался, беседа шла дружная, заинтересованная.

Здесь же встретили и проводили святки. Японский новый год начинается приблизительно с февраля, с переходом зимы на весну. Но теперь введено европейское летоисчисление и старый год помнился в каких-нибудь захолустных деревнях, да у стариков, которые никак не могли смириться с мыслью, что новый год начинается при полнолунии.

Весной 1893 г. Сергия вызвали в Россию. Край языческий – Япония – остался далеко-далеко, о нем напоминали привезенные на родину для близких своих и для себя некоторые памятные предметы.

По прибытии в Петербург Сергий (Страгородский) был назначен исполняющим должность доцента Петербургской духовной академии по кафедре Священного Писания Ветхого Завета. В Петербурге о. Сергий почувствовал себя плохо в сыром и холодном климате. Стремясь помочь Сергию, его в том же году, в декабре, переместили в Москву на должность инспектора Духовной академии. Ее ректором был в то время архимандрит Антоний (Храповицкий), а субинспектором – Петр Федорович Полянский (будущий митрополит Крутицкий Петр, патриарший местоблюститель). Недолго Сергий пробыл в Академии, но и за короткий срок он сумел приобрести всеобщую любовь. Однако и московский климат оказался не лучше. Положение спасло решение Синода направить возведенного в октябре 1894 г. в сан архимандрита Сергия Страгородского в Грецию в качестве настоятеля посольской церкви. Прощаясь с Сергием, студенты благодарили своего инспектора за доброе и сердечное к ним отношение, сравнивая их с отношениями апостола Павла со своими учениками. Прощавшиеся поднесли Сергию золотой наперсный крест с выразительной надписью на обороте. Такое же трогательное прощание произошло и с академическим духовенством.

Профессор Московской духовной академии В. А. Соколов в своей статье «Из академической жизни» писал об этом событии: «Всего лишь девять месяцев послужил о. Сергий нашей Академии, но своими добрыми качествами ума и сердца, в особенности своею искренностью и задушевностью, и в столь короткое время он успел приобрести всеобщее расположение и сослуживцев, и учащегося юношества. С уверенностью можно сказать, что он оставил у нас по себе самую добрую память, и вся Московская академия расставалась с ним с искренним сожалением»[32].

В Греции Сергий пробыл до 1897 г. За это время он не только хорошо узнал страну пребывания, но ему посчастливилось совершить путешествие в Святую землю – Палестину.

В годы всей миссионерской деятельности архимандрит Сергий находил время для богословской работы. Его не отпускала волновавшая со студенческой поры проблема взаимоотношения веры и добрых дел. В 1895 г., приехав в отпуск в Россию, архимандрит Сергий нашел время для защиты в Московской духовной академии диссертации на тему «Православное учение о спасении. Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения на основании Священного Писания и творений святоотеческих».

Официальными оппонентами выступали ректор Московской духовной академии архимандрит Антоний (Храповицкий) и экстраординарный профессор по кафедре истории и разбора западных исповеданий В. А. Соколов, неофициальным оппонентом являлся профессор М. Д. Муретов.

Митрополит Антоний (Храповицкий) позднее свидетельствовал, что Сергия, постоянно отнекивавшегося от подготовки магистерского труда, почти насильно заставили защищать диссертацию. Писал об этом и профессор Н. Н. Глубоковский, указывавший, что рукопись Сергия втайне была изъята из его письменного стола и втайне напечатана, что поставило его перед формальной необходимостью защиты. Правда, Сергию сделали поблажку: защита была не в привычно публичном собрании, а в специальном закрытом заседании Совета Московской академии. О том, как прошла защита, сообщал «Церковный вестник»:

«В среду 14 июня в 6 часов вечера в присутствии членов Совета – профессоров, студентов и некоторых почетных лиц состоялся магистерский коллоквиум, на котором бывший инспектор, ныне настоятель Русской посольской церкви в Афинах, архимандрит Сергий защищал им представленное в Совет академии для получения степени магистра богословия сочинение под заглавием “Православное учение о спасении. Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения на основании Священного Писания и творений святоотеческих” (Сергиев Посад Московской губернии, 256 стр.). Официальными оппонентами были: ректор академии архимандрит Антоний[33] и экстраординарный профессор по кафедре истории и разбора инославных западных исповеданий В. А. Соколов[34]; в качестве неофициального оппонента сделал несколько замечаний ординарный профессор по Священному Писанию Нового Завета М. Д. Муретов. На все возражения оппонентов магистрант давал основательные и ясные ответы. Совет академии признал защиту удовлетворительной, а магистранта – достойным ученой степени магистра богословия»[35].

Выданный Советом Московской духовной академии диплом о присуждении ученой степени магистра богословия свидетельствовал, что Сергий Страгородский утвержден в этой степени Святейшим синодом, а посему ему «предоставляются все права и преимущества, законами Российской империи со степенью магистра духовной академии соединяемые». Не потеряла она своей актуальности и сегодня, выдержав в последнее десятилетие уже несколько переизданий.

В каждый свой отпуск Сергий стремился в обязательном порядке побывать на родине – в Арзамасе. Летом 1896 г. по дороге домой он завернул в Казань, где его друг архимандрит Антоний (Храповицкий) в те годы был ректором Казанской духовной академии. Вечерами у отца ректора традиционно собирались гости: студенты, преподаватели Академии и иных церковных и светских учебных заведений. Вот и в этот раз среди собравшихся вдруг зашел разговор о «быстротечности» и «незначительности» человеческой жизни. «Жизнь пустяшна и коротка, – говорил приват-доцент местного университета, – клочок синего тумана в снежном облаке. И только у немногих людей она проходит легко, “в тепле и свете”, а у большинства же переполнена страданиями. И не все ли равно, как прожить эту жизнь, ибо краткость ее и является разрешением задачи и нельзя быть слишком несчастным на протяжении мига».

Последовали обмен мнениями, затем спор, но все сошлись в том, что, пожалуй, наиболее убедительным был архимандрит Сергий, говоривший: «Да, жизнь быстротечна, но от каждого зависит сделать ее наполненной и если не совершенной, то значительно приближенной к совершенству. Смерть не является полным уничтожением человеческой жизни, она лишь звено в цепи, посредством которой открывается новая, теперь уже бесконечная жизнь. Она же будет развиваться в направлении нравственно ценном или бессодержательном, мучительно-ничтожном – в соответствии с тем, как и в каком направлении шла земная жизнь человека, данная для приуготовления к жизни небесной».

Эти мысли молодого архимандрита свидетельствовали о его намерении сделать свою земную жизнь содержательной, временем приготовления к переходу в мир иной. Отсюда и его стремление к иночеству, уход от мира сего, «во зле лежащего».

К уходу в иночество он призывал и других. И в этой устремленности он во многом сходился с архимандритом Антонием, что и стало «почвой» для их многолетней дружбы.

В 1897 г. судьба вновь привела архимандрита Сергия в Японию, на этот раз в качестве помощника начальника Миссии. Здесь его застало приятное известие из России: на 8 марта 1898 г. было назначено возведение Евгении Страгородской в сан игуменьи арзамасского Алексеевского монастыря. В подарок своей тетушке Сергий заказал живописцам в мастерской Миссии перламутровый посох ручной работы, обложенный серебром, с изображением Алексия, человека Божия. Когда посох был готов, любящий племянник отправил его в Арзамас.

В этот раз в Японии Сергий пробыл до осени 1899 г. Состояние здоровья не позволило ему надолго остаться в стране, которую он успел сердечно полюбить. Дело в том, что на пути в Японию корабль попал в жестокий шторм, Сергий простудился и заболел воспалением среднего уха. Последствия этой болезни будут его сопровождать всю жизнь.

В годы второго периода служения в Японии Сергий Страгородский ощутил серьезные изменения в настроениях духовенства и верующих по сравнению с годами своего первого приезда в Японию. Среди членов формирующейся новой национальной Православной церкви активизировались пожелания в пользу возведения епископа Николая в более высокий сан, наделения церкви самостоятельным статусом и присвоения ей наименования «Японская». С этой целью в адрес Синода, Русского посольства направлялись всяческие многочисленные коллективные петиции, которые подчас ставили их в затруднительное положение. Всемогущий Победоносцев, хотя и видел внешнеполитические затруднения и прогнозировал «несогласную позицию» Японии, все же положительно воспринимал возможный духовный рост православия в Японии.

Так завершалось десятилетнее миссионерское служение. По мнению епископа Николая, «апостола Японии», возглавлявшего Японскую Православную миссию более 40 лет, из всех присылавшихся ему из России помощников Сергий (Страгородский) был единственным, кого он желал бы видеть своим преемником. К сожалению, состояние здоровья не позволило Сергию связать свою церковную деятельность со Страной восходящего солнца.

Назад… в Россию: Санкт-Петербургская духовная академия: инспектор, ректор

По возвращении в Петербург из Японии архимандрит Сергий назначается ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Однако ему не пришлось работать на этом посту, поскольку 6 октября 1899 г. его перевели в alma mater – Санкт-Петербургскую духовную академию на должность инспектора с одновременным предоставлением ему кафедры истории и обличения западных исповеданий.

Санкт-Петербург. Троицкий собор Александро-Невской лавры

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Вместе с отцом инспектором пришли в Академию и некоторые новшества. Он сделал правилом проведение по субботам после всенощной и ужина чаепитий, на которые приглашались все желающие со всех курсов. Здесь же, в покоях инспектора, в простой домашней обстановке читались студенческие рефераты на религиозно-философские темы и по проблемам современной художественной литературы. Затем происходило оживленное и непринужденное обсуждение прочитанного. Эти «субботники» привлекали массу студентов всех курсов и бесспорно имели образовательное и главное – воспитательное значение.

Сергий воспитывал студенческую молодежь не только словом, но и личным примером. В академической церкви ежедневно по вечерам совершались вечерня и утреня. Самым усердным участником этих богослужений, неизменным чтецом и певцом на клиросе являлся инспектор Академии Сергий Страгородский.

24 января 1901 г. указом Святейшего синода архимандрит Сергий был назначен на должность ректора Академии. А спустя два дня, 26 января 1901 г., Николай II утвердил решение Синода о возведении ректора в сан епископа Ямбургского, третьего викария Петербургской епархии, с оставлением в должности ректора Академии.

Антоний (Вадковский), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

[Из открытых источников]

Чин наречения, который состоялся 23 февраля в Троицком соборе Александро-Невской лавры, возглавил первенствующий член Синода митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский). Сергий в речи своей, обращаясь к маститым иерархам церкви, говорил о предназначении епископского служения. Были в ней и такие слова:

«…Внешняя обстановка епископского служения может быть весьма разнообразная. Епископы могут быть в почете и богатстве, могут пользоваться обширными гражданскими правами и преимуществами, но могут быть и в полном бесправии, в нищете и даже в гонении. Все это зависит от причин случайных и внешних, от государственного положения христианства, от народных и общественных обычаев и т. п. С изменением этих внешних причин может измениться и внешняя обстановка. Но само епископское служение в его сущности, в том настроении, какое требуется от епископа, всегда и всюду остается одним и тем же апостольским служением, совершается ли оно в великом Цареграде или в ничтожном Сасиме. Оно есть “служение примирения”, служение пастырское. Быть же пастырем – значит, жить не своею особою жизнью, а жизнью паствы, болеть ее болезнью, нести ее немощи с единственной целью: послужить ее спасению, умереть, чтобы она была жива. Истинный пастырь постоянно, в ежедневном делании своем “душу свою полагает за овцы”, отрекается от себя, от своих привычек и удобств, от своего самолюбия, готов пожертвовать самой жизнью и даже душой своей ради Церкви Христовой, ради духовного благополучия словесного стада»[36].

В тот момент молодой епископ и не предполагал, что судьба уготовила ему именно такие обстоятельства жизни и проверит его на верность служения пастве.

В воскресенье, 25 февраля, там же, в Александро-Невской лавре, состоялась хиротония преосвященного Сергия, совершенная собором иерархов во главе с митрополитом Санкт-Петербургским Антонием[37], в присутствии профессоров и студентов Академии и при огромном стечении молящихся. Редкий случай: на хиротонии присутствовал отец посвящаемого – протоиерей Николай Страгородский. Вручая новопосвященному иерарху архиерейский жезл, митрополит Антоний произнес назидательное слово, а по окончании богослужения новый епископ долго благословлял устремившихся к нему богомольцев.

По прибытии в Академию Сергий был встречен «со славой» всем академическим духовенством, профессорами и студентами. Состоялось краткое богослужение. Растроганный молодой епископ благодарил собравшихся, заверял их, что в знаменательном событии его жизни есть частичка сотрудничества каждого из собравшихся; выражал уверенность, что и в дальнейшем будет дружный совместный труд всех на служение церкви и высшей духовной школе. Торжество завершилось общим молением об укреплении мира и союза любви в храме богословской науки.

Журнал Санкт-Петербургской духовной академии «Церковный вестник»

1 марта 1901

[Из открытых источников]

В три часа дня в ректорских покоях состоялось поздравление новопосвященного епископа от профессорской корпорации, закончившееся братской трапезой. Было много тостов, здравиц, речей, благодарственных слов и добрых пожеланий, которые, как правило, заканчивались громогласными многолетиями. Все чувствовали, что Академия в лице нового ректора, своего бывшего воспитанника, приобрела не только достойного главу, но и животворящую душу, как писали газеты, «способную вливать жизнь во все составляющие ее члены».

Епископ-миссионер

25 февраля совершена хиротония ректора С.-Петербургской духовной академии архимандрита Сергия Страгородского во епископа Ямбургского, викария Санкт-Петербургской митрополии. Предшествующее служение нового епископа посвящено было миссионерству на Дальнем Востоке – в Японии – и богословской науке в академии. Таким образом, миссия отечественной церкви в лице нового епископа Сергия приобрела высокопреосвященного архипастыря, опытно изведавшего всю важность, а вместе и тяжесть миссионерского подвига.

Миссионерское обозрение. 1901. Март. С. 447.

По отзывам и воспоминаниям лиц, знавших Сергия по Академии и как инспектора, и как ректора, он был добрым и справедливым начальником. Студенты встречали с его стороны чисто отеческое отношение. Очень многие студенты при встречах припоминали одну и ту же картинку: хмурое петербургское декабрьское утро… студенческая спальня. Время вставания. Звонок уже давно прозвучал. Студенты встают, одеваются, но многие еще не расстались со сном, похрапывают «в объятиях Морфея». Появляется отец инспектор, который проходит между рядами студенческих коек и, останавливаясь возле спящих, со своей добродушной улыбкой слегка ударяет четками по заспавшимся, приговаривая: «Пора, пора вставать!». Всегда спокойный, чуждый вспышек гнева или раздражения, своей ободряющей простотой и ласковым приветливым словом Сергий Страгородский благотворно действовал на студенческую молодежь.

Вновь назначенный епископ и ректор Академии получил множество поздравлений от церковных и светских людей. Каждому из написавших Сергий ответил личным письмом, стараясь следовать каллиграфическим образцам, преодолевая свой тяжелый и подчас при быстром писании малопонятный почерк. Были приветы и от некоторых знакомых ему епископов. Вот ложатся ответные строки в адрес Арсения (Стадницкого), ректора Московской духовной академии, и епископа Волоколамского, третьего викария Московской митрополии: «Христос Воскресе! Ваше Преосвященство, Милостивый Архипастырь! Пользуюсь благоприятным случаем, чтобы еще раз поблагодарить Вас за поздравление с назначением меня епископом и ректором. Со своей стороны приветствую Вас с святыми днями и желаю Вам всяких благ и преуспеяния во всем»[38].

Так рождались их дружеские отношения, которые будут связывать их несколько следующих десятилетий.

Год 1901-й в жизни Сергия Страгородского был отмечен и печальными событиями. Из родного Арзамаса пришло письмо от отца с известием о смерти после длительной болезни деда – протоиерея Иоанна Страгородского. В конверте лежала вырезка из «Нижегородских епархиальных ведомостей». В некрологе сообщалось:

«31 мая удары большого колокола Воскресенского собора известили горожан о кончине старейшего пастыря Нижегородской епархии. Кончина его была поистине христианской: трижды перед смертью сподобился он причаститься Святых Христовых Тайн. Накануне последнего дня своего просил прочесть молебный канон на исход души. Он внимательно слушал слова этого трогательного церковного чина и непрестанно с благоговением осенял себя крестным знамением, пока рука не могла уже подняться. В 7 часов 27 минут вечера протоиерей Иоанн мирно почил. С вечера дом Страгородских стал наполняться людьми, пожелавшими проститься с покойным. Согласно воле умершего и с разрешения епархиального начальства местом его упокоения должен был стать арзамасский Алексеевский монастырь. Под погребальный звон колоколов, при огромном стечении народа тело покойного было перенесено из дома в монастырь, где в Вознесенском соборе обители и было совершено отпевание. Похоронили протоиерея Иоанна у стен алтарной части собора».

На сороковой день, 9 июля, в Арзамас прибыл внук почившего Сергий Страгородский. В сослужении 22 священников епископ Сергий совершил в Вознесенском соборе Алексеевского монастыря Божественную литургию. По окончании все духовенство и молящиеся проследовали к могиле Иоанна Страгородского. Здесь владыка Сергий совершил панихиду по своему деду, прослужившему в священном сане 72 года. То была не только дань церковным традициям, но и выражение любви и уважения старейшине арзамасской ветви рода Страгородских.

В эти прощальные дни Сергий как-то по-особенному ощутил свою родственную связь с дедом, именем которого при крещении он был назван когда-то, и одновременно осознал тот груз преемственности церковного служения своих предков, который теперь целиком и полностью ложился на него. Он пробыл в Арзамасе несколько дней, наполненных встречами с родными и близкими, с местным духовенством и светским обществом, посещением дорогих ему мест. Он словно предчувствовал, что нескоро обстоятельства вновь приведут его в родной город. Но подошел день прощания… Впереди Нижний Новгород… Москва… Санкт-Петербург.

…Государственная власть в Российской империи осознавала себя и «свое» государство «христианскими», что выражалось прежде всего в союзе государства с Российской православной церковью. Империя в ее многовековом историческом бытии складывалась как страна, в состав которой входили народы, исповедывавшие, кроме христианства, иные мировые религии (буддизм, ислам) или национальные религии (например, язычество). В силу этих объективных обстоятельств и необходимости «удержать» в едином геополитическом пространстве эти разнородные, но составлявшие единое государственное целое элементы власть постепенно сформировала официальную политику в отношении всех религий, бытовавших на территории империи.

Многообразие религиозного мира в рамках империи подтверждали итоги Первой общероссийской переписи населения, проведенной в 1897 г. Пятерка наиболее многочисленных религиозных групп населения выглядела следующим образом:

● православные (включая единоверцев и старообрядцев),

● мусульмане,

● католики (римо-католики, армяно-католики),

● лютеране,

● иудеи.

В рамках вероисповедной политики имперского государства закрепилась, в том числе и на законодательном уровне, строгая градация церквей и вероисповеданий. Для конфессионального государства, каким была Российская империя, для власть имущих и высшего управленческого слоя она была вполне практична, удобна и создавала необходимые условия для «управления» религиями и церквами, которые разделялись на три основные группы:

1) государственная церковь,

2) «терпимые» (иностранные, инославные и иноверные) религии, церкви и исповедания,

3) непризнаваемые («гонимые», «запрещенные») религии, церкви и исповедания.

Однако в российском обществе единства по «религиозному вопросу» не было. На рубеже XIX–XX вв. сформировались три точки зрения на общую ситуацию в России с религиозной свободой и характер необходимых вероисповедных реформ[39].

Первая – официальная – отрицала наличие в России каких-либо стеснений в вопросах веры. Ее защищали государственные и церковные круги. И те, и другие говорили о «симфонии» между государством и Православной церковью и о необходимости сохранения существующих государственно-церковных отношений.

Показательно высказывание обер-прокурора Святейшего синода К. П. Победоносцева, который еще в 1888 г. в ответ на адрес евангельского союза с просьбой к императору «разрешить религиозную свободу» заявил, что в России, как нигде, различные исповедания пользуются широкой свободой, а законы, ограждающие господствующее в России исповедание, необходимы, так как это «важнейший исторический долг России, потребность жизни ее».

Эта позиция имела своих «охранителей» и среди крайних политических сил – черносотенцев, националистов. К примеру, «Московские ведомости» утверждали, что церковь «пожертвовала собой», согласившись на установление государством рамок твердого социально-политического строя, основанного на союзе с церковью, и что «желать прекращения у нас союза государства с церковью, это желать страшной по своим последствиям революции». А известный идеолог черносотенства протоиерей Иоанн Восторгов, отрицавший в принципе права «инородцев» на вероисповедную свободу, писал: «Сознание простой пользы государственной должно подсказать нам, как опасно, как гибельно усиливать море мусульманства, как опасно иметь коснеющих в язычестве подданных, которые не связаны с государством и господствующей народностью никакими духовными связями»[40].

Правда, даже в православной среде иногда раздавались критические высказывания в адрес сложившегося порядка взаимоотношения государства и Православной церкви, признавалась необходимость реформ в сфере государственно-церковных отношений. Об этом, например, заявил профессор Казанской духовной академии И. Бердников, выступая на годичном собрании Академии в 1888 г. Он развивал идеи упразднения статуса государственной церкви и религии, необходимости признания религии частным делом подданных, правового равенства религиозных объединений и «десакрализации» государства и «разгосударствления» Православной церкви. Позднее его речь была издана отдельной брошюрой, и на содержащиеся в ней идеи опирались в последующем многие участники освободительного движения[41].

Вторая точка зрения, которую разделяло преимущественно либеральное православное духовенство, представляла собой «сочетание несочетаемого»: теоретически осуждались «стеснения» в вопросах веры, но признавалась целесообразность их существования на практике для «пользы» подданных, для народных масс, находящихся в «детском состоянии».

В одной из своих проповедей архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), оправдывая необходимость «педагогического вмешательства» государства в охранение церкви от «лжеучений», говорил: «Если бы наша паства была оглашена в истинах своей веры, то можно было бы предоставить ее ей самой. Но наше государство, увлекшись во времена Петра и после целями чисто внешней культуры и государственной централизации, сузило, обезличило и даже наполовину затмило религиозное сознание и религиозную жизнь православного народа… Поэтому, забрав в свои руки народную совесть… государство, оставаясь последовательным, должно ограждать православный народ от обмана, шантажа, экономического и физического насилия иноверцев»[42].

Очевидно, мы можем говорить, что тогдашние представления и взгляды епископа Сергия (Страгородского) вполне вписывались в позицию так называемого либерального духовенства, к которому, безусловно, относились близкие Сергию люди – митрополит Антоний (Вадковский), епископ Антоний (Храповицкий), ряд преподавателей и профессоров Санкт-Петербургской духовной академии.

Третью точку зрения исповедовали представители либеральных нецерковных кругов, «терпимых» и «гонимых» религий, социал-демократического движения. Они заявляли об отсутствии в России свободы совести, государственном насилии над убеждениями российских подданных. Наследуя во многом идущую от XIX столетия традицию видеть в церкви и духовенстве «только полицейский институт подавления народных чаяний и поддержания самодержавия», они рассматривали союз церкви с государством как проявление «реакционности» и «антинародности» церковного института, отказывая ему в общественной поддержке. В целом можно говорить, что изменения в сфере государственно-церковных отношений они увязывали с общеполитическими реформами. Они считали, что Россия переросла форму существующего строя и должна развиваться по пути к строю правовому, с правовым государством и обеспечением гражданских прав и свобод, в том числе и свободы совести.

Свидетельство тому можно, например, найти в неподцензурных письмах Льва Толстого императору Николаю II. О жестоком преследовании всех тех, кто не исповедовал православие, он откровенно писал царю. В одном из них, относящемся к январю 1902 г., писатель напрямую связывал возможность преобразования в вероисповедных вопросах с необходимостью коренных политических изменений в стране:

«Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа, который все более и более просвещается общим всему миру просвещением. И потому поддерживать эту форму правления и связанное с ней православие можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг, газет, извращения воспитания и вообще всякого рода дурных и жестоких дел»[43].

