Ольга Тиханова
Жизнь по чужим правилам

© Тиханова О., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Ольга Тиханова—

писатель и сценарист.

Окончила театроведческий факультет ГИТИСа в 2003 году и сразу же начала работать на телевидении. Почти 20 лет была сценаристом телепрограмм («Сказки о любви», «Час суда», «Голод», «Кино-улица» и др.), сериалов («Семейные драмы», «Дело врачей», «Прокурорская проверка», «Граница времени») и интернет-шоу для канала Юлии Высоцкой. Также работала на канале «Карусель» автором детских программ и параллельно преподавала в вузе историю мирового театра.

В данный момент разрабатывает тексты и сценарии для обучающих корпоративных курсов разных компаний.

* * *

Тонкая, искренняя и очень живая история о том, как важно не потерять себя в мире чужих ожиданий. Эта книга вдохновляет не сдаваться и двигаться вперед, несмотря ни на что, а главное – напоминает всем нам о том, что даже в самую трудную минуту у тебя всегда есть опора – ты сам.

Алиса Цыганкова, редактор

Ольга Тиханова мастерски шьет метафоры из тонкой ткани человеческих драм. Главная героиня книги вовремя осознает, что ее брак, дружеские отношения и даже выбранная профессия словно пиджак с чужого плеча. Идти без него зябко, а носить больше невозможно. Его придется скинуть или разорвать швы, сшить новое изделие по своим собственным выкройкам.

Это не просто роман, а изящный манифест детской мечты. После прочтения хочется пересмотреть все «одежки-отношения» и позволить себе носить только то, в чем можно быть по-настоящему собой.

Алсу Идрисова, писатель, автор романа «Давай не будем, мама!»

Любой может дойти до ручки…

– Вы меня увольняете? – Ира решила прервать мучения завуча прямым вопросом и, кроме того, спасти глаза собеседницы от выпадения из орбит.

Вот уже минут пять Ольга Викторовна (та самая завуч) таращила свои зеркала души и причитала, растягивая гласные в самых неожиданных частях слова. Она всегда так делала в моменты волнения. Находка для какого-нибудь специалиста по фонетике. И логике. Потому что в какой момент она потянет «и-и-и-и» или «о-о-о», никогда не угадаешь.

– И-и-и-и-ирочка! Ну как же так? Ты же профессиона-а-а-а-ал! Не понимаю. Ты же такая сде-е-е-ержанная всегда. И вдруг такое. Я от тебя никак не ожидала подо-о-о-обного! Ты меня огорошила. Поставила просто в какое-то кра-а-а-а-айне странное положение.

Короткая пауза после того самого прямого вопроса, и экзекуция продолжилась.

Ира сжала губы плотнее: неужели нельзя сразу сказать и не мучить? Можно. Но не в нашем случае. Ольга Викторовна – любитель долгих экспозиций и обстоятельных вводных частей, ее не так просто выбить из выбранной колеи. Пока не закончит свои стенания, к конструктиву не перейдет.

– И-и-и-и-ирочка, но ты мне скажи. Как же та-а-а-ак? Надо было тебе связываться с этим обалдуем? На-а-а-а-адо? Не могла промолчать? Это же, в конце концов, ребенок. Какой-никакой. Подросток.

– Ольга Викторовна, вы уж простите, но у меня просто не осталось никаких сил. Он всех достал. Вы же знаете. Это не в первый раз. Через день на него ребята жалуются. А что он в столовой творит?

– Зна-а-а-аю, конечно.

Внутри снова закипело и забурлило.

Завуч отвела глаза в сторону.

– Из-за него же другие голодными остаются! А с какой стати?! Учителя стонут. Уроки срывает. А диван в комнате отдыха?

– Да, да, но ведь его отец нам все возместил, – мялась завуч.

– Ну, Ольга Викторовна! – взмолилась Ира – Вы сами все прекрасно знаете. То, как ведет себя Смирнов, – недопустимо просто! А с этой олимпиадой. Мне за ребят стало обидно! Они старались. Ждали результаты, и тут этот… Он же хамил мне! Взрослому человеку!

– Понимаю. Но все же. – Взгляд начал описывать круги по стенам.

Кабинет завуча какой-то нарочито маленький. Стол вплотную к окну, кресло едва помещается между стеной и столешницей, шкаф подпирает стену. «Я люблю малогабаритные пространства», – говорит Ольга Викторовна.

Сверху донизу напичкан разными побрякушками, сувенирами или картинками. Глаз посетителя все время обо что-то да спотыкается: о какой-то подарок коллеги или благодарного родителя. Завуч ими очень дорожит. Как итог: в кабинете нет ни одного свободного клочка плоскости больше пятнадцати сантиметров.

Наверное, если бы можно было заполнить чем-то пол, его постигла бы та же участь, что и стены.

– Ладно. Ольга Викторовна, так чего его отец хотел? Уволить меня?

Завуч кивнула.

– Ясно.

Смирнов-старший – один из попечителей и спонсоров школы, чиновник, от его слова каждый второй кирпич зависит. Словоохотливый директор рядом с ним немеет, как пучеглазая рыба.

Все знают, что Смирнов всегда рубит с плеча. Так что Ира ждала, что ее вообще отправят под суд за издевательство над несовершеннолетним. Это было бы вполне в его духе. Отправил же он под суд учительницу химии два года назад. Егор был не готов (как всегда!) к практической работе, а когда до него дошла очередь проводить опыт, не очень убедительно сымитировал головокружение якобы от токсинов. Разбираться никто даже не стал. На следующий день учительницу уволили, а через неделю – повестка в суд. Благо удалось отделаться штрафом. Но нервов помотали на всю жизнь вперед.

А Ире, выходит, повезло. Есть шанс отделаться увольнением.

Смотря с какой стороны посмотреть, конечно.

Где теперь искать работу? В середине учебного года! На что выплачивать кредиты и заниматься дочкой? И ведь далеко не на каждую работу она может пойти. Да, она очень ограничена в выборе: нужно, чтобы совпало несколько важных условий. Нынешняя должность нашлась чудом, без преувеличений, второй раз так вряд ли повезет.

– Но я, конечно, с этим не согласна, – продолжила завуч.

Конечно, она была с этим не согласна. Ира и не сомневалась: просто Ольга Викторовна чувствовала себя ей обязанной.

Три года назад Ира помогла сыну завуча освоить английский язык, вполне сносно и в сжатые сроки. Можно сказать уверенно, что он сдал экзамен в вуз только благодаря своему репетитору.

Ольга Викторовна до истерики боялась, что сын никуда не поступит и попадет в армию. Вздрагивала и чернела лицом от одного только слова. На то были понятные причины.

Ее муж, с которым они прожили душа в душу двадцать лет, прошли огонь и воду и изнуряющее, затянувшееся на десять лет ожидание ребенка, был военным. Он погиб на учениях. Нелепая смерть, как насмешка: отрабатывали действия при завале дороги, и его придавило деревом. Жена не сошла с ума только потому, что нужно было заботиться о маленьком сыне. Но с тех пор слово «армия» для Ольги Викторовны стало означать «смерть».

Когда сыну исполнилось пятнадцать, она привела его в военкомат, встать на учет. Парня встретили бравым возгласом: «Вот такие нам нужны!» Ольга Викторовна почувствовала, что теряет сознание, ее подхватил проходящий мимо мужичок: «Не переживайте так, мамаша. Мы из вашего сына мужика сделаем». А вот этого-то как раз ей меньше всего и хотелось! Мужика из него сделает жизнь без посторонней помощи! А от формы цвета хаки она ничего доброго не ждала давно.

С того самого дня всеми правдами и неправдами мама пыталась «отмазать» единственного сына. Ничего не получалось. Даже никакой диагноз не присвоили: парень обладал богатырским здоровьем! И, как на беду, таким же телосложением, которое так радовало военкомов.

В общем, оставалась одна надежда – поступить в вуз, выиграть время, а дальше будет видно.

Сын был парнем хорошим, но вот учеба ему давалась с трудом, звезд с неба, прямо скажем, не хватал, поэтому учебное заведение выбирали по нехитрому принципу «куда есть шанс поступить». Математику, физику и прочую информатику отмели сразу. Даже пытаться не стоит. Но оказалось, там, где не нужны точные науки, нужен английский. А у парня с шестого класса по этому предмету между тройкой и четверкой. Еле-еле.

Ольга Викторовна бросилась искать репетитора. И тут как раз рядом оказалась Ира. Брала недорого, работала добросовестно. Вытянула ученика даже почти без крови. Пришлось, конечно, парню попотеть и поворчать, последнее мама пресекала испепеляющим взглядом, а через год обучения он втянулся и заявил, что обнаружил в себе склонность к языкам. Жаль, столько времени потеряно!

С тех пор Ольга Викторовна считала Иру своей спасительницей и всячески опекала.

– Я знаю, как мы поступим, – продолжила она вкрадчиво. – Все продумано! До конца года осталось три месяца, совсем немного. Оформим тебе отпуск. По семейным обстоятельствам. А к осени все стихнет – и вернешься.

– Так Егор же меня осенью увидит, – пришел черед Ире округлить глаза. – И снова побежит к папе.

– А мы постараемся, чтоб не увидел. Ему всего год учиться осталось. Половину прогуляет, как обычно. Закончит, и забудем это все, как страшный сон. Немного потерпеть только. Ну?

То есть прятаться, как нашкодившей малолетке. Ходить и озираться, чтоб ее не заметил хам-подросток, потому что от него зависит ее работа. Ничего не скажешь: заманчиво.

– А папа не попросит отчет о моем увольнении?

– И-и-и-ирочка. Ну нет, ну что ты! У него своих дел по горло. Ты пойми, ему же просто надо сейчас свою власть показать. Нам всем. Кулаком по столу стукнуть, чтоб мы ушки поджали: «Я вам – деньги, а вы делаете то, что говорю». И все. Это же понятно.

А что тут непонятного? Все понимают, послушно кивают и следуют указаниям того самого кулака на столе. Какое унижение!

– Ольга Викторовна, а как вы меня потом целый год прятать будете?

– Об этом пока не волнуйся. Придет время, что-нибудь придумаем. Пока надо весну пережить. В отпуск тебя отправить.

– А оплачиваться это… как будет? За свой счет? – промямлила Ира и в очередной раз возненавидела себя. Она никогда не умела нормально обсуждать зарплату с работодателем.

– Ну частично. Мы оплатим, как положено, два месяца. А остальное – да. Увы, но иначе никак не могу. Сама понимаешь. А возьми учеников пока! Я могу тебе человек трех привести. Про следующий год уже спрашивают, про ОГЭ и ЕГЭ. В старших классах можем предложить. Давай подумай. Хорошо? Только, И-и-и-ирочка. Затягивать не нужно. До завтра. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо вам.

* * *

А что, собственно, произошло?

Незадолго до окончания второго урока Ира вышла из кабинета, чтоб еще раз проведать и полюбоваться на свое творение.

В следующий же миг от нахлынувшей вдруг злости все поплыло перед глазами.

Вот он на стене – новый стенд. Кипенно-белый, как ткань для парадной рубашки. С серебристой рамкой. Выбранный с максимальным пристрастием из десятка аналогичных, чтоб и размер, и материал, и цвет с дизайном подошли под интерьер школы. Буквально две недели назад заботливо прибитый завхозом. На рамке – ни пылинки, ни крапинки! Само поле покрыто прозрачным пластиком, на котором – обратите внимание! – ни пятнышка: ни от пальцев, ни от капель, ни от чего бы то ни было, как говорится, «муха поскользнется». Внутрь вставлен белоснежный лист бумаги, поделенный ровными линиями на графы и столбцы. Бордовым маркером. А в столбиках – буква к букве! циферка к циферке! – записаны результаты команд итоговой школьной олимпиады.

Красавец, а не стенд! В Эрмитаже не стыдно выставить.

И ведь как школьники ждут эти результаты!

Сколько за этими цифрами труда и бессонных ночей старательных подростков.

Вот-вот дадут звонок на перемену, и здесь вмиг соберется толпа. Будут толкаться, подниматься на носочки, тянуть напряженные лица к этой самой стене, бегать по буквам беспокойными глазками, дрожать, повизгивать от радости. Потом шумно (очень! дети же!) обсуждать.

Или не будут? Похоже на то. Потому что сейчас прямо в центре этого почти музейного экспоната красуется рисунок среднего пальца и подобающая ему надпись.

А на диване рядом развалился автор художества собственной персоной – Егор Смирнов, десятиклассник, сын того самого спонсора школы. Редкий хам и потрясающий разгильдяй.

