Дарья Абдулкеримова
Глубина тихих вод

Глава 1. Несущая мир

Меня зовут Оливия. Мое имя трактуется с латинского языка, как «несущая мир», потому что именно оливковая ветвь в древности считалась символом мира. Было бы обидно, если бы имя не значило ничего, кроме дерева и растущих на нем оливок отвратительного вкуса, превращающихся в не менее противные маслины. Мама назвала меня так в честь британско-австралийской актрисы и певицы Оливии Ньютон-Джон, очень популярной в семидесятые годы. В детстве мы смотрели вместе мюзикл «Бриолин» семьдесят восьмого года, где она играла одну из главных ролей вместе с Джоном Траволтой. Мама любила фильмы и музыку в стиле ретро, еще любила такую мебель, книги, одежду, прически. И, видимо, мужчин – папа старше ее на 16 лет.

Я не похожа на Оливию Ньютон-Джон, большеглазую блондинку с голубыми глазами, широкой, задорной улыбкой и милыми щечками. Мне достались папины зеленые глаза странного оттенка и тёмные, густые волосы. А еще его характер. Мама имела куда больше сходств со своим кумиром, чем я. Мне ближе французская актриса Ева Грин, с ней мы немного похожи – цветом и разрезом глаз, оттенком волос. Мне нравятся героини, которых она играет в кино, поэтому я часто пересматриваю фильмы с ее участием, иногда делаю похожий макияж, хоть и не люблю краситься.

Моя мама умерла два года назад. По печальной иронии в один месяц и один год со своим кумиром – в августе две тысячи двадцать второго. Только Оливия Ньютон-Джон умерла от рака молочной железы, а мама от редкого генетического заболевания – фатальной семейной бессонницы. Это очень редкое наследственное заболевание, как я уже сказала, неизлечимое. Еще его называют фатальной семейной инсомнией. «Семейной» потому, что мутация, а вместе с ней и болезнь, передаются детям от их родителей практически всегда. Ученые делают попытки изобрести генную терапию, но пока безуспешно.

Болезнь вызвана мутацией, которая приводит к атрофии таламических нейронов – клеток той части мозга, которая отвечает за регуляцию сознания и сна. Папа объяснял, что таламус это своеобразная «релейная станция», или «переключатель», головного мозга для сенсорной информации, поступающей от кожи, мышц, глаз, ушей и так далее. Вся информация в этой части мозга приобретает эмоциональную окраску, там регулируются наше поведение, речь, а еще ритмы сна и бодрствования. Папа много чего мне рассказывал об устройстве нервной системы, но я плохо разбираюсь в биологии, физиологии и анатомии. В этом мы с ним не похожи. Мне ближе литература, история, музыка и немного архитектура. Я также пробую рисовать, но пока у меня лучше получаются здания и скетчи.

Когда человек болен фатальной инсомнией, он не может спать, его мозг постепенно как бы разучивается это делать. Такой человек страдает паническими атаками, галлюцинациями и депрессией. Постепенно начинает спать все меньше и меньше, пока не разучится совсем и не сойдет с ума, разучившись двигаться, говорить, самостоятельно есть и пить. Ни одно снотворное от такой бессонницы не помогает. Не помогут и антидепрессанты, седативные, транквилизаторы, антипсихотики – ничего из препаратов, продающихся в аптеках. В мире описано около тридцати или сорока семей с этим редчайшим заболеванием. Впервые его описал какой-то итальянский врач, наблюдавший как от бессонницы умирали родные сестры его жены. Моей маме не повезло родиться в такой семье, где есть мутация. Болезнь развивается в разном возрасте, обычно после тридцати или пятидесяти лет, и прогрессирует с разной скоростью. Однако, всего за пару лет всё это приводит к слабоумию и инвалидности, как болезнь Альцгеймера или деменция, например. Мама заболела после тридцати пяти, но не дожила до момента, когда болезнь окончательно разрушила бы ее мозг и личность. Она покончила с собой, когда недуг только начал проявляться, но об этом позже…