«Истинно-русский патревот» Открытка легально распространялась в 1905–1907

Неизвестный художник

Издательство В. А. Метальникова

[Из архива автора]

«Один с сошкой – семеро с ложкой». Открытка в 1905–1907 выпускалась самыми различными издательствами и распространялась легально

Художник С. В. Животовский

[Из архива автора]

«Социальная пирамида». Открытка в 1905–1907 издавалась в Санкт-Петербурге и распространялась легально

Неизвестный художник

[Из архива автора]

Как ни старалась официальная пропаганда вместе с православной иерархией, но скрыть факт банкротства государственной церковной политики было невозможно. Наиболее ярким примером тому стало выступление в сентябре 1901 г. на Орловском миссионерском съезде губернского предводителя дворянства М. А. Стаховича. Неожиданно для многих уже почти в самом конце съезда он выступил с резким протестом против религиозных гонений и предложением обсудить на съезде вопрос о свободе совести, которую он понимал как «свободу верить, верить различно или вовсе не верить». Стахович говорил: «Закон гражданской жизни, вместо охранения Церкви, только растлевает ее духовную леность. Если Церковь верует в свою внутреннюю духовную силу, то не нуждается она в содействии земной силы. Если нуждается, то не свидетельствуется ли сим недостаток дерзновения веры?.. Во имя Церкви надо высказать, что насилие над совестью бессовестно, что где нет свободы, там нет искренности, – нет веры правой с неправой. Церковь может сказать, что область совести и веры – ее область. Она одна в ней властна. Она может сказать Кесарю: “Оставь, это не твое, это – Божие в вечности, это мое на земле! Мне одной дана власть вязать и разрешать, дана без права передоверия прокурорам и судьям. Я одна могу судить живым и живительным началом любви”»[44].

Это выступление послужило толчком к публичному обсуждению проблем свободы совести в российском обществе: одни резко протестовали, другие видели в нем рациональное зерно и приветствовали его. Сказалось оно и на позиции церкви, осознавшей необходимость налаживания отношений с образованным обществом. В ноябре 1901 г. группа столичного духовенства и профессоров Санкт-Петербургской академии с разрешения и при поддержке митрополита Санкт-Петербургского Антония и обер-прокурора К. П. Победоносцева и под предводительством ректора Санкт-Петербургской духовной академии епископа Сергия организовала религиозно-философские собеседования.

Санкт-Петербург. Министерство народного просвещения

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Первое заседание состоялось 29 ноября 1901 г. в Санкт-Петербурге, в помещении Географического общества на Фонтанке, располагавшегося тогда в здании Министерства просвещения. Узкий, похожий на коридор зал был забит до отказа. За столом президиума, по правую сторону, расположились люди в рясах и клобуках. Участники со стороны церкви были не вполне однородны по своему умонастроению: здесь присутствовали строгий аскет архимандрит Феофан (Быстров), маститый протопресвитер И. Янышев, но и «церковные бунтари» – епископ Антонин (Грановский) и архимандрит Михаил (Семенов). Много было и студентов Академии.

По левую сторону сидели светские, преимущественно молодые люди, бывшие властителями дум тогдашнего общества: утонченный декадентский поэт Николай Минский, прославленный писатель Дм. Мережковский, экстравагантный философ-публицист В. Розанов, представители театральной богемы С. Дягилев, А. Бенуа и своеобразные мыслители, говорившие тогда о «неохристианстве», – С. Булгаков и Н. Бердяев, а также ставшие таковыми в будущем А. Карташев, П. Флоренский. В зале – студенты и профессора, писатели и художники, журналисты и музыканты, просто любопытствующая публика.

Перед председателем Сергием Страгородским стояла сложная задача: проводить свою ясную и четкую линию и не дать себя запутать в хаосе противоречивых мнений, страстных, эмоциональных выкриков, иногда переходивших в резкие взаимные обвинения и даже в личные оскорбления.

В зале атмосфера приподнятости. К ней примешивается чувство удивления и радости, что не маячит возле трибуны фигура пристава, имевшего прежде единоличное право прерывать по своему усмотрению ораторов и прекращать публичные собрания, чувство сопричастности к важному и неординарному событию.

Сергий сразу же, во вступительном слове, определил следующим образом предназначение встреч и отношение к ним со стороны церкви:

«…Я являюсь сюда с физиономией весьма определенной, являюсь служителем церкви и отнюдь не намерен ни скрывать, ни изменять этого своего качества. Напротив, самое искреннее мое желание быть здесь не по рясе, а на самом деле служителем Церкви, верным выразителем ее исповедания. Я бы счел себя поступившим против совести, если бы, хотя немного, уклонился от этого из-за какого-нибудь угодничества или из ложно рассчитанного стремления к миру… Настоящего, серьезного, действительно прочного единства мы достигнем только в том случае, если выскажемся друг перед другом, чтобы каждый видел, с кем он имеет дело, что он может принять и что не может»[45].

Среди первых был доклад В. А. Тернавцева, в котором раскрывался смысл попытки начала диалога Церкви и общества: устранение «глухого распада между церковью и интеллигенцией», ибо именно это и дает шансы России преодолеть внутренний кризис, переживаемый страной, и способствовать «возрождению России», которое только и может мыслиться, и осуществиться как возрождение религиозное.

Позиция интеллигенции в отношении общественных мнений о сущности и формах свободы совести обозначилась в докладе князя С. М. Волконского. Он заявил: «Введение начала государственности в Церковь противно смыслу Церкви: принципы государства – обособление, принцип Церкви – объединение. Насилие и принуждение в делах веры противны духу христианства. Церковь, в лоно которой можно войти, но выйти из состава которой воспрещается, атрофирует свою внутреннюю органическую силу. Обязательность исповедания господствующей религии влияет расслабляюще на общественную совесть. Свобода совести нужна для оздоровления совести на всех общественных ступенях»[46].

На трех заседаниях (7, 8 и 9-м) Религиозно-философского собрания с энтузиазмом обсуждался вопрос о свободе совести. Острота полемики побуждала и преосвященного Сергия выражать свое отношение на прямо поставленные вопросы – признает ли христианство свободу совести, нуждается ли Церковь в поддержке государства, должно ли состояться отделение церкви от государства – столь же откровенно. По его мнению, если Христос допускал свободу совести, то и его Церковь, считая себя наследницей Заветов Христа, не видит необходимости и какого-либо смысла во всевозможных средствах принуждения в духовной сфере. Но Сергий отмечал и то, что закон о свободе совести на практике может иметь и некоторые отрицательные последствия. Слабые, неокрепшие в вере души будут доступны для нападения со всех сторон, и многие из них могут соблазниться. Отвечая на вопрос, нуждается ли Церковь в поддержке государства, Сергий вослед за митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) подчеркивал, что Церковь молится за государство не ради поддержки с его стороны, не из соображений своей пользы, а делает это во имя долга как призванная молиться за благосостояние земного мира. Именно поэтому, добавлял он, с Церкви должно быть снято бремя всякой националистической и подобной миссии, так как это все вопросы исключительно государственные, а государство должно отказаться от «употребления» Церкви в качестве «орудия в свою пользу».

Вообще-то из всех духовных участников собрания епископ Сергий занимал самую радикальную позицию, признавая принципиально свободу совести, необходимость отделения церкви от государства в том смысле, что церкви предоставляется возможность самостоятельного развития.

По окончании последнего (11-го) заседания перед летними каникулами участники собрания в специальном обращении к председателю так оценили его роль:

«Члены-учредители религиозно-философских собраний не могут не обратиться к председателю своему, епископу Сергию, с чувством горячей благодарности. Дух пастыря почил на пастве и определил счастливый и совершенно неожиданный успех собраний. На них собирались с сомнением и не знали: возможно ли и нужно ли будет собираться после двух-трех встреч духовенства и общества. Ничего не ждалось, кроме недоумений, раздражения, непонимания… Но добрый дух пастыря все сотворил, и уже после второго собрания вся литературная часть собрания решила, что дело установилось, что оно крепко… Создалось внимание, родилось ревностнейшее у всех любопытство к делу, к обсуждению вопросов, и таким-то образом явилась отличительная атмосфера для искреннего обмена мнениями. Епископ Сергий извел из души своей хорошую погоду на наши собрания»[47].

Можно привести любопытное впечатление еще одного участника, писателя Василия Розанова, отметившего: «Очень любили и уважали епископа Сергия (Страгородского). Он был прост, мил, всем был друг. Я думаю, с “хитрецой” очень тихих людей. Но это – моя догадка. Так и на виду он был поистине прекрасен»[48].

Собрание просуществовало около полутора лет, до апреля 1903 г., пока всесильный обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев не усмотрел и здесь крамолу, после чего запретил встречи. В общем-то, ни та, ни другая сторона полного удовлетворения не получили. Выражаясь образно: соединительной ткани между церковью и интеллигенцией так и не образовалось, слишком различными оказались векторы их богословско-канонических и мировоззренческо-теоретических исканий, и в ходе обсуждений не столько обозначалось общее, сколько росло число вопросов, на которые каждая из сторон давала различные, несовместимые ответы.

Епископ Сергий (Страгородский) с преподавателями Санкт-Петербургской духовной академии

1905

[Из открытых источников]

Но даже противники епископа Сергия признавали его заслуги в попытке достичь сближения интеллигенции и церкви. Не зря же спустя годы обновленческий профессор Б. В. Титлинов в своих воспоминаниях свидетельствовал:

«Он не был ни крайним реакционером, ни интриганом, ни противником общественности. Напротив, он занимал видное место в той группе духовенства, которая искала сближения с интеллигенцией, и играл видную роль в тех попытках сближения, какие делались в 1900–1902 гг. и ареной коих служило Религиозно-философское общество в Петербурге. Положим, представители интеллигенции не нашли “общего языка” с церковниками и обе стороны разошлись, ничего не достигнув. Тем не менее личность Сергия выделялась в то время весьма выгодно, и он пользовался заслуженными симпатиями в обществе, светском и духовном. Ему покровительствовал митрополит Антоний (Вадковский), его любили в академической среде»[49].

В начале XX в. владыка Сергий стал как бы постоянным представителем церкви на различных общественных мероприятиях. Говоря сегодняшним языком – являлся медиатором (примирителем) между церковью и волнующимся обществом.

Празднование 200-летнего юбилея основания Санкт-Петербурга

Открытка

1903

[Из открытых источников]

В мае 1903 г. праздновалось 200-летие со дня основания Петербурга. По традиции официальная часть праздника открылась 21 пушечным выстрелом с Екатерининского равелина Петропавловской крепости. По всей акватории выстроились в строгом порядке суда Министерства путей сообщения, пограничной стражи, миноносцы, около полутора сотен яхт разных клубов Петербурга, украшенных многочисленными флагами от петровского времени до современных. Когда отгремел последний выстрел со стен Петропавловской крепости, отряд гвардейских моряков во флотской форме петровского времени вынес на руках пароход, на который была установлена икона Христа Спасителя, сопровождавшая русские войска в битве под Полтавой. Торжества продолжились у памятника и домика Петра I. В них приняло участие высшее духовенство.

В праздничные дни не прекращался поток делегаций, высокопоставленных лиц, представителей частей армии и флота и просто обывателей в Петропавловский собор. Каждый считал своим долгом поклониться основателю Петербурга, изъявляя искреннюю признательность, или исполняя свой служебный долг. По распоряжению Синода в этот день в петербургских храмах совершались торжественные молебны.

Высказался и Сергий о юбилее, отмечая великие потрясения, вызванные реформами Петра Великого, коснувшимися всех сторон жизни России. Конечно, для епископа важно было выделить то, что затронуло Церковь и изменило ее отношения с государством, обществом, верующим народом:

«…служители Церкви потеряли свое общегосударственное, внесословное значение, перестали быть людьми везде нужными и ожидаемыми, советниками и наказателями всех, а, как принадлежащие одному из ведомств, понемногу заключились в касту, с ее обычными сословными интересами и порядками, с ее обычным выделением себя из остальных сословий. Верный же народ, который, собственно, и составляет по апостолу Церковь Господа и Бога, отодвинут был тоже постепенно назад и даже вытеснен был совсем из сознания церковников за порог канцелярии, как данному ведомству чуждая масса, нужная разве для приложения разных мероприятий или заявляющая о себе только в качестве просительницы о своих нуждах, притом только таких, которые подведомственны этому ведомству»[50].

Горькие слова… Но Сергий верил, что время испытаний и потрясений постепенно отходит в прошлое, а обновленная церковь будет служить государству и народу:

«…уже многие ищут Церковь в различных областях жизни, крепнет ее голос в деле народного просвещения, благотворительности и пр. Как будто бы и здесь снова начинает пробиваться наверх прежнее, но уже, конечно, обновленное, очищенное, более всеобъемлющее и более христианское. Будет на то воля Божия, разовьются эти ростки воскрешающей жизни и тогда, пережив и муки испытания, и сладость нового расцвета, наша Святая Русь уразумеет, для чего нужен был этот гигантский размах петрова гения, и благодарная преклонится пред неисследимыми судьбами Божественного Промысла!»[51]

Начало 1900-х гг. было временем, когда в Академию потянулись светские люди, желавшие получить духовное образование. Некоторые из них только что окончили гимназии, другие – военные и коммерческие училища. Всех их принимал для разговора ректор архиепископ Сергий, выясняя и степень подготовленности, и зрелость выбора, помогая разрешать организационные вопросы. В 1903 г. одним из таких желающих был Борис Топиро, перешедший в последний (8-й) класс Петербургской Восьмой гимназии. Его тянуло к духовному образованию, и потому во время паломничества в Оптину пустынь он обратился за советом к одному из старцев, и тот поддержал его решение и наставил обратиться к ректору Санкт-Петербургской академии.

В один из сентябрьских дней Борис направился на трамвае с Васильевского острова, где он тогда жил с родителями, на Обводный канал. Прошел по тенистому саду, поднялся на второй этаж, позвонил в квартиру ректора. Келейник открыл дверь и провел в гостиную. Вскоре приоткрылась маленькая боковая дверь, и вошел Сергий – высокого роста, привлекательной внешности, в очках, с темной окладистой бородой, внимательный. Он взял пришедшего под руку, и они стали ходить вдоль гостиной. Борис вначале оробел, но потом быстро пришел в себя и стал объяснять причину своего обращения.

– Я перешел в последний класс гимназии, и после окончания ее хочу поступить в Академию, – говорил он. Родители мои светские люди, и я не учился ни в духовном училище, ни в духовной семинарии… Понимаю, что надо серьезно подготовиться, а потому прошу назначить мне репетитора из академистов.

– Это хорошо… У меня есть уже несколько человек из светских, которые готовятся к экзаменам. И Вы подготовитесь и поступите будущей осенью. Тоже будете «наш».

– У вас святыня, у вас богословская наука. Свет не может не притягивать к себе…

Владыка посмотрел на юношу и отечески улыбнулся:

– Вы настоящий, как и все светские, поступающие к нам. Видно, что идете по призванию. Я определю, кто Вам будет помогать. А теперь, давайте пройдем в комнату.

Здесь находились гости владыки – студенты Академии: иеромонах Киприан (Шнитников), иеромонах Корнилий (Соболев). За чаем владыка Сергий среди общего разговора уделил внимание Борису, рисуя перед ним перспективу духовного служения: «Окончите Академию, будете иеромонахом, пошлем Вас в Персию, в Урмийскую миссию…»

На следующую осень Борис Топиро успешно сдал академическое испытание. Дня через три он явился в преподавательскую комиссию духовной семинарии, где также успешно сдал испытание по предметам семинарского курса. Это было необходимо сделать, поскольку Синод издал постановление, согласно которому воспитанники, окончившие светские средние учебные заведения, допускались к экзаменам в Академию не иначе, как пройдя испытания по всем богословским предметам семинарского курса[52].

Ректорство епископа Сергия пришлось на «время перемен» в российском обществе. Академия не была изолирована от внешнего мира, и студенты живо откликались на общественно-политические события: позорное поражение в войне с Японией (1904), Кровавое воскресенье (9 января 1905 г.), ставшие обыденным явлением стачки и забастовки в городах, крестьянские бунты, солдатские волнения… Все свидетельствовало о сползании России в бездну социальных катастроф, приостановить которое можно было только путем коренных изменений в государственной и общественной жизни России.

Как свидетельствуют близкие Сергию люди, ему было не свойственно разговаривать и обсуждать «проклятые вопросы современности», что называется, напоказ, публично. Но это не означает, что его они не волновали. Нет, он о них постоянно размышлял. На склоне лет митрополит Вениамин (Федченков), тогда секретарь епископа Сергия, вспоминал: «…бывало, ходим мы с ним после обеда по залу, а он, что-то размышляя, тихо говорит в ответ на свои думы: “А Божий мир по-прежнему стоит… А Божий мир по-прежнему стоит… Меняются правительства, а он стоит… Меняются политические системы, он опять стоит. Будут войны, революции, а он все стоит”»[53]. Можно говорить, что именно в эти революционные годы в Сергии рождается одновременно и как предположение, и как уверенность мысль, которую можно выразить фразой: «Российская империя может быть сметена, но Церковь погибнуть не может!»[54]

На молебне 7 октября 1904 г. в Академической церкви перед началом нового учебного года Сергий специально обратил внимание на события Русско-японской войны. Он сказал своим ученикам:

«Год этот начинается для нас в обстановке несколько необычной. Вместе со всем нашим Отечеством мы переживаем время тяжких испытаний, время нарушения самых дорогих наших иллюзий, доселе питающих наше национальное самомнение и убаюкивающих нашу общественную бодрость. Всюду теперь раздаются призывы к пробуждению, к подъему, к обновлению, но рядом с ними слышатся и другие тревожные голоса, которые указывают на признаки как бы начавшегося уже народного разложения… Хорошо было бы, чтобы постигшее нас испытание пробудило нас от духовного сна, и если бы призыв к обновлению не оказался запоздавшим и напрасным»[55].

Сергий взывал к патриотическим чувствам студенчества, к пробуждению в них устремленности к идеалам служения ближним, общему благу, стремления к истине, добру и красоте. Он призывал возгревать в себе религиозный и научный энтузиазм, интерес к духовной школе и знаниям, получаемым здесь. Конечно, не только студенчество нуждалось во внимании ректора, но и преподавательская корпорация, которая обсуждала вопросы реорганизации духовной школы, автономии Академии. Тем более что среди преподавателей было много бунтовавших «молодых сил» – иеромонах Михаил (Семенов), впоследствии перешедший в старообрядчество, Борис Титлинов, в дальнейшем ставший крупным обновленческим деятелем, и другие.

Откликнулся Сергий и на потрясшие Россию события Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. Одну из проповедей он завершил следующими словами:

«Никому не нужна была эта кровь, только враги царя и России могли радоваться ее пролитию, а она все-таки пролилась! Совершилось нечто ни с чем не сообразное, всем прискорбное и отвратительное, нечто ужасное по самой своей неизбежности; просто кара Божия обрушилась на нас, чтобы к бедствиям и неудачам внешней войны прибавить и это кровавое пятно…»[56]

А в церковных кругах заговорили о вероисповедных реформах, свободе совести, Поместном соборе, восстановлении патриаршества. И это вполне объяснимо, ибо нельзя было уже не замечать произвола и диктата, гонений и преследований, творившихся в духовной сфере. Видный российский юрист М. Рейснер, размышляя в эти годы о «законности и порядках» в отношении к различным религиозным организациям со стороны власти и о царивших повсеместно произволе и административном диктате, писал:

«Магометане, язычники, католики и сектанты считаются православными и судятся за отпадение от православия. Издаются законы некоторой терпимости раскольников и сектантов, и полиция отменяет их собственной своей властью. Священники доносят и шпионят, преследуют еретиков именем Христа, предают своих ближних на мучение и казни. С курией заключаются международные договоры и не исполняются. Миллионы мусульман совершенно лишаются какой бы то ни было законодательной защиты, предаются в жертву безграничному усмотрению местных властей. Что это такое? Как все это возможно в благоустроенном государстве? Где мы? В культурной европейской стране или в Центральной Азии? В христианском государстве или среди орд Магомета? Полицейская сила, действующая помимо всяких твердых норм и правил, топчущая ногами законы страны, решающая важнейшие вопросы жизни многомиллионного народа по формуле: хочу – казню, хочу – милую»[57].

Под началом председателя Комитета министров С. Ю. Витте в течение января – марта 1905 г. участники Особого совещания обсуждали содержание и направленность вероисповедной реформы, признавая необходимость скорейшего принятия особого указа, посвященного упрочению в России свободы вероисповедания. К разработке указа был привлечен первенствующий член Святейшего синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский). Он не возражал против расширения прав и свобод старообрядческих, сектантских и иноверных организаций и обществ, но считал, что это повлечет за собой «умаление» интересов и прав Православной церкви, и потому предлагал рассмотреть и ее положение. В поданной им записке под названием «Вопросы о желательных преобразованиях и постановке у нас Православной церкви» предлагалось ослабить «слишком бдительный контроль светской власти», разрешить свободно приобретать имущество для нужд православных обществ, «дозволить» участие иерархов в Государственном совете и Комитете министров. Эти и другие предложенные им меры должны были, давая «свободу» церкви, упрочить ее союз с государством[58].

Записка митрополита не понравилась С. Ю. Витте. Стремясь максимально прояснить позицию правительства в отношении как характера и пределов церковных реформ, так и ожидаемых от Церкви шагов, он составил и внес на обсуждение совещания свою записку «О современном положении Православной церкви». В ней без обиняков предлагалось церкви освободиться от таких присущих ей «пороков», как «вялость внутренней церковной жизни», «упадок» прихода, «отчуждение» прихожан от священников, бюрократизм церковного управления. Особо подчеркивалась неподготовленность православного духовенства к борьбе с «неблагоприятными церкви умственными и нравственными течениями современной культуры», тогда как государству нужна от духовенства «сознательная, глубоко продуманная защита его интересов». Витте не только не отрицал значимость союза церкви и государства, но считал, что обе стороны кровно заинтересованы в нем. Но следовало, по его мнению, изменить условия этого союза так, чтобы «не ослаблять самодеятельности ни церковного, ни государственного организма». И если для государства это означало реформирование правовой основы государственно-церковных отношений, то для Церкви – реформы ее внутренней жизни, содержание и характер которых должны были быть обсуждены и приняты на Поместном соборе.

Правда, в правительственном лагере и в среде православной иерархии было немало и тех, кто отрицал необходимость расширения религиозных свобод, всячески стремился приостановить ход вероисповедных реформ. Одним из них был обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев. В своих воспоминаниях Витте писал: «Когда приступили к вопросам о веротерпимости, то К. П. Победоносцев, придя раз в заседание и увидев, что митрополит Антоний выражает некоторые мнения, идущие вразрез с идеей о полицейско-православной церкви, которую он, Победоносцев, двадцать пять лет культивировал в качестве обер-прокурора Святейшего синода, совсем перестал ходить в Комитет и начал посылать своего товарища Саблера»[59].

Свою позицию обер-прокурор выразил в записке «Соображения статс-секретаря Победоносцева по вопросам о желательных преобразованиях в постановке у нас Православной церкви». Вступая в полемику с Витте и митрополитом Антонием, он отверг все выдвигавшиеся ими предложения о реформах на том основании, что их реализация повлечет за собой не «обновление», а разрушение союза церкви и государства, что равноценно гибели и для первой, и для второго[60].

Записки Антония, Витте и Победоносцева предполагалось специально обсудить на одном из заседаний Комитета министров, чтобы окончательно утвердить программу вероисповедных реформ. Но накануне дня заседания Победоносцев сообщил Витте, что император повелел изъять из ведения Комитета министров вопрос о церковной реформе и передать его для рассмотрения в Синод. Демарш Победоносцева, подкрепленный его паническими письмами Николаю II, сделал свое дело: фактически органы власти устранялись от возможности влиять на ход предполагаемых реформ, которые теперь оставались исключительно прерогативой обер-прокурора. Но и всемогущему обер-прокурору вскоре пришлось испытать разочарование. Неожиданно для него Синод в марте 1905 г. в специальной записке на имя царя испрашивал разрешения на проведение Поместного собора для избрания патриарха и решения назревших внутрицерковных проблем. По подсказке Победоносцева Николай отклонил предложение о Соборе до «благоприятного времени».