Вообще-то Ира всегда считала неэтичным оценивать детей, давать им характеристики, а уж тем более думать о них плохо, но этот парень не оставлял выбора. Природа обделила бедолагу сразу всем: и внешностью, и умом, и воспитанием (хотя последнее, наверное, все-таки заслуга родителей, природа здесь ни при чем).

Одноклассники Егора не любили. Открыто, как это умеют только дети. А он мечтал быть главным. Завоевать же лидерство никак не получалось. Мальчишки дружить не хотели, даже за халявные угощения или очки в онлайн-играх. Девчонки просто шарахались. Над его шутками не смеялись. Учителя вынужденно терпели, явно вытягивали оценки, но при этом почти никогда не спрашивали и не вызывали к доске.

Тогда он решил принять участие в ежегодной школьной олимпиаде, где ожидаемо слетел еще на отборочном туре. Над заданиями и отличники-то брови хмурили, а тут Егор! Но ему же не объяснить! Какой подросток оценивает себя адекватно? А уж про тех, что из породы Егора, и говорить нечего. Поэтому парень страшно разозлился из-за своего проигрыша на самом старте. И вот теперь, накануне объявления результатов, решил высказать свое несогласие с ними. Акцию протеста устроил.

Ира смотрела на него – полулежит на диване, ноги широко расставлены, каменное лицо, взгляд в упор – и по телу бежала дрожь, как барабанная дробь!

– Это что такое?! – прохрипела она.

– Это – фак, – с вызовом заявил подросток.

– А ну. Быстро. Стирай.

– Ага! Конечно!

– Стирай, я сказала!

– А где «пожалуйста»?

– Зачем ты это сделал?! Своих же ребят подводишь… они так ждут! А ты… – взывала к совести Ира, прекрасно понимая, что зря.

– А может, это вообще не я. Чего вы на меня-то сразу?

– Не ври! Больше некому! Стирай!

– Ага! Не буду!

Невыносимое чувство бессилия перед демонстративным хамством.

– Я охрану позову.

– И чо? Зовите.

– Здесь камеры. Думаешь, не докажу, что это ты сделал?

– Ну и чо? Дальше-то чо? Вам надо – вы и стирайте. Я тут отдыхаю.

Он закинул голову назад на спинку дивана и сцепил ладони на затылке.

У Иры потемнело в глазах. Не помня себя, она наклонилась над Егором, схватила его за воротник, резко потянула вверх и процедила сквозь зубы:

– Быстро встал! Взял тряпку и вытер все это дерьмо!

– Руку убрала от меня!

– Уберу, когда встанешь!

– Когда захочу, тогда и встану!

– Я сказала – быстро стирай это все! – почти закричала Ира. – Не сделаешь – я за себя не ручаюсь!

– Чего?! По морде дашь?

– Надо будет – дам!

– Ну, давай!

Егор выставил вперед правую сторону лица, оказавшись почти вплотную к Ире. И тут же, в одну секунду, достал из кармана телефон и на вытянутой руке направил камеру на них:

– Что вы себе позволяете? А? Сотрудник школы… С учеником…

Ира резко отпустила его воротник. Голова горела.

– То есть вы сейчас применили ко мне физическую силу. Да? Орали на меня. Пытались заставить здесь что-то мыть. Да? Я правильно повторил?

– Идиот! – вырвалось у нее негромко.

– Ага… Оскорбляете учащегося! Все записано! И как только вас к детям допускают? Надо разобраться.

* * *

Если честно, ее давно очень многое раздражает. И глобально, и по мелочам. По мелочам особенно. Но она научилась с собой бороться, заглушать, прятать недовольство за сдержанностью или даже вежливой улыбкой. Никто, наверное, и не догадывается, какой вулкан часто клокочет у нее внутри. И как он мучает ее, жжет.

Срыв должен был когда-то случиться. Обязательно с треском! Как если резко порвать хлопковое полотно на две части. Половинки ровные получаются, но края махрятся, напоминая, что это был нервный порыв, а не аккуратная работа ножниц.

Егор просто попал под руку, как то самое хлопковое полотно. Не этот случай, так что-то другое бы точно было. Полегчало ли ей? Непонятно, да и некогда разбираться, потому что надо спасать стенд.

Гадкий черный фломастер не оттирался. Ни тряпкой, ни губкой. Только расползался разводами и грязной мутью по всему стеклу. Надо идти в столовую, просить какое-нибудь средство. Или к завхозу, у него точно что-то есть. А время летит, вот-вот будет звонок. Пока добежишь по лестнице туда-сюда, здесь уже соберутся школьники.

Ира торопилась. Ругалась. Отчаянно водила тряпкой по еще недавно прозрачному пластику. Еще чуть-чуть, и он, наверное, загорится. Может, и правда, проще все спалить, чем оттереть? Нет вещи – нет проблемы.

Звонок. Вот и все!

Ира расставила широко руки и обхватила стенд, приподняла, сняла со стены, плечи тут же рефлекторно откинулись назад, как у танцоров бальных танцев во время вальса, руки при этом удерживали раму насколько можно впереди, подальше от тела. Еще не хватало испачкаться! Переворачивать времени нет, а пластик в разводах так и норовит прижаться к любимой кремовой блузке. Но ничего, обошлось.

На стене осталась торчать одинокая шляпка гвоздя. Как бельмо на глазу. Ведь просила же Ира найти другой способ крепежа! Двадцать первый век на дворе, двусторонний скотч хотя бы можно было взять? Но завхоз не верил в «эти ваши причуды», верил в гвозди и молоток, а о его упрямстве давно слагали легенды и страшилки, поэтому от одной мысли о возможном споре с ним у Иры стучало в висках.

– Стенд еще не готов… – выпалила она собравшимся у кабинета школьникам, самоотверженно прикрывая спиной дверь, как если бы там прятались сокровища, а толпа собиралась взять ее штурмом.

Глаза школьников разом потухли. Просто кто-то выключил лампочки внутри.

«Как?..», «Почему?..», «Сказали же, на этой перемене…».

– Ребят, подходите на следующей, все будет. Обещаю! Не успела немного…

«Ну во-о-о-от…», «Чо за фигня?..», «Блин, еще ждать…».

– Ну, извините… Не волнуйтесь только. Чуть-чуть потерпите еще. Да? Мои вы хорошие, все будет! Хорошо? Ну вот. Молодцы. Потерпите.

Бормочущие дети разошлись в разные углы, как бильярдные шарики по столу.

Ира зашла в кабинет, закрыла дверь на замок, выдохнула и отчиталась перед Робинзоном:

– Теперь у меня есть почти час на то, чтоб привести все в порядок. Успею. Ну каков паразит этот Смирнов, а? Согласен со мной? Да-да…

Робинзоном звали цветок драцены, живущий в горшке на подоконнике. Невысокий, щупленький, с лысым стволом и весьма скудной макушкой. Неказистый, чего уж. Но живой! А это уже достижение. Тут такое дело. В общем, когда Ира только заняла этот кабинет, горшки с цветами полностью покрывали подоконник, верхушку шкафа и даже частично стол. Но по мере того как новая хозяйка обживалась, горшки редели: цветы высыхали или начинали вдруг гнить, «болеть» ни с того ни с сего, и приходилось их выбрасывать. Нет, Ира старалась, поливала, даже несколько раз крутила горшочки вокруг своей оси, чтоб солнце равномерно попадало. Но как-то не задалось. Не сложилось. Из всего многообразия выжил один-единственный, похожий на перевернутый веник цветок драцены. За стойкость и живучесть Ира стала называть его Робинзон.

Они сразу поладили. Робинзон все понял про новую хозяйку и, видимо, научился добывать воду из воздуха, а может, питался ее монологами, на которые она была щедра, в отличие от подкормки или обработки.

Ира ценила своего стойкого солдатика, поэтому держала рядом ярко-красную лейку как напоминание о том, что его надо поливать. Потому как, если и он засохнет, с кем она будет делиться своими мыслями и переживаниями?

Если разобраться: а с кем еще она могла бы вот так же поговорить? А ведь каждому человеку хочется с кем-то разговаривать, даже самому раздражительному.

* * *

На территорию школы не разрешалось заезжать никому, кроме директора и спецтранспорта. Родители, развозившие детей, дважды в день послушно выстраивались в караван у забора. Ждали своих отпрысков, мигая аварийкой, потом так же послушно друг за дружкой разъезжались.

Машина Смирнова-старшего, похожая на огромного черного кита, никогда за воротами не стояла. Если уж он решил почтить школу, то все двери перед ним открывались. Благо такое бывало редко, сына обычно привозил водитель (который, как и простой люд, после уроков стоял в общем хвосте).

Может, случайно, а может, и нет, в тот день он припарковался аккурат под окнами кабинета Иры.

Она взяла лейку с отстоявшейся водой, привычно раздвинула вертикальные ламели и нырнула к подоконнику, где из горшка цвета слоновой кости к ней уже тянулись тонкие неприхотливые листья. Но вместо привычной улыбки «Привет, красавчик», на лице Иры появилась брезгливая гримаса: багажник машины-кита чуть ли не упирался в ее окно. Кабинет-то был на первом этаже.

На крыльце школы показался Смирнов-старший. С подозрением покосился на небо и огромными резкими шагами направился к автомобилю.

За ним семенил непривычно смиренный Егор, поглядывая по сторонам исподлобья. Поравнявшись с окном, он заметил Иру. Беззвучно театрально заржал, вскинул руку, судя по всему, с каким-то жестом из пальцев, но жест скрыли бездонные рукава толстовки-оверсайз. Парень дернул рукой, чтоб освободить ладонь, но безуспешно. Ира усмехнулась. Он со злостью рванул дверь машины и юркнул внутрь.

– Приехал, значит. Видел, да? – проговорила Ира.

Цветок многозначительно молчал.

И тут же раздался звонок телефона. Это была завуч.

– Оперативно, – вздохнула она, а в трубку ответила: – Ольга Викторовна?.. Я все поняла. Иду.

Понять-то поняла, а страх тут же вырос в громадного монстра и, вытеснив все остальные эмоции, пронизывал до костей, как лютый мороз. Полз снизу вверх, от ступней до макушки, заставляя трястись каждую клеточку. Еще чуть-чуть, и она развалится на ира-молекулы от этой тряски. Надо срочно поговорить с Викой, успокоиться.

– Привет! Ты как почувствовала мои мысли! Как раз собиралась тебе звонить! Я сейчас с ума сойду… – после одного гудка послышался голос подруги.

– Что случилось?

– Машка опять отказалась идти в садике на гимнастику, – упавшим голосом жаловалась Вика, – я не знаю, что с ней делать. Просто не знаю… Разговаривала сто раз. Вроде все понимает. Улыбается мне, кивает, говорит: «Да, мамочка», а потом закатывает истерику воспитателю и никуда не идет. Представляешь? Вот что я делаю не так?

– Да все так. Ребенок. Бывает. Наверное, ей скучно.

– Не знаю. Ее подружка никогда не прогуливает и дополнительно занимается. Мать ее таскает везде. И на показательные выступления-то они ездили, и на допзанятия какие-то. И то и се! И ведь не сказать чтоб талант там какой. Самая обычная девочка. У Машки-то моей какая гибкость! И ноги от ушей! Все говорят!

Дальше следовал монолог на пять минут о том, какая Маша талантливая девочка и как Вика готова ради нее на все. Но это все почему-то пока не приносит плодов, не складывается в идиллическую картину: дочь не хочет заниматься столько, сколько надо, и быстро теряет ко всему интерес. Голос Вики пару раз срывался, было слышно, как она глотает слезы.

Когда Ира дошла до кабинета завуча, Вика успокоилась:

– Вот хорошо ты позвонила. Я хоть выговорилась.

– Угу. А у меня вот на работе проблемы. Серьезные. Либо уволят, либо чего похуже…

– Ой, да ладно тебе! Не нагнетай.

– Не нагнетаю совсем. Иду к завучу, уже вызвала меня.

– Так у вас же хорошие отношения с ней. Чего ты? Договоритесь. Так… извини, мне нужно срочно бежать. Целую!

Затем был диалог с Ольгой Викторовной, во время которого та озвучила свою блестящую идею, как и спонсору школы угодить, и сотрудника не уволить – временное отстранение. С элементами маскарада. Можно еще сказать «подвешенное положение». Но как ни назови, а суть в том, что Ира осталась без работы. Вроде временно, а может, и нет.