Мой отец танатолог. Обычно люди пребывают в недоумении, когда слышат это слово. Хотя многие знают, что на древнегреческом языке «танатос» обозначает «смерть», и от этого непонимание только усиливается. В детском саду, когда я готовила рассказ о том, кто по профессии мои родители, недолюбливавший меня мальчик выкрикнул, что "отец этой ненормальной говорит с мертвецами». Вскоре прозвище «говорящая с мертвецами» прилипло и ко мне клеймом, хотя ни с одним я ни в жизни не заговаривала. Повзрослев, я не стала говорить «судебно-медицинский эксперт», «коронер», «криминалист» и даже «патологоанатом», мне нравится смотреть на их обескураженные лица. Вы замечали, какой различный спектр эмоций возникает у людей, когда речь идет о смерти? Как в воздухе начинает витать страх и отвращение, которое испытывает человек к такому, казалось бы, естественному и неизбежному явлению? Явлению, через которое придется пройти каждому. Это как замужество, рождение детей, колледж, первый поцелуй, первая поездка на море. Только если эти вехи своей жизни мы в праве выбрать или отказаться от предложения, то со смертью такое не прокатит.

Танатология – обширная и интересная наука. Она изучает смерть и процесс умирания с разных аспектов: биологических, этических и психологических. Поэтому ученые-танатологи работают в разных областях и занимаются не только медицинской практикой. Они изучают вопросы эвтаназии и ассистированного суицида. Есть даже доулы смерти. Это такая новая профессия в тенденциях современности, как доула, которая помогает женщине подготовиться к рождению ребенка и поддерживающая ее в этом процессе, только тоже самое в отношении умирающего и его семьи. Мне кажется это странным, ведь есть психологи и психотерапевты, похоронные агенты, ну или хотя бы близкие родственники, моральная поддержка которых важнее постороннего человека. Я нахожу это новым уровнем маркетинга, который вмешивается не только в жизнь, но и в смерть. Иногда мне приходят на ум шутливые рекламные баннеры, которые могли бы размещать подобные фирмы и агентства.

Мой отец занимается вопросами умирания и смерти в биологическом смысле. Ну и немного в эстетическом. Он работает судебно-медицинским экспертом. А еще владеет собственным небольшим ритуальным агентством. Я тоже кое-что умею, поэтому без труда могла бы проконсультировать вас, какую урну для праха лучше выбрать, как сохранить лицо трупа наиболее красивым на похоронах и многое другое. В десять лет я узнала, чем причина смерти отличается от ее механизма, как отличить повешение или удушение, определить время смерти по тем или иным признакам. Не думаю, что ребенок должен это знать, но так сложилась моя жизнь.

Когда я была маленькая, я придумала себе развлечение от скуки у папы на работе: внимательно рассматривала мертвецов, подготовленных к погребению, и представляла, чем они занимались в жизни, с какой манерой разговаривали, как вели себя, как радовались, грустили или злились, какой была их семья. Мне запомнилась маленькая девочка с кудрявыми каштановыми волосами, одетая в небесно-голубое платье с белыми оборками и тонкие колготки молочного цвета. Она была похожа на фарфоровую куклу, казалось, если поднять ее, она откроет глаза и что-нибудь скажет. Мне было семь, и я мало что понимала, мне просто хотелось поиграть с ней. Я представляла, как было бы здорово и весело, будь она моей подружкой, но вряд ли бы такая девочка, похожая на принцессу, захотела бы со мной дружить. Тогда мне очень захотелось посмотреть и узнать, какого цвета у нее глаза: карие или голубые? Я аккуратно встала на носочки и, заглядывая в маленький гроб, протянула руку, чтобы быстренько взглянуть, но в этот момент в зал для прощаний вошла высокая женщина в длинном черном платье. Наверное, это была ее мама или бабушка. Она жутко рассердилась, то кричала, то плакала, сильно напугав меня этим. Папе пришлось разруливать ситуацию, объясняя, что я еще ребенок и не понимаю, что делаю. Потом он заставил меня просить прощения у этой женщины, и это было унизительно. Я не понимала, что же такого я сделала плохого.