В конфиденциальном письме обер-прокурора в Синод излагались причины, по которым было принято решение о несвоевременности Собора:

«Намеченное определением Святейшего Синода от 18–22 марта сего года в самых общих чертах переустройство всего церковного управления, сложившегося в двухвековой период Синодального управления, представляет великую реформу, объемлющую духовную жизнь всей страны и возбуждает множество самых серьезных и важных вопросов, требующих предварительной обширной разработки, которая может быть совершена только при содействии людей глубокой осведомленности с историей Церкви вообще и существующим положением нашего церковного управления и притом стоящих на высоте разумения церковных и государственных интересов в их взаимодействии. Самое созвание поместного Собора нуждается в точном определении, на основании канонических постановлений в церковной практики, его состава, в установлении порядка рассмотрения и разрешения дел Собором и организации при нем временного руководственного и подготовительного органа работ. Участие на Соборе представителей клира и мирян, если бы таковое признано было необходимым, вызывает чрезвычайно трудный и сложный вопрос о выработке такого порядка для избрания представителей, который при применении его не вызвал бы неудовольствия, неудобств и затруднений»[61].

Как бы то ни было, борьба в правительственном лагере и среди православной иерархии вокруг вероисповедных реформ хотя и затрудняла процесс выработки указа о веротерпимости, но остановить его не могла. 17 апреля 1905 г., в день православной Пасхи, указ публикуется в «Правительственном вестнике».

Письмо митрополита Антония (Вадковского) епископу Псковскому

Арсению (Стадницкому) с изложением программы действий Православной церкви в связи с публикацией императорского указа

«Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905

4 июня 1905

[ГА РФ. Ф. Р-550. Оп. 1. Д. 28. Л. 1–2 об.]

Для своего времени это был огромный шаг вперед в развитии российского «религиозного законодательства». Впервые признавался юридически возможным и ненаказуемым переход из православия в другую христианскую веру; облегчалось положение «раскольников»: старообрядцам разрешалось строить церкви и молельни, открывать школы. Католикам и мусульманам облегчались условия строительства и ремонта культовых зданий. Провозглашалась свобода богослужений и преподавания в духовных школах на родном для верующих языке и т. д. По характеристике С. Ю. Витте, указ «представляет собой такие акты, которые можно временно не исполнять, можно проклинать, но которые уничтожить никто не может. Они как бы выгравированы в сердце и умах громадного большинства населения, составляющего великую Россию»[62].

Манифест Николая II от 17 октября 1905 г., опубликованный в газете «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства»

18 октября 1905

[Из открытых источников]

Еще одной уступкой реформаторским силам со стороны царского двора стала отставка многолетнего обер-прокурора Святейшего синода К. П. Победоносцева, с именем которого ассоциировалась несвобода церкви, «цепями прикованной к самодержавию». Отставка произошла 19 октября 1905 г., в день, когда император, спасая самодержавие, подписал подготовленный Витте манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», которым предполагалось «усмирить» революцию и «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов».

А. Д. Оболенский, князь, обер-прокурор Святейшего синода в 1905–1906

[Из открытых источников]

Победоносцева сменил князь А. Д. Оболенский – представитель известного дворянского рода, прошедший бюрократическую школу на различных высоких постах в должностях управляющего Дворянским и Крестьянским поземельными банками, товарища министров внутренних дел и финансов. Он был весьма близким Витте человеком и положительно относился к идее быстрейшего созыва церковного Собора.

В стенах Петербургской академии также активно обсуждались вопросы свободы совести. Были те, кто ожидал от объявления веротерпимости «пользы и полезности» для Русской церкви, а также те, кто видел в этом одни лишь новые «неприятности» для церковно-православной деятельности. Дабы переубедить одних и ободрить других, Сергий в день празднования основания Академии, 17 февраля 1905 г., выступил с речью по поводу предстоящего объявления указа о веротерпимости. Он отмечал, что время «столетий мирного пребывания за крепкой стеной государственной охраны» завершается и в новых условиях «на поле духовной брани» каждому из членов церкви, а тем более в священном сане, придется «кровью из собственной груди» защищать и насаждать веру в сердцах и душах верующих, вдохновлять на борьбу с «соблазнами ложного знания»[63].

Церкви в период Первой русской революции пришлось столкнуться и с новым для себя явлением: массовыми требованиями о придании государственному обязательному образованию светского характера, о расширении влияния земства и общественности на характер и содержание преподавания в негосударственных школах, о сокращении государственного финансирования церковно-приходских школ. Показательно, что учредительный съезд Всероссийского крестьянского союза, собравшийся летом 1905 г., потребовал, чтобы все школы были светскими, а преподавание Закона Божьего было признано необязательным и предоставлено «усмотрению родителей». В ряде губерний массовый характер приобрело бойкотирование церковно-приходских школ. Нередко население отбирало у духовенства местные начальные учебные заведения и передавало их земству, явочным порядком отменялось преподавание Закона Божьего.

Православное духовенство избегало какой-либо публичной критики в адрес духовной школы, но это не означало, что ему были неизвестны ее недостатки. К примеру, в одном из писем архиепископу Арсению (Стадницкому) будущий патриарх Алексий (Симанский), более десяти лет проработавший в церковных учебных заведениях, писал:

«Слабой стороной прежней духовной школы было то, что она имела двойственную задачу. Это была школа сословная; она имела задачей предоставить возможность духовенству – сословию, в общем, бедному – на льготных началах дать воспитание и образование своим детям; другой ее задачей было создавать кадры будущих священнослужителей. Понятно, что не каждый сын священника или диакона, или псаломщика имел склонность к пастырскому служению… и от этого получалось, что такие подневольные питомцы духовных учебных заведений вносили в них дух, чуждый церковности, дух мирской, снижали тон их церковного настроения».

Как бы то ни было, революционные настроения в обществе захлестнули и духовные учебные заведения. Протесты, забастовки, стычки с администрацией и преподавателями, погромы прокатились волной практически по всем российским семинариям и даже имели место в духовных академиях. Об этом невиданном ранее деле сообщали как солидные газеты, так и газетенки, пробавлявшиеся сплетнями и слухами. Вот образчики такой информации:

«В Киеве ночью в семинарии произошли крупные беспорядки. Семинария закрыта. Семинаристам предложили в два дня покинуть здание.

В Сергиевом Посаде закрыта Вифанская духовная семинария. Недоразумения возникли из-за нежелания воспитанников подчиниться введению переводных экзаменов.

В Тамбове в 9 часов вечера ректор семинарии архимандрит Симеон, возвращающийся после всенощной, был тяжело ранен револьверным выстрелом в спину.

В Москве по распоряжению митрополита закрыта семинария.

В Саратове в семинарии происходили собрания по вопросу о бойкоте экзаменов.

В Рязани в здание семинарии введена полиция.

В Нижнем Новгороде в здании семинарии была взорвана петарда, вследствие чего выбито стекло на втором этаже здания и рухнул потолок».

Докатились студенческие волнения и до Петербургской духовной академии. Студенчество раскололось: большинство по примеру светских школ требовало бойкотировать лекции. Меньшая часть учащихся высказывалась за продолжение занятий и даже пыталась противостоять большинству, составляя пары дежурных слушателей, которые попеременно ходили на занятия, а так как профессора по традиции лекции читали и при двух-трех студентах, то сохранялась видимость порядка и лекции продолжались. Ни та, ни другая группа не сдавались, и ситуация приняла угрожающий характер.

Начальство Академии во главе с ректором епископом Сергием объявило, что если демонстрации не прекратятся, то зачинщиков уволят и отправят по домам, а меньшинство будет заниматься. В решающий час епископ повелел собрать общестуденческую сходку.

Актовый зал гудел от выкриков и речей, то здесь, то там сколачивались группки, скандировавшие: «Забастовка! Забастовка!». Вот наиболее сплоченная группа из 20–30 студентов двинулась к трибуне, и все поняли, потихоньку рассаживаясь и успокаиваясь, что это – главные, они объявят о сходке и тем самым решат судьбу Академии. На кафедру вышел избранный председателем студент Иван Смирнов, эсер по политическим убеждениям. Наступила напряженная тишина. Но не успел Смирнов начать свою речь, как в зал стремительно вошел спокойный и уверенный ректор – высокий, плечистый, с длинной черной бородой, в клобуке. Он подходит к кафедре, а там – Смирнов.

– Я избран председателем сходки, – заявил он достаточно уверенно ректору. – И мы сейчас обсудим свои требования, а потом представим их вам. Откажете нам в них, мы, – оратор широким жестом обвел зал, – покинем Академию и присоединимся к своим братьям на улицах.

Но случилось нечто совершенно неожиданное. Всегда ровный и любезный епископ Сергий на этот раз повел себя совершенно иначе. Он легко отстранил Смирнова и, ударив по кафедре своим мощным кулаком, гневно и властно закричал:

– Я! Я – здесь председатель!

Студенты мгновенно притихли. Власть проявила свою силу. Затем Сергий произнес спокойную и деловую речь, предлагая прекратить забастовку. Он ушел, и студенты почти единогласно постановили продолжить занятия.

Но все же, для острастки, теперь уже решением ректора занятия в стенах Академии временно были прекращены.

На революционный 1905 г. пришелся и перелом в судьбе епископа Сергия. На заседании 6 октября 1905 г. Синод постановил: «…быти преосвященному Ямбургскому Сергию архиепископом Финляндским и Выборгским». В этом избрании, безусловно, был прежде всего заинтересован Саблер, желавший в революционных обстоятельствах иметь под рукой сильного архиерея.

15 октября владыка Сергий сдал свою ректорскую должность вновь назначенному на его место архимандриту Сергию (Тихомирову), бывшему ректору Петербургской духовной семинарии. Проводы архиепископа Сергия из стен Академии прошли незаметно, так как Академия была закрыта, а студенчество разъехалось по домам до начала декабря. Лишь официозный «Церковный вестник» (1905. № 42) откликнулся статьей о назначении Сергия на новую должность, отметив, что «уходящий оставляет по себе самую светлую память», и пожелав ему «успешного продолжения служения на пользу Православной церкви».

Действительно, епископ Сергий Страгородский, в течение шести лет возглавлявший Санкт-Петербургскую духовную академию, оставил заметный след. Его деятельность была не только административной, обеспечивая достойное функционирование лучшего в России высшего духовного образовательного учреждения, выпустившего за эти годы около 400 человек, многие из которых сыграют в будущем видную роль в истории Православной церкви в первой половине XX в. Немало трудов положил епископ Сергий на улучшение учебной и научной работы Академии: эффективно действовала Комиссия по описанию академических рукописей, поставлены были на должную высоту занятия по психологии и русской литературе, улучшилась система каталогов академической библиотеки, упорядочилось хранение академического архива.

В «академические» годы Сергий, помимо чтения лекций по истории и разбору западных исповеданий, вел и научную работу, публиковал в академических и церковно-общественных журналах научные статьи и давал свои отзывы о бывших на его рассмотрении ученых работах, деятельно участвовал в научных, благотворительных и просветительских обществах; выступал в различных аудиториях по богословским и общественным проблемам.

Глава 3
Финляндская и Выборгская епархия. 1905–1917

Борьба за православие в Великом княжестве Финляндском

Епархия, вверенная правлению Сергия, была еще очень молода. В качестве самостоятельной она была учреждена лишь в 1892 г., а ее первым управляющим до 1898 г. являлся архиепископ Выборгский Антоний (Вадковский), викарий Санкт-Петербургского митрополита. За время его правления были построены новые храмы, число приходов возросло с 23 до 37; основан Линтульский Свято-Троицкий монастырь близ Райволы и широко развернуло свою деятельность братство пр. Сергия и Германа Валаамских; на финском языке стал выходить журнал Aamun Koitto («Утренняя заря»), на русском – Рождественские и Пасхальные листки. Архиепископ Антоний поощрял переводы богослужебных текстов на финский язык, для чего была учреждена Комиссия для перевода богослужебных книг на финский язык. Паства, состоявшая из русских и финнов, насчитывала около 60 тысяч человек.

Сергий (Страгородский), архиепископ Финляндский и Выборгский

1905

[Из открытых источников]

Сергий был достаточно хорошо осведомлен в делах епархии, ибо уже с апреля 1905 г. в связи с переводом в Тверь тогдашнего архиепископа Финляндского Николая (Налимова) временно управлял ею. Всем было памятно слово, сказанное преосвященным Сергием на молебне в Успенском соборе Гельсингфорса по случаю опубликования 15 августа манифеста о созыве Государственной думы. В нем выражалась надежда, что «объявленная правительством реформа приведет русский народ к благу и преуспеянию», и ее разделяло большинство присутствовавших в храме и за его пределами[64]. Хотя следует признать, что «преуспеяния» представлялись различным социальным группам весьма по-особенному. Что, к примеру, касается финского населения, включая и некоторую часть православной паствы, то в своем большинстве она ожидала расширения свобод и укрепления независимости Финляндии от России.

26–27 июля 1905 г. на Валааме состоялся общеепархиальный съезд, который был весьма необычным по своему составу, ибо съехались не только избранные представители духовенства, но также священники, дьяконы, псаломщики, учителя православных приходских школ и все, кто только мог и желал быть на этом съезде. Собралось в результате более 100 человек. Были рассмотрены важнейшие епархиальные вопросы: об устроении внутренней Миссии; о подготовке псаломщиков; о курсах для учителей и учительниц; о певческих курсах; об издании богослужебной и церковной литературы на финском языке. Учитывая позитивный характер состоявшегося съезда, признали необходимым отныне собирать съезды ежегодно.

Став в октябре 1905 г. официальным главой епархии, Сергий в короткое время объехал все свои приходы, знакомясь с их нуждами и проблемами, проповедуя и поучая духовенство и прихожан.

Выборг. Спасо-Преображенский собор. Открытка

Современный вид

[Из архива автора]

Положение епархии, к управлению которой был призван Сергий, весьма и весьма отличалось от внутренних, собственно русских епархий. Финляндия хотя и была завоеванной территорией, присоединенной к Российской империи согласно Фридрихсгамскому миру (1809) между Россией и Швецией, но оставалась особым, самостоятельным во внутренних делах Великим княжеством. Высшим законодательным органом был сейм, состоявший из четырех палат, каждая из них формировалась из представителей определенного сословия: дворянского, бюргерского, крестьянского, духовного. Центральным органом правления был Сенат. Он состоял из двух департаментов: один заведовал делами управления, второй являлся высшей судебной инстанцией. Правителем Финляндии (великим князем) был российский император. Его постоянным представителем в Великом княжестве стал генерал-губернатор, который был председателем обеих палат Сената.

Выборг. Крепостной мост и замок. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

Выборг. Рыночная площадь. Открытка

Начало XX в.

[Из архива автора]

С конца XIX столетия стремление финского общества к саморазвитию все чаще наталкивалось на противодействие со стороны имперского центра, стремившегося к ограничению статуса автономного положения Финляндии и к ее насильственной русификации. Идеологи такой политики, представлявшие светскую власть, исходили из убеждения, что территория, завоеванная русским оружием, не может обладать какими-то особыми правами и привилегиями, а потому проведение по отношению к ней жесткой русификаторской политики оправданно и необходимо.

Такой подход к разрешению национального вопроса находил сторонников и в церковной среде, которые действовали посредством проповеди, духовного образования, издания соответствующей литературы и мерами церковно-административными. Упомянем в связи с этим труд профессора нравственного богословия Санкт-Петербургской духовной академии А. А. Бронзова «Предосудителен ли патриотизм?», опубликованный в журнале «Христианское чтение»[65]. По мнению автора, русификаторская линия есть тот вид патриотической деятельности, который должен быть свойствен всем россиянам без исключения. Для характеристики внешней и внутренней имперской политики богослов ввел такие понятия, как «оборонительный», «удержательный», «восстановительный» и «завоевательный» патриотизм[66].

Под «удержательным патриотизмом» понималась такая любовь к отечеству, которая заключается в стремлении во что бы то ни стало сохранить во власти своего отечества все то, что ранее было им завоевано (независимо от того, каким путем) и в настоящее время составляет его собственность.

В дополнение к этому рассуждению прилагался и тезис о «праве сильного народа» удерживать в повиновении покоренные народы, даже вопреки их воле. В устах Бронзова это выглядит так:

«В обыденной жизни нередко назначают опекунов или над малолетними детьми, оставшимися после своих родителей и без посторонней помощи неспособными распоряжаться оставленным им родителями их достоянием, ни вообще вести своей жизни нормальным образом, или над взрослыми, но слабоумными или даже безумными…

Аналогические отношения требуются иногда и по адресу тех или иных народов со стороны других. Нельзя дать свободы некоторым из завоеванных известным народом нациям или потому, что, пользуясь свободою, они внесли бы в свою внутреннюю жизнь только беспорядки, смуты и раздоры и привели бы себя к погибели, или потому, что они не позволили бы своим соседям спокойно жить, но постоянно тревожили бы их нападениями, совершали бы “насилия и убийства” и пр. (таковы, например, поляки, известные своими невменяемыми выходками в прошлом, таковы же и финляндцы, в лице quasi-интеллигентской части своей, обнаруживающие самые невозможно дикие нравы и инстинкты, свойственные только безумным и слабоумным)»[67].

Во всех подобных случаях Российская православная церковь не видела «решительно ничего худого» в тех действиях, что составляли «удержательный патриотизм». Покоренным народам оставляли лишь единственную возможность существования, заключавшуюся в слиянии с завоевателем, при котором уже более не могло и речи заходить об их освобождении. В обмен на это обещалось «гуманное отношение к завоеванным нациям при условии их полной покорности».

Для государственной Православной церкви подобного рода идеи и поведение оправдывались тем, что они создавали благоприятную ситуацию для расширения миссионерской деятельности на территории Великого княжества Финляндского, активизации борьбы всеми доступными мерами с «сектантами» и «сектантскими обществами»[68].

Внутренняя миссия, т. е. борьба с неправославными взглядами и обществами, стала одной из основных забот для Сергия Страгородского на новом поприще. Применительно к карельскому населению она трансформировалось в противодействие, как тогда говорили, «панфинской экспансии и протестантско-сектантской пропаганде». Под ними понималось широко распространенное среди финской интеллигенции движение за присоединение Карелии к Финляндии, которое в главном основывалось на том, что карелы по своему происхождению были одним из финских народов. Считалось, что справедливость должна восторжествовать и они должны воссоединиться с финским народом. После некоторого смягчения репрессивного имперского религиозного законодательства в 1905 г. Православная церковь в Карелии осознала новую для себя проблему – распространение лютеранства. Близкие карелам по языку и культуре финны легко находили дорогу к сердцу карел, и начались переходы карел в лютеранство.

В православных кругах движение воспринималось как своеобразная форма протестантского миссионерского похода на Карелию. В противовес этому предпринималось всяческое «укрепление православия» среди карел. В Выборге при кафедральном соборе была организована небольшая Миссия, которой и предстояло заняться укреплением православия среди карел. Возглавил Миссию питомец Санкт-Петербургской академии молодой иеромонах Киприан (Шнитников)[69].

В 1906 и 1907 гг. были созваны два съезда представителей православных епархий: Архангельской и Финляндской в с. Ухте; Олонецкой и Финляндской в с. Видлицы. В сентябре 1907 г. состоялся съезд русских деятелей в Кеми, на котором обсуждались меры противодействия панфинской пропаганде, якобы угрожавшей беломорской Карелии. Тогда же были учреждены епархиальное православное карельское братство во имя святого Георгия Победоносца и его устав. Братство ставило своей задачей укрепление православия среди карел Архангельской, Олонецкой и Финляндской епархий. Для этого оно должно было издавать соответствующую литературу, содействовать более торжественному отправлению богослужения, заботиться о благолепии храмов и развивать благотворительность среди нуждающегося населения.

С целью поднять христианский уровень православной финляндской паствы архиепископ Сергий распорядился, чтобы приходское духовенство завело у себя при церквях катехизаторские курсы для обучения подрастающего поколения основам православия. Так как многие православные не могли посещать храмы из-за их удаленности от населенных пунктов, рекомендовалось назначать в своих приходах сборные пункты как для детей, так и для взрослых и периодически туда наезжать для проведения и совершения богослужений и даже литургии на переносных антиминсах. Архиепископ сам подавал тому пример, систематически и неукоснительно навещая православные приходы. По инициативе Сергия Синод утвердил особое положение о православных приходах, попечительствах и братствах в Финляндии. Много внимания Сергий уделял приходским школам, непременно посещая их во время объездов епархии.

Конечно, как иерарх государственной церкви архиепископ не мог обойтись без контактов с официальной властью в Финляндии. В большей мере ему пришлось общаться с назначенным в 1909 г. генерал-губернатором Ф. А. Зейном. Именно при нем, получившем в общественных кругах прозвище «пожиратель Финляндии», завершился процесс вытеснения «финнов» из центральных органов управления Финляндии, установилось русское управление княжеством, сохранявшееся в неизменности до 1917 г. Финляндию грубо и жестко подчинили общегосударственной системе управления и законодательства. Обстановка была столь тяжкой, что многие выдающиеся политические и общественные деятели Финляндии уже не верили в саму возможность сохранения свободной Финляндии. К примеру, Ю. К. Паасикиви, будущий президент Финляндии (1946–1956), в своих воспоминаниях, обращаясь к данному периоду, характеризовал его как время, когда, казалось, судьба страны предрешена, она обречена на исчезновение. По его мнению, только вскоре разразившаяся Первая мировая война предотвратила этот трагический исход[70].

Когда представлялся случай, Сергий именно у такого политического деятеля должен был просить «защиты» православных верующих от «угрозы» панфинской пропаганды. Особенный отклик в обществе вызвало обращение архиепископа Сергия в ноябре 1909 г., когда он напомнил генерал-губернатору, что согласно Фридрихсгамскому миру Россия уступила Финляндии и то, что ей не принадлежало, а именно Карелию и проживавший там карельский православный народ. Сергий просил защитить карел от их насильственной финнизации. В финской прессе выступление Сергия было расценено как призыв к священной войне.

Нерусская часть паствы, проживавшая на территории епархии, просила ускорить перевод православного богослужения не только на финский, но и на шведский язык, на котором она говорила. И это обусловливалось тем, что карелы, особенно старшее поколение, хотя и были привязаны к православному богослужению, но многое в нем не понимали. В карельском языке много русских слов, но в основном обиходного предназначения. В области же высших религиозных и нравственных понятий эти русские слова можно было пересчитать по пальцам. Конечно, для простой души достаточно одного «Господи, помилуй!», упоминания Богородицы и Николая Чудотворца, простая душа и так будет близка к Богу. Но ведь то «вера угольщика», очень трогательная и очень завидная участь, но она возможна лишь на самых низких ступенях культурного развития.

Карелы мало-мальски образованные, с пробудившейся пытливостью уже не могли довольствоваться такими крохами с церковной трапезы. Они желали большего и искали места, где богослужения совершаются на понятном им языке, прежде всего финском. Славянская служба становится все более и более непонятной, особенно для молодежи, получавшей начальное образование в финской народной школе. Бывали и столкновения в приходах, где две группы требовали постоянной службы либо на финском, либо на русском языке. Исходя из этого и чтобы окончательно не растерять паству, Сергий благословил во время богослужения читать Евангелие всегда на двух языках, проповедь говорить по-фински, а все остальное – по-славянски, с произнесением некоторых ектений и других молитвословий, по усмотрению священника, на финском языке.

С началом Первой мировой войны в финском обществе заметно активизировалась борьба между сторонниками различных политических партий. Часть финского общества надеялась, что демонстрацией лояльности к России можно вернуть автономные права, и поэтому выступала за поддержку русской администрации в Финляндии. Другая часть высказывалась за ориентацию на Англию и Францию, надеясь, что в послевоенных условиях такая позиция скажется самым благоприятным образом на отношениях Финляндии с западными странами.