Она возвращалась к себе, спускалась по лестнице, как десятки раз за день. Мимо пробегали ученики, прижимались к стене, пропуская ее, и все это как на экране, со стороны. Словно Ира – не участник, а наблюдатель. Тело здесь, а сознание где-то в другом месте. Сбежало, видимо, от нагромождения эмоций. Они пестрили, как мелкий узор на ивановском ситце, не позволяя сосредоточиться: страх потери работы, расстройство, а сверху, вторым слоем, расстройство из-за того, что потеря этой работы может быть такой болезненной. То есть она переживала из-за того, из-за чего переживать совсем не хотела. Какой-то сумбур!

Не будь у нее кредитов, а будь сумма денег, чтоб содержать себя и дочь, допустим, год, и ее бы вдруг уволили – она расстроилась бы? Точно нет.

Скорее наоборот. Выдохнула бы с облегчением, а то и вообще обрадовалась бы! В последнее время она даже от себя самой уже не скрывала, что работа для нее – тяжелая повинность, которая вымотала в принципе. И по мелочам тоже: она уставала от необходимости рано вставать, от шума на переменах, бюрократии, обязательных школьных праздников и запаха столовой.

– Ира! Привет! – выпрыгнул из своего кабинета Родион.

Родион Юрьевич преподавал информатику и был влюблен в Иру. Безнадежно. Во-первых, просто потому, что относился к типу мужчин, которые ей не нравились: полноватый и безликий. К тому же слишком навязчивый в своей симпатии. Слишком!

А во-вторых:

– Прости, еще не поздравил тебя лично. Болел две недели. Вот только вышел. Пневмония. Температура четыре дня не спадала. Неделю почти в лежку, – он сделал паузу, давая Ире прочувствовать весь трагизм ситуации, и торжественно выпалил: – Поздравляю с тем, что вошла в ряды лучших сотрудников года! Заслуженная награда нашла своего героя!

Да уж… Очень кстати.

Это прямо фирменный стиль Родиона – оказываться не в том месте не в то время.

Действительно, неделю назад в школе прошла ежегодная премия-корпоратив «Лучший сотрудник». Путем голосования выбирались лидеры в разных номинациях – «Лучший математик», «Лучший филолог», «Лучший сотрудник администрации», – и последняя категория в этом году покорилась ей, Ире. Вообще-то она давно была равнодушна к тому, выделяют ее или нет. К тому же на сцене, куда ей пришлось выйти в тот день за дипломом, она всегда чувствовала себя крайне плохо. Терялась, краснела, путалась в словах. Чтоб придать себе уверенности и не оступиться от волнения, она представляла, что каждый шаг – это бусинка, которую она крепит к манжету красивого платья. Уж с чем-чем, а с ниткой и иголкой она ладила. Одна, вторая, третья, еще немного – и деталь готова: она стоит на сцене с дипломом в руках, видит улыбки коллег и даже испытывает радость.

Да, было приятно, чего скрывать. Впервые за долгое время. Может, потому, что в глубине души Ира понимала, что заслужила, ведь работала всегда на совесть.

Но сейчас напоминание о той награде звучало как издевка. Родион, скорее всего, еще не знал об утреннем происшествии и вполне мог искренне ее поздравить, но дела это не меняло – снова попал мимо. Еще и эти брюки мешковатые на нем, цвета болотной тины, и рубашка в мелкую клетку, от которой рябит в глазах. Не говоря уже о том, что эти вещи никак не сочетаются друг с другом.

– Наверное. Благодарю, – кивнула Ира и пошла дальше.

– Зайдешь после уроков? На тортик. Отметим.

– Извини, не смогу. Дочери обещала прийти пораньше.

– Поня-я-ятно… – протянул Родион, потупив взгляд.

Ира посмотрела на его стоптанные ботинки на прозрачной подошве и ускорила шаг.

* * *

Полина вырезала из цветной бумаги кружочки и выкладывала из них на белом листе фигурки животных. Очень сосредоточенно и старательно. Как, собственно, всегда. Спина прямая, движения медленные. Моргала через раз. Ира сидела рядом и смотрела на дочь, не говоря ни слова, потому что Поля всегда работала молча. Одновременно говорить и что-то делать – не в ее правилах. Начать беседу – значит сильно ее расстроить.

Рука девочки остановилась. Кружок должен был опуститься на круглую голову медведя, но замер в воздухе. Вдох-выдох. Тишина усилилась. Пара хлопков ресницами и… Ира слишком хорошо знает этот взгляд!

– Что такое, Полюш?

– Уши. Уши.

– А что с ними?

– Медведю нужны уши.

– Да. Надо приложить кружочки к голове, ты все правильно делаешь.

– Нет! – вскрикнула Поля. – Уши не круглые. Круглые уши не бывают! Не получается! У меня не получается!

– Подожди-подожди… – Ира приподнялась и встала за дочкой, за ее напряженной, как кол, спиной. – Спокойно. Смотри-ка, что можно сделать…

Она разрезала круг пополам и приложила половинки к голове медведя. Получились круглые ушки.

– Ну как? – осторожно спросила она, понимая, что реакция может быть любой: от смеха до горьких слез.

Полина с некоторым недоверием потрогала половинки кружочков пальцами. Отодвинула их от головы медведя и приставила снова.

– Хорошо, – неуверенно произнесла она.

– Из полукруга можно и ноги делать. И руки.

– Лапы, – поправила дочка. – У медведей лапы. Ты мне поможешь? Ты не уйдешь?

– Не уйду. Будем вместе доделывать твоего медведя, согласна?..

Девочка медленно, будто задумчиво, кивнула.

– Ну и отлично. Я теперь долго никуда не уйду.

– Это хорошо! Хо-ро-шо… – уверенно заключила Поля.

* * *

Вечером снова звонила Вика. Она посоветовалась с коллегами и решила не давить на Машу: не хочет заниматься – пусть бросает гимнастику на фиг! Мать, конечно, мечтала через спорт приучить доченьку к дисциплине, но, видимо, это не их путь. Насильно мил не будешь. Надо идти от пожеланий ребенка. Так ведь?

– Наверное, – Ира не любила давать советы. – Мне сложно здесь судить.

– Да-да, я понимаю. Ты же с Полиной… м-да… Так моя сегодня еще опять с мальчиком подралась, ну?.. Отобрала у него машинку какую-то. А этот придурок ее толкнул в ответ. Так она ему этой машинкой по голове и заехала. Мать его звонила недавно… Так орала… Угрожала. Ненормальная какая-то! И что вот теперь делать? В сад не водить? Она постоянно дерется. Сколько ни говорю ей, что нельзя так. А ведь так сад любит, прям бежит туда утром!

– Не води неделю. Спросит, почему не ходим, скажи – потому что ты дерешься. Хочешь ходить в сад – не дерись. Нужно же ее как-то наказать. Чтоб не только на словах, но и последствия какие-то. Слова, сама видишь, не действуют. Ты только говоришь, а толку ноль. Пусть поймет, наконец, к чему это может привести.

На другом конце телефона повисла хорошо знакомая пауза, она появлялась всякий раз, когда Вике не нравился ответ. Обычно Ира старалась ее скорее заполнить, но сегодня слишком устала, поэтому тоже замолчала.

– Ну а у тебя что? – наконец спросила Вика.

– Отправили в отпуск. За свой счет. Говорят – до сентября. Наверное, начну опять репетиторствовать. Завуч обещала с учениками помочь. А у меня руки опускаются. Не хочу опять это начинать все. Сил нет. Желания тоже.

– Подумаешь! Главное – не уволили. Остальное – мелочи.

Мелочи. Опять они.

Взрослая жизнь начинается с того, что кто-то просит не обращать внимания на ерунду. Плюнуть! Или, как еще говорят, забить! Незаметно как, но приходит момент – и уже сама себе говоришь то же. Наплюй! И привычно игнорируешь всякие мелочи.

Пока вдруг не обнаружишь, что из них, кажется, и состояла вся жизнь.

Что было до…

Красный диплом

«Свежие», как их назвал ректор со сцены, дипломированные специалисты выходили из актового зала в коридор, где их ждал небольшой фуршет. Еще на авансцене, будто испугавшись аплодисментов, Вика вцепилась в руку подруги и только возле столиков с закусками отпустила.

– Ну что, поздравляю! С красным! – она выставила перед собой диплом, как зеркало, чтоб любоваться. – Красота! А?

– Красота, красота, – воодушевленно кивала Ира. – Слушай, я вообще как в тумане. Даже щипала себя уже, моргала, а все равно. Как будто это все не со мной сейчас.

– С тобой, с тобой! Не сомневайся!

– Он и правда красный! – взвизгнула Ира и кинулась обниматься.

– Так а я про что?! Заслуженная награда нас нашла! Мы ж с тобой учились, старались, ночей не спали! Ай да мы! Так, теперь главное – не опускать планку.

– У нас все будет хорошо! Вот увидишь! Мы же не только умницы, еще и красавицы!

В подтверждение своих слов Ира кокетливо повела одним плечом и подмигнула.

– Приду я во вторник на собеседование, значит… – продолжила она, – положу перед ними этого красного красавчика, посмотрю вот так, томно, и скажу: «Давайте мне самую большую зарплату!» О, Даша! Привет! Ты откуда выпрыгнула?

Миловидная брюнетка с широкой улыбкой вдруг оказалась рядом и бросилась обнимать-целовать:

– Девчоночки мои! Ура! Поздравляю вас, нас! Неужели все закончилось?! А?! Свобода!

– Да щас! Все только начинается… – пыталась отрезвить всех Вика.

– Вечером в «Волну» придешь? Наши диджея какого-то пригласили, – улыбалась Ира.

– Нет, не могу. Ночью рейс. В Буэнос-Айрес, представляешь?! Ни разу там не была! Так что бегу домой, собираться.

И она упорхнула почти так же внезапно, как появилась.

– Естественно, она не придет. Она всю жизнь в стороне держится, – прокомментировала Вика.

Даша училась с ними с первого курса, но два года назад перевелась на заочное отделение, потому что устроилась работать стюардессой на международных рейсах. Об этом она мечтала со школы. Даша не помнила, были ли у нее когда-то мысли о чем-то другом, хотя бы в раннем детстве, когда все девочки хотят быть актрисами или ветеринарами. Кажется, не было. Сколько она себя помнила, всегда стремилась в аэропорт. Возможно, потому что папа был летчиком, а еще романтиком: упивался красотой неба и зефирными облаками. Рассказывал очень интересно, но в сердце Даши его слова не раскрывались. Падали, как первые снежинки на еще не остывшую землю, и тут же таяли. Ее манило другое – суета аэропорта! Звук объявлений, перекрывающий голоса тысячи человек, высоченные потолки, яркий свет, череда огромных залов, гигантские окна и взлетная полоса за ними. А еще – гул взлетающего самолета.

В детстве она часто просила отца брать ее с собой, когда была такая возможность, сразу бежала к окнам и замирала на месте. В буквальном смысле слова. То есть часа через два ее не нужно было искать в огромном зале, потому что, как потом с восторгом рассказывал папа, «где поставил, там и забрал». Он-то думал, дочь, подобно ему, очарована небом и облаками. Но Даша провожала пристальным взглядом бегущие по серому асфальту колеса: быстрее-быстрее, вот их очертания уже размылись из-за скорости, еще быстрее, и наконец – отрыв от земли! Крыло под углом уходит вверх, гул двигателей, свист, мигают габариты – все это действовало на Дашу по-настоящему гипнотически.

Когда папа начинал летать за границу, это считалось редкой удачей. Сложно представить более престижную работу! А стюардессы-международницы резко выделялись из толпы советских граждан. Модные импортные вещи, французские духи, аксессуары, а дома – редкие сервизы и японская техника.

Поэтому в детстве многие девочки хотели летать, чтоб получить возможность попасть за границу. Когда же Даша поступала в институт, престиж этой профессии сильно просел. Почти каждый житель города мог позволить себе съездить в Европу, а Египет и Турция даже заграницей не считались.

– Стюардессой? Хм… – округлил глаза папа Иры, когда она рассказала о подруге, которая перевелась на заочное отделение, чтоб воплотить свою мечту. – Ребячество какое-то. Все-таки не двенадцать лет, надо быть серьезнее.

– Получается, это та же официантка, только в воздухе. Я правильно понимаю? – уточнила мама. – Странный выбор.

Педагоги дружно выразили недовольство: одна из лучших учениц, схватывающая любые языковые конструкции на лету, подающая самые смелые надежды, и вдруг – стюардесса. Нужно ли быть студенткой иняза, чтоб идти в эту профессию? Там ведь даже знания языка нужны очень поверхностные! Абсурд!