Вы, наверное, задаетесь вопросом, если у меня эта мутация, вызывающая смертельную бессонницу? Мне самой интересно, что чувствует человек, зная, что когда-то ему придется столкнуться со смертельным заболеванием, хуже смерти от которого могут быть те мучения, через которые предстоит пройти. Как он принимает неизбежность? Что выберет: жить на полную катушку или погрязнуть в стадии отрицания или гнева? Папа рассказывал мне об этих стадиях столкновения с горем, их проходит не только тот, кто болеет, но и вся его семья. Пребывание в одной из стадий может затянуться. Мне уже пятнадцать. В какой-то статье по генетике я читала, что чем раньше проявляется любая из наследственных болезней, тем тяжелее протекает. А еще, чем дальше уходит поколение семьи, чем шире разрастается крона семейного древа, тем выше риск, что заболевание будет проявляться у потомства всё раньше и раньше. У бабушки болезнь проявилась после пятидесяти, у мамы симптомы начали проявляться в тридцать пять лет, значит мне уготован более ранний дебют. Когда врачи с серьезным видом произносят слово «дебют», имея в виду начальные признаки заболевания, в моем воображении появляется красивая худая девушка в балетной пачке, с блестящей диадемой в безупречно собранных волосах, с блеском хайлайтера на аристократично выступающих скулах. Вот она выходит на огромную сцену в пуантах с атласными завязками, ее ореолом окутывает свет софитов. Вместо переполненного огромного зала перед ней темнота, она не видит тысячи глаз, восхищенных ее красотой и грацией. Она предвкушает свою партию, прогоняя в голове отточенные движения. Наверное человек, ожидающий свою болезнь чувствует тоже самое, потому что окружающие предпочтут, чтобы он не видел их глаз.

Простите за это балетное отступление. Я не больна, у меня нет мутации. Я уверена в этом, даже не сдавая генетический анализ. Конечно, когда это случилось с мамой, у меня возник такой вопрос, потому что я погуглила все об этом заболевании. Папа долго отпирался от объяснений, почему сдавать анализ мне не стоит. Сначала я подумала, что это бесполезно, ведь фатальная инсомния проявляется даже при наличии одной дефектной копии гена. То есть, если один родитель болен, ребенок точно унаследует мутацию. В генетике есть какое-то сложное понятие, объясняющее такой процесс, когда некоторые болезни очень трудно избежать, потому что они всегда передадутся детям от родителей. Думаю, если бы у ребенка такой пары был выбор, вряд ли бы он решил, что ему стоит паковать чемоданы на этот свет.

Именно так, в свои тринадцать лет я узнала о том, что моя мама не является мне родной. У отца не было другого выбора, чем открыть мне правду. Сказать честно, сначала я обрадовалась. Обрадовалась тому, что меня не постигнет эта участь, и я полностью здорова. Увы, радость была недолгой. Вскоре она сменилась смятением и чередой вопросов, на которые я не получила ответов, но намерена их получить. В голове сложился паззл: почему папа, будучи врачом и понимая ответственность, решился завести ребенка с женщиной, имеющей такое опасное генетическое заболевание, почему на детских фотографиях мама появляется рядом со мной только с возраста моих трех лет, почему в семейном альбоме нет фотографий с выпиской из роддома, почему не смотря на одинаковый с отцом цвет волос и глаз, мои черты лица не очень то похожи ни на одного из родителей. Эта новость не стала рубежом, разделяющим мое отношение к маме. Я по-прежнему люблю ее и скучаю. Но теперь в моей душе образовалась пустота, будто в огромном доме, в котором я жила всю жизнь, вдруг обнаружились комнаты, о которых я не знала, а ключей от них у меня нет. Пока я не могу открыть их и заглянуть внутрь, чтобы узнать, кто в них жил.