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) после освящения храма

1909

[Из открытых источников]

Но имелась группа политических деятелей и их сторонников, считавших, что именно в условиях войны создаются наиболее оптимальные условия для полного отделения Финляндии от России. Следует признать, что такие настроения, антирусские по своей направленности, имели широкое распространение. Они могли выражаться по-разному: в пассивном неповиновении, демонстративном безразличии, неприятии и неучастии в каких-либо акциях и мероприятиях, организованных русской администрацией. Свидетельством такого поведения можно считать, например, безучастность, с которой отнеслось население Гельсингфорса к визиту в их город 25 февраля 1915 г. императора Николая II. Если местные власти во главе с генерал-губернатором Зейном, правящим архиереем и другими начальствующими лицами демонстрировали свои верноподданнические чувства, устраивая встречи с почетным караулом, торжественные молебны, посылая делегации от различных слоев населения, то финское население вело себя по-другому. Как пишет в воспоминаниях свидетель этого события товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский, «улицы были полны народа, но какая разница была в характере и настроении этой народной толпы по сравнению с русской. Толпа эта в молчаливом спокойствии и неподвижности встречала царя – своего великого князя»[71].

Были в этой среде и такие, кто не довольствовался пассивным выражением антирусских настроений и призывал к активным действиям против русской администрации. Например, это было характерно для многочисленных студенческих кружков, которые призывали к организации вооруженного восстания и одностороннему выходу из состава России. О реальности вооруженного восстания свидетельствовало и командование Северного фронта, руководившее военными действиями и военными силами на территории Финляндии. В его донесениях за 1915–1916 гг. можно было прочитать: «В Финляндии под личиной спокойствия и лояльности подготовляется вооруженное восстание с целью отторжения ее при помощи Германии от России»[72].

За свои исключительные труды, особенно по ограждению православного населения Финляндии от внешних, чуждых православию влияний и выполнение ответственных поручений Синода, архиепископ Сергий был награжден бриллиантовым крестом для ношения на клобуке.

Член Святейшего синода и участник церковных реформ

Добрые отношения с первенствующим членом Синода митрополитом Антонием (Вадковским) постепенно трансформировались в активное и постоянное отвлечение архиепископа Сергия от епархиальных дел и привлечение его к исполнению важных и неотложных синодальных поручений.

Летом – осенью 1905 г. он призывается к делам Учебного комитета Синода. В тот момент особенно острым был вопрос о предоставлении автономии Духовным академиям. В ходе специального совещания делегаций от Духовных академий обер-прокурор Синода А. Д. Оболенский столкнулся с решимостью представителей академий добиться автономии. Первенствующий член Синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский), будучи последовательным противником автономии и стремясь «разбавить» решимость и единство академиков, предложил А. Д. Оболенскому пригласить на заседание «свежие силы» – архиепископа Сергия (Страгородского) и епископа Псковского Арсения (Стадницкого), который недавно занял пост члена Учебного комитета Синода. Но неожиданно для него и Арсений, и Сергий, хотя и с небольшими оговорками, поддержали позицию профессоров. Все вместе они смогли склонить и митрополита Антония к тому, чтобы в проект нового устава Духовных академий были включены следующие положения: академии находятся в подчинении Святейшего синода; ректор и инспектор избираются Советом академии и утверждаются Синодом в своей должности; в состав Совета академии вводятся и доценты; Совет академии окончательно принимает решения об утверждении в ученых степенях.

В декабре 1906 г. Сергий вызывается в заседание Синода и ему поручается председательствовать в Учебном комитете, одновременно он занимался исправлением богослужебных книг. Оставлен он был и на зимнюю сессию 1907 г. Тогда же архиепископа Сергия избрали почетным членом Санкт-Петербургской духовной академии. В 1910 г. Сергий принимал деятельное участие в работе синодальной комиссии по выработке нового устава Духовных академий.

С 6 мая 1911 г. архиепископу Сергию «повелено» быть членом Священного синода с сохранением за ним Финляндской кафедры. В августе 1911 г. он – председатель учрежденного при Синоде Особого совещания по вопросам внутренней и внешней Миссии. Кроме того, он – председатель совещания по исправлению церковно-богослужебных книг.

…Период между двумя русскими революциями – Первой (1905) и Февральской (1917) был для Русской церкви полон ожиданий и надежд на проведение Поместного собора. К примеру, в сборнике «К церковному собору», подготовленном группой петербургских священников, уже в предисловии была выражена позиция необходимости реформ (обновления) в церкви:

«Тяжелое положение нашей православной церкви, связанной внешне подчинением государству, внутри разъединенной и сдавливаемой тисками духовно-административного произвола, уже давно сознавалось и указывалось и верующими мирянами, и самими служителями церкви…

Особенно сильно пробудилось сознание этого печального положения, когда – в связи с охватившим всю нашу родину стремлением к политическому и гражданскому обновлению – была возвещена иноверным, инославным и отколовшимся от церкви группам населения свобода их религиозной жизни[73]. Только одной православной церкви приходилось, по-видимому, оставаться в прежних условиях, препятствовавших ей развивать всю свойственную силу животворного влияния и преобразующего воздействия на все стороны жизни своих чад, как личной, так и общественной.

А между тем, широко и глубоко охватившая Россию волна освободительного движения настоятельно побуждала представителей церкви – ввиду начавшейся крупной реформы в строе государственных и общественных отношений – покинуть привычное состояние аскетического равнодушия к мирским делам и крайне обострила вопрос об отношении церкви к созданию земного государства ее чад»[74].

17 декабря 1905 г. Николай II принял в Царском Селе трех митрополитов: Петербургского Антония (Вадковского), Киевского Флавиана (Городецкого) и Московского Владимира (Богоявленского) и имел с ними беседу о созыве Собора. По окончании аудиенции иерархи получили указание готовить и провести Собор «в ближайшее по возможности время». На состоявшейся через десять дней второй встрече царь заверил митрополитов в том, что он считает неотложно необходимым проведение преобразований в структуре церкви.

Атмосферу ожидания скорейшего свершения важнейшего события, каким должен был стать Собор, хорошо передает письмо Сергия от 25 декабря 1905 г. епископу Псковскому Арсению Стадницкому, в котором были такие строчки: «Ваше Преосвященство, Высокочтимый Владыко и Архипастырь! Поздравляю Вас сердечно с великими праздниками и наступающим Новым годом. Дай Бог Вам в этом году всякого успеха и сил в многообразном служении церковном; будем молиться, чтобы Господь умиротворил нашу страну и дал нам возможность всем встретиться на Всероссийском церковном соборе»[75].

16 января 1906 г. государь утвердил состав Предсоборного присутствия – особого органа для разработки необходимых церковно-административных документов и материалов к Собору. Возглавил его митрополит Антоний (Вадковский). В него были включены 10 архиереев, 7 священников, 21 профессор богословия. Присутствие заседало в Александро-Невской лавре с марта по декабрь 1906 г. Участники заседания подготовили сводный доклад, рекомендовавший немедленный созыв Собора для полного переустройства церкви и перевода ее на начало самостоятельного соборного устройства. Архиепископ Финляндский Сергий, будучи членом Присутствия, руководил VI и VII отделами, которые ведали вопросами литургики.

Предсоборное присутствие предложило всем епархиальным архиереям прислать свои соображения относительно вопросов церковной реформы: о Соборе, участниках его и предметах, подлежащих его рассмотрению и обсуждению. Епископы откликнулись на этот призыв, и Синод получил большое количество материала. Среди многочисленных отзывов были и предложения Сергия. В главном они могут быть сведены к следующему: Собор, состоящий из епископов, клириков и мирян, прежде всего должен заняться реформированием центральных органов церковного управления и устройством епархиальной и приходской жизни. Компетенция же Святейшего синода в делах законодательных не должна простираться далее издания разъяснительных постановлений к существующим церковным законам. Синод не должен по своей инициативе решать вопросы канонического и вероучительного свойства, которые подлежат ведению исключительно поместных соборов.

Касаясь животрепещущей тогда темы – восстановления патриаршества, Сергий писал: «Патриарх наш не будет ни папою, ни даже патриархом в византийском смысле этого слова; он будет лишь председателем Синода. По отношению к другим епископам он будет лишь первым между равными и поэтому пользуется обычными нравственными правами старшего брата: правом братских советов, предостережений или увещеваний; если найдет это необходимым, он привлекает виновного епископа к суду Священного синода»[76].

Когда на голосование была поставлена рекомендация о восстановлении патриаршего престола и о наименовании первоиерарха Русской церкви, то епископ Сергий был среди тех членов Предсоборного присутствия, кто голосовал «за» и считал возможным именовать председателя Собора «Архиепископ Московский и всея России патриарх». Заметим, что Сергий и еще 20 архиереев выступали и за обсуждение вопроса о богослужебном языке церкви, полагая, что по желанию прихожан таковым может быть отчасти и русский язык.

В своих предложениях о церковной реформе, в неоднократных выступлениях на заседаниях Предсоборного присутствия Сергий касался и такого вопроса, как «оживление прихода». Он выступал за то, чтобы непосредственно приход распоряжался церковным имуществом и средствами, воспринимая это как «свое дело», а не как «дело попов и чиновников духовного ведомства». «Не секрет, – писал он, – что светское общество относится к нам – лицам духовной среды – почти как к евреям, настолько ему чуждо все, что касается церковных (теперь сословных) интересов и дел. В минуты опасности, таким образом, церковная власть окажется страшно изолированной и потому бессильной защитить церковное достояние. Иное дело, если бы церковным имуществом владел бы в том или другом виде приход, тогда отнимать пришлось бы у самого народа, самого общества, и, конечно, на его защиту восстали бы не одни духовные, но и весь народ. Отобрать было бы не так легко»[77].

Все старания иерархии и церковной общественности провести Собор не завершились положительным результатом. В условиях, когда властям удалось в основном купировать революционные волнения, в своей резолюции от 25 апреля 1907 г. Николай II написал: «Собор пока не созывать ввиду переживаемого ныне тревожного времени». В 1908 г. труды Предсоборного присутствия (шесть томов) были положены на полку. Ни царь, ни правительство не решились на практические шаги по подготовке Поместного собора Российской церкви.

Прошедшие после отставки Победоносцева годы показали, что никто из занимавших после него должность обер-прокурора Святейшего синода (А. Д. Оболенский, А. А. Ширинский-Шихматов, П. П. Извольский, С. М. Лукьянов) не только не смог заменить великого Победоносцева, но даже хоть сколько-нибудь приблизиться к его таланту управления церковными делами.

А. А. Ширинский-Шихматов, князь, обер-прокурор Святейшего синода в 1906

[Из отрытых источников]

П. П. Извольский, обер-прокурор Святейшего синода в 1906–1909

[Из отрытых источников]

С. М. Лукьянов, обер-прокурор Святейшего синода в 1909–1911

[Из отрытых источников]

В. К. Саблер, обер-прокурор Святейшего синода

в 1911–1915

[Из отрытых источников]

В 1911 г. пришлось это признать и императору Николаю II, который обратился к «старой гвардии» и назначил обер-прокурором Синода В. К. Саблера. Это был многоопытный синодальный чиновник, который давно служил в канцелярии обер-прокурора. Многие годы он был помощником К. П. Победоносцева, талантливо проводил его церковно-политический курс. С архиереями Саблер умел ладить, и, несмотря на свое немецкое происхождение, в церковных кругах считался человеком православным. В 1905 г. у него было разногласие с Победоносцевым по вопросу о созыве Собора. Тогда Саблер выступил в поддержку церковной иерархии, стремившейся к возрождению соборности. За самостоятельность и «собственное мнение» пришлось пожертвовать должностью: ушел с поста товарища обер-прокурора, став членом Государственного совета.

Назначение В. К. Саблера обер-прокурором было принято в церковных кругах с удовлетворением. Придя к власти, он развил бурную деятельность, сопровождавшуюся громкими фразами о церковных реформах, церковности, благе отечественной церкви. Только летом 1911 г. было создано множество комиссий и разработано немалое число проектов, которые, по его утверждению, должны были разрешить все основные вопросы церковной жизни, но только так, как это представляло себе ультраконсервативное крыло Православной церкви. Подготовленный новый устав Духовных академий расширял права монашеского начальства в управлении академиями, а преподавателям духовно-учебных заведений вновь было объявлено о недопустимости их принадлежности к каким-либо союзам, партиям, организациям, не одобренным церковной властью. Предлагаемая приходская реформа еще больше урезала права прихожан, а полномочия архиереев и духовенства, наоборот, возрастали. В вопросе об обеспечении духовенства был намечен принципиально новый курс, предполагавший ввести государственное содержание духовенства, что, с одной стороны, должно было сделать его еще более зависимым от власти, а с другой – отдалить от прихода и прихожан.

Саблер настаивал на продолжении курса Победоносцева на поддержку и расширение сети церковно-приходских школ, на увеличении их субсидирования за счет государственного бюджета. Продолжил он и практику широкого участия духовенства в думской избирательной кампании, при этом стремился к максимальной координации усилий церкви с Министерством внутренних дел. В феврале – марте 1912 г. в канун выборов в Четвертую Государственную думу Синод и епархиальные управления указывали приходскому духовенству на необходимость голосовать за партии правее октябристов. В отличие от предшествующих выборов предлагалось не столько выдвигать в Думу священников, сколько добиться их максимального участия в голосовании в качестве выборщиков на уездном уровне, класть на чашу выборных весов голоса православного духовенства.

Для Сергия Страгородского возвращение Саблера, с которым он был в дружественных отношениях еще во времена Победоносцева, создавало дополнительные возможности продвижения в церковной карьере. Теперь часто можно было видеть их на всевозможных церковных и общественных мероприятиях в столице, в Москве, при царском дворе, на торжественных богослужениях и «согласно» работающих на заседаниях Синода.

Очень часто именно Сергию поручались дела щепетильного свойства, требовавшие умения, даже отказывая в чем-либо, не создавать конфликтной ситуации. Так, к примеру, было в 1912 г. с непременным желанием великого князя Константина Константиновича видеть поставленной на сцене написанную им пьесу «Царь Иудейский». Церковь в целом отрицательно относилась к общедоступному театру как к месту, где «развлекают и развлекаются», и не приветствовала появление в театральных репертуарах пьес духовного свойства. Синод поручил Сергию направить автору письменный отрицательный ответ. Архиепископ, следуя восточной мудрости «если хочешь ужалить, сначала смажь кончик своего языка медом», дал восторженную оценку пьесе: она, по его мнению, излагает события с соблюдением верности евангельскому повествованию, проникнута благоговейною настроенностью и вызывает в душе верующего много высоких, чистых переживаний, способных укрепить его веру и любовь к Пострадавшему за спасение мира. Но если против появления пьесы в печати Синод не возражал, на что указывал Сергий, то в постановке этой драмы на театральной сцене Синод решительно отказал. Этот отказ Сергий изложил следующим образом:

«Надеяться на то, что введение в театральный репертуар пьес, подобных “Царю Иудейскому”, облагородит самый театр, сделает его проводником евангельской проповеди, невозможно, так как для этого необходимо было бы удалить из него все пьесы иного характера, а также и исполнителей их; актеров из обычных профессиональных лицедеев превратить в своего рода духовную корпорацию с соответствующим укладом жизни. Но все это немыслимо до тех пор, пока театр остается театром, т. е. в лучшем случае, для художников, – храмом искусства для искусства, в худшем же, для обыкновенных посетителей театра, – местом, прежде всего, развлечений. Скорее наоборот, драма “Царь Иудейский”, отданная на современные театральные подмостки и в руки современных актеров, не только не облагородит театра, но и сама утратит свой возвышенный, духовный характер, превратившись в обычное театральное лицедейство, при котором главный интерес не в содержании, а в том, насколько искусно играет тот или другой актер. Но если религиозное чувство оскорбляется так называемым театральным чтением и пением в церкви, то тем более оно должно будет возмущаться, когда наивысший предмет его благоговения сделается материалом для сценических опытов заведомых профессиональных лицедеев»[78].

В 1912 г. долго и тяжело болел первенствующий член Святейшего синода митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский). При дворе активно обсуждался вопрос о возможном преемнике. Не без протекции В. Саблера наиболее приемлемым кандидатом воспринимался архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). После кончины и погребения Антония на первом же докладе обер-прокурора Николай II спросил его: «Кто же будет у нас митрополитом на месте покойного митрополита Антония?» Саблер доложил, что «предназначен» архиепископ Сергий (Страгородский). Ответ императора был неожиданным для обер-прокурора: «Нет, хотя я и очень люблю владыку Сергия, но митрополитом его назначить нельзя, так как он глухой». Как оказалось, на государя произвело неприятное впечатление недоразумение, произошедшее в день Богоявления при освящении воды, которое совершал владыка Сергий. Во время службы Николай обратился к нему с каким-то вопросом, но тот не расслышал, и это императору не понравилось. Наверное, это «не понравилось» надо воспринимать как некий эмоциональный предлог не приближать архиепископа Сергия слишком близко к царскому двору, которому был нужен менее самостоятельный, но «лучше слышащий» кандидат на место первенствующего. После сложных поисков и переговоров приемлемой кандидатурой, в конце концов, оказался митрополит Московский Владимир (Богоявленский).

Письмо архиепископа Сергия (Страгородского) великому князю Константину Константиновичу в связи с его просьбой к Святейшему синоду о разрешении поставить на сцене написанную им пьесу «Царь Иудейский»

28 июля 1912

[ГА РФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 393. Л. 1–2]

Незадача с назначением на Санкт-Петербургскую кафедру не расстроила дружбы и союза Саблера и Сергия Страгородского. Обер-прокурор стремился всячески продвигать Сергия на церковные посты, дававшие ему возможность и быть на виду, и играть все более заметную роль в общецерковных делах. Так, в 1913 г. на архиепископа Сергия были возложены обязанности управления еще двумя синодальными ведомствами: Миссионерским советом и Учебным комитетом.

По инициативе нового обер-прокурора возобновилась подготовка к Поместному собору. Для этой цели 28 февраля 1912 г. указом императора Николая II было созвано Предсоборное совещание. Его возглавил архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). В состав Совещания вошли видные церковные архиереи: архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), архиепископ Холмский Евлогий (Георгиевский). На совещании пересматривались материалы Присутствия 1906 г. Из них тщательно удалялись идеи, имевшие оттенок церковного либерализма. Однако просьба Синода к царю созвать Собор в 1913 г., к 300-летию династии Романовых, осталась без ответа. Самодержавие не пожелало формирования иного центра притяжения интересов и сил общества, который, как оно считало, будет в той или иной мере противостоять императорской власти[79].

Члены Святейшего правительствующего синода

1912

[Из открытых источников]

На 1913 г. было назначено празднование 300-летия Дома Романовых. Сергий Страгородский вместе с обер-прокурором и членами Синода присутствовал на всех основных юбилейных церковных торжествах, удостоился аудиенции у императора и царской семьи; встречался с членами Императорского дома и иностранных царствующих домов; с многочисленными российскими и иностранными гостями, включая представителей Антиохийской и Сербской церквей.

Стечением непреодолимых обстоятельств день начала юбилейных празднований был окрашен для Сергия в печальные тона – в Арзамасе тихо почил о Господе всеми любимый пастырь, протоиерей Николай Страгородский. 23 февраля архиепископ Финляндский Сергий прибыл в Арзамас на похороны своего отца. По благословению епископа Нижегородского и Арзамасского Иоакима (Левицкого) в Арзамас на похороны был направлен викарий Нижегородской епархии епископ Балахнинский Геннадий (Туберозов). В соборном храме Алексеевского женского монастыря, в котором покойный прослужил 47 лет, были совершены заупокойная Божественная литургия, а затем отпевание почившего протоиерея Николая. Литургию возглавил архиепископ Сергий в сослужении епископа Геннадия и всего духовенства города Арзамаса, а также священнослужителей, прибывших из окрестных сел. Преосвященный епископ Геннадий сказал слово, взяв за основу последнюю фразу Евангельского чтения: «Отселе узрите небо отверсто и ангелов Божиих, восходящих и нисходящих на Сына Человеческого». Содержательная речь владыки Геннадия произвела на пришедших отдать свой последний долг почившему протоиерею Николаю глубокое и неотразимое впечатление. Преосвященный Геннадий охарактеризовал отца Николая как трудолюбивого, скромного и добросовестного работника на ниве Христовой: «…за свои труды будет он взыскан Господом: увидит небо отверсто…». Умилительную картину представляло совершение обряда отпевания. Печально звучал монастырский хор, это был молитвенный вопль монахинь, лишившихся своего опытного и мудрого руководителя, ко спасению. Монастырский храм не смог вместить всех, пришедших проститься с усопшим. При печальном звоне колоколов тело почившего с крестным ходом во главе с архиепископом Сергием и епископом Геннадием было обнесено вокруг летнего храма, а потом печальная процессия направилась за город – на Всехсвятское кладбище, где по завещанию состоялось погребение. Похоронили отца Николая рядом с могилой его жены рабы Божией Любови Страгородской. Так мирно закончил свою праведную жизнь еще один из предков Святейшего патриарха Сергия, его отец – протоиерей Николай Страгородский. Можно только с грустью и болью добавить, что спустя годы, в эпоху «социалистического переустройства» Арзамаса, Всехсвятское кладбище, как многие другие святые места и места упокоения наших предков, будет разорено и уничтожено «до основанья», а «затем»… на его месте устроят городской сквер…[80]

Наступивший 1914 г. стал последним годом жизни родной тетки Сергия Страгородского по отцовской линии Евгении (Страгородской), игуменьи первоклассного общежительного женского Новодевичьего Алексия, человека Божия, монастыря. В обители на воспитании находились девочки-сироты, а на содержании – заштатные престарелые священники с семьями, а также овдовевшие жены священнослужителей. Настоятельница монастыря имела общероссийский статус, состояла в различных общероссийских благотворительных и просветительских организациях. С 1898 г. по благословению епископа Холмского Тихона (Беллавина) игуменья Евгения являлась действительным членом Холмского православного Свято-Богородицкого братства; с 1899 г. состояла почетным членом общества в честь святой равноапостольной Нины и одновременно вступила в попечительство «Человеколюбивого общества». Матушка Евгения была удостоена многих наград Святейшего синода, в 1913 г. принята во дворце императрицей Александрой Федоровной. За свою 35-летнюю деятельность и усердную службу в марте 1914 г. игуменья Евгения была пожалована именным «портретом его императорского величества государя-императора Николая II».

27 апреля 1914 г., в девять часов утра Евгения Страгородская скончалась. Горестное известие разнеслось по Арзамасу. На следующий день, бывший по традиции базарным, об этом узнали и жители окрестных сел и деревень. Толпы народа потянулись в Алексеевский монастырь, где почти беспрерывно служились панихиды. Похоронили игуменью Евгению 29 апреля рядом с отцом, протоиереем Иоанном Страгородским, напротив алтаря Вознесенского собора обители. Для Сергия Страгородского, который не смог в предгрозовые дни кануна Первой мировой войны выехать из Петербурга, печальное известие означало одно: из всех прямых родственников у него осталась только сестра Александра, вышедшая замуж за священника Евгения Архангельского и проживавшая в Арзамасе. Некоторое время спустя в дом Сергия принесли и последний «привет» Евгении Страгородской – посох, когда-то подаренный ей племянником. Уже став патриархом, Сергий не расставался с ним во время патриарших служб.

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) в заседании Святейшего синода

1914

[Из открытых источников]

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) в заседании Святейшего синода

1915

[Из открытых источников]

Архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) среди архиереев Российской православной церкви. Второй справа – епископ Алексий (Симанский)

Тула. 1916

[Из открытых источников]

Как обращение из прошлого к нынешним арзамасцам можно воспринимать чудом сохранившееся в местном краеведческом музее обезображенное надгробие из черного мрамора, на котором еще можно прочесть надпись: «Под сим крестом покоится Алексеевского монастыря приснопамятная игумения Евгения. Скончалась 27 апреля 1914 г. на 81 году. Управляла обителью 35 лет».