Но Даше было плевать на все разговоры с высоты самолета!

Она появлялась в институте во время сессии, стремительная и сияющая, сдавала экзамены и исчезала. Ира сравнивала их общение с раскройкой атласной ткани. Гладкой и струящейся, легкой, без единого залома. Податливой, только подцепи ножницами, и вот обрез уже послушно разлетается, превращаясь в нужную деталь. Глядя на Дашу, и самой хотелось так же скользить, стремительно и бесшумно.

Жаль, что они с Дашей не стали близкими подругами и после института связь практически сошла на нет.

Ира не умела сидеть без дела. Она подрабатывала с третьего курса. Мама вздыхала:

– Надорвешься. Учись спокойно. Куда ты спешишь? Не голодаешь ведь!

Голод, конечно, здесь был ни при чем. Просто Ире очень хотелось как можно скорее начать приносить домой деньги.

И на следующий день после получения диплома у нее было запланировано сразу два собеседования. Отдохнуть, как советовала мама, она не планировала.

Скорее, скорее вперед! Жить свою лучшую жизнь! Достигать! Покорять!

Молодость и красный диплом – это ли не залог успеха?

«Увы, совсем не обязательно», – скажет мудрый взрослый. Только разве вчерашний студент его послушает?

Про родителей, хомяка и мечты

На отца часто настороженно косились, особенно мамы и бабушки на детских площадках. Слишком он был вовлечен в жизнь дочери. Мало того что часто с ней гулял, так еще и какую активность проявлял при этом! Лепил куличики, забирался на горку, чтоб вместе спуститься вниз – подстраховать, бортики ведь совсем хлипкие. Перед этим еще проверял, не раскалилась ли горка сверх меры на солнце или, наоборот, достаточно ли просохла после дождя.

Знал друзей дочки по именам и периодически усмирял их конфликты.

– Сами разберутся! – одергивали его мужики, игравшие за деревянным столом в домино.

– Кулаками на девчонок? Не-е-е-е, так не пойдет. Надо этих орлов учить.

Объяснял хулиганам правила общения коротко, но очень доходчиво. Его взгляд в упор мало кто мог вынести. А мощные руки, сжатые в кулак, не предвещали ничего доброго. Но через пятнадцать минут после разбора полетов с этими же пацанами он гонял в футбол и был уверен, что больше к его дочке никто не подойдет.

Женщины передавали из уст в уста истории о том, как у Иры разлохматилась косичка, а отец взял да и тут же заплел ее заново. Мало того заплел, так еще как! Волосок к волоску, тугую, без единого «петуха». А в другой раз нитка вылезла на кофте, так этот мужик и тут сориентировался – легко откусил «хвостик» и прижег зажигалкой. Чудно́й, одним словом.

Те, кто знал его получше, мысленно тоже давно записали в «странные». Соседка рассказывала, что лично видела, как Сергей жарил блины. Утром зашла мясорубку вернуть, дверь открыла Валя (жена его), а соседка у открытой двери так и замерла – на кухне у плиты суетился глава семейства. И запах блинов на всю квартиру! Разве от мужиков такие запахи бывают? От нормального мужика либо перегаром несет, либо химией какой-нибудь машинной, да так, что нос раздирает.

Сергей же еще регулярно в магазин ходил вместо жены. Рассаду на балконе разводил. «Зеленушку разную, я ее люблю в суп добавлять, когда готовлю», – признавался, вызывая у соседок временный паралич лица от изумления. В общем, много ненормального было за ним замечено.

Благо был не болтливым, как баба, и работящим. Иначе точно считался бы тряпкой. А так, ну чудак и чудак, бывает. Привыкли.

Ира очень хорошо запомнила свой десятый день рождения. Ей не повезло: родилась летом, когда все уходили на каникулы и разъезжались, поэтому ни разу не получилось собрать дома друзей. В тот год папа сказал, что надо отметить как следует. Утром сходил в сберкассу (мама соседке проболталась, а Ира услышала) и повел своих девчонок кататься на аттракционах.

Аттракционы!!!

Настоящий сказочный мир!

Летающие качели, врезающиеся друг в друга машинки, чудные вагончики, бегающие по кривой вверх-вниз, карусель со сверкающими лошадками, тир и, конечно, – колесо обозрения!!!

Как все это уложить в маленькой детской голове? Утрамбовать, чтоб эмоции и воспоминания остались как можно дольше? Не забыть, не упустить.

И не забылось же.

Ира сначала боялась, особенно быстро гоняющих вагончиков. Тогда мама пошла вместе с ней. Очень быстро на место страха пришел восторг. От скорости, ветра в лицо. От грохота, с которым вагончики скатывались с крутой горки. Ира хохотала, папа стоял у забора и снимал ее на фотоаппарат. С лица мамы не сходила улыбка.

Ира слышала, что с колеса обозрения можно увидеть свой дом. Она боялась подниматься так высоко, но любопытство оказалось сильнее страха. К тому же потом будет что рассказать подружкам! Когда же колесо достигло своего пика, у нее на миг остановилось дыхание: макушки деревьев оказались вдруг под ними, ветер, такой теплый внизу, здесь пронизывал насквозь, земля такая далекая, мамина испуганная улыбка… Так она и не заметила, был виден ее дом с высоты или нет.

А сладкая вата? Такой желанной и вкусной она может быть только в детстве! Вкус остается в памяти спустя десять, пятнадцать, сколько угодно лет и больше не повторяется. Еще в памяти остался взгляд мамы, с мягким укором, когда папа достал из-за спины две порции ваты – дочке и жене. Обе были сладкоежками, обеих хотелось порадовать, ну не мог он экономить в этот момент! Не сердись, жена. Хотя можешь сердиться, улыбку в глазах не скроешь, и смех от того, что лакомство прилипло к щекам, к носу, от того, что не помещается в рот. Этот смех питает его сердце, ради этого смеха он живет.

Потом они просто гуляли по парку. Много болтали. Ира увидела котенка, который лежал на лавочке и смотрел на проходящих мимо. Заметив, что девочка обратила на него внимание, котенок принялся истошно мяукать.

– Малыш… киса… – гладила его Ира, а он заливался все сильнее.

– Дочь, ты б не трогала его… – мягко одернула мама. – Мало ли…

– Мам, смотри, какой он хороший! Красивый!.. Мам! Он, наверное, голодный, да? Ты голодный? Мяучит. Точно голодный. Никто его не кормит… Мам, давай ему что-нибудь дадим…

– У меня ничего нет. Вот кусок пончика только, но он же его не будет…

Котенок понюхал пончик, есть не стал, но замяукал еще жалобней. Ира была готова разрыдаться вместе с ним.

– Мам, давай его возьмем! Он же умрет без нас! – с максимальным трагизмом, на который способны только дети, воскликнула Ира и прижала руки к сердцу.

Мама всплеснула руками и отвернулась. Папа хмыкнул, прищурился на котенка и изрек:

– Ну возьми, раз умрет. Попробуем спасти.

Это было счастье уже сверх всех возможных норм!

Пока Ира несла котенка на руках к метро, он изредка мяукал и во все глаза смотрел по сторонам.

– Любопытный какой, надо же… – заметил папа, а мама в ответ обреченно ухмыльнулась. Мысленно она прикидывала, чем кормить нового члена семьи и насколько пострадает от него новая мебель.

Возле входа в метро котенок начал издавать утробные звуки и напрягся всем телом. А потом вдруг рванулся, выпрыгнул из рук Иры и сиганул в ближайшие кусты.

Ира вскрикнула.

Мама замерла от неожиданности.

Папа кинулся к кустам. Раздвинул ветки и исчез где-то внутри.

Ира боялась пошевелиться и сойти с места.

Через несколько минут из кустов вышел папа. Один. Без котенка. Из глаз Иры брызнули слезы.

– Дочь, все хорошо! Не плачь! Он встретил своих и ушел к ним. Там такая банда, ты не представляешь, думал, меня разорвут! Стая котов целая! Ему там лучше будет. И веселее.

– Правда? – всхлипывала Ира. – Его не разорвали собаки?

– Ха, какие собаки! Они на километр к этой мафии не подойдут! Ты что?! Парень под надежной защитой. И там, скорее всего, его мама… братики… Он мне только хвостом вильнул и убежал. Как будто «Пока!» сказал.

– Ну хорошо… Если ему там лучше, то пусть…

– Да коты они вообще такие. Сами по себе. Я больше собак люблю, – подвел итог папа.

Конечно, она расстроилась, что осталась без котенка. Но с другой стороны, в тот день она убедилась: папа исполнит любое ее желание. Даже если мама не очень согласна.

Мама тоже порой проявляла настоящий героизм.

Подружка подарила Ире хомяка (раздавала одноклассникам неожиданный приплод), и, открыв входную дверь квартиры, она громко оповестила семейство о том, что раз с собаками и кошками не складывается, пусть ей разрешат оставить Пушка. Категорично так заявила. Подразумевая, что без него в квартиру не войдет. Вслух, конечно, этого не сказала, мало ли.

– Что за Пушок еще? – выглянула из кухни мама.

– Хомячок! – Ира протянула маме почти под нос руки с пушистым грызуном.

Мама побледнела. Позеленела даже. Глаза стали мутными. Но, несмотря на такое явное резкое недомогание, в секунду нырнула назад на кухню и продолжила оттуда, из-за стены, почти криком:

– Убери это!

– Ма-а-а-а-ам… Ну пожа-а-а-а-алуйста… маму-у-у-уля-я-я-я-я… Посмотри, какой о-о-он…

– Нет!!! Не надо его сюда!!! Слышишь?! Не вздумай нести на кухню!!!.. Так, тихо. Ладно, хорошо! Пусть будет! Только убери его! И сделай так, чтоб я его никогда не видела!

Мама до обморока боялась всех грызунов, независимо от размера, окраса и степени обаяния.

Счастливая Ира поселила питомца рядом с кроватью в ведре, набросав на дно ваты.

Примерно через неделю тишину буднего рассвета вдруг разорвал горький плач Иры. Мама, которая по утрам отличалась замедленной реакцией, одним прыжком оказалась в комнате дочери. Из-за ее спины страшно таращились глаза папы.

– Пу-у-у-ушо-о-о-о-ок… – голосила Ира. – Его не-е-е-е-ет!.. Он сбежа-а-а-а-ал…

– Как? Куда? – моргал папа.

Мама тут же запрыгнула на кровать и сканировала глазами пол.

– Боже мой… – шептала она трясущимися губами.

– Ведро упало-о-о-о… он ушел! Пушо-о-о-о-ок… Он теперь уме-е-е-ер… от голода-а-а-а-а… – раздавался детский рев.

Совместными усилиями родителям удалось успокоить дочь и даже отправить ее в школу.

Вернулась она с прежним выражением вселенской скорби на лице, говорившим: «Зачем я здесь? Если здесь нет моего хомячка?» Но – чудо! В ведре, свернувшись баранкой, сопела пропажа.

– Мам! Пушок!

– Да уж. Нашелся твой хомяк. Я стою, готовлю. На полу лежит капуста. Слышу, что-то в ней шелестит. Оказалось – твой беглец! Вот, посадила его назад. Надо, наверное, клетку купить, чтоб не сбегал больше.

Это звучало так просто. Но, зная какой ужас мама испытывает от одной мысли о грызуне, можно было отдаленно догадываться, чего ей стоило не только не выбежать из квартиры, заслышав зловещий шелест в капусте, но взять его в руки и посадить в ведро.

– Мамуля… спасибо! – сжимала Ира ее в объятиях.

– Ладно-ладно, пошли обедать. Суп остывает, – и мама поцеловала ее в макушку.

С возрастом любовь Иры к животным никуда не делась. Она продолжала умиляться и заходиться в нежных чувствах при виде кошек и собак. Мечтала, что когда-нибудь в ее личном доме будет жить веселый пес. Однажды она устроит своему ребенку такой сюрприз, которого у самой никогда не было: принесет домой крошечный комочек, спрятанный в плед, раскроет и увидит счастье на детском лице. Представляя этот момент, она всегда улыбалась.

Но, видимо, не зря говорят: «Человек предполагает, а Бог располагает». Ее дочь оказалось ярой противницей любой живности, особенно дома. На улице обходила всех кошек и собак стороной, как можно дальше. Никаких положительных эмоций не испытывала при встрече, напротив – сильно напрягалась. Все остальные животные вызывали в ней священный ужас и брезгливость.

Однажды Ира предложила маленькой Поле погладить щенка на детской площадке. В ответ девочка издала страшный вопль, напугав остальных детей и щенка в том числе. Потом еще почти месяц отказывалась идти на ту площадку.