Это не все вопросы, мучающие меня. Например, я хотела бы знать, придумала ли мама историю с моим именем, уже данным другой женщиной, или же меня звали как-то иначе, а затем переименовали. Вам может показаться странным, что это волнует меня ровно столько же, как и вопрос о том, кто моя настоящая мать, или почему отец ни разу не заговорил со мной о ней. Он всегда тщательно хранит все свои документы. Пока я не смогла найти, как ни старалась, ни дневников, ни писем, ни фотографий, чтобы пролить свет на эту странную историю. Но отступиться вот так я тоже не могу, ведь это и моя история, моя правда, которая по праву принадлежит мне в равной степени с моей семьей.

Глава 2. Призрак реки

Часть 1. Призрак.

Меня зовут Элиза. Элиза Флорес. Моя девичья фамилия имеет испанское происхождение. Мой прадед был каталонцем, мигрировавшим в Америку в двадцатые годы прошлого века и сумевшим закрепиться здесь, не смотря на тяготы периода, последовавшего за «бурными двадцатыми»: биржевой крах, Великую депрессию, безработицу.

Мне 36 лет, и болезнь гложет мое сознание, как ненасытный зверь. Я почти не сплю. Немного вздремнуть мне удается только ранним утром, перед самым рассветом. Но с каждым месяцем этот отрезок времени становится все меньше и меньше, а сознание подчиняется всё хуже и хуже. Горькая ирония заключается в том, что не смотря на измучившую меня бессонницу, жизнь в последнее время кажется мне непрерывным сном, порой кошмарным, из которого я не могу выбраться. Сном, который никак не заканчивается. Я просыпаюсь от того, что сердце бешено колотится, а ночная рубашка становится влажной. С каждым днем становится все труднее выполнять привычные дела, руки не слушаются, а иногда мне даже трудно говорить или вставать с кровати.

Ночами я брожу по дому, как беспокойный призрак, перемещаясь с этажа на этаж, или иду гулять в небольшой сад за домом. В ночное время галлюцинации усиливаются и пугают больше, чем днем. Я сама очень боюсь напугать Оливию. Она уже подросток, и вряд ли теперь поверит в историю с призраком. Когда она была маленькой, у меня случались редкие эпизоды бессонницы, но тогда мне помогали антидепрессанты.

Однажды, увидев меня ночью, она испугалась, поэтому я придумала историю с призраком. Я подыграла ее живому детскому воображению и сказала, что призраки бывают добрыми и безобидными, а иногда даже оставляют подарки, тем, кто их не боится. Я помню этот удивленный взгляд, когда она нетерпеливо открывала маленькую коробочку, обернутую тонкой атласной лентой, с круглым зеркальцем внутри, лежащим на голубом бархате. В семь лет она поверила в то, что подарок оставил призрак, и с гордостью рассказывала об этом всем знакомым. А сейчас у меня закончились истории для нее, и подаркам она не станет радоваться, как в детстве.

Мне страшно. Галлюцинации и панические атаки измучили меня. В минуты просветления я осознаю, что это происходит из-за болезни, но бывают моменты, когда осознание не приходит. Видения выглядят устрашающе: странные люди, причудливые звери, обезображенные маски вместо лиц. Это очень мучительно. Иногда я перестаю чувствовать свои ноги или руки, теряю равновесие, спотыкаюсь, шатаюсь, мое тело не слушается меня. В такие моменты я осознаю, что всё кончено. Часто вспоминаю, в каких муках умирала моя мать, в тот момент она уже не была собой. В ее теле не было души, она напоминала монстра. Не хочу такой судьбы для себя, но, в первую очередь, для Оливии и Альберта. Моя мать была набожной, она часто говорила, что болезнь является божьей карой, которая однажды обрушилась на нашу семью за грехи предков. Мне хотелось бы спросить Его, за что мы так расплачиваемся.