А. Н. Волжин, обер-прокурор Святейшего синода в 1915–1916

[Из открытых источников]

Н. П. Раев, обер-прокурор Святейшего синода в 1916–1917

[Из открытых источников]

В годы Первой мировой войны отношения между Синодом и правительством заметно ухудшились, что было связано с общим кризисом общественной системы. Да и сам Синод раздирали противоречия. Фактически его делами распоряжался небезызвестный «святой черт» Григорий Распутин. Под постоянным контролем находился Синод и со стороны императрицы Александры Федоровны. К тому же она невзлюбила Сергия Страгородского, требуя его удаления из столицы и ссылки в Ярославль. Отсюда необоснованные и непонятные постоянные перемещения иерархов, возвышение одних и низвержение других. Не способствовала делу церковного успокоения и обер-прокурорская чехарда. За 1915–1917 гг. сменились четыре обер-прокурора: Саблер В. К., Самарин А. Д., Волжин А. Н., Раев Н. П. Хотя каждый из них имел свои программу и намерения, своих покровителей и недоброжелателей, но всех их ждал общий финал – ниспровержение с поста. Одновременно авторитет Синода в народном мнении неизмеримо пал. Порой казалось, что центральное церковное управление было полностью деморализовано и парализовано.

Февраль 1917 г. в России:
от государства конфессионального к государству светскому

В течение нескольких февральских дней, с 23 по 28 февраля 1917 г., трехсотлетнее самодержавие Дома Романовых рухнуло, не выдержав напора народных масс. В первые мартовские недели по всей стране установилась новая власть – Временное правительство. В силу быстрой смены политических событий, да и просто исчерпания у Российской православной церкви сил и возможностей к защите своего исторического союзника Святейший синод ничем и никак не отметился в эти судьбоносные дни.

В декларациях нового правительства подчеркивалось, что оно обеспечит гражданам свободу совести, предоставит амнистию осужденным по религиозным делам, отменит вероисповедные ограничения. В качестве правительственного «наместника» в Святейший синод был направлен В. Н. Львов – сторонник октябристов, член Государственной думы III и IV созывов, многолетний член и председатель различных думских комиссий, член Бюро Прогрессивного блока…

Телеграмма в Ставку Верховного главнокомандующего о волнениях в Петрограде

26 февраля 1917

[Из открытых источников]

Манифест императора Николая II об отречении от власти

2 марта 1917

[ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 5]

«Так вот что такое – императорский трон…»

Сатирическая открытка, выпущенная в Москве

Неизвестный художник

Лето 1917

[Из архива автора]

В связке с новым обер-прокурором, к которому синодалы испытывали раздражение и нетерпение, Синод принял новую общественно-политическую действительность и призвал к тому же и свою многомиллионную паству.

Петроград. Всенародные похороны жертв, павших за свободу

Открытка

23 марта 1917

[Из открытых источников]

В. Н. Львов, обер-прокурор при Временном правительстве

1917

[Из открытых источников]

Однако «война» между обер-прокурором и членами Синода не затухала ни на один день. Львов сумел уговорить правительство «ради оздоровления церкви» освободить «от присутствия» членов Синода, сопротивляющихся, по его мнению, новой церковной политике государства, и заменить их лицами, имеющими у государства доверие. 15 апреля указ правительства вступил в действие, и из прежнего состава Синода на летнюю сессию оставлен был лишь Сергий Страгородский. 25 апреля новый состав Синода приступил к работе и первым ее итогом стало обращение к клиру и пастве «О мероприятиях высшей церковной власти в связи с предстоящим созывом Всероссийского поместного собора и спешным проведением в жизнь некоторых изменений в области церковного управления».

Письмо епископа Переславского Иннокентия (Фигуровского) архиепископу Новгородскому Арсению (Стадницкому) с оценкой положения Русской церкви в февральско-мартовские дни 1917

24 марта 1917

[ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 95. Л. 1]

Выступление В. И. Ленина в Таврическом дворце с «Апрельскими тезисами»

4 апреля 1917

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1. Д. 22. Л. 1]

Первоначальный набросок «Апрельских тезисов», написанный В. И. Лениным в поезде по пути в Петроград

3(16) апреля 1917

Подлинник

Автограф

[РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 4535. Л. 1–2]

В Св. Синоде

Вчера, под председательством архиепископа Сергия Финляндского, состоялось заседание Св. Синода, на котором обсуждался текст «послания к чадам Российской православной церкви» по поводу текущего политического момента.

Решено сегодня же сообщить текст послания всем консисториям. Далее обсуждался вопрос, как поступить с тем духовенством, которое за политические убеждения пострадало при старом режиме и было лишено духовного сана.

Синод постановил предложить всем «политически неблагонадежным» священникам возбудить ходатайство о пересмотре их дел для восстановления в правах.

Биржевые ведомости. 1917. 28 апреля.

Церковно-политическая амнистия

Святейший Синод постановил предоставить всем священнослужителям, которые были лишены священного сана за их политические убеждения, войти в Святейший Синод с ходатайством о пересмотре дела и о восстановлении их в священном сане.

Новое время. 1917. 29 апреля. № 14/64.

Положение архиепископа Сергия весной – летом 1917 г. было очень сложным, фактически он оказался в положении первоиерарха Русской церкви. Чаще всего именно он от имени членов Синода вступал в переговоры с обер-прокурором. Приходилось ему активно участвовать и в разработке церковных материалов к реформе, возглавлять синодальные комиссии, принимать многочисленные делегации из епархий. Подчеркнем, что современники наиболее характерной чертой архиепископа считали именно способность уживаться с различными политическими течениями, идти при необходимости на компромиссы и тактические уловки, проявлять «законопослушание» и при этом умело отстаивать свои убеждения. Все эти качества в полной мере проявились в те месяцы, когда главной целью была подготовка созывы Поместного собора, надо было уступать претензиям Временного правительства, поддерживать обер-прокурора и одновременно обеспечивать единство Синода, сглаживая противоречия как между различными группировками внутри него, так и между ними и обер-прокурором.

В начале мая Синод объявил о проведении скорейших выборов на Петроградскую и Московскую митрополии. В Петрограде газеты писали: «Граждане Церкви! Идите в храмы, принимайте участие в выборах, созидайте обновленную церковную жизнь!» В «Церковно-общественном вестнике» печатались биографии тех, кто выдвигался на Петроградскую кафедру. Выдвинул свою кандидатуру и Сергий Страгородский, что, очевидно, было связано с «бесперспективностью» Финляндской епархии, которая «уйдет» вместе с установлением независимости Финляндии от России. В очерке, опубликованном во «Всероссийском церковно-общественном вестнике» и посвященном Сергию Страгородскому, его убеждения характеризовались как «церковно-прогрессивные» (см.: Приложение 1 к настоящей главе).

Открытие съезда Петроградской епархии состоялось 23 мая. В этот день были определены 11 кандидатов из числа епископов и белого духовенства на место правящего архиерея. В список был включен и архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский). 24 мая в Казанском соборе после литургии и молебна началось предварительное голосование по кандидатам. По итогам определилась тройка лидеров: епископ Гдовский Вениамин (Казанский) – 699 голосов, архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) – 398 голосов, епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) – 364 голоса. При окончательном голосовании абсолютное большинство делегатов отдало предпочтение епископу Вениамину. Синод признал итоги выборов и возвел Вениамина в сан архиепископа.

1-е Мая. Открытка. Выпущена весной 1917 г. петроградским издательством «За свободу». Одна из первых рисованных открыток, посвященная первому легальному празднованию 1-го Мая 1917 г. в России

[Из архива автора]

30 мая, как обычно, в 12 часов дня началось заседание Синода. Рассматривались накопившиеся телеграммы и обращения правящих иерархов о переводах и увольнениях на покой, о конфликтных ситуациях между епископами и духовенством в епархиях. Медленно шло обсуждение документов по бракоразводным вопросам. И когда казалось, что подошел конец затянувшемуся заседанию и синодалы предвкушали хотя и небольшой, но отдых, в зал буквально влетел Львов. Тут же, с ходу, он призвал всех остаться для экстренного заседания. Заинтригованные члены Синода снова расселись по своим местам.

– Хочу дать отчет о поездке в Москву, – начал обер-прокурор. – Вы знаете, что там состоялся всероссийский духовно-педагогический съезд. И все бы прошло хорошо, но в окончательных решениях съезд превысил свои полномочия. А именно утвердил необходимость передачи епархиальных училищ в ведение Министерства народного образования, а еще реформировать Учебный комитет Синода, введя туда кроме лиц, избираемых Синодом, представителей съезда. Я думаю, что вопросы эти должны были быть первоначально обсуждены в нашем заседании, а затем рассмотрены на Всероссийском съезде клира и мирян, а уж потом мы могли бы выслушать мнение педагогов. Но свершилось то, что свершилось, и нам надо реагировать на столь неприятный инцидент.

Слушающие обер-прокурора недоуменно переглядывались, поражаясь его словам и пафосному негодованию в защиту церковных школ. Всем была уже известна речь, произнесенная обер-прокурором на том собрании. Его слова, объяснявшие все и вся: «Пора, давно пора передать в ведение Министерства народного образования не только женские училища, но и семинарии, и мужские училища. И дело это неизбежное, так как власть ни гроша не даст на духовно-учебные заведения», – были буквально на слуху у всех. И вот сейчас их убеждали в обратном: «Что это, – думали синодалы, – непоследовательность, легкомыслие? Но может ли нечто подобное позволять себе человек, которому поручено быть блюстителем церковных интересов?»

Как оказалось, то была увертюра к главному, что хотел донести Львов до синодалов. Таким же кавалерийским наскоком он предложил тотчас реформировать Синод. Распустить нынешний его состав как не имеющий должного авторитета и избрать новый на предстоящем в середине июня московском Всероссийском съезде духовенства и мирян. Столь экстравагантный ход вызвал бурю эмоций. Обычно спокойный и несколько флегматичный архиепископ Платон (Рождественский), экзарх Грузии, с необычной для него твердостью буквально выкрикнул:

– Данное ваше заявление вынуждает всех нас тотчас же сложить полномочия. Мы не считаем себя подлежащими переизбранию со стороны Всероссийского съезда. Мы можем подчиниться лишь воле Временного правительства.

– Обер-прокурор, – подхватил протоиерей Филоненко, – использовал нас, чтобы в критическую минуту церковной разрухи заткнуть образовавшуюся брешь в церковном корабле, а затем вышвырнуть как ненужный материал за борт.

Спор разгорелся нешуточный. И со стороны других членов Синода в адрес обер-прокурора последовали обвинения в неискренности, коварстве, нежелании вести кропотливую работу по подготовке Собора, превышении, в который уже раз, своих полномочий, в авантюризме его церковной политики, чреватой тяжелыми последствиями для понемногу налаживающейся церковной жизни. Единодушно отвергая домогательства обер-прокурора, члены Синода подчеркивали, что болеют не за себя и свои личные интересы, а за права и достоинство Синода. По нахмуренному лицу Львова было видно, что реакция присутствующих была для него неприятной. Но помощь пришла к нему с неожиданной стороны.

– Я вполне понимаю намерения обер-прокурора и всячески готов разделить с ним усилия по обновлению Церкви, – негромко, но отчетливо, заявил вдруг архиепископ Сергий. Все повернули головы в его сторону, на лицах читалось недоумение. – И не понимаю, – продолжал Сергий, – почему мы должны противиться. Нам же неприлично даже отстаивать неизменность нынешнего состояния. Ведь мы сами к нему руку приложили. И наше упорство выглядит личностным.

Услыхав такое, Львов заметно приободрился, тогда как члены Синода поникли, обескураженные «ходом» Сергия. Однако Львов не решился «дожимать» синодалов и, поразмыслив, заявил:

– Сожалею, но из всех вас один только архиепископ Сергий не обуреваем личностными страстями, затмевающими необходимость назревших изменений. Но, не желая идти на конфронтацию, стремясь доказать свою лояльность церкви, я снимаю свое предложение.

6 июня, во вторник, члены Синода почти в полном составе собрались в зале заседаний. Предложенная повестка была очень насыщенной. Сначала рассматривали заявление Съезда петроградского духовенства о возведении в сан петроградского митрополита вновь избранного на эту кафедру архиепископа Вениамина. Затем заслушали заявление Съезда ярославского духовенства, выразившего недоверие своему правящему иерарху архиепископу Агафангелу (Преображенскому) по причине его «сановитости», «недоступности» и «покровительства бюрократам».

Дошла очередь и до заявления от делегации духовенства от Владимирской епархии. Ее члены решительно потребовали увольнения архиепископа Алексия (Дородницына), указывая, что в противном случае эксцессы и рознь будут необычайные. И теперь уже, говорили они, в некоторых храмах перестали поминать архиепископа, а там, где его имя поминают, ширятся протесты со стороны богомольцев. В конце концов, делу помогло поступившее от самого смещенного владыки прошение. Он сообщал, что приехать в Петроград не может по болезни, а потому просил дать ему двухмесячный отпуск, а потом уволить на покой. На том и порешили.

Затем заговорили о поездке архиепископа Платона в Киев. Она мыслилась как расследование «украинофильского движения» и организация борьбы с пропагандой униатства.

– Так что же делается! – говорил Платон, – Шептицкий открыто ведет пропаганду среди православных, а Временное правительство официальный титул ему – униатского митрополита в Юго-Западной России – присвоило.

Платона поддержали и другие, наперебой стали предъявлять дополнительные претензии. Преосвященного Сергия как председателя Миссионерского совета просили обратить особое внимание на пропаганду католичества в Петрограде, где, по мнению многих, униаты устроили крестный ход, затмивший все предшествовавшие православные ходы. Предлагались конкретные ответные действия: совершить специальную поездку в Киев, чтобы там организовать активную православную пропаганду и решительно противостоять униатам; созвать на Юге России съезд епископов для организации борьбы с униатством.

Как видим, взаимоотношения Синода с обер-прокурорской властью были остры и чреваты конфликтом. Но все же у обеих сторон была и единая цель – проведение Поместного собора, а потому каждая из сторон в спорах и конфликтах стремилась не достигать «точки невозврата».

Накануне открытия Предсоборного совета, 9–10 июня, митрополит Сергий лично подписывал спешные телеграммы с приглашением прибыть на заседание в адрес наиболее близких ему и авторитетных архиереев, которым к тому же поручалось руководство отделами Совета. «Вы избраны, – пишет он архиепископу Литовскому Тихону (Беллавину), с которым еще совсем недавно бок о бок сидел за общим синодальным столом, а теперь который должен был возглавить отдел “О церковном суде” – в состав Предсоборного совета. Открытие назначено на 12 июня».

Действительно, как и планировалось, 12 июня начались заседания Предсоборного совета, должного обеспечить подготовку Собора. По этому случаю в Синодальной церкви состоялся молебен под возглавлением архиепископа Сергия. После него в общем зале начались рабочие заседания Совета. Выступая перед собравшимися, Сергий напомнил о предыдущих работах Предсоборного присутствия и Предсоборного совещания и назвал открывающиеся заседания Предсоборного совета третьей попыткой на пути к Поместному собору. «В настоящее время, – говорил он, – ввиду изменившихся условий жизни опять настала необходимость коренным образом переработать правила, выработанные при условиях старого режима. Кроме того, возникают и новые вопросы, не бывшие на рассмотрении Предсоборного присутствия, например, об отношениях Церкви к государству, о монастырях, о церковных финансах». В заключение архиепископ Сергий высказал пожелание, чтобы была отброшена боязнь перед созывом Собора, всякие колебания, призвал решительно взяться за работу, поскольку Собор, как он выразился, «при всем его мистическом величии есть явление для Церкви повседневно необходимое, есть условие ее нормальной жизни, без которого она не может жить, как нельзя жить без пищи и воздуха»[81].

Сказал несколько слов и В. Н. Львов, приветствуя открытие заседаний Совета от имени Временного правительства и выразив надежду на скорейшую подготовку необходимых проектов документов для рассмотрения их на Поместном соборе, с открытием которого Церковь и станет окончательно свободной.

В состав Совета были делегированы не только представители иерархии, клира, ученой корпорации, но и «общественных слоев». Образованы были десять отделов по подготовке проектов различных соборных документов по тем или иным аспектам реформы.

На архиепископа Сергия легло бремя общего руководства работой Совета, и, кроме того, он председательствовал и выступал с докладами на наиболее важных заседаниях. Так было, к примеру, когда обсуждался его доклад о высшем церковном управлении. Примечательно, что в новых политических условиях и при широко распространившихся антимонархических настроениях вместо патриарха в документах мыслился некий вновь учреждаемый коллегиальный орган, а патриаршество преподносилось как дело «противохристианское», противоречащее «духу соборности». Очевидно, в этом проявилась «дипломатия», ибо отказ от восстановления патриаршества, как казалось членам Предсоборного совета, создавал наиболее благоприятные для церкви в глазах правительства условия к разрешению проведения Поместного собора.

Сообщение

Министр-председатель князь Г. Е. Львов отправил губернским комиссарам телеграмму, в которой отмечает недопустимость вмешательства некоторых общественных комитетов в распоряжения церковной власти, что вызывает среди верующих возмущение.

Такое самовольное вмешательство сельских, волостных, уездных и губернских общественных комитетов в церковную жизнь, определяемую лишь церковными законами, является недопустимым и противозаконным.

Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. № 30.

Нешуточная борьба разгорелась в Предсоборном совете относительно устройства высших органов церковной власти. Меньшая часть членов Совета настойчиво выступала за наличие лишь одного органа – Священного синода. Причем мыслилось, что в его составе епископат будет представлен в заведомом меньшинстве, и тем самым мнение епископата фактически не имело бы какого-либо значения при решении дел в Синоде. Большинство пыталось отстоять идею двухпалатной системы управления: из Священного синода и Высшего церковного совета, дабы епископы могли самостоятельно обсуждать и выносить свое коллегиальное решение. Председательствовавший на том заседании архиепископ Сергий отстаивал вариант большинства. Он был убежден, что возрождение церкви невозможно без участия иерархии, а потому лишать ее влияния на управление церковной жизнью недопустимо. «Мы настаиваем, – говорил Сергий, – чтобы русский епископат имел свое представительство в лице Священного синода, откуда исходили бы, например, благословения и другие чисто иерархические решения как от лиц, имеющих на то божественное право. От этого права мы отказываться не можем, и церковь с нас этой обязанности никогда не снимет, пока она православная церковь». Во многом благодаря твердости архиепископа Сергия Предсоборный совет согласился с его точкой зрения[82].

Остроту тогда набирал и вопрос о церковно-приходском имуществе, месте священника в управлении хозяйственными делами общины. И вновь Сергий предлагал иные, чем прежде, пути разрешения как уже существующих, так и неизбежных в будущем конфликтов. Ссылаясь на апостольские времена, он указывал, что если есть недовольные распоряжениями пастырей, то надо предоставить самим христианам управлять приходскими хозяйственными делами. «Раз нам не доверяют, – заключал он, – сами хотят все контролировать, мы тотчас же отказываемся от всяких внешних хозяйственных дел, но наше служение, “служение слова”, остается при нас».

Предсоборный совет заседал в обстановке углубляющегося кризиса Временного правительства, обостряющейся борьбы между различными социальными силами и движениями, политическими партиями. Опасаясь непредсказуемости политической ситуации, Синод вечером 5 июля утвердил место проведения и скорейшую дату начала работы Поместного собора – 15 августа в Москве. Одновременно к участию в Соборе приглашались епископы, клирики и миряне, которые избирались на епархиальных собраниях. Члены Собора выдвигались также от армии и военного духовенства, от монастырей и Духовных академий, от университетов и Академии наук, от Государственной думы и Государственного совета.

По окончании работы Предсоборного совета архиепископ Сергий выехал в Москву. Он разместился на подворье Валаамского монастыря, что вблизи Брестского вокзала, где многие годы он останавливался, бывая в Москве. Место было удобное во всех отношениях: несколько отдаленное от кипящего страстями центра города, хотя и очень близко ко всем основным городским транспортным артериям, предполагаемым местам проведения Собора и размещения его членов и гостей. Немаловажным обстоятельством было и то, что на Подворье пока еще поддерживался почти в неизменном виде комфортный быт и порядок для проживающих.

В начале августа на подворье Валаамского монастыря на имя Сергия Страгородского пришла телеграмма, извещающая о начале чрезвычайного епархиального съезда во Владимире. Сергий был уведомлен, что его кандидатура на пост управляющего епархией принята епархиальным съездом и о результатах он будет извещен.

Приложение

№ 1
Биография Сергия Страгородского

Сергий родился 11 января 1867 г. в г. Арзамасе Нижегородской губернии, обучался в Нижегородской духовной семинарии и окончил образование в Петроградской духовной академии в 1890 г. первым кандидатом.

Его кандидатское сочинение было переработано в магистерское и издано под названием «Православное учение о спасении». Это – не ординарная работа для получения ученой степени, а книга, которая произвела целый переворот в русской богословской науке, установив твердый взгляд на самоценность христианской добродетели.

Кто наблюдал вблизи жизнь архиеп[ископа] Сергия, тот имеет нравственное право добавить, что указанное сочинение не есть просто научная, отвлеченная от жизни работа, но искреннее исповедание живой веры ее автора и основное правило его поведения.

По окончании академического курса, молодой монах, оставленный профессорским стипендиатом при Духовной академии, несмотря на свою природную склонность к научной деятельности, не пользуется своим преимуществом, но добровольно отправляется в далекую Японию. Здесь он успешно изучает японский язык и вступает в миссионерское дело. Просветитель Японии преосв[ященный] Николай заявляет, что из всех помощников, которых присылали ему из России, иеромонах Сергий был единственным, которого он мог бы желать иметь своим преемником.

Состояние здоровья не позволило ему надолго остаться в этой стране, которую он успел сердечно полюбить и связи с которой у него сохраняются доселе. Тем не менее, двукратное, в общем пятилетнее, пребывание в Миссии принесло ему богатый опыт в деле организации христианской жизни по духу первых веков христианства. Две его книги: а) «На Дальнем Востоке (письма японского миссионера)» и б) «По Японии» – дают весьма яркое понятие о той школе, где он учился христианскому практическому деланию под руководством еп[ископа] Николая, и о его собственном лице.

Во время своих странствований молодой монах утвердил и расширил свои знания новых языков, вместе с этим приобщился к тому широкому кругозору, который является достоянием представителей западной культуры, ничего не утратив из своего всегда строгого православия и церковности. Впоследствии он, благодаря этому, принял живейшее участие в трудах общества сближения Православной церкви с Англиканской.

Служба в Посольской церкви в Афинах и путешествие в Палестину позволили ему лично познакомиться с церковной жизнью и церковными деятелями единоверного нам Востока; знакомство это чрезвычайно важно для лица, находящегося в центре управления нашей Церковью, которая ожидает переустройства на канонических основаниях. Новая поездка в Японию и возвращение в Петроград к учебной деятельности, которая началась ранее назначения его в Афины, – такова последовательность перемен в жизни нынешнего архиеп[ископа] Финляндского. Его учебная деятельность протекала в Московской и Петроградской духовных академиях, преимущественно в последней. Ректором Петроградской дух[овной] семинарии он был очень недолго. Проходя должность инспектора и ректора Петроградской духовной академии, он был прямым продолжателем дела и традиций, идущих от преосв[ященного] Антония Вадковского. Его простота, доступность, гуманное отношение к студентам и сослуживцам, широкая терпимость и, так сказать, интеллигентность оставили доброе и неизгладимое о нем воспоминание во всех, кто имел с ним общение в эти годы. Религиозно-философское о[бщест]во многократно видело его в своих заседаниях и ценило как его нравственную личность, так и его церковный ум, и широкую образованность.

В сане епископа (Ямбургского) он состоит с 25 февраля 1901 г., а в 1905 г. был назначен архиеп[ископом] Финляндским. Управление Финляндской епархией позволило ему детально ознакомиться с оригинальным устройством православных финских приходов, непохожим на устройство таковых в России.

Архиепископ Финляндский, по установившемуся обычаю, является как бы бессменным членом Св. Синода и работает как в зимней, так и в летней сессиях его. Но никто из финляндских архиепископов не работал в Св[ятейшем] Синоде так много, как высокопреосв[ященный] Сергий.

Кажется, все комиссии по церковным реформам имели его, начиная с годов первой революции, своим членом. Он участвовал в Предсоборном присутствии и до сего времени состоит председателем Предсоборного совещания при Св[ятейшем] Синоде. Он председательствовал в миссионерском совете, в комиссии по вопросу о поводах к разводу, по реформе церковного суда и т. д. С 1913 г. он был председателем Учебного комитета при Святейшем Синоде.