Тогда Ира окончательно поняла, что ее семья будет совсем не такой, как она мечтала.

Родители работали много и тяжело. Как и большинство в то время.

Отец всю жизнь трудился мастером на заводе, выпускавшем детали для машиностроения. Мама – физиотерапевтом в районной поликлинике.

Оба считали обязательным, чтоб результат труда был очевиден. Позже папа с презрением отзывался о расплодившихся офисных работниках, «ме-не-джерах» (с акцентом на букву «е», «ме-е-е-е», как коза).

– Что они производят? Только болтают и кофе пьют весь день. Собрать всех и в поля, пахать! Больше толку будет.

И, конечно, стабильность. Работа нужна для того, чтоб кормить. Точка. Карьера, реализация, нравится, не нравится – это все лирика и глупости. Должности существуют не для того, чтоб нравиться, а чтоб заниматься делом и обеспечивать себя. Такой труд всегда уважаем. Эти же мысли папа старался внушить дочери.

Иру же, как назло, тянуло в иллюзии. Сначала она хотела стать артисткой цирка. Благо это желание ушло с возрастом, да и нужных данных в наличии не оказалось. Потом – фигуристкой. Эта мечта разбилась о первые изнурительные тренировки и неуклюжие падения, после которых ломило все тело.

Наконец, уже в подростковом возрасте, Ира проявила интерес к шитью. И как-то очень быстро и неожиданно этот самый интерес перерос в настоящую страсть. Авторитарную, ту, что поглощает разом и целиком.

Сначала маленькая Ира переодела всех имеющихся в доме кукол и мягкие игрушки. Прямоугольник с двумя дырками для рук – готова партия ярких халатов. Вскоре к ним были приставлены цилиндры-рукава, одинаковой толщины что у плеча, что у кисти и с толстым швом по центру. Но игрушкам много ли надо? Ира же, как тогда и выяснилось, обладает отменной усидчивостью и упорством. Прошло совсем немного времени, и криво-косо скроенные халаты заменили аккуратные сарафаны, юбки и даже подобие жакетов.

Мама, которая обращалась к нитке с иголкой только вынужденно и неохотно, когда надо было зашить дырку на дорогой вещи, искренне восхищалась успехами дочки. Окрыленная дочь не останавливалась.

Выписала журналы с выкройками. Записалась на курсы. Комнату заполнили катушки ниток, лоскуты тканей, рулоны миллиметровой бумаги…

Она даже телевизор теперь смотрела только с карандашом и бумагой, зарисовывая понравившиеся наряды дикторов, актеров, кого угодно! С одинаковым интересом следила за остросюжетным фильмом и за прогнозом погоды. Просто потому, что не слушала, а только смотрела телевизор. Не воспринимая ни одного звука с экрана, зато подмечая пуговицы, воротники, количество складок, пышность рукава, кружево, ширину подгиба подола.

А в шкафу появились новые юбки и платья.

– Молодец, – наконец и папа увидел прок в ее хобби. – Полезный навык. Если что – и себя оденешь, и семью.

– И всю страну! – воскликнула Ира, и глаза ее заблестели.

Папа рассмеялся, а дочь, не обращая внимания на его смех, затараторила:

– Пап, слушай, я решила стать дизайнером одежды! Буду создавать свои коллекции! Придумывать, а потом шить. И устраивать показы! Стану кутюрье!

– Кем? Это швея, что ли?

– Нет. Швея только шьет, а дизайнер придумывает модели! Вот я так и хочу!

– А что там придумывать? Все давно придумано: брюки, рубашки, юбки, платья…

– Пап, ну как ты не понимаешь?! Брюки тоже бывают разные. Вот ты же знаешь Славу Зайцева? Или Юдашкина? Вот, как они!

Отец поморщился. Не самые авторитетные люди в его картине мира.

Ира же продолжила мечтать. Но в этот раз (в отличие от цирка и олимпийской медали) чувствовала, что все возможно и возникло не на пустом месте. Более того, уже начинает сбываться: вот подруга попросила помочь с костюмом для выступления на конкурсе бальных танцев. Ира расшивала платье пайетками, крахмалила белые воланы на подоле и ощущала, как у нее за спиной вырастают крылья. Поднимают вверх и уносят в мир, где можно бесконечно создавать эскизы и шить в окружении таких же фантазеров, катушек с нитками, манекенов, булавок, рулеток, ножниц.

В такие минуты она отчетливо видела свою будущую мастерскую: небольшое помещение с теплым желтоватым светом, от двери несколько ступеней вниз – такие она видела на иллюстрации каморки папы Карло из «Буратино». Непременно деревянные. Два больших широких стола, швейные машинки трещат, как огонь в камине, а вдоль стен – стеллажи с заготовками и тканями. И запах! Она ощущала запах этого помещения из фантазии, из своего будущего. Пахло уютом и счастьем.

Потом были муки выбора и обстоятельства

Конечно, это ужасная недоработка. Недоразумение. Точного слова Ира подобрать не могла, но суть такая: от человека, буквально вчера закончившего школу, требуют выбрать профессию. То есть ожидается, что в шестнадцать лет (реже в семнадцать, но что там этот год, много мозгов, что ли, прибавляет?) каждый знает, чего хочет, и, главное, хочет настолько, чтоб посвятить этому жизнь. Вчерашний подросток, едва придя в себя от гормональных скачек, должен делать такой рациональный выбор. Определить свое будущее. Не слишком ли?

Даже если – и это идеальная ситуация – этот самый бывшей подросток знает, чего хочет, и может объективно оценить свои способности (ха-ха, вот второе в реальной жизни почти не встречается: где объективность, а где подросток?!). И что? Здравомыслия и логики при этом может не быть. Очень частое явление. Юношеский максимализм называется. А значит, шансы ошибиться с выбором очень велики.

Ира не раз делилась с родителями мечтой стать дизайнером одежды, и каждый раз получала в ответ ухмылку папы или снисходительный наклон головы мамы. По мере ее взросления ухмылки и наклон головы стали вытеснять разумные отговорки и доводы против.

– Ты же видишь, что происходит в стране. Все ударились в коммерцию. А ты собралась одежду шить! Как в мексиканских сериалах этих ваших… – разводил руками папа.

– Ириш, шмотки сейчас на каждом углу. Дефицита нет. Можно найти что угодно. Кому нужна швея? Где ты будешь брать клиентов? Проще и дешевле купить готовое! – вторила мама.

– Ты же английский знаешь! Вот это – да! За ним будущее! Всегда на хлеб заработаешь. Переводчиком или репетитором. Вон в соседнем подъезде училка уроки дает. Знаешь, сколько она за один урок берет?! Не знаешь. А я вот знаю.

– Дочка, ты можешь шить для души. Рисовать все, что там хочешь. Но образование надо получить высшее и нормальное. Чтоб профессия была в руках. А потом делай что хочешь!

Ира привыкла доверять родителям, полагаться на их опыт. Рациональная часть ее натуры зудела про избитое «они желают тебе только добра» и о том, что советы мамы-папы еще ни разу не подводили.

К ней тут же подключилась и пугливая часть натуры, которая стала все чаще о себе заявлять после окончания пубертата: «А с чего ты вообще взяла, что у тебя получится?! А если нет – что будешь делать? Да таких кутюрье, как ты, вагон и маленькая тележка!»

Очень страшно…

Руки постоянно тянулись к лоскутам ткани, сложенным на краю стола стопкой. Их тепло под подушечками пальцев всегда успокаивало. Вот этот – от рубашки для школьного спектакля, этот – от летнего платья, эта ленточка – от брюк, не законченных еще. Она улыбалась каждому как старому другу. Складывала их на столе в только ей понятный пазл. Лоскутки послушно ложились рядом, друг к другу, прижимаясь неровными боками, прилаживались. В голове сразу же возникала идея-картинка, а потом – бац! – лишний круг, какая-нибудь фланель или оксфорд. Ну никак не подходит. И все. Нет больше картинки. Гора тряпок, и только.

Ира измучилась.

Мысли о будущем сверлили ее голову с момента пробуждения и, кажется, не прекращались во сне.

Даже когда сидела у одноклассницы поздним вечером за подготовкой к школьному капустнику, нет-нет да и начиналось навязчивое жужжание. Ира трясла головой, чтоб разогнать этот пчелиный рой и сосредоточиться. Она подшивала Кате костюм. Та стояла на табуретке, закрыв глаза, и подпевала новым песням модного английского бойз-бенда.

– Ир! Ты сейчас мой халат пришьешь! – засмеялась Катя.

– Ой… правда?!.. Фух, нет, все нормально, не бойся. Задумалась просто, – вынырнула из своего гипноза Ира.

– Меньше думай – это вредно! Я ж тебе музыку включила, чтоб ты послушала! Класс, да? Особенно медляк этот мне нравится. Слушай! А если я под него буду уходить, а? Ну в смысле я такая говорю свой текст, тра-ля-ля… потом, значит, пауза. И потом я иду такая… так-так… и играет музыка… А?

Она спрыгнула с табуретки, подбежала к магнитофону, перемотала песню на начало и снова включила. Как только послышались первые звуки, Катя запрокинула голову, отвела руки назад, на манер опущенных крыльев, и поплыла в сторону двери. В такт музыке. Лицо выражало томление тоской и вдохновением. В дверном проеме замерла в какой-то античной позе.

– Примерно так. Нормально?

– Вроде нормально. А не слишком драматично?

– Так это же драма и есть! Ты чего, не понимаешь?!

Ира пожала плечами. Она и сама считала, что плохо разбирается в актерском мастерстве: всеми любимые актрисы, которые в кино прожигали взглядом соперниц и рыдали так, что тряслись плечи, ей не нравились, а тех, на кого ей было приятно смотреть, родители называли «амебами».

Катя же мечтала о театральной сцене. Ни одна школьная постановка не обходилась без ее участия, а на торжественных линейках ей доверяли декламировать самые длинные стихи и торжественные речи. Все единодушно признали за Катей актерский талант и пророчили поступление в театральный институт. Сама она говорила о своем будущем служении театру как о данности.

– Кать, – послышался голос мамы с кухни. – Лелька звонила. Она туфли забыла, растяпа. Ну-ка, сбегай-ка, отнеси ей. Красные только. Только поскорее давай! Ей скоро выходить!

Глаза Кати вспыхнули от восторга. Место драматичной тоски на лице моментально заняла улыбка.

– К Лельке пойдем! Бросай давай свои нитки! Ну, скорее! – взвизгнула она.

– Куда пойдем?

– Куда-куда? В «Седьмое небо»!

Так назывался самый дорогой ресторан в районе. Простые смертные туда не заходили, если только на какой-то очень важный юбилей, предварительно накопив внушительную сумму. Это было место отдыха шишек и бандитов. Счастливчики, хоть раз оказавшиеся внутри, рассказывали о царском убранстве, золотой лепнине и бархатных стульях, о блюдах – сплошь деликатесных. Периодически днем, когда ресторан был закрыт, кто-нибудь да пытался, прильнув глазами к стеклу, через щель в плотных занавесках разглядеть интерьер, но безуспешно – прямо напротив единственного места, где тяжелые шторы немного распахивались, высилась массивная колонна в виноградной лепнине.

Вечером у входа стояли два охранника, которых весь район дружно называл сервантами. Из-за широких фигур и блестящих кожаных курток.

В общем, «Седьмое небо» оправдывало свое название – почти все мечтали в него попасть, но доступно это было лишь избранным.

А Леля там пела. Чуть меньше десяти лет назад она закончила музыкальное училище, вокальное отделение. Почти так же, как сейчас младшая сестра, старшая тоже мечтала о сцене. Только не театральной. И даже не академической. Ее привлекала эстрада. Получив диплом, она присоединилась к вокально-инструментальному ансамблю, игравшему в стиле диско, которых тогда расплодилось как грибов после дождя. Несколько лет колесила по стране, надрывая связки то на дискотеках в местных ДК, то на гулянках региональной администрации.

Пару раз, правда, удалось и на конкурсы попасть, которые должны были транслировать по телевизору. Но дальше отборочного тура Леля с командой не прошла. Продолжила кочевую жизнь. Пару раз чуть не вышла замуж, оба раза за таких же музыкантов из других ВИА, с которыми пересекались на сборных концертах. От жениха номер два даже забеременела, а он ее тут же бросил. Тогда Леля, недолго думая, сделала аборт в какой-то полуподвальной клинике Воронежа. Отходила от так называемой операции два месяца, с температурой и капельницами. Как сказал врач, это было последствием не только операции, но и общего истощения организма. Пришлось прервать гастроли и поехать домой лечиться.