Я боюсь однажды не узнать лицо Оливии. Мне жаль оставлять ее в таком нежном возрасте и никогда не увидеть, как она заканчивает колледж, выходит замуж, никогда не утешить ее и не разделить с ней горечь поражений, жизненных невзгод и разочарований. Но еще ужаснее обрекать ее и Альберта на страдания, делая их невольными зрителями этого ужасного театра, в котором мне досталась роль уродца. Я хотела бы остаться в ее памяти хорошей матерью, какой, надеюсь, стала для за эти годы.

Альберт говорит, что мои суицидальные мысли являются частью депрессии, которой сопровождается болезнь, но это не так. Просто я не хочу медленно сходить с ума. Это не депрессия, это крупицы здравого рассудка, подсказывающие мне правильный путь – свернуть с дороги, ведущей к безумию. Свернуть, пока у меня есть такой выбор, пока я не превратилась в монстра и не утратила контроль над собой. У меня еще есть остатки сил и немного времени, чтобы отнять у болезни свое тело и свою душу, отвоевать все свои права, которых она с жестокой настойчивостью лишает меня день за днем.

Я искренне люблю Оливию и счастлива, что судьба послала мне ее. Мысль о том, что мне нельзя заводить детей всегда печалила меня. Но жизнь даровала такой ценный шанс испытать материнскую любовь, за что я очень благодарна. Меня радует, что за свою недолгую жизнь я познала больше любви, чем страха и мучений. Так почему я должна сожалеть о том, что мой жизненный путь окончен?

Больше всего на свете мне хочется, чтобы дочь нашла свою дорогу и была счастлива. Я не знаю, жива ли ее настоящая мать и суждено ли им встретиться, но верю, что этой девочке с большим сердцем уготована хорошая судьба. Я знаю, что она сможет приручить неспокойные воды своей жизни. Хочу остаться для нее добрым призраком…

Часть 2. Река.

Каждый год в мамин День рождения я прихожу к реке. Я выбираю именно этот день, а не день ее смерти. Здесь ничего не печалит и не страшит меня. Я уважаю ее выбор и с уважением отношусь к этому месту. Мне кажется, что часть ее души осталась здесь, в этих водах, в глубине тихой реки. Здесь я чувствую ее присутствие, в отличие от надгробной плиты, где нет ничего, напоминающего о ней, кроме фотографии. Там не её место.

Английская писательница Вирджиния Вулф тоже утопилась в реке за своим домом в Англии, в Сассексе, двадцать восьмого марта тысяча девятьсот сорок первого года, набив карманы пальто камнями. Кстати, своей матери писательница лишилась в возрасте тринадцати лет, также как я. Та умерла от гриппа. Кажется, ее звали Джулия Джексон.

Я приношу с собой веточку оливкового дерева, опускаю в воду, и медленное течение уносит ее. Это моя весточка ей, мой способ скорбеть и помнить.

Если когда-нибудь я встречу свою биологическую мать, я обязательно расскажу ей историю о чудесной девушке Элизе, девушке исключительной смелости и жизненной стойкости. Расскажу о ее большом и добром сердце, красивой улыбке, любви к книгам и тихим разговорам, привычке накручивать на указательный палец выбивающийся из небрежной прически локон во время чтения, о тяге к винтажной одежде. Расскажу о каждой мелочи, делающей ее неповторимой. Расскажу о том, как она играла на фортепиано, улыбалась и закрывала глаза, увлекаясь этой игрой. Если бы меня попросили придумать ассоциацию с ней, я сказала бы, что она – цветок, привезенный с какого-нибудь дикого, экзотического острова. Это был бы хрупкий, нежный цветок на крепком стебле.