Несмотря на эту массу дела, он находил время вести практическую работу по исправлению церковно-богослужебных книг и работал здесь более всех членов комиссии. Его ученый багаж и административный опыт чрезвычайно обширны.

Все, кто имел счастливый случай служить вместе с высокопреосвященным, в один голос заявляют о его уменье председательствовать в коллегиях и комиссиях: с ним приятно работать. Полное внимание к высказываемым мнениям, спокойное изложение своей мысли или убеждения без навязчивости, абсолютное отсутствие начальнического превозношения, никакого признака самодержавия, столь часто наблюдаемого у владык, – все это черты архиепископа Финляндского. Доступный для всех, он с одинаковым вниманием и благожелательностью принимал и заслуженного ректора архимандрита и исключенного семинариста.

Направление его убеждений можно характеризовать как церковно-прогрессивное. Он убежденный сторонник соборного принципа в управлении Церковью. Он был противником Григория Распутина и его компаньонов. В деле о назначении Варнавы на епископскую кафедру и о самовольном открытии им мощей архиепископ Сергий стал во главе оппозиции и составил письменный отзыв на имя государя, подписанный и другим видным членом Синода, за что удостоился высочайшей нравственной награды – выговора и неудовольствия Царского Села.

В сфере духовно-учебной архиепископу Сергию приписывалось авторство проекта 1911 г. о реформе духовно-учебных заведений. Этот проект возбуждал большие неудовольствия.

Но имя высокопреосвященного связано с этой реформой не совсем правильно. Творцами указанного проекта были преосв[ященные] Могилевский – Стефан и Харьковский – Антоний. Что же касается архиеп[ископа] Сергия, то он был на стороне отвергнутого Синодом проекта о полном общеобразовательном курсе, который позволял бы семинаристам поступать в высшие учебные заведения, и добавочных трех классах специально-богословских.

Высокопреосвященный Сергий ни у кого не заискивал. Что касается отношений его к земным выгодам и преимуществам, то оно является истинно-монашеским. Неустанно работая на пользу Церкви, он не пытался сменить бедную Финляндскую кафедру на более обеспеченную. Мало того, люди, знающие жизнь его, передают, что финское жалованье он не получает на руки, а все целиком передает на Карельскую миссию, довольствуясь тем содержанием, которое получает из Синода, и ведя крайне простой и невзыскательный образ жизни.

Особенностью доброго и честного архиепископа является также и удивительное в его сане обстоятельство; ни одна пикантная сплетня не прилипла к его монашеской рясе, и мироносицы ни роем, ни в одиночку не тревожат его покоя.

Его простое, любящее сердце и его способность понимать душу человека объединяет вокруг него самые разнообразные элементы: и простого мужичка или монаха из захолустья, и важного генерала, и старовера, и интеллигента. Известно, что освобожденный из Шлиссельбурга Новорусский нашел на первых порах себе приют и ласку у высокопреосвященного Сергия, бывали у него с доверием и другие шлиссельбуржцы, например, известный Морозов. Это сочувствие всему искреннему и достойному, равно как и несчастному, а иногда и озлобленному человечеству, всегда было в нем нелицемерно истинным, чуждым рисовки или политиканства.

Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. № 22. 7 мая.

Глава 4
Владимирская и шуйская епархия. 1917–1924

Епархия в послефевральские времена

В начале XX в. Владимирская епархия была не только одной из древнейших в Русской церкви, но оставалась едва ли не самой обширной по территории и многочисленной по количеству храмов, молитвенных домов, монастырей и часовен. Кроме Владимира, в нее входили такие крупные города, бывшие искони православными центрами, как Суздаль, Переславль-Залесский, Александров, Муром, Юрьев-Польский, Шуя, Ковров…

Согласно данным Первой переписи населения Российской империи (1897) почти все население Владимирской губернии (97,2 %) относило себя к Православной церкви.

На начало 1900 г. во Владимирской епархии числилось 1449 церквей (каменных – 1398, деревянных – 51); действовали 18 мужских и 11 женских монастырей. В штате епархии состояли 2495 лиц служащего духовенства, включая 67 протоиереев, 1173 священника, 418 дьяконов и 1137 псаломщиков. Среди заштатного белого духовенства было 9 протоиереев, 70 священников, 71 дьякон и 116 псаломщиков. В общем числе монашествующих (2154 человека) числились 197 монахов, 312 послушников, 346 монахинь и 1211 послушниц.

С июля 1914 г. епархию возглавлял архиепископ Владимирский и Шуйский Алексий (Дородницын).

В послефевральское время, как и во многих других епархиях, церковная пресса запестрела словами «обновление», «прогресс», «реформы». Если судить по содержанию «Владимирских епархиальных ведомостей», падение монархии нашло положительный отклик среди немалого числа духовенства. Так, один из авторов утверждал: «Очевидно, страна переросла отжившие свое время старые формы, и прежний строй государственной жизни оказался для нее непригодным»[83]. Другой вторил: «Совершившийся государственный переворот раскрыл перед нами широкие перспективы радикального обновления, перерождения нашей жизни во всех ее сторонах, выработки нового государственного, церковного и социального строя, как в целом, так и в частностях»[84].

Владимир. Епархиальное женское училище. Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Откликнулся на политические изменения и архиепископ Алексий. 8 марта 1917 г. в архиерейских покоях под его председательством состоялось собрание уездных протоиереев епархии. Единогласно было решено призвать население во всем подчиняться новой временной власти и всеми мерами содействовать осуществлению ее намерений.

25 марта 1917 г. в церкви при каторжной тюрьме и исправительном арестантском отделении состоялась, что было и вовсе необычно, панихида по жертвам революции.

В соответствии с решением Синода о введении выборного начала на всех уровнях церковного управления 3 мая 1917 г. во Владимире в здании Епархиального женского училища открылся епархиальный съезд. Прибыло более 350 делегатов от духовенства и мирян. В училищной церкви архиепископом Алексием, со всеми викарными епископами, был совершен молебен. Он был предворен обращением правящего владыки к членам съезда приступить к работам по созиданию новой церковной жизни и провести эти работы в духе мира и любви. Алексий, объявив съезд открытым, заявил, что если съезд признает нужным участие в его заседаниях представителя епископата, то епископы избрали в качестве делегата на съезд викарного епископа Суздальского Павла (Борисовского).

Съезд послал в адрес Временного правительства телеграмму, где говорилось, что съезд, «одушевленный желанием устроить церковно-общественную жизнь на началах свободы и полного единения всех членов Церкви, поддерживает Временное правительство… в его тяжелых трудах на благо родины»[85].

В вечернем заседании приступил к своей работе избранный президиум: заслушано от имени Владимирского губернского исполнительного комитета приветствие съезду и пожелание благотворной работы на пользу церкви и обществу; озвучена предполагаемая программа съезда; зачитано послание Святейшего синода о скорейшем созыве Всероссийского церковного собора.

Однако далее произошла первая для архиерея неожиданность. Один из участников съезда выступил с внеочередным заявлением о необходимости прежде обсуждения вопросов, поставленных в проекте программы съезда, выяснить отношение всего съезда к архиепископу Алексию. Предложение было признано подлежащим немедленному обсуждению, и в итоге съезд почти единогласно (при 20 воздержавшихся) постановил: «Удалить архиепископа Алексия из Владимирской епархии».

На имя обер-прокурора была отправлена объясняющая основания решения съезда телеграмма следующего содержания:

«Владимирский епархиальный съезд духовенства и мирян, ввиду несомненного отрицательного отношения архиепископа Алексия к обновлению церковно-общественной жизни, крайне деспотичного характера его, произвольных действий и подозрительных сношений с Распутиным, требует для блага и мира церкви немедленно отстранить архиепископа Алексия от управления Владимирской епархией способом, каким Вы признаете возможным, поручив временно управление епархией старшему викарию. Подробная мотивировка постановления съезда будет представлена особо»[86].

Одновременно было решено письменно сообщить архиепископу Алексию о постановлении съезда, что и сделали утром следующего дня. Архиепископ попытался противостоять, собрать своих сторонников и провести митинг в свою защиту, но, поняв, что большинство не на его стороне, отказался.

4 мая в утреннем заседании, перед тем как перейти к рассмотрению проекта программы, съезд почтил вставанием память «борцов, павших за свободу», пропел общим хором «со святыми упокой…» и «вечная память». Объявлено было о денежном сборе в пользу освобожденных политических[87].

5 мая, утром, съезд приступил к рассмотрению вопроса об отношении церкви к государству. Предложена была следующая формула:

«а) Православной церкви, наравне с другими религиозными общинами, должна быть предоставлена свобода самоопределения в ее устройстве, управлении и жизни.

б) Государство, одинаково относясь ко всем религиям, должно признавать за Православной церковью, как и за всеми другими религиозными общинами, культурно-общественное значение, значение публично-правовых установлений и обязано оказывать всем своим гражданам материальную поддержку и содействие в удовлетворении их религиозных потребностей.

в) Ведомство православного исповедания заменяется Министерством исповеданий, которому поручается наблюдение за всеми религиями в России и осуществление государственной поддержки и покровительства им, как высшим ценностям публично-правового характера».

Выборы нового правящего архиерея были назначены на 8–9 августа. Синод 7 августа командировал во Владимир архиепископа Московского Тихона (Беллавина) для наблюдения за прохождением епархиального съезда и придания легитимности его решениям.

С 8 по 12 августа 1917 г. во Владимирской епархии прошли три важнейших церковных события:

а) съезд для избрания епископа на вакантную Владимирскую кафедру,

б) съезд для выбора членов на Всероссийский Поместный собор,

в) очередной епархиальный съезд для разрешения текущих дел.

8 августа в зале заседаний епархиального женского училища собрались делегаты епархиального съезда. Собрание открыл архиепископ Московский Тихон, предложивший делегатам заняться предварительным выяснением кандидатов для избрания епископа Владимирского. После этого, дабы избежать в будущем каких-либо обвинений в поддержке кого-либо из кандидатов, Тихон покинул собрание.

Владимир. Успенский кафедральный собор

[Из открытых источников]

Собранию были названы кандидаты на Владимирскую кафедру, предварительно намеченные на пленарном заседании епархиального исполнительного комитета: епископ Евгений (Мерцалов), протоиерей Т. Налимов, архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский) и еще несколько человек. Председатель собрания сообщил, что от протоиерея Налимова и архиепископа Сергия получены согласия о выставлении их кандидатуры при избрании. Затем на каждого из представленных была зачитана характеристика. Для архиепископа Сергия это была статья из «Всероссийского церковно-общественного вестника», опубликованная перед выборами епископа на Петроградскую кафедру.

Голосами присутствующих были озвучены еще две возможные кандидатуры: епископ Уфимский Андрей (Ухтомский), архиепископ Северо-Американский Евдоким (Мещерский). После довольно продолжительного обсуждения остановились в конечном итоге на 4 кандидатах: протоиерей Налимов, архиепископ Сергий, епископ Андрей и епископ Евгений.

На вечернем собрании этого же дня состоялось предварительное голосование записками. При подсчете оказалось, что большинство, но не абсолютное (207 из 526) получил протоиерей Налимов; архиепископ Сергий получил 187 голосов; епископы Евгений и Андрей получили менее ста голосов каждый.

9 августа по складывавшейся новой практике состоялось торжественное избрание епископа в древнем кафедральном Успенском соборе, куда были допущены только делегаты. Божественную литургию возглавил архиепископ Тихон. Сослужили ему все викарии Владимирской епархии и многочисленное духовенство из состава съезда. После литургии был совершен молебен Спасителю, Божией Матери и владимирским чудотворцам.

По окончании богослужения начался акт избрания правящего архиерея из числа выдвинутых накануне кандидатов. Каждому делегату вручили бюллетень, куда следовало вписать имя избираемого архиерея. На солее были поставлены три урны для опускания избирательных бюллетеней. Урны в присутствии архиепископа Тихона были осмотрены и запечатаны. Вокруг каждой урны встали члены распорядительной комиссии. Избиратели вызывались по списку; подходя к урне, они предъявляли свои делегатские билеты и опускали бюллетень. Благодаря этим мерам подача избирательных бюллетеней проходила в полном порядке.

Подсчет поданных записок производился комиссией под непосредственным наблюдением архиепископа Тихона. Результаты голосования оказались следующие: архиепископ Сергий получил абсолютное большинство голосов (307), протоиерей Налимов – 204, епископ Евгений – 27. Тотчас был составлен акт, который затем торжественно был прочитан с амвона собора. После этого новоизбранному Владимирскому иерарху было провозглашено трижды «аксиос» и началось пение общим хором избирателей торжественной церковной песни «Тебе Бога хвалим»… Пение было стройное и одушевленное. Чувствовалась вся важность только что совершенного церковного акта, давно забытого в Русской церкви, акта избрания паствой своего архипастыря. Для Владимирской епархии этот акт имел особенную важность: три месяца тому назад владимирская паства в лице своих представителей на епархиальном съезде порвала общение со своим архиепископом и выразила желание избрать епископа по сердцу своему. Теперь ее желание исполнилось: она получила право избрания и осуществила его. Свершившийся выбор, кажется, удовлетворил всех.

По окончании выборов епархиальный съезд, пока еще заочно, приветствовал своего нового архипастыря и выразил желание видеть его во Владимире до окончания занятий съезда. Архиепископ Сергий, бывший в тот момент в Москве, получил извещение об избрании и сообщил об этом на заседании Синода. Он получил разрешение от Синода и утром 10 августа отправился во Владимир[88]. В четыре часа дня владимирская паства уже встречала на городском вокзале своего правящего архиерея Сергия (Страгородского). В состав депутации вошли епархиальные викарии, представители от епархиального съезда, Духовной консистории, духовно-учебных и прочих заведений.

В Успенском соборе владыку торжественно встретили и преподнесли икону и хлеб-соль. Архиепископ выслушал встречавших, затем приложился к мощам и Владимирской иконе Божией Матери, вошел в алтарь. По окончании краткого молебствия он обратился к собравшимся с речью, проводя мысль, что православным христианам в нынешнее сложное время нужно прежде всего искать царствия Божия, а «остальная вся», т. е. устроение внешней жизни «приложатся». Из собора архиепископ Сергий отбыл в свои покои, а вечером посетил епархиальный съезд, где в это время происходили выборы членов делегации от Владимирской епархии на Поместный собор. Ознакомившись с ходом выборов, владыка обратился к съезду с речью, в которой благодарил представителей клира и мирян за оказанное ему избранием на Владимирскую кафедру доверие, обещал послужить по мере своих сил Владимирской церкви. Простота и приветливость нового архипастыря произвели на съезд приятное впечатление. Одушевленным пением «ис полла эти деспота» проводили владыку со съезда.

Сразу после избрания Сергий произвел первоочередные назначения приходского духовенства, а также сформировал новый состав Епархиального совета, который должен был заниматься церковными проблемами в его отсутствие. На большее не оставалось времени, вот-вот в Москве должен был начаться Поместный собор и там с нетерпением ожидали его приезда. Сергий возвращался в Москву вместе с делегацией на Собор от Владимирской епархии, в которую вошли протоиерей Н. Преображенский; псаломщик А. Авдиев; миряне А. Овсяников, В. Добронравов и Н. Малицкий[89].

Речь архиепископа Владимирского Сергия

(Страгородского) при первом вступлении

во Владимирский кафедральный собор

10 августа 1917 г.

Приветствую вас, возлюбленные братия, моя возлюбленная паства, избиратели мои, призвавшие меня на служение к вам, в вашу Владимирскую епархию.

Вчера состоялось избрание мое, сегодня я здесь приветствую вас. Приехал я так скоро, повинуясь вашему зову, с одной стороны, чтобы поскорее ответить на вашу любовь своею готовностью послужить вашему спасенью, а с другой стороны, потому что до Собора осталось так мало времени, что выбрать другой день для посещения трудно, а между тем оставаться на Соборе и называться по имени епархии, не побывав в ней, неудобно. И вот мне хотелось повидать вас, соединиться с вами в общей молитве, дабы отсюда, напутствуемый молитвами, я мог ехать на Собор.

Итак, да благословит Господь Бог наше совместное первое моление и да дарует Господь Бог мне послужить в меру сил моих и духа, вашему спасению. Может быть, некоторые ждут от меня пространного слова, может быть, хотят, чтобы я объяснил, что я намерен делать, какие у меня планы относительно церковного устроения. Но я думаю, что теперь, при первой встрече, слова останутся словами, так как, мало зная здешнюю обстановку, будучи мало знаком с вашими нуждами, считаю, что много распространяться нет особенной надобности и цели. И вот в настоящую минуту, когда я думаю, что мне нужно делать, как установить наши взаимные отношения, как уврачевать здешние церковные болезни, по выражению о. кафедрального протоиерея, какое лекарство, пластырь приложить к ранам, мне кажется, что все это потом сами собою обстоятельства укажут. Теперь же напомню вам слова Спасителя: ищите же прежде всего Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф. VI, 33). Если мы будем в своей жизни руководствоваться какими-нибудь земными целями, стремлениями, искать того, что присуще земле и на земле останется, то мы не достигнем той радости, того мира духовного, к которому мы стремимся, потому что земное не удовлетворит нашу душу, если только мы не будем искать Царства Божия, если не будем освещать мысли, слова, действия единым на потребу – нашей верой, нашим упованием на Бога, желанием исполнять Его волю и надеждой на Него, а не наши силы. Так обстоит и в отношении клира и мирян, архиерея и клира с мирянами. Если будем искать взаимного угождения, взаимной лести, то горе будет нам; горе будет нам, если станем строить на таком основании свои взаимоотношения, если таким цементом будем связывать себя в союз, потому что такой союз будет непрочен и наш мир будет не мир Христов и не к такому миру призывал нас Господь. Не даром Он сказал: не мир пришел я принести, но меч (Мф. X, 39), т. е. пришел принести не то, что льстит друг другу, что льстит страстям, низменным привычкам. Нет, Господь пришел, чтобы послужить делу общего спасения, положить душу за спасение всех. Станем и мы во взаимных отношениях искать прежде всего Царства Божия и правды Его, будем стремиться к тому, чтобы в наших взаимных отношениях не было лицемерия, ни угодливости или еще чего-нибудь недостойного Церкви Божией. Будем искать правды Божией, любви Христовой, будем в мире друг с другом во имя Христа, будем друг другу помогать в общем спасении нашей души, и тогда все земные отношения, земные нужды найдут свое удовлетворение; тогда все у нас будет хорошо, потому что все будет согрето любовью Христовой, одушевлено благодатью Божией, направлено к той цели, к какой должно быть направлено. Царство Божие все освятит, все исправит, умиротворит страсти, даст силу и мудрость найти пути к тому, как приблизить, насколько возможно, общее спасение.

И вот теперь, в первый раз молясь с Вами, я молю Господа, дабы Он открыл нам то, что открыл младенцам, что скрыто, по Его словам, от премудрых века сего (Мф. XI, 25), что составляет единое на потребу для спасения душ наших. В этом заключается главное счастье, главное, к чему мы должны стремиться. Если оно у нас есть, то все остальные отношения наши будут мирны, радостны и наша жизнь будет провозглашением Царства Божия на земле, которое откроется в будущем веке. Будем же стремиться к этому, будем помогать друг другу как взаимным усердием к вере, храму Божию, так и нашей взаимной молитвой друг за друга, потому что как пастырь обязан молиться за пасомых, так и пасомые за пастыря.

Если каждому из нас в отдельности тяжело идти в гору, если слабый человек требует помощи, то тем бо-лее требует помощи тот, кто не только должен впереди идти, но и других вести, слабых поддерживать, немощных укреплять. Сколько нужно для этого силы веры, сколько духовной ревности. Вот почему нужны усиленные молитвы всех вас, чтобы Бог помог мне совершить мое служение, чтобы Ваши чаяния оправдались, чтобы Ваши молитвы были услышаны, и Владимирская церковь нашла умиротворение и исцеление и дальнейшая жизнь ее потекла бы мирно и радостно.

Да благословит Господь Бог вас, да укрепит вседействующей благодатью и да поможет нам исполнить служение друг пред другом по нашей силе и по той благодати, которую Господь дал каждому из нас. Прошу ваших молитв и прошу принять меня с миром.

Владимирские епархиальные ведомости. 1917. № 31. С. 289

Поместный собор российской православной церкви:
церковные реформы, отношение к государству и обществу

Днем 14 августа, ближе к вечеру, Сергий Страгородский направился в Кремль, где в храмах и монастырях проводились многочисленные службы с участием иерархов и делегатов, прибывавших на Собор, а также и тех, кто планировал расположиться в кремлевских учреждениях на дни работы Собора. Сергий подходил к Успенскому собору, когда из него группами выходили верующие, священники, а потом и иерархи. Среди них он сразу же заметил своих знакомых: митрополита Киевского Владимира (Богоявленского), архиепископов Тифлисского Платона (Рождественского) и Московского Тихона (Беллавина). Они о чем-то на ходу беседовали. Подойдя, Сергий услышал последние слова архиепископа Тихона: «Пойдемте, пойдемте, владыки нас приглашали». Завидев Сергия, они и его увели с собой. Оказалось, в Чудовом монастыре проживали архиепископы Новгородский Арсений (Стадницкий) и Петербургский Вениамин (Казанский). Хозяева и гости устроились на скромный чай, намереваясь хоть немного передохнуть перед вечерними службами, обменяться новостями и впечатлениями и подготовиться к завтрашнему дню – дню открытия Собора. Вот здесь-то Сергий и раскрыл причину своего появления в Кремле. Привстав из-за стола, он огласил только что им полученный указ Синода об утверждении Временным правительством архиепископов Тихона, Вениамина и Платона в звании митрополитов с правом ношения белых клобуков. Все присутствовавшие сердечно поздравили новых митрополитов.

Располагалась на улице Божедомка, д. 3 (с 1941 г. – Делегатская). В дни работы первой и второй сессий Поместного собора здесь проживало большинство соборян. Летом 1918 г. здание было национализировано. В нем разместился так называемый 3-й Дом Советов, помещения которого предоставлялись для проживания делегатов различных партийно-советских съездов и для проведения массовых мероприятий, в том числе проводимых религиозными организациями.

Московская духовная семинария

[Из открытых источников]

15 августа в Москве торжественно открылся Поместный собор – первый за последние 200 лет, с эпохи Петра Великого. С семи с половиной часов утра в 25 монастырях и церквах за пределами Кремля архиерейским служением были совершены литургии. Одновременно во всех кремлевских соборах литургии возглавляли наиболее авторитетные архиереи. Архиепископ Сергий совершал литургию в Чудовом монастыре. Чуть позже крестные ходы от всех московских приходов со всех концов города направились на Красную площадь. На Лобном месте разместились архиереи – члены Собора. Был отслужен краткий молебен, чтобы «Господь призрел на собравшихся вкупе верных людей Своих во еже благоугодно совершити им устроение Православныя церкви Российския и о спасении Державы Российской».

Торжественное богослужение на Красной площади в день открытия Поместного собора Российской православной церкви

15 августа 1917

[Из открытых источников]

По окончании торжеств в покоях митрополита Московского в Троицком подворье, что на Самотеке, в три часа дня состоялась праздничная трапеза для всех преосвященных и некоторых именитых членов Собора из пресвитеров и мирян.

Согласно своему Уставу Собор действовал через посредство: 1) общего собрания, 2) Соборного совета, 3) Совещания епископов, 4) отделов, 5) председателя и товарищей председателя Собора, 6) секретаря и его помощников. Планировалось в течение августа – сентября сформировать все необходимые органы управления.

17 августа в Епархиальном доме (Лихов пер., 6) начались первые деловые заседания Собора, неожиданно доставившие неприятные минуты Сергию Страгородскому. Сначала его, что называется, прокатили на выборах председателя Собора: его кандидатура при голосовании получила всего один голос! Председателем Собора был выбран митрополит Тихон (407 голосов «за», 3 – «против»). По всей видимости, соборяне следовали традиции избирать во главе церковных соборов первых епископов городов, где они проходили. Затем при выборах заместителей председателя от епископов за Сергия подали голос лишь 18 человек! Избранными оказались архиепископы Новгородский Арсений (Стадницкий) и Харьковский Антоний (Храповицкий). Не прошел Сергий и в состав Соборного совета от епископов, получив лишь 17 голосов. Избранным стал митрополит Тифлисский Платон (Рождественский). Иными словами, Сергий Страгородский оказался вне состава руководящих соборных органов.