Ее мытарства сопровождали укоры и требования остепениться от родителей, которым хотелось видеть дочь замужем, с детьми и при стабильной работе, хоть в той же музыкальной школе. И деньги, и уважение.

Пока Леля была на больничном, в ансамбль взяли другую солистку. Так и сказали: «Лелик, без обид, нам надо что-то есть». Положа руку на сердце, она даже обрадовалась, потому как давно мечтала закончить эти бесконечные разъезды и попытать силы в шоу-бизнесе. Но никак не могла бросить группу, подвести других.

Помыкавшись еще какое-то время от подработки к подработке, Леля попала в «Седьмое небо». По блату, или правильнее будет сказать, «через постель». У нее начался роман с директором этого заведения, женатым многодетным еврейским папой. От скуки. Быстро закончился, но работа осталась. Директор не зря-таки занимал свой пост, коммерческая жилка в нем всегда брала верх над эмоциями.

Катя открыла шкаф старшей сестры, а там! Для девочки из советского детства, как Ира, это было покруче Нарнии, скажу я вам. Вешалки заполняли наряды такой красоты, что слов не подобрать! Кружево, яркие цвета, бархат, блестки и даже перья. Как цветы после ночи, наряды подняли свои головки, стряхнули дремоту и чуть свысока смотрели на округлившийся рот Иры и такие же глаза. Такое количество красоты она не видела даже в магазине.

– Так… Это не то… Не то… А, вот они! – по-хозяйски бубнила себе под нос Катя, перебирая коробки с обувью.

Ира опустила голову. И чуть не потеряла дар речи. От пола, в два ряда, стояли коробки с обувью! Вернее, с туфлями. То есть несколько коробок только туфель! То есть обуви на один и тот же сезон! Все на высоком каблуке, отличались только цветом и немного фасоном. В голове моментально зазвучал голос мамы: «И куда столько туфель?! Солить, что ли?!» Но его заткнул невесть откуда пришедший мещанский восторг: «Вот бы и мне сто-о-о-о-о-олько-о-о-о!»

Катя взяла коробку с умопомрачительными красными туфлями на шпильке. Блестящие, с открытым носом и ремешком вокруг лодыжки! У Иры при виде них чаще забилось сердце и что-то застряло в горле. Будь у нее такие туфли… да она бы!.. ох, даже страшно подумать, что было бы… Может, и хорошо, что их нет.

В ресторан зашли со служебного входа. Рядом курили официанты. Вид у них был такой, словно они и есть владельцы заведения. Четыре девушки перед трудоустройством наверняка прошли кастинг: высокие, стройные, с бесконечными ногами и волосами, собранными на затылке. Красный маникюр, сжимающий сигареты, прищур из-под густых ресниц, под которым Ира непроизвольно опустила голову пониже, придурковато улыбнулась и пропищала: «Здрас-с-с-сте».

Тут дверь распахнулась, и из-за нее показалась Леля, ярко накрашенная, в алом длинном платье с разрезом. Из-за двери поплыл запах жареного мяса, от которого сразу закружилась голова.

– Наконец-то! Давай быстрее, – рявкнула Леля и сделала жест, чтоб сестра шла за ней.

Они пробирались «гуськом» по узкому проходу, заставленному с обеих сторон коробками. На полу – вздутый линолеум. На потолке – голые лампы с голубоватым светом. Запах жареного мяса смешивался с чем-то кислым. Прошли мимо двери в каморку, где за заваленным папками столом сидела пожилая женщина и громко отчитывала здорового крупного парня. Он недовольно рычал в ответ.

Вдруг Леля остановилась, жеманно захихикала, а на ее пятой точке возникли две мужские ладошки – маленькие, усыпанные черными волосами. Обладателя этих рук загораживала фигура певицы.

– Тимурчи-и-и-ик… не на-а-а-адо… я не одна. Я на сцену иду. Позже заходи, ладно?

Руки моментально исчезли. К стене прижался невысокий щуплый мужичок с глазами навыкате и в пышных усах. Он улыбался во все зубы и пропускал процессию вперед: «Проходите, девочки, проходите. Смену себе, что ли, готовишь, Леля? Симпатичные…»

Гримерка, как ее назвала хозяйка, оказалось узкой (примерно метр) и длинной комнатой без окна. В тупике стояли стол с зеркалом и кресло. По бокам – стулья, выстроенные в лавочку, а на них лежали груды одежды. Под стульями теснились коробки с обувью. Леля быстро скинула тапочки-шлепки, надела туфли, которые принесла сестра, и скомандовала:

– Вот, это платье захвати домой, пусть мать постирает. Все, я побежала. Уйдете – дверь закрой поплотнее.

Катя угукала, Ира прижалась к стене, пропуская хозяйку на выход. Когда певица поравнялась с ней, сильно пахнуло водкой. Несвежий горький запах. На лице его обладательницы блеснул тональный крем, очень толстый слой, но и сквозь него были видны широкие поры на коже.

– А мама не против, что сестра здесь поет? – спросила Ира, когда они шли домой.

– Сначала ворчала. Сейчас наоборот. Молится, наверное, чтоб Лелька подольше тут работала. Она за вечер зарабатывает как мать за месяц. Считай, нас содержит. Это не то что на бэках быть.

– Где?

– Ну на подпевках. Она ж почти у всех наших звезд пела. Не знала? Больше года! Но там гораздо меньше денег.

– Ничего себе! А почему ушла? Нашла бы продюсера какого-то, чтоб ее тоже звездой сделал.

– Да ты что… – со знанием дела отмахнулась Катя. – Там же блат сплошной или через постель. К ней как-то пристал один, она отказала, ее на следующий день выгнали. Вот и вся звезда.

– И что же, никаких знакомств не осталось? Может, кто-то другой помог бы. У нее ж талант!

– Да кому он нужен?! Нет, в шоу-бизнес она и сама больше не хочет. Насмотрелась там всякого, говорит. Вот поэтому я пойду в театр! Там нет этой грязи, там – искусство! Там только талант ценят.

То, с какой уверенностью Катя произнесла последние фразы, выдавало в ней эксперта, поэтому Ире оставалось только благоговейно кивнуть.

В ту ночь она очень плохо спала. Ворочалась почти до рассвета. Сердце куда-то рвалось и никак не хотело успокаиваться, лишь под самое утро сдалось. Но уснуть все равно не получалось, обессиленная Ира лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Белый и равнодушный, скучный, как армейская простыня. Потом стала проваливаться в дрему. Вздрагивала. Открывала глаза – не сразу понимала, что перед ней: тот же потолок или откуда-то взявшаяся стена, которая наваливалась на нее. Белизна окутывала ее как туман, тягучий пресный кисель, тянула, проглатывала.

Ира снова вздрагивала, пыталась вырваться, но терялась в тумане снова, и снова, и снова.

Утром, уставшая и разбитая, она сообщила родителям, что собирается поступать в иняз. Очень обрадовалась этой новости школьная учительница английского языка, которая считала Иру самородком и постоянно твердила о необходимости развивать такой лингвистический дар. В общем, все пожелания и рекомендации старшего поколения были услышаны. Даже самой стало легче, наконец-то закончились метания и наступила определенность.

Страх – «а все ли я делаю правильно?» – настигал ее еще раз, уже перед самым последним экзаменом, когда другие были сданы блестяще. Волнение ушло. Оставался маленький шаг. Шажок. Нужно было просто его сделать.

И тут как вор из-за угла: «А того ли я хочу?!»

Ответ пришел почти сразу.

Ожидая результаты, абитуриенты бегали за всякой всячиной в ближайшую «стекляшку» – магазин у метро, чуть больше ларька, где продавали все подряд. Ира с подружкой решили взять по банке колы с чипсами. Когда же еще увлекаться вредной едой, если не в молодости? Позже не получится, после отметки «двадцать пять» тебе уже призывно машут рукой ПП и прочий ЗОЖ.

Зашли, встали в очередь. Тесно, жарко, ощущение, что все друг у друга на головах. Тем удивительнее было обнаружить бабушку, которая нарисовалась в дверях и, уверенно расталкивая будущих студентов, шагнула в глубь «стекляшки». Оказалось, почти у самой стены стояла ширма, отгораживающая какой-то угол от остального помещения. Края не доходили до потолка, за счет чего общий свет проникал внутрь. На одной из стенок было вырезано некое подобие окна-выдачи с закрытыми ставнями.

Бабуля принялась стучать в окно. Ширма сотрясалась в такт ее ударам и только усилием воли держалась на месте. Наконец дверца окна вывалилась вперед, и из темноты возникло широкое, уставшее, в красных пятнах лицо женщины «за сорок».

– Опять неправильно! Гляди! Хожу и хожу только, – бабушка ткнула в лицо пакет.

Из окна выросли полные руки, взяли пакет, извлекли из него какую-то тряпку, утянули за собой в глубь ширмы. Видимо, чтоб там развернуть.

Бабушка засунула голову в окно, вслед за исчезнувшей там женщиной, и продолжила отповедь:

– Шов! Шов-то разошелся! А? Смотри-ка… Вона!

– Где? А, это? Не разошелся, не. Нитки просто отошли, три стежка, – гудело из окна.

– Не знаю, что там отошло, а с дыркой мне не надо!

– Да нет дырки. Три стежка мелких. Иголка не пробила, видно… Перешью сейчас.

– А криво почему? Смотри! Вона! – она занырнула в окно руками. – Видишь? Во! Шов идет тута, а потом вверьх. А?

– Это же изнанка. Машинка барахлит, соскочила. Там же никто не увидит.

– А мне что твоя машинка! Что ж, раз наничку, то можно криво?! Совсем стыд потеряли?! А?! А сто рублей заплати, значить? Деньги-то я отдала! Вот и делай как положено! Бессовестные!

– Я вам верну деньги.

– А брюки я, значить, должна кривые носить? По твоей милости! Нет уж! Переделывай!

– Там три стежка, незаметно же.

– Мне – заметно! Надо делать как следоват!

К слову, на сто рублей Ира могла позволить себе в студенческом буфете чай и шоколадку.

За ширмой началась какая-то возня. Бабушка вынырнула из окна, продолжая бубнить ругательства. Дверь открылась, вышла обладательница лица – полная женщина в спортивном костюме и стоптанных шлепках. Отсчитала двести рублей, положила их в пакет с брюками и вручила бабушке. После – закрыла дверь и окно.

Бабушка ровно секунду стояла молча. Затем просунула руку в сумку, достала деньги, пересчитала, наслюнявив предварительно пальцы. Наконец удовлетворенно кивнула и, продолжая ворчать и ругать «бессовестных», вышла на улицу.

Покидая стекляшку, Ира еще раз взглянула на закрытую наглухо ширму в углу.

Выдохнула: хорошо все-таки, что она решила поступать в иняз.

И поступила.

А дальше – студенческая жизнь и женская дружба

С Викой они познакомились почти сразу, в сентябре, а сдружились во время первой сессии. Пару раз поболтали, разок сели рядом в столовой, так и повелось.

Никто так не боялся экзаменов, как Вика. Приходила сильно заранее, сидела у кабинета и зубрила. Лицо напряженное, белого цвета, в глазах паника. Губы бормотали одно и то же, как заклинание: «Я ничего не знаю… ничего!» У нее были самые подробные конспекты по всем предметам и еще пара справочников по теме. Заходила в аудиторию всегда в первой пятерке, веря, что к смельчакам преподы будут более снисходительны.

Сначала над ней посмеивались: падать в обморок из-за учебы? Детский сад какой-то. А к концу сессии стали относиться чуть свысока. Излишняя тревожность не пользуется у молодежи уважением.

Ира жалела беспокойную сокурсницу, пыталась поддержать словом, а Вика с нескрываемой радостью приняла сочувствие к себе и охотно делилась даже самыми сокровенными переживаниями.

Одним словом, Ира к этому не стремилась, но так уж вышло. Не успела моргнуть, как рядом появилась подруга-сокурсница. А почему бы и нет? Друзья – это же всегда хорошо!

И здесь очень хочется процитировать «наше все» Александра Сергеевича. Во-первых, просто для того, чтоб в этом рассказе прозвучал-таки красивый русский язык, изящный оборот и глубокая мысль. А во-вторых, потому что это описание во многом подходит к ситуации.

Итак:

Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.