Я также поведаю женщине, которая меня родила, о том, как ранним туманным утром, в одной ночной рубашке, накинув тонкое пальто на худенькие плечи, босая, Элиза пришла к берегу реки. Как распущенные волосы струящимся золотом спадали по ее плечам и спине, как изящные ступни утопали в траве, покрытой капельками холодной росы. С какой трудностью ей давался каждый шаг, будто кто-то невидимый издевательски толкал её в спину. Расскажу, как оцепенев от жалости и боли, я наблюдала за этой картиной, прячась за деревом, не в силах двинуться с места, осознавая всё свое горькое бесправие помешать ей. Я расскажу, как хрупкий мамин силуэт расплывался в моих глазах из-за подступающих слёз. Расскажу, как я ненавидела себя в этот момент, сглатывая ком из железа и соли, с хрустом распирающий гортань.

Я заставлю еë выслушать всё…

Когда я вернулась домой в тот день, я ничего не сказала отцу. Лишь закрылась в своей комнате и долго слушала музыку. Я не могла есть, пить, говорить, не могла даже подняться с кровати. Я обреченно ожидала, когда в дом придет полиция, когда за окном послышатся беспокойные голоса соседей, когда начнется вся эта мрачная, молчаливая суета, будто в фильме, в котором отключили звук. В моем оцепеневшем разуме не было мыслей, ни одной, только белая пустота, не позволявшая думать ни о чем, не разрешавшая вспоминать всё, что я увидела прохладным туманным утром восьмого августа две тысячи двадцать второго года.

Вечером следующего дня я вышла во двор проверить почту. В приоткрытом ящике, поверх писем и счетов лежала аккуратно сложенная записка, вероятно с чьим-то анонимным посланием. Развернув небольшой листок, я прочитала одну единственную строчку, написанную маленькими печатными буквами: «Я видел тебя вчера утром».

Глава 3. Ловец снов

Этим летом папа отправил меня погостить к тёте, в Ферндейл – маленький, но уютный и весьма оживленный городок в округе Гумбольдт, вблизи тихоокеанского побережья. Он раскинулся в долине реки Ил-ривер. Ферндейл называют викторианской деревней и городом-музеем, так как здесь сохранилось много зданий викторианской эпохи. «Старый город» хранит свою самобытность с тысяча восьмисотого года по сей день. Здесь также много причудливых деревянных построек готического стиля. Ферндейл изолирован от других оживленных районов провинции, но отличается своей насыщенной культурной жизнью, что делает его привлекательным для туристов, в основном фотографов и семейных пар, ищущих уютного уединения.

До прихода европейских и американских колонистов на этой земле жили представители индейского племени вайот из коренного населения Калифорнии. На месте города простиралась равнина, густо поросшая гигантскими папоротниками и окруженная могущественными лесами секвойи. Здесь племена вайот, поселившиеся некогда вдоль Ил-ривер, или Угриной речки, делали длинные резные каноэ из секвойи, ловили рыбу и собирали моллюсков, выращивали табак. С приходом первых поселенцев из числа англичан, испанцев, итальянцев, ирландцев стало развиваться сельское хозяйство, животноводство, на расчищенных землях выращивали пышные травы. Обосновавшиеся здесь датчане применяли свой опыт молочного производства, благодаря чему Ферндейлское масло считалось лучшим в штате. С тех пор Ферндейл стали называть «Кремовым городом», а уютно-причудливые дома, напоминающие кукольные домики, «дворцами из сливочного масла».