Не удалось ему возглавить и сколько-нибудь важные соборные отделы. Можно рассматривать как утешение его избрание и утверждение в качестве председателя далеко не главного отдела о церковном суде[90]. Да и в соборных стенограммах в течение всей первой сессии имя Сергия встречается в редчайших случаях: как будто он был и вместе с тем его не было?! Нет его среди докладчиков, среди участвующих в дискуссиях; не привлекался он и к подготовке проектов соборных документов и посланий. Вполне можно согласиться с мнением архиепископа Иоанна (Разумова): «Это было знаменательное предвестие: на всем протяжении Собора архиепископ Сергий играл роль, совершенно несоответствующую его значению»[91]. Можно предположить, что во многом эта «отстраненность» Сергия Страгородского есть следствие критического отношения в церковном сообществе к его участию в «львовском» Синоде.

Важную роль в работе Собора играло совещание епископов, на котором в предварительном порядке рассматривались основные вопросы повестки дня заседаний, состав и председатели отделов, обсуждались и окончательно принимались соборные документы и решения. Понятно, что Сергий, как член Собора и член Святейшего синода, наконец, как правящий архиерей, не мог быть отстранен от деятельности этого органа. Более того, Сергий принимал в его работе самое активное участие, может, тем самым восполняя свое «отсутствие» во всем остальном?

2 сентября в одном из залов Епархиального дома собралось первое организационное собрание одного из важнейших отделов – о высшем церковном управлении. Открыл его старейший из присутствовавших иерархов Сергий Страгородский. В соответствии с накануне принятым решением совещания епископов архиепископ Антоний (Храповицкий) рекомендовал отделу на место его председателя епископа Астраханского Митрофана (Краснопольского), указав, что «как бывший в Думе» он сможет быть деятельным распорядителем работы в отделе, где решается вопрос о патриаршестве. При этом Антоний, передавая свое впечатление о настроениях на открывшемся Соборе, отметил, что он видит, как формируются два течения: «православно-церковное» и «протестантское». После этих слов поднялось страшное волнение со стороны профессорского состава Собора, принявших на свой счет обличение – «протестантское». Страсти столь бушевали, что пришлось Сергию устроить перерыв в заседании отдела. После соответствующей успокоительно-разъяснительной работы в перерыве спустя время вновь открыли собрание отдела. Заслушали извинение Антония, который, как он выразился: «не то хотел сказать, что сказал», и только после этого благополучно довели его до логического конца – избрали председателем епископа Митрофана. Епископ в своем слове грозил антипатриархистам и клятвенно обещал провести необходимое решение о восстановлении патриаршества в отделе и внести готовую формулу на рассмотрение Собора.

27 сентября в помещении Московского митрополита, с шести до половины десятого вечера, проходило очередное совещание епископов. Подводился итог полуторамесячной работе. Было очевидным, что ожидания быстро решить все проблемы, накопившиеся за 200 лет, оказались иллюзорными. Потому было решено распределить проблемы на первостепенные, необходимые к решению в течение первой сессии и другие, которые можно было отложить. К числу первых отнесли вопросы о высшем церковном управлении; об епархиальном управлении; об отношении Церкви к государству. Бурное обсуждение проходило и во время заседания, и в перерывах, в кулуарах. То здесь, то там собирались группы соборян, объединенных общим интересом к «патриархистам» и «антипатриархистам», и оттачивали свои аргументы «за» и «против».

– А вот, владыка, помнится, что на заседаниях Предсоборного совета, – присаживаясь во время перерыва за чайный стол к архиепископу Арсению (Стадницкому), проговорил Сергий (Страгородский), – Вы были противником патриаршества.

– Да, не отказываюсь… был.

– А что сейчас?

– Да я и сейчас еще в размышлениях. Я не против патриаршества принципиально, как формы управления или возглавления церкви. Я сомневаюсь в своевременности вынесения этого вопроса…

– Зато владыка Антоний Храповицкий считает только сейчас и только сегодня это сделать необходимо.

– Мне так в нынешнем бурном общественном состоянии не кажется. Сдается мне, что не созрели мы – ни иерархи, ни пастыри, ни уж тем более миряне – к такому кардинальному изменению. Пусть бы был председатель Синода, а года через три можно было бы и усвоить сан патриарха наиболее достойному иерарху.

– А я склоняюсь к мнению Антония. Как раз в житейском море и могут произойти изменения, которые надолго, если не навсегда отодвинут этот вопрос. Да и антипатриархисты наши не дремлют… Пойдемте в залу, призывают. – И уже на ходу Арсений как бы заключил состоявшийся разговор: «Будущее покажет, кто прав. Буду бесконечно рад, если мои сомнения окажутся напрасными. Однако при всем своем мнении я публично выступать против патриаршества не буду».

Днем 25 октября приехавшие из Петрограда члены Собора сообщили о штурме Зимнего, низложении Временного правительства, решениях Всероссийского съезда Советов – единственного на тот момент из оставшихся легитимных органов власти в стране. В работе Собора был объявлен перерыв. На улицах города и вокруг Кремля начались и в течение нескольких дней происходили столкновения «белых» и «красных». Попытки соборян выступить в качестве миротворцев оказались бесполезными: ни тем, ни другим усилия церкви были не нужны; и те, и другие надеялись исключительно на военную силу.

Утром 28 октября, после нескольких дней перерыва, соборянам, хотя и не в полном составе (346 чел.), наконец-то удалось собраться в Епархиальном доме. Бурная дискуссия, подчас переходившая в перепалку, завершилась решением прекратить прения по вопросу о патриаршестве и перейти к практическим шагам по восстановлению патриаршества.

На пленарном заседании, состоявшемся 30 октября 1917 г., обсуждался только один вопрос: о порядке избрания патриарха. Определили способ, заведомо многоступенчатый: наметить записками по одному кандидату из членов Собора как епископов, так и клириков. После чего, опять же голосованием, избрать троих кандидатов. Только потом из этих троих избрать жребием одного, который и станет патриархом Московским и всея России. В ходе голосования по выдвигаемым кандидатам на патриарший престол были названы имена 25 человек. Безоговорочным лидером стал архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), получивший 101 голос. Со значительным отставанием следовали архиепископ Тамбовский Кирилл (27 голосов), митрополит Московский Тихон (23), митрополит Тифлисский Платон (22)… Имя архиепископа Владимирского Сергия (Страгородского) оказалось в последних рядах списка. За него подали лишь пять записок!

31 октября на пленарном заседании выборы продолжились. Собравшимся членам Собора (309 чел.) нужно было наметить имена трех кандидатов из 25 накануне избранных. Каждый член Собора мог подать записку с указанием трех имен. Проходил тот, кто набирал более половины голосов (т. е. как минимум 155 голосов). По первому голосованию необходимое число голосов (159) набрал только архиепископ Харьковский Антоний (Храповицкий), и таким образом он становился первым кандидатом в патриархи. Второе голосование определило следующего кандидата, им стал архиепископ Арсений (199 голосов). По итогам третьего голосования выбранным оказался митрополит Московский Тихон (162 голоса). Что касается Сергия Страгородского, то в первом туре за него проголосовали 14 членов Собора; во втором – 4, а в третьем за него никто не проголосовал.

Антоний (Храповицкий), архиепископ Харьковский

[Из открытых источников]

Арсений (Стадницкий), архиепископ Новгородский

[Из открытых источников]

Тихон (Беллавин), митрополит Московский

[Из открытых источников]

4 ноября 1917 г., когда в Москве большевики окончательно победили и заняли Кремль, Собор принял Определение о восстановлении патриаршества. На следующий день, в воскресенье, было назначено торжественное богослужение и выбор патриарха по жребию из трех намеченных кандидатов.

Поскольку доступ в Кремль был закрыт, и было невозможно провести выборы в Успенском соборе, где традиционно избирались русские патриархи, то решили свершить выбор в кафедральном храме Христа Спасителя. Чтобы сохранить сопричастность, сделать видимым духовное соединение этих храмов и тем легитимизировать до́лжный состояться акт, было решено доставить в храм Христа Спасителя чудотворную икону Владимирской Божией Матери из Успенского собора Кремля.

Ранним утром 5 ноября к Спасским воротам Кремля пришла депутация от Собора: Июдин, Уткин, Арапов. По предварительной договоренности с Военно-революционным комитетом их пропустили, и они пришли в Чудов монастырь, где проживал митрополит Тифлисский Платон (Рождественский). Вскоре он вышел к делегатам, и все вместе они направились к Успенскому собору. Вызвали сторожа.

– Откройте собор, – обратился митрополит.

– Не могу, нет приказа.

– Я служил у вас, почему не отворяете? – Это же митрополит! – вставили свои слова делегаты.

– Я знаю, что митрополит, но нам не велено никому открывать. Идите к коменданту. Прикажет – открою!

Видя бесперспективность перебранки, митрополит Платон пошел в комендатуру. Возвратился он через пару часов в сопровождении коменданта.

– Икону берите, благо ничего с ней в военные дни не стало, – комендант показал рукой в сторону царских врат иконостаса, где слева от них она и находилась. – Но, выносить из собора и Кремля, а потом нести по улице до храма Христа Спасителя можно только закрыв ее пеленой.

Так и пришлось митрополиту Платону и трем его сопровождавшим с «завернутой» иконой поспешить в храм Христа Спасителя, где завершались последние приготовления к службе. Икону поставили перед алтарем, а перед ней на столике разместили запечатанный ковчежец с записками имен трех кандидатов в патриархи. В ходе торжественного богослужения «вынутием жребия» был определен одиннадцатый патриарх Московский и всея России. Им стал митрополит Московский и Коломенский Тихон (Беллавин).

Тихон (Беллавин), патриарх Московский и всея России

1917

[Из архива автора]

По результатам переговоров с новой властью удалось получить разрешение на проведение 21 ноября, теперь уже в кремлевском Успенском соборе, интронизации вновь избранного патриарха, а также получить необходимые реликвии для новоизбранного патриарха из Патриаршей ризницы. В этот торжественный день Сергий Страгородский был среди тех иерархов, коим выпала честь сослужить новоставленному патриарху Московскому.

Одним из первых деяний патриарха Тихона стало присвоение «во внимание к высокополезному для Православной церкви святительскому служению» сана митрополита пяти иерархам. Первым среди них был назван Сергий Страгородский[92]. С этим его поздравила прибывшая 3 декабря в подворье Валаамского монастыря, где проживал Сергий, делегация Владимирской епархии. Владыка встретил их, имея на себе знак митрополичьего достоинства – белый клобук, и принял от них приветствие.

После торжественного избрания и интронизации патриарха Собор продолжил свои деловые заседания.

Заседание Поместного собора

Ноябрь – декабрь 1917

[Из открытых источников]

2 декабря на пленарном заседании Собора было принято определение «О правовом положении Российской православной церкви». Первые его два пункта (из 25) гласили:

1. Православная Российская церковь, составляя часть единой вселенской Христовой церкви, занимает в Российском государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение, подобающее ей как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское государство.

2. Православная церковь в России в учении веры и нравственности, богослужении, внутренней церковной дисциплине и сношениях с другими автокефальными церквами независима от государственной власти и, руководствуясь своими догматико-каноническими началами, пользуется в делах церковного законодательства, управления и суда правами самоопределения и самоуправления…[93]

Этот документ церковь намеревалась внести в Учредительное собрание[94], когда будут утверждаться новые государственно-церковные отношения. С ним должны были ознакомиться духовенство, церковный и приходской актив.

Восстановление патриаршества меняло систему высших органов церковного управления. Собор спешил до перерыва успеть завершить все ранее намеченные первоочередные дела. Одним из таких было избрание членов Священного синода и Высшего церковного совета. Этот вопрос обсуждался на пленарном заседании 7 декабря. В ходе двухступенчатых выборов митрополит Сергий (Страгородский) вошел в состав Синода, к компетенции которого были отнесены дела вероучительного, канонического и литургического характера[95]. Синод заботился «о нерушимом сохранении догматов веры и правильном их истолковании», контролировал перевод и печатание богослужебной литературы. На следующий день прошли выборы в Высший церковный совет[96]. В сформированном высшем церковном управлении (патриарх, Священный синод, Высший церковный совет) патриарху отводилась важная роль, но управлять Церковью единолично, без согласия коллегиальных органов – Синода и Совета, он не мог. Говоря современным языком, сложилась система сдержек и противовесов, когда каждая из сторон не могла выйти за рамки предписанных ей прав и обязанностей, и только все вместе они могли осуществлять управление Церковью.

9 декабря закрылась первая сессия Собора. Соборяне разъезжались по своим епархиям. Возвратился и митрополит Сергий во Владимирскую епархию. Местом пребывания он избрал Рождественско-Богородицкий мужской монастырь, расположенный в старой части города, на холме, господствующем над Клязьмой и заречной частью пригорода.

Владимир. Рождественско-Богородицкий мужской монастырь

Открытка

Начало XX в.

[Из открытых источников]

Общественно-политическая обстановка в губернии была уже совсем другой, чем в дни его избрания на Владимирскую епархию. В течение октября – декабря в губернии был сформирован Военно-революционный комитет и под его главенством была установлена советская власть, которая повсеместно приступила к реализации первых декретов Совнаркома, включая и те, что так или иначе касались «религиозного вопроса».

В. И. Ленин, председатель Совнаркома РСФСР

Фотограф М. С. Наппельбаум

Петроград. Январь 1918

[РГАСПИ. Ф. 393. Оп. 1.

Д. 28]

…К середине января 1918 г. по срочным телеграммам патриарха в Москву возвращались члены Собора. В Троицком подворье, что на Самотеке, 18 января, с пяти до восьми вечера, заседал Соборный совет, спешно рассматривавший документы и материалы к открывавшемуся в субботу, 20 января, первому заседанию второй сессии Собора. Основное внимание было сосредоточено на проекте текста послания патриарха к открывающейся сессии, подготовленном протопресвитером Николаем Любимовым. Безнадежность, наверно, так можно характеризовать ощущение, буквально разлитое в воздухе подворья… Принятые на тот момент декреты Совнаркома кардинально меняли положение религиозных организаций, вводили новые правила жизни; шла национализация церковного и храмового имущества; производились аресты духовенства по обвинению в «контрреволюции»; из губерний высылали иерархов; отсутствовали какие-либо возможности диалога с властью… наконец, широко распространялись слухи о принятии в ближайшее время декрета об отделении Церкви от государства… Вместе с тем, все ощущали, что молчать нельзя, следует протестовать. Как записал в своем дневнике митрополит Арсений Стадницкий о проекте:

«Грамота краткая, но очень сильная. Думается, что результатом этого послания будет арест патриарха, принимая во внимание ту безумно-решительную экспериментальную по части социализации политику, какую ведут современные властители, не останавливающиеся ни пред чем. Мы с патриархом говорили о такой возможности; он хладнокровно смотрит на эту перспективу, от которой никто из нас теперь не застрахован. Буди воля Божия! По подписании им исправленного проекта послания, он и мы все перекрестились, оградив себя силою Креста»[97].

Предчувствия оправдались… Оглашенное в пленарном заседании открывшейся второй сессии Собора патриаршее послание соборянами было воспринято однозначно как протест против «церковной политики» и объявление войны «Советам». Совнарком ответил на «вызов Церкви» принятием декрета об отделении церкви от государства… Противостояние стало реальностью.

Как вновь назначенному на новую кафедру Сергию дали возможность более других побыть во Владимире, чтобы обустроить епархиальные дела. Но все же к 16 февраля 1918 г. он возвратился в Москву. Это был день первого совместного заседания новоучрежденных высших органов церковного управления – Священного синода и Высшего церковного совета. В соборной палате секретарь Собора П. В. Гурьев огласил «Определение о высших церковных органах». После этого патриарх Тихон попросил остаться в зале членов этих учреждений, и началось первое совместное заседание Священного синода и Высшего церковного совета.

Митрополит Сергий, как и остальные члены этих органов, ощущал всю необычность происходящего. Подводилась черта под целой эпохой жизни России, Православной церкви и российского народа. Почти 200 лет назад, в 1721 г., Петр Великий учредил Святейший правительствующий синод как «око государево» для присмотра за всеми церковными делами, и вот теперь его полномочия передавались новым церковным органам. Церкви же предстояло жить вне государственной поддержки и надзора, в неведомом доселе государственном и общественном строе.

Говорили в тот день о предстоящих первоочередных работах Синода и Совета, о текущих хозяйственных и организационных проблемах Поместного собора, о действиях пастырей и мирян в защиту попираемой церкви.

Неоднократно в тот день выступал в соборном заседании митрополит Сергий. Ссылаясь на свои свежие впечатления от поездки во Владимирскую епархию, он указывал, что в условиях революционного хаоса во многих местах народ, опасаясь репрессий «безбожной» власти, отхлынул от церковных советов, и стоят опустевшие церковные здания, не опекаемые и необерегаемые в должной мере, что создает для власти повод обирать храмы, ссылаясь на их бесхозное состояние, а народ церковный их не защищает. Потому необходимо, призывал Сергий, укреплять церковные советы верными православию людьми, чтобы было кому взять храмы под свою ответственность. «Надо, – говорил он, – на местах архиереям и приходскому духовенству вырабатывать принципы и условия существования приходов применительно к ситуации, не ждать чуда, чтобы потом не оказаться в положении людей, всегда на пять минут опаздывающих на поезд».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Старов И. В защиту белого духовенства. СПб., 1881. С. 204–205.

Вернуться

2

 Иногда встречалось и иное написание фамилии И. Д. Страгородского – Старгородский.

Вернуться

3

 Хотя идея постройки кафедрального Воскресенского собора родилась у архитектора-арзамасца М. П. Коринфского до Отечественной войны 1812 г., но осуществление ее относится к 1814 г., когда на пожертвования, собранные населением Арзамаса, начались строительные работы. Собор строился в память победы над Наполеоном и погибших отважных сынов России. Каменная кладка храма продолжалась около семи лет и была закончена в 1821 г. На сооружение собора были израсходованы 5,5 млн штук кирпичей, до 100 куб. саженей бутового камня, до 10 тыс. пудов железа. Стройка продолжалась еще 20 лет и завершилась только в 1842 г.

Вернуться

4

 См. о нем: Малицкий Н. В. Епископ Сильвестр Страгородский (1761–1768) // Владимирские епархиальные ведомости. 1915. № 33; Он же. История Переславской епархии (1744–1788). Владимир, 1912. Вып. 1.

Вернуться

5

В 1763 г., в Неделю Торжества Православия, перед подачей своих прошений в Синод, митрополит Арсений на богослужении к остальным анафемам против еретиков прибавил «анафему, обидчикам церквей и монастырей». Синод подал доклад императрице о поступках Арсения. Рассмотрев его, императрица назвала Арсения «лицемером, пронырливым и властолюбивым бешеным вралем». Синоду было велено судить митрополита Арсения «как своего члена и злонамеренного преступника». Арсений был привезен в Москву, где держался в Симоновом монастыре «под крепкою стражей» как преступник. Можно предполагать, что поместили его в особую монастырскую тюрьму, располагавшуюся под несохранившейся Тайницкой (Тайнинской) башней. Она представляла собой коридор, по обеим сторонам которого находились «каменные мешки», камеры в рост человека, наглухо заколоченные, имевшие только отверстия для подачи пищи. (Выражаю благодарность историку Симонова монастыря Е. Ю. Смирновой за указание соответствующей литературы.) Члены Синода единогласно постановили «извергнуть Арсения из архиерейского сана», расстричь из монашества и передать его дело суду светскому, обрекая его тем самым на смертную казнь за «оскорбление Ее Величества». Императрица, как об этом сказано в указе синодском, «по великодушию и милосердию своему природному» соизволила освободить Арсения от суда светского и истязания, а повелела оставить ему один только монашеский чин и сослать в отдаленный монастырь. Сначала Арсений содержался в Ферапонтовом монастыре, затем – в Николо-Корельском (под Архангельском). В 1767 г. Арсений был расстрижен из монашества в крестьяне и посажен в Ревельскую крепость под именем «некоего мужика» Андрея Враля. Скончался Арсений 28 февраля 1772 г., погребен в Успенском приделе Никольской церкви Ревеля (Таллинна). Всероссийский Поместный собор 28 июня 1918 г. восстановил митрополита Арсения, как лишенного сана по политическим мотивам, в архиерейском достоинстве. Юбилейный Архиерейский собор Русской православной церкви в августе 2000 г. причислил его к лику святых Русской православной церкви для общецерковного почитания как священномученика.

Вернуться

6

 Родился в с. Хозине Ардатовского уезда Нижегородской губернии. В 1838 г. окончил Нижегородскую духовную семинарию. В 1839 г. посвящен в сан священника к Преображенской церкви с. Большая Арать Арзамасского уезда, где прослужил 28 лет. За эти годы подготовил фундаментальное этнографическое исследование об отличительных чертах народных особенностей, существующих в селе и вне его. К сожалению, оно до настоящего времени не опубликовано. В 1868 г. возведен в сан протоиерея и назначен в соборную Владимирскую церковь уездного города Сергач. В 1874 г. переведен в Нижний Новгород и определен в храм Космы и Дамиана; в 1880 г. – в Нижегородскую Нижнепосадскую Предтеченскую церковь; в 1894 г. – в Троицкую Нижнепосадскую церковь. Скончался в 1896 г. Из последнего послужного списка протоиерея Василия Страгородского за 1895 г. следует, что у него было восемь внуков и два правнука. Но только один из них, внук Александр Александрович Страгородский (1890), продолжил священническую династию. После окончания Нижегородской духовной семинарии Александр был определен на священническое место в Воскресенскую церковь с. Шпилево Нижегородского уезда. Здесь он прослужил всю жизнь. В браке с Екатериной Николаевной у них родились пять дочерей. 1 октября 1937 г. иерей Александр Страгородский, вместе с другими священнослужителями Перевозского района Горьковской области, был арестован по обвинению за участие в церковно-фашистской шпионско-диверсионной подпольной террористической организации, возглавляемой Преосвященным митрополитом Горьковским Феофаном (Туляковым). 11 ноября 1937 г. решением тройки управления НКВД по Горьковской области отец Александр был приговорен к смертной казни, расстрелян 20 ноября 1937 г. Место его погребения, как и многих других репрессированных священнослужителей и мирян Нижегородской епархии, на сегодняшний день остается неизвестным.

Вернуться

7

 Церковь построена в 1822 г. в стиле классицизма под руководством известного русского архитектора М. П. Коринфского (1788–1851). Храм был закрыт в 1936 г. и в последующие годы использовался как колхозная мельница и зерносклад. В 1983 г. решением Горьковского областного Совета народных депутатов был признан памятником градостроительства и архитектуры регионального значения. С 1992 г. здесь располагается Свято-Никольский скит Серафимо-Дивеевского монастыря.

Вернуться

8

 Церковь построена в 1818 г. Возле храма находилось церковное кладбище. Официально храм был закрыт в 1941 г., хотя богослужения в нем фактически прекратились за несколько лет до этого. Работы по восстановлению церкви начались в 2012 г.

Вернуться

9

 Село основано в середине XVI в. В разные годы носило названия Чамбул, Ивановка, Собакино. С 1940 г. и по настоящее время – Красный Бор. Ныне село входит в состав Шатковского района Нижегородской области.

Вернуться

10

 В храме имелись четыре престола: главный в честь святой Троицы; придельные в честь Сретения Господня, Казанской иконы Божией Матери и святителя Николая Чудотворца. При церкви имелись каменные колокольня и караулка, церковная территория была обнесена по периметру каменной оградой. В советское время была закрыта в 1935 г. и вновь открыта после Великой Отечественной войны.