Ира училась не напрягаясь, знания сами собой укладывались в ее голове. Доходило до совсем уж странностей: от заучивания иностранных слов она получала удовольствие! Ей это правда нравилось! То, что для других было настоящим адом под названием зубрежка, для Иры превращалось в релакс. Раскрывала перед собой тетрадь и не спеша выводила новые слова, красиво, с вензелями. Аккуратно обшивала кружевом. И тут же все запоминала. Всего-то несколько стежков – и деталь прочно сидит на месте.

Она с удовольствием погружалась в мир фонетики и звуков. Строила в голове схемы грамматических конструкций.

Вторым языком выбрала итальянский. За неповторимую мелодичность и еще потому, что давно мечтала побывать в Италии. Походить по каменистым улочкам, увидеть ярко одетых людей. Рассматривать их крупные украшения, льняные рубашки, шейные платки, пиджаки насыщенных цветов. И конечно же, наслушавшись про пылкость итальянских мужчин, мечтала однажды оказаться под шквалом их комплиментов и горящих глаз, чтоб увезти эти эмоции с собой. Нет, ей не нужны романы. Комплимент, сказанный однажды громко и искренне, помнится дольше случайной связи и гораздо лучше повышает настроение!

Если у нее будет сын, рассуждала Ира, его обязательно надо научить говорить женщинам комплименты и подбирать классные костюмы, чтоб небрежно их носить. Если же родится дочь, то с младенчества ее униформой станут кружева, цветные юбки и подчеркивающие фигуру платья. Этакая Софи Лорен.

Да, тогда Ира еще активно мечтала. Фантазировала. Собирала идеально скроенные детали вместе (семья, сын, дочь, Италия), заботливо наживляла швы, чтоб потом, в будущем, когда придет время, пройтись уже по заготовкам шелковой двойной нитью (это будет она и любимый муж), на чистовик.

Тогда она еще не догадывалась, насколько далекой от этих фантазий окажется ее семейная жизнь…

Вика же все пять лет буквально выгрызала свой диплом. Билась за каждую четверку. Умирала над учебниками. Зубрила до тошноты и звона в ушах.

Вторым языком выбрала испанский, не из симпатии или за произношение попроще, нет. За популярность. Просто прикинув, что чем больше людей на нем говорит, тем больше шансов, что зубрежка будет не зря. О поездках в Испанию или Латинскую Америку думала с содроганием, так как ненавидела жару.

У них с Ирой были совершенно разные мотивы почти во всем.

Вика училась для того, чтобы как можно скорее начать работать и съехать от родителей. Так сама и призналась: была б ее воля, сразу после школы пошла бы в официантки, чтоб снять отдельную комнату. Но воля эта не могла даже голову приподнять, придавленная к земле жесткими правилами отца. В их семье установился строй, близкий к тирании.

Дочь и жена боялись лишний раз вздохнуть. Двадцать лет назад, во время медового месяца в типичном пансионате для трудового класса, отец заметил, что жена слишком приветливо улыбается мужчинам в ответ на комплименты и любезности. Последней каплей (или скорее финальным аккордом) стала песня, исполненная местным солистом для отдыхающих во время ужина. Стоял себе на сцене. Пел о природе. И вот дернуло же его пойти в зал, подойти к одному столику, ко второму, наконец к тому, где сидели молодожены, и спеть одну фразу (про зеленую листву), глядя в глаза будущей маме Вики. Мама даже не улыбнулась тогда, от стеснения только опустила глаза в тарелку. А у молодого мужа в тот самый миг сорвало все тормоза. Нет, он не стал бить коварного обольстителя или устраивать сцену жене, просто они вернулись на следующий день домой и больше никогда никуда не ездили. Друзья и подруги из жизни тоже довольно быстро исчезли, как и красивые наряды жены. Она одевалась скромно и функционально, в темные тона.

Дочь он не то чтобы воспитывал, просто держал в жестких рамках, чтоб не разболталась. Учеба, музыкальная школа, дом. Минимум свободного времени. Косу папа разрешил подстричь только накануне школьного выпускного, под напором мамы, которая вдруг учинила первый в жизни бунт-истерику: что ж за издевательство над молодой девчонкой, над ней ведь все смеются. Хотела еще добавить про женихов, но вовремя прикусила язык. Этого отец бы точно не потерпел.

Только став студенткой, Вика смогла позволять себе какие-то вольности, выражать свое мнение и самостоятельно решать, как ей выглядеть. Но все же влияние отца было велико, она физически ощущала его огромную фигуру за своей спиной: тяжелый укоряющий взгляд, сопение и гаркающий голос.

– Четыре – нормальная же оценка, что ты так трясешься? – удивлялась Ира, когда Вика со слезами жаловалась, что «завалила» фонетику.

– Так для отца – это самый ужас! Ты либо знаешь – и тогда пять, либо нет – тогда три или два. А четыре можно получить только по глупости. Лучше уж трояк. Начнет орать, что зевала на лекциях! А я ж не зевала!

– А тебе обязательно перед ним за каждый экзамен отчитываться? Не говори просто, и все.

– Не обязательно, – пожала плечами Вика, но тут же спохватилась: – А если спросит? Я ж не смогу соврать. Если б ты хоть раз видела, с каким выражением он спрашивает… Не-е-е. Не вариант. Блин, вот везет тебе, у тебя – пять!

Ира же подумала, что ей просто повезло с отцом. Родителей Вики она никогда не видела, но заочно знала их лучше, чем большинство своих сокурсниц, изучила привычки, вкусы и даже научилась предугадывать реакции. Нельзя сказать, чтоб эти знания были ей так уж нужны, но куда деваться? Подруга погружала в свою жизнь по самую макушку.

Но тут случилось чудо! Ракурс внимания Вики изменился.

Первой студенческой весной у нее завязался страстный мучительный роман.

Папа из ее монологов почти исчез, вместо него на авансцену вышел Николай. Вышел, выпятил грудь, втянул и без того тощий живот, откинул назад голову с длинными волосами, утянутыми в тугой черно-седой хвост, и встал намертво под самые софиты, жонглируя мыслями и переживаниями влюбленной барышни.

А Ира перешла в разряд слушателей ежедневных монологов о чувствах подруги и дифирамбов ее любимому. Правда, таких счастливых слушателей оказалось крайне мало, один. Одна то есть.

Дни сложились в месяцы, и определить, где реальный персонаж, а где фантазии молодой одержимой женщины, становилось все сложнее. Порой в голову Иры забирались крамольные мысли: не слишком ли много места в ее жизни занимает этот нежданно-негаданный посторонний мужчина? Зачем ей знать о его вкусах и драмах юности? И почти сразу же на пути такого рода размышлений резко опускался шлагбаум, означающий «стоп!», и бегущая неоновая строка вдоль него (откуда она на шлагбауме?!): «Вы же подруги!!! Ты должна ее поддерживать!!!»

Дружба всегда была для Иры понятием сакральным, поэтому она изо всех сил старалась быть надежной поддержкой и терпеливой аудиторией.

Первое, что стало известно о Николае, – ему за пятьдесят и он скульптор. «Творческая личность» – так сказала Вика.

Когда-то в юности личность подавала надежды, даже удостоилась персональной выставки. В прессе тех лет вышла пара хвалебных отзывов, статей и одно короткое интервью о том, с какими трудностями сталкивается молодой художник. Все эти заметки были аккуратно вырезаны, наклеены на альбомные листы и хранились в красной картонной папке с белым бантом.

– Я их читала! И как там его хвалят! Все эти разные искусствоведы, критики. А про выставку его вообще целая статья вышла! А еще один историк живописи, когда они где-то там встретились, сказал ему, что Николай – будущий русский Роден, представляешь? Что ему нужно делать выставку в Париже! Ему, начинающему! В Париж! Мне кажется, это что-то нереальное… Вообще, если б не развал СССР и эта перестройка, его бы сейчас на руках в Европе носили, очередь бы стояла в музей…

Видя то, в какой экзальтации находится подруга, Ира интуитивно решила не уточнять, что между дебютом Николая и развалом СССР прошло как минимум пятнадцать лет и связь между этими событиями существует лишь в голове творческой личности. А в реальности у «русского Родена» была масса возможностей еще не раз заявить о себе и даже съездить в Париж.

Но до столицы Франции он так и не добрался. После выставки резко переключился на частные заказы, которые сначала шли очень бойко, хорошо оплачивались. Чиновники любили украшать свои дачи предметами современного искусства. А потом либо мода на скульптуры прошла, либо новые авторы появились, но Николай вдруг оказался не у дел. Пытался где-то выставить свои работы, но после пары неудач опустил руки. В смысле понял, что все вокруг полные идиоты с заштампованными взглядами на высокое и просто не понимают его творчества. Надо подождать. И он ждал.

Ждал, что однажды повторит свой давнишний успех и поедет-таки в Париж. Его звезда загорится вновь, о нем вспомнят, оценят, окутают признанием и восхищением.

В жизни многих творцов часто бывает некая трагедия, не позволившая стать им признанными при жизни (после смерти, как правило, тоже). Чаще всего это – «все куплено», «вредят завистники», «не понимают» и тому подобное. Для Николая этим черным лебедем стала та самая сорвавшаяся выставка в Париже. Он почему-то уверовал в то, что она обязательно должна была быть, а когда этого не произошло, воспринял как драму, расколовшую жизнь на «до» и «после».

Естественно, запил. По-черному.

Лечился. Получал разовые заказы. Развелся.

Снова запил.

Так и повелось дальше. Пил. На время приходил в себя, начинал работать, появлялись заказы. Снова пил. Снова приходил в себя. Ругал современных художников-бездарей, сволочей-критиков, которые сами ничего не умеют, только жизни ломают талантам. Журналистов-шакалов продажных! И баб заодно. Ослепли, не могут увидеть рядом талант! Жертвенности ни на грош в них. Посвятить себя гению ни одна не готова, кишка тонка!

Вполне логично, второй раз не женился. Предпочитал заводить связи для творческой подпитки, как сам же выражался.

Но все изменилось, когда в его жизнь вошла Виктория. Именно так он и говорил самой Вике, называя ее всегда полным именем.

– Называет меня своей главной победой – Викторией! – стабильно пару раз в неделю напоминала подруге влюбленная. Ей самой это казалось страшно оригинальным, судя по тому, как ее глаза замирали где-то в районе горизонта.

Николай засыпа́л ее поэтичными сообщениями, бесконечно благодарил за то, что вернула к жизни, к вере в любовь, но главное – за то, что смогла понять. Пока был трезвый. Длилось такое блаженство обычно пару недель.

Потом обязательно что-то случалось – встреча с другом, спор с оппонентом, срыв заказа или появление заказа – и Николай выпивал. И с первым же выпитым бокалом исчезал из жизни Вики. Не звонил, не писал, не отвечал на звонки и сообщения. Либо отвечал что-то вроде: «Мне нужно побыть одному».

Вика таяла на глазах. Плыла из одного дня в другой, как упавший лист в ручье. Пока Николай не появлялся вновь. В ту же секунду она начинала дышать снова.

Так прошел почти год.

Николай исчез в очередной раз. Вика в очередной раз сообщила об этом трагическим тоном перед первой парой: «Не отвечает со вчерашнего дня…»

На лекциях ее глаза то впивались в мобильный телефон на коленях, подло не подающий признаков жизни, то резко поднимались в потолок. И было видно, как через нижнее веко вот-вот, как из переполненной чаши, польется поток самых горьких слез.

Ира вздыхала и старалась не смотреть на соседку. Потому что очередные крамольные мысли уже вовсю семафорили: «Зачем ей это надо? Неужели она сама не понимает?» Опомнившись, она опустила мысленный шлагбаум с табличкой «СТОП! Мы же подруги…».

Вика страдала всю неделю. А делала она это всегда основательно: вялые жесты, тоскующий взгляд, безжизненное выражение лица, ни одной улыбки и монотонный голос. В таком состоянии она провела даже студенческую спонтанную тусовку по случаю пятницы. Собрались в одной из аудиторий, включили музыку, сбегали за водкой и соками, нарезали закуски: плавленые сырки, шпроты, черный хлеб, соленья. Девушки все красиво сервировали бумажными салфетками нежно-розового цвета. Ребята отвечали за шутки и общую атмосферу.

– Вик, ну улыбнись хоть раз для разнообразия… – не выдержала Ира.

– Он так и не позвонил, – на своей волне ответила подруга.

– А может, и хорошо? Может, и не надо?

На нее уставились два испуганных глаза. Ну хоть какая-то эмоция!

– Нет, правда. Ты сама не устала от этого? Он же над тобой издевается. Надо ему – поманил, не надо – пропал. Живет своей жизнью, а ты ждешь. Нет, тебе самой это нравится? Вот такое отношение к тебе?

– Я его люблю, – с вызовом заявила Вика. – И он меня.

– Уверена? А где он сейчас, не задумывалась? Странная какая-то любовь у него. Ты без него дня прожить не можешь, умираешь, а он уже неделю не проявляется, и ничего…

Вика сжала зубы, а потом резко заплакала.

Ира сочувствовала, конечно, но сил жалеть и говорить слова поддержки не было. А может, просто не хотелось. Она пожала плечами, бросила: «Как хочешь» – и пошла к столу с нехитрым фуршетом.

Через месяц Вика пригласила Иру на ужин к Николаю, познакомить подругу с любимым:

– Сама все поймешь, как познакомишься. И перестанешь задавать эти свои вопросы.

На пятом этаже сталинской пятиэтажки Ира ожидала увидеть нечто этакое вроде студии, под стать творческой личности, необычное пространство с перепланировкой и с балконом-террасой, но оказалась в типовой двушке. С добротным темным паркетом, деревянными дверьми ему в тон. Хозяин сразу проводил их в комнату, поэтому только мельком Ира заметила часть кухни: окно с деревянными рамами и сдвинутой на одну сторону занавеской. Часть петель оборваны, поэтому она висела какой-то забытой случайной тряпкой на коричневом, сильно выступающем вперед карнизе. Возникло страстное желание подойти и поправить ее, распределить по всему окну, как положено. Аж зудело!

В комнате занавесок вообще не было. Ира решила, что лучше уж так, чем как на кухне. Зуд утих. На подоконниках – книги. Судя по слою пыли на них, явно для антуража. Светлые обои, ковра нет, у стены в самом центре красивый старинный комод на крепких ажурных ножках. Столешница комода заставлена маленькими фигурками, как догадалась Ира, – творениями Николая. В центре комнаты стояли стол и три кресла, очевидно, принесенные по случаю ужина. Больше мебели не было. Зато в каждом углу стояли скульптуры.

– Это все Николай… Смотри, какая красота… – шепнула Вика.

– Виктория, прошу! Без фанатизма, – польщенный Николай открывал бутылку шампанского. – Давайте лучше за знакомство!

Последующие часа два он не замолкал. Развалившись в кресле, травил байки из жизни советской богемы. Ира из вежливости улыбалась и тайком рассматривала светлый льняной костюм хозяина квартиры. Это была дорогая вещь человека с хорошим вкусом. Неброский, очень нетипичный для человека советской эпохи и для этой квартиры, с ее скудной и неопрятной обстановкой. Мысленно Ира сразу добавила к его рубашке другой воротник, более современный, – вещь сразу заиграла иначе, появился оттенок элегантной небрежности. Она улыбнулась своей такой удачной находке, и тут же поймала на себе пристальный взгляд хозяина, после которого хочется отряхнуться.

Сам Николай то покатывался со смеху, то говорил медленно, даже томно, прикрывая наполовину глаза. Лицо Вики озаряла нежная улыбка, в глазах пылало счастье, разливалось по всей фигуре. Она вся была воплощенная любовь! Из этого состояния ее грубо выхватил звонок телефона. Испуганное лицо застыло над экраном: знак, что звонит отец.

– Виктория, – мягким баритоном пропел Николай, – ответь. Ничего страшного. Можешь поговорить в кухне, там тебя никто не побеспокоит.

Он обнимал ее своим взглядом, согревал, как меховой воротник. Ира знала, что ни один мужчина никогда не смотрел так на ее подругу. С такой любовью. Даже отец. Особенно отец.

В ту секунду все встало на свои места и стало понятно: ненормальные отношения, терпение Вики, ее готовность бежать по первому зову и слепая преданность. Все ради этого взгляда.

Николай резко прервал свой рассказ:

– Ирина, а вы работали моделью?

– Я? Нет, конечно. Даже не думала об этом никогда. Параметры не подходят, не вышла.

– Зря вы так, зря, – его глаза изучали ее бедра и ноги. – Ваши параметры чудо как хороши! Я не про эти журнальчики с картинками. Я про искусство. Про живопись. Скульптуру. В вас что-то есть. Я бы с удовольствием вас изобразил.

Как же далек был этот взгляд от того, каким он одаривал Вику. Радостно, конечно, за подругу, но самой сразу захотелось помыться. Она поблагодарила Николая за оказанную честь, а он настоятельно рекомендовал еще раз подумать и заверил, что у них сложился бы прелестный дуэт.

Потом еще звонил несколько раз. На трезвую голову деликатничал и заманивал возможностью оставить свой след в искусстве (хотя, конечно, правильнее было бы сказать «наследить»). Будучи пьяным, не церемонился, говорил сальности и требовал срочно приехать. Ира его заблокировала, а когда Вика предлагала куда-то снова вместе сходить, находила отговорки.

На четвертом курсе Вика забеременела.

Вопрос о том, чтобы рожать, не стоял: если узнает отец – точно убьет, а Николаю вообще не до того! У него есть взрослая дочь от первого брака, и маленьких детей он не любит, как сам не раз признавался.

Поэтому Вика решила никому ничего не говорить, а все решить самостоятельно. Обошла несколько клиник, узнавая условия, но ни на одной не остановилась. И почти без перерыва рыдала: ей было жалко малыша внутри, хотелось его увидеть, прижать к себе, потрогать его ручки-ножки, вдохнуть аромат детской макушки.

– Я не могу это сделать… и не сделать не могу…

– Не делай, поживешь у меня, отец отойдет, – повторяла Ира в пустоту.

Подруга на эти дни просто оглохла.

До того дня она никогда не звонила поздно вечером, и вдруг звонок. Ира сразу поняла – случилась беда.

– Привет, – еле шевелила губами Вика, – я не смогу прийти домой ночевать… я в больнице… позвони отцу, пожалуйста, скажи, что я у тебя… с ночевкой… соври, ладно? Только не говори, где я… пожалуйста…

– Что случилось???

– Выкидыш… уже все… все хорошо, наркоз отходит… позвони папе, скажи…

Днем Ира гладила бледную руку, почти по-детски нежную, напичканную катетерами, и у нее разрывалось сердце.

– Николай знает?

– Нет. Он исчез три дня назад. И даже хорошо. Я пока отлежусь.

– Расскажешь ему?

– Нет.

– Да почему, блин?!

– Не надо.

– Да пусть знает! Он должен здесь сидеть, возле тебя, сутками! Руки твои целовать!

– Нет. Не хочу. Привези мне конспекты по грамматике. Что-то я совсем не готовилась. Экзамен же скоро.

После выписки в такси Вика терзала телефон – Николай снова не отвечал. Ее ладони чуть порозовели, на лицо вернулось встревоженное выражение, а вместе с ним и прежняя жизнь.

Летом они с сокурсниками собирались на море, планировали заранее, выбирали отель, бронировали. Когда же пришло время выкупать билеты, Вика вдруг отказалась ехать, хотя ждала этой поездки больше всех – жаждала хоть на пару недель вырваться из-под взгляда отца. И вот на финишной прямой передумала. Только Ире призналась, почему: у нее плохое предчувствие по поводу Николая, якобы, если она уедет, с ним что-то случится.

Ира застонала: «О не-е-ет…» Нестерпимо захотелось хорошенько тряхануть подругу, прям со всей силы, вытрясти как наволочку, чтоб со звуком, резко, можно даже несколько раз! И в самый разгар этой фантазии Вика сделала новое признание: родителям она сказала, что едет, а сама проживет эти две недели у любимого, это и будет ее отпуск мечты! Ира только шумно выдохнула в ответ. Да, бывают такие пятна, что тряси – не тряси, чище не станет. Только химчистка.

А вот предчувствия влюбленной барышни, как это часто случается, оказались не напрасными.

Несмотря на то, что у Николая появилась долгожданная возможность провести с «главной победой его жизни» целых две недели (а может быть, как раз поэтому: не выдержал свалившегося счастья, оказался не готов, слишком обрадовался, заранее расстроился, что это не навсегда, – нужное подчеркнуть или вписать), через три дня он запил. И в этот раз что-то пошло не как обычно. То ли возраст сказался, то ли лимит выпитого за жизнь был исчерпан, но на третьи сутки возлияний он потерял сознание и посинел.

Испуганная до смерти Вика вызвала скорую. Металась вокруг полуживого тела раненой птицей и впервые в жизни молилась.

Николая увезли в стационар с тяжелой степенью алкогольной интоксикации. Оставшуюся часть отпуска мечты Вика провела в больнице. Дежурила у постели больного, следила за капельницей, кормила, протирала влажными салфетками. Нянечкам повезло – и работы меньше, и на руку перепало, Вика заплатила им, чтоб не выгоняли.

К счастью, Николай полностью пришел в себя ровно к тому сроку, когда группа студентов должна была вернуться с моря. Не пришлось изобретать легенду для родителей, почему она задержалась.

– А что бледная такая? С моря. Погоды, что ль, не было? – удивился папа, когда Вика с чемоданом в руке появилась на пороге.

– Я отравилась в первый день. Почти все время в номере пролежала.

– Ну вот. Съездила. Я ж говорил, лучше на дачу. Нет же, вам море подавай! Получила? Морской опыт?

Папа и не догадывался, что в тот «отпуск» Вика получила опыт очень нестандартных взаимоотношений с любовником. И как оказалось, это было только началом.

Отныне каждый загул Николая заканчивался либо скорой и курсом капельниц, либо стационаром. Он по-прежнему исчезал для Вики, но с новыми вводными – через пару дней находился. На зеркале прихожей любовника она предусмотрительно оставила записку со своим номером телефона. В одиночестве скульптор никогда не пил, считая это признаком алкоголизма, который к нему, разумеется, никакого отношения не имел! Ибо Николай именовал себя «творческим пьяницей». Поэтому наличие компании было делом принципа. Стоило ему дойти до состояния, требующего врача, у Вики раздавался звонок: очередной приятель заплетающимся языком представлялся, что-то мычал, она тут же все понимала и бросалась на помощь.

Она не была его женой. Она была студенткой пятого курса. Ей был двадцать один год. Четыре года она посвятила ему, а последние двенадцать месяцев – его спасению.

Она сильно устала от бесконечных больниц и наркологических отделений. И, если бы не обнимающий взгляд Николая, давно бы ушла, но держалась за него, за этот взгляд.

Пока однажды не встретилась в квартире любимого с его дочерью, своей ровесницей, чуть полноватой симпатичной девушкой с идеальной осанкой.

Когда Вика зашла, ее смерил быстрый тревожный взгляд:

– Как она зашла?!

– Это – Виктория. Я дал ей ключи.

Николай сидел в своем кресле непривычно глубоко, округлив спину.

– Добрый день… – пролепетала Вика.

– Тебе чего надо? – рявкнула дочь.

– Я к Николаю…

Через пару секунда Вика почувствовала себя прижатой к стене. В спину ударил холодный камень, ноги запутались словно не свои, руки метались по воздуху.

В глазах – муть. Из этой мути проявилось круглое лицо дочери Николая, приблизилось почти вплотную. И когда Вика поняла, что та на нее только что просто напала и отшвырнула к стене, послышался громкий командный голос:

– Кого-о-о-о тебе-е-е-е??? Никола-а-а-я-я-я??? Щас! Мечтай! На квартиру позарилась, гадина?! Думала, он одинокий, заступиться некому? Хрен тебе, а не квартира, поняла?! Сволочь! Споить его хочешь? В больницах сгноить?! Я все знаю! Попробуй только приблизиться к этому дому! Вот только подумай об этом! Слышишь?! Я тебя прибью, поняла? Возьму и прибью! И глазом не моргну! Чтоб я тебя здесь больше не видела!!! Тварь! Если жить хочешь! Вникла?!

– Я… не…

– Заткнись!!! Запоминай! Еще раз говорю – прибью или посажу за мошенничество! Легко! Сама в полиции служу, поняла?

Вика искала взглядом Николая, повернула голову набок, уворачиваясь от натиска его дочери.

Николай продолжал сидеть в кресле, опустив глаза в пол. Вика сканировала его лицо и мысленно кричала: «Посмотри на меня! Посмотри, как всегда! Я хочу понять, что ты со мной…»

Обнимавшие ее когда-то глаза были прикованы к полу. Не дрогнули. Может, просто дремали. В сердце Вики ударила тупая боль.

– Я поняла, поняла… – прошептала она, и хватка сжимавших ее рук тут же ослабла.

– Пошла вон… – процедила девушка с идеальной осанкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.