Вернуться

11

 Алексеевский женский общежительный монастырь был основан в 1632 г. и первоначально именовался как Новодевичий Алексия человека Божия монастырь. Считается, что поводом к основанию и названию обители послужило рождение наследника престола, будущего царя Алексея Михайловича. По повелению Екатерины II монастырь упразднили, но часть монахинь продолжала жить в кельях, образовав общину. При поддержке благотворителей на территории общины постоянно шло строительство культовых и хозяйственных зданий. В 1908 г. Алексеевский Новодевичий монастырь в Арзамасе был восстановлен. После 1917 г. на территории монастыря была расквартирована воинская часть, находящаяся там и доныне.

Вернуться

12

 Перечислим детей семьи Иоанна и Пелагеи Страгородских: Иоанн (1807–1901), Павел (1834–1834), Еннафа (1834–1914), Наталья (1837–1837), Мария (1838–?), Василий (1840–1840), Александра (1841–?), Николай (1843–1913), Петр (1845–1897), Михаил (1847–1847), Василий (1849–1849), Михаил (1850–1850), Павел (1853–1853), Владимир (1853–1854).

Вернуться

13

 Об этом, в частности, свидетельствует длинный список церковных и государственных наград, которых был удостоен о. Иоанн: набедренник (1838); Архипастырская благодарность (1840); фиолетовая бархатная скуфья (1844); камилавка (1849); бронзовый крест (1859); золотой наперсный крест (1859); благодарность Святейшего синода (1865); орден св. Анны 3-й степени (1866); орден св. Анны 2-й степени (1871); благодарность Святейшего синода (1874); палица (1877); орден св. Владимира 4-й степени (1878); утверждение в потомственное дворянство (1880); орден св. Владимира 3-й степени (1886).

Вернуться

14

 Щегольков Н. Арзамасский Воскресенский собор. История его и описание. Арзамас, 1909. С. 106.

Вернуться

15

 Цит. по: Щегольков Н. Арзамасский Воскресенский собор. История его и описание. С. 19.

Вернуться

16

 Цит. по: Там же.

Вернуться

17

 Монастырь был основан в 1580 г., располагался в самом центре города, в непосредственной близости с Воскресенским собором. Никольский кирпичный храм, сооруженный на месте прежней деревянной церкви, был освящен в 1738 г. В 1776 г. был построен теплый храм Богоявления. В XIX в. в Арзамасе процветали самые разнообразные женские рукоделия. После 1928 г. монастырь был закрыт. Кельи передали под жилье, а церковные здания постепенно ветшали и разрушались. В 1994 г. монастырь был возвращен церкви, и здесь началось возрождение монашеской жизни.

Вернуться

18

 В 1883 г. вышла замуж за учителя Арзамасского духовного училища Евгения Васильевича Архангельского, рукоположенного в 1886 г. в сан священника.

Вернуться

19

 Указом Святейшего синода в декабре 1897 г. Арзамасская Алексеевская община была преобразована в первоклассный общежительный женский монастырь с официальным наименованием «Новодевичий Алексия человека Божия монастырь». 3 января 1898 г., как писал Н. М. Щегольков, «В Алексеевском монастыре, в церкви при торжественной обстановке единогласно, хотя и закрытой баллотировкой, бывшая начальница общины монахиня Евгения избрана игуменией». См.: Исторические сведения о городе Арзамасе, собранные Николаем Щегольковым. С. 267. Позднее указом Синода она была утверждена в этой должности и возведена в сан игуменьи.

Вернуться

20

 Отметим, что поступление даже в подготовительный класс не являлось автоматическим для детей духовенства, нужно было продемонстрировать устойчивые знания, усвоенные при домашнем обучении. Не все успешно справлялись с вступительными заданиями. Как свидетельствуют документы училища, бывало, что поступающие не принимались по причинам недостаточного знания молитв, слабого чтения по-русски и по-славянски, отсутствия способностей по арифметике.

Вернуться

21

 Цит. по: Титков Е. П. Первосвятитель церкви мучеников. Жизнь, труды и подвиги патриарха Сергия (Страгородского). Арзамас, 2012. С. 16. Добавим, что согласно указам Синода и распоряжениям училищного начальства, возвращавшиеся с каникул ученики обязаны были представить от своих родителей (или опекунов) справку о состоянии здоровья, в которой следовало указать: «…не подвергался ли их сын или кто-либо из семьи во время отпуска следующим заболеваниям: корь, скарлатина, дифтерит, оспа, краснуха, с обозначением месяца и дня окончания болезни». Во время пребывания в родительском доме ученики обязаны были «посещать богослужение, читать и петь на клиросе и прислуживать в алтаре, а в Страстную седмицу исповедоваться и приобщаться Св. Таин», о чем должны были представить удостоверение от местных священнослужителей.

Вернуться

22

 За все время учебы в семинарии Иван Страгородский был среди лучших учеников. В 1-м классе он занимал третье место в разрядном списке; в 3-м классе – второе; в 5 классе – первое, т. е. завершил семинарию первым учеником.

Вернуться

23

 Интерес к этой фигуре был отчасти и «родственным». Ведь именно епископ Иеремия (Соловьев) в 1851 г. постригал в рясофор, по благословению Иоанна и Пелагеи Страгородских, их старшую дочь Еннафу. Вплоть до 1857 г. она исполняла послушание мастерицы золотного шитья, шелковых и синельных работ в Николаевском женском монастыре Арзамаса, потом перевелась в Алексеевскую общину. В 1884 г. епископ Иеремия, в схиме Иоанн, был похоронен в правом приделе (на южной стороне) Алексеевского храма Благовещенского монастыря Нижнего Новгорода. В послереволюционный период, в 1920-е гг., храм был закрыт и передан в ведение местных органов власти. В 1940-е гг. он был переоборудован под планетарий. В 2006 г. возвращен Нижегородской епархии, и сразу же начались реставрационно-восстановительные работы. В настоящее время храм является действующим.

Вернуться

24

 Патриарх Сергий и его духовное наследство. М., 1947. С. 207–209.

Вернуться

25

 Патриарх Сергий и его духовное наследство. С. 208.

Вернуться

26

 Катанский А. Л. (1836–1919), родился в г. Нижнем Новгороде в семье диакона Сергиевской церкви. Получил образование в Нижегородской духовной семинарии (1834) и Санкт-Петербургской духовной академии (1863), где в 1867–1898 гг. служил на кафедре догматического богословия. Был почетным членом трех Духовных академий: Санкт-Петербургской, Казанской и Московской. В 2010 г. были опубликованы его воспоминания: Катанский А. Л. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год. Н. Новгород, 2010. Они содержат много информации о жизни Санкт-Петербургской духовной академии, да и России в целом.

Вернуться

27

 Любопытно, что Катанский умолчал, а может, он и не знал наверняка, что в ноябре 1886 г., т. е. в год поступления Ивана Страгородского в Академию, студенты Академии дали повод МВД пожаловаться Победоносцеву. В сообщении министерства отмечалось: «17 ноября учащиеся, молодежь обоего пола высших учебных заведений столицы намерена была произвести под предлогом чествования 25-летней годовщины смерти литератора Добролюбова демонстрацию на Волковом кладбище. В числе лиц, принимавших участие в приготовлениях к означенной демонстрации, были также студенты Петербургской духовной академии, заготовившие уже венок, на лентах коего значится надпись: “Н. А. Добролюбову – студенты Петербургской духовной академии”». По этому случаю Министерство внутренних дел просило обер-прокурора предложить начальствам всех духовно-учебных заведений объявить учащимся, что они без особого разрешения своего ближайшего начальства ни в коем случае не имеют права участвовать в чествованиях, носящих публичный характер. Синод не замедлил разослать соответствующий циркуляр по учебным заведениям. См.: Новорусский М. В. Записки шлиссельбуржца. Петербург, 1920. С. 53–54.

Вернуться

28

 Окончание строительства и освящение Святой Софии состоялось в 537 г. В 1453 г., после захвата Константинополя турками-османами, собор был обращен в мечеть. В 1935 г., согласно декрету правительства Турции, подписанному Кемалем Ататюрком, София стала музеем. В 1985 г. Софийский собор в числе других памятников исторического центра Стамбула был включен в состав Всемирного наследия ЮНЕСКО. В 2020 г. по решению правительства Турции Собор вновь стал мечетью.

Вернуться

29

 Габерсуп – овсяный суп с луком и растительным маслом, считавшийся полезным для здоровья, хотя и не очень вкусным.

Вернуться

30

 Как записал в своем дневнике епископ Николай (Касаткин): «О. Иван прибыл 10(22) октября. Кажется, человек хороший, усердно принялся за японский язык, так что в Оосака (Осака) просится, чтобы между японцами, не слыша русского слова, поскорей научиться по-японски. Дай Бог, ему!». См.: Дневники святого Николая Японского. Т. II. СПб., 2004. С. 295.

Вернуться

31

 Воскресенский собор в 1962 г. получил статус важного памятника культуры японского государства.

Вернуться

32

 Патриарх Сергий и его духовное наследство. С. 21–22.

Вернуться

33

 Архимандрит Антоний (Храповицкий) охарактеризовал диссертацию архимандрита Сергия как «прекрасное и выдающееся по талантливости и самостоятельности исследование», «выдающийся труд в отечественном богословии».

Вернуться

34

 Профессор В. А. Соколов назвал диссертацию архимандрита Сергия «ценным критическим разбором инославного учения о догмате спасения… Цитируя творения отцов и учителей Церкви, автор не ограничивается известными текстами, а приводит выдержки из таких сочинений, которые мало известны в богословских работах. Автор вполне самостоятелен в своем исследовании, не ставя себя в зависимость от каких-либо других готовых систем и теорий».

Вернуться

35

 Церковный вестник. 1895. № 26.

Вернуться

36

 Церковный вестник. 1901. № 9. С. 312–313.

Вернуться

37

 Чин наречения совершали Высокопреосвященные: первенствующий член Св. синода митрополит С.-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский), митрополит Киевский и Галицкий Феогност (Лебедев), митрополит Московский и Коломенский Владимир (Богоявленский), архиепископ Холмский и Варшавский Иероним (Экземплярский), епископы: Кишиневский и Хотинский Иаков (Пятницкий), Маркелл (Попель), присутствующий в Синоде Борис (Плотников), председатель училищного Совета при Синоде, Гдовский Вениамин (Муратовский), Нарвский Никон (Софийский), Сарапульский Владимир (Благоразумов).

Вернуться

38

 ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 424. Л. 1.

Вернуться

39

 См.: Арсеньев К. К. Свобода совести и веротерпимость. СПб., 1905.

Вернуться

40

 Прибавления к «Церковным ведомостям». 1908. № 2. С. 47–52.

Вернуться

41

 См.: Бердников И. Новое государство в его отношении к религии: К вопросу о свободе совести. Казань, 1904.

Вернуться

42

 Прибавления к «Церковным ведомостям». 1906. № 26. С. 2095.

Вернуться

43

 См.: Былое. 1917. № 1. С. 17–18.

Вернуться

44

 Цит. по: Рожков В., протоиерей. Церковные вопросы в Государственной думе. М., 2004. С. 29–30.

Вернуться

45

 Записки Петербургских Религиозно-философских собраний (1902–1903). СПб., 1906. С. 3–4.

Вернуться

46

 Цит. по: Красный архив. М.; Л., 1932. Т. 2. С. 43.

Вернуться

47

 Патриарх Сергий и его духовное наследство. С. 26–27.

Вернуться

48

 Розанов В. В. Когда начальство ушло… М., 1997. С. 497.

Вернуться

49

 Титлинов Б. В. Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 42.

Вернуться

50

 Страж Дома Господня. Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский). С. 71.

Вернуться

51

 Там же. С. 72.

Вернуться

52

 Судьба Б. А. Топиро удивительным образом отразила сложный и трагичный путь Русской православной церкви в первой половине XX в. В 1908 г. он окончил Духовную академию со званием кандидата богословия, а до этого, в 1906 г., Археологический институт. Монашества не принял и на преподавание в духовных заведениях не поступал. Работал в светской среде: занимался педагогическим и литературным трудом. С 1922 по 1935 г. находился в обновленческом расколе, одновременно работая в органах народного образования в различных областях страны. С 1928 г. – обновленческий епископ. С 1935 г. на «покое», продолжая работать в гражданских учреждениях, в том числе в 1940 г. стал доцентом Карело-Финского государственного университета в Петрозаводске по кафедре русской литературы. С началом Великой Отечественной войны эвакуировался в Молотов (Пермь), где некоторое время работал бухгалтером. Вскоре по состоянию здоровья был отправлен на Кавказ. Работал в Воениздате Северо-Кавказского фронта. С августа 1942 по февраль 1943 г. проживал в оккупированном немцами Краснодаре, где подрабатывал частными уроками по художественному чтению и иностранным языкам. Там же примкнул к местной общине, подчинявшейся патриаршему местоблюстителю митрополиту Сергию (Страгородскому), представителями которой был выдвинут на должность епископа Краснодарского. В июле 1943 г. прибыл в Ульяновск, к патриаршему местоблюстителю Сергию (Страгородскому). 22 июля перед митрополитом Сергием в присутствии митрополита Ленинградского Алексия (Симанского) и архиепископа Ульяновского Варфоломея (Городцева) отрекся «от раскольнических заблуждений» и был принят в общение с церковью как простой монах. 23 июля в кладбищенской церкви Ульяновска архиепископом Варфоломеем (Городцевым) рукоположен во иеродиакона. 24 июля указом митрополита Сергия избран во епископа. В тот же день рукоположен митрополитом Алексием (Симанским) в сан иеромонаха, а затем состоялось его наречение во епископа. Впоследствии возглавлял различные православные епархии, последняя из них – Львовская, в 1951–1952 гг. Скончался в 1952 г. и был погребен в Львовском кафедральном соборе св. Юра.

Вернуться

53

 Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 164.

Вернуться

54

 В связи с этим весьма любопытным выглядит суждение такого опытного государственного и церковного деятеля, как В. К. Саблер, высказанное им в начале 1920-х гг.: «…по-видимому, лучше [было бы] для Православной Русской церкви, если бы на Соборе 1917–1918 годов патриархом вместо Святейшего Тихона оказался бы избранным тогдашний Владимирский митрополит Сергий (Страгородский)». См.: Патриарх Тихон и история Русской церковной смуты / сост. М. Е. Губонин. СПб., 1994. Кн. 1. С. 39–40.

Вернуться

55

 Патриарх Сергий и его духовное наследство. С. 27–28.

Вернуться

56

 Церковный вестник. 1905. № 2. С. 33–34.

Вернуться

57

 Рейснер М. Государство и верующая личность: Сборник. СПб., 1905. С. 397.

Вернуться

58

 См.: Историческая переписка о судьбах Православной церкви. М., 1912. С. 7–25.

Вернуться

59

 Витте С. Ю. Воспоминания, мемуары. М., 2002. Т. 1. С. 515.

Вернуться

60

 См.: Куров М. Н. Революция 1905–1907 гг. и кризис политики царизма в религиозном вопросе // Вопросы научного атеизма. Вып. 19. М., 1976. С. 177–179.

Вернуться

61

 ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 27. Л. 1.

Вернуться

62

 Витте С. Ю. Воспоминания, мемуары. Т. 1. С. 517.

Вернуться

63

 Церковный вестник. 1905. № 8. С. 229–232.

Вернуться

64

 Церковный вестник. 1905. № 34. С. 1060–1063.

Вернуться

65

 См.: Бронзов А. А. Христианское чтение. СПб., 1900. Май. С. 710–745.

Вернуться

66

 См. подробнее: Одинцов М. И. Православные воззрения на отечество и патриотизм // Религия и национализм: Сборник статей. М., 2000. С. 9–30.

Вернуться

67

 Бронзов А. А. Христианское чтение. С. 710–745.

Вернуться

68

 Там же. С. 733–734.

Вернуться

69

 В марте 1913 г. архимандрит Киприан был хиротонисан во епископа Выборгского. К сожалению, он очень рано умер. Летом 1914 г. Сергий принял его последний вздох и сам отпевал его в Благовещенской церкви на Васильевском острове. Архиепископ Арсений (Стадницкий) записал в своем дневнике: «Среда. 18-го июня. Скончался от аппендицита молодой епископ Киприан, викарий Финляндский. Ему шел только тридцать пятый год. Он посвящен был в сан епископа в прошлом году патриархом Антиохийским, и я принимал участие в его хиротонии. Он был просветителем Карелии и много сделал для нее. По окончании академии первым студентом он был оставлен профессорским стипендиатом; но предпочел миссионерское делание профессуре и поступил в распоряжение архиепископа Финляндского Сергия, который потом сделал его своим викарием. Смерть его – большая потеря для Карелии и для архиепископа Сергия. Это – была цельная личность, с большим характером и будущим. Царство Небесное!». См.: ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 517. Л. 47.

Вернуться

70

 См.: Расила В. История Финляндии. Петрозаводск, 1996. С. 128.

Вернуться

71

 Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 527.

Вернуться

72

 Цит. по: Одинцов М. И. «Вы примите силу, когда сойдет на вас Дух Святой…». История пятидесятнической церкви в России. XIX–XX вв. СПб., 2012. С. 80.

Вернуться

73

 Очевидно, имеется в виду указ императора Николая II Правительствующему Сенату «Об укреплении начал веротерпимости» от 17 апреля 1905 г.

Вернуться

74

 К церковному собору: Сборник статей. СПб., 1906. С. I–II.

Вернуться

75

 ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 424. Л. 6.

Вернуться

76

 Прибавления к «Церковным ведомостям». 1906. № 38. С. 2613–2614.

Вернуться

77

 Страж Дома Господня. Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский) / сост. С. Фомин. С. 886. Что ж, признаем, что в этой части своих размышлений Сергий оказался прозорливцем. Именно так и произошло в февральские и октябрьские дни 1917 г., когда верующие не посчитали для себя обязательным и необходимым защищать церковное достояние, и оно в значительной мере было национализировано.

Вернуться

78

 ГА РФ. Ф. 564. Оп. 1. Д. 393. Л. 1–2.

Вернуться

79

 Работа Предсоборного совещания продолжилась и после юбилея Дома Романовых. Лишь в 1914 г. в связи с начавшейся Первой мировой войной она была прервана. Результаты работы Совещания, публиковавшиеся в 1912–1916 гг., составили пять томов. На какое-то время, как и шесть томов материалов Предсоборного присутствия, они легли на полку.

Вернуться

80

 Ради исторической правды все же скажем, что городские кладбища в Арзамасе уничтожались и до советской эпохи. Так, в 1880-х гг. приходское кладбище при Благовещенской церкви было обращено в городскую площадь. В «Исторических сведениях о городе Арзамасе», собранных Н. М. Щегольковым (1911), можно прочитать: «От кладбищ бывших приходских церквей (9 приходских и 5 монастырских) в настоящее время не осталось никаких следов, хотя при церковных постройках и вырывают из земли очень часто человеческие кости». Или еще: «В течение 220-летнего существования г. Арзамаса всех покойников хоронили внутри его около приходских церквей. При тесноте погостов часто разрывались могилы с еще не перегнившими останками умерших, и при моровых поветриях и заразительных болезнях с такими порядками нечего было и думать о каких-либо санитарных мерах. Но так было не в одном Арзамасе, а во всех городах, и в 1771 г. последовал Указ, воспрещавший погребать покойников при церквах, и повелено было устроить кладбища вне городов. Несмотря на небольшие размеры Арзамаса, в нем были устроены два кладбища, одно для верхней части города, другое – для нижней».

Что говорить о крупных российских городах, а позднее о мегаполисах?! Они все подмяли под себя сотни и сотни сел, деревень, малых поселков и городков с их кладбищами. Стоит признать, что в российской культуре отношение к некрополям как к свидетельству памяти и любви к давно ушедшим не сложилось и не оформилось в нечто достойное человеческих отношений.

В настоящее время арзамасским краеведам удалось установить место нахождения Всехсвятского кладбищенского храма и установить там памятный знак.

Вернуться

81

 Отечественные архивы. 1994. № 2. С. 57.

Вернуться

82

 ГА РФ. Ф. Р-3431. Оп. 1. Д. 577. Л. 15 об. – 16 об. Правильность этого решения была доказана позднее, теперь уже на заседаниях Поместного собора, утвердившего высшие церковные органы управления в лице Священного синода и Высшего церковного совета.

Вернуться

83

 Владимирские епархиальные ведомости. 1917. № 11. С. 154.

Вернуться

84

 Там же. С. 155.

Вернуться

85

 Там же. С. 223.

Вернуться

86

 Владимирские епархиальные ведомости. 1917. № 11. С. 215. Поскольку Синод будет отмалчиваться и не станет предпринимать мер, съезд еще дважды повторит эту телеграмму с просьбой рассмотреть и согласиться с предложением съезда.

Вернуться

87

 На следующий день было сообщено, что в пользу политических освобожденных были собраны 180 руб. 40 коп. Они были переданы владимирским гражданским властям.

Вернуться

88

 Архиепископ Московский Тихон (Беллавин) выехал из Владимира поездом вечером 9 августа. Этим же поездом выехал из Владимира в Москву изгнанный паствой архиепископ Алексий (Дородницын). Вскоре он объявился в Киеве, где пытался захватить церковную власть и объявить автокефалию на Украине. В январе 1918 г. за непослушание священноначалию и нарушение канонов он был извержен из сана Всеукраинским церковным собором, проходившим под председательством митрополита Киевского Владимира (Богоявленского). Скончался в декабре 1919 г. в Новороссийске.

Вернуться

89

20 января (2 февраля) 1918 г. в число членов Собора от монашествующих Владимирской епархии вошел иеромонах Афанасий (Сахаров). Он принял активное участие в работе отделов Собора – богослужебном, монашеском и церковно-дисциплинарном. На пленарном заседании Собора иеромонах Афанасий выступил в качестве содокладчика о правилах канонизации святых в Русской церкви. Вместе с архиепископом Сергием (Страгородским) он участвовал в составлении службы «Всем Русским святым».

Вернуться

90

 Итоги работы отдела были следующие: по докладам отдела изданы три соборных определения; не было принято Совещанием епископов соборное постановление об устройстве Церковного суда. Были подготовлены доклады: устав о церковных наказаниях; устав об устройстве церковных судебных установлений; общие положения устава церковного судопроизводства и общие положения о производстве дел о расторжении браков, освященных церковью, и признании их недействительными.

Вернуться

91

 Иоанн (Разумов), архиепископ. Святейший патриарх Сергий (Жизнь и деятельность). Псков, 1965. С. 200.

Вернуться

92

 Другие архиепископы, рукоположенные в сан митрополитов: Харьковский Антоний (Храповицкий); Новгородский Арсений (Стадницкий); Ярославский Агафангел (Преображенский); Казанский Иаков (Пятницкий).

Вернуться

93

 Собрание определений и постановлений Священного собора православной Российской церкви 1917–1918 гг. Вып. 2. М., 1918. С. 6–8.

Вернуться

94

 Накануне в отделе о высшем церковном управлении был заслушан доклад председателя отдела митрополита Арсения с сообщением окончательной формулировки Соборного определения. В своем дневнике Арсений выразил мнение о документе, провидчески записав: «Конечно, на наш доклад нужно смотреть только как на desiderata (пожелание). Государство установит свои отношения к церкви, и по-видимому, на иных основах, чем мы проектируем, т. е. не на союзе, а на полном отделении церкви от государства». См.: Митрополит Арсений (Стадницкий). Дневник. На Поместный Собор. 1917–1918. С. 141.

Вернуться

95

 Кроме него в состав Синода были избраны митрополиты Арсений (Стадницкий), Антоний (Храповицкий), Платон (Рождественский); архиепископы: Анастасий (Грибановский), Евлогий (Георгиевский).

Вернуться

96

 Высший церковный совет состоял из 15 членов (иерархов, священников, мирян). Он ведал установлением и изменением центральных и епархиальных церковных учреждений, назначением должностных лиц в них, пенсионным обеспечением духовенства и церковнослужителей. Председателем Высшего церковного совета, как и Священного синода, являлся патриарх.

Вернуться

97

 Митрополит Арсений (Стадницкий). Дневник. На Поместный Собор. 1917–1918. С. 191. Это замечание митрополита Арсения важно не только с точки зрения того, как воспринимали современную им общественно-политическую ситуацию иерархи церкви, но и как реалистическое свидетельство осознания ими политического содержания церковных документов, рождавшихся в этих обстоятельствах.

Вернуться