Подробности об истории города я знаю, благодаря жене моего дяди. Найра является далеким потомком индейского племени вайот, чем очень гордится. Ее предки жили в резервации Блю-Лейк. Мы с мамой любили слушать рассказы Найры. Я всегда восхищалась тем, как бережно она хранит память о своих исторических корнях. В детстве мы с Таллулой, ее дочерью и моей кузиной, заслушивались этими историями. Таллула не похожа на моего дядю несмотря на то, что метисирована, как большинство из современных представителей своего народа. У нее необычная внешность, доставшаяся ей вместе с генами ее предков: смуглая кожа с красивым бронзовым оттенком, темные, почти черные, выразительные глаза с длинными ресницами, широкие скулы и волевой подбородок, черные смоляные волосы, темнее, чем у меня, идеально прямые. Некоторая неправильность черт ее лица, по мере взросления, только придает ей изящности и горделивой красоты. В детстве мы любили наряжаться в индейцев, и Таллула шутила, что, не будь я такой бледной, вполне сошла бы за индейца. Потом она серьезно рассказывала о традициях, показывала мне свои украшения. А в каждый из наших приездов она дарила мне серьги-подвески в традиционном стиле, красивый чокер или бусы из причудливых стеклянных бусин, ракушек, маленьких камней, объясняя при этом, что значит тот или иной элемент в украшении, какую он силу несет в себе и от чего оберегает своего владельца. Я не верю в силу этих маленьких вещиц, но всё, что звучит из уст Таллулы, порой кажется таким мистическим и притягательным, даже сакральным.

Вечером, перед закатом мы с Таллулой сидим на крыльце дома. Отсюда, с холма открывается вид на могущественный лес и расстилающуюся перед ним равнину. Усердно склонившись над столом, мы плетем ловцы снов. Это занятие успокаивает мои мысли. Таллула увлеченно рассказывает мне о значении этого древнейшего амулета – наследия коренных народов Северной Америки. Традиция плетения уходит своими корнями к индейскому племени Оджибва и легенде о духе-покровительнице Асабикаши, которая спустилась с небес в образе паучихи, чтобы научить людей защищаться от ночных кошмаров. Первые амулеты делали из гибкой ивовой ветви, вплетая сухожилия животных и формируя из них сложный узор, чем-то напоминающий паутину с отверстием в центре. В него проникают хорошие сны, а мрачные кошмары запутываются в причудливых ловушках узора и исчезают с первыми лучами солнца. В амулет вплетали перья орла, совы или маленькой птички крапивника. Эти птицы, по преданиям индейцев, олицетворяют мудрость и связь с духами предков. Такой ловец снов висел у мамы в комнате, у изголовья кровати, его сделала сама тетя Найра. Он до сих пор в ее комнате.

Я наблюдаю за ловкими движениями тонких пальцев Таллулы, пока она тихо рассказывает, что плетенный узор ловца снов является метафорой человеческой судьбы. Нити переплетаются, и каждый наш выбор, каждое решение безвозвратно меняют узор жизни. Чем сложнее сеть, тем надежнее она удерживает проходящий через себя мрак. В этот момент я думаю о том, что не следует бояться тайн или сложных поворотов, если это правда. В мягком свете предзакатных солнечных лучей профиль Таллулы становится более загадочным, и я любуюсь ее лицом и блеском иссиня-черных волос, в которые она вплела ленты алого цвета. Я немного завидую ей – она знает всё о своих предках, она посвящена во все их тайны, в отличие от меня…

Я не рассказывала ей о том, что видела, как умерла мама.

Мой телефон вибрирует, и Таллула с негодованием бросает на меня взгляд почти черных глаз. Сообщение от Джейкоба. Я быстро набираю сообщение в ответ и убираю телефон. Джейкоб – мой сосед и автор той анонимной записки, которую я обнаружила два года назад, в почтовом ящике. Он видел маму и меня в то утро. Поначалу я сердилась на него, но сейчас, повзрослев, я благодарна ему за то, что он разделил со мной эту тайну. Он сдержал слово, и ни одна живая душа не узнала об этом, даже когда соседей опрашивала полиция. Так началась наша дружба, скрепленная тайной. После похорон мамы мы сидели на чердаке его дома, и он сказал: «Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, а еще мне стыдно за поступок с запиской. Я просто хотел, чтобы ты знала, что тебе есть, с кем поговорить об этом, если захочешь. Может тебе будет не так тяжело нести эту тайну одной».

Найра просит нас заканчивать. Я аккуратно собираю со стола перья и складываю их в картонную коробку. В тишине ночи Таллула тихо шепчет мне: «Эй, Оливия, ты подумала на счет беседы с Макои? Она может рассказать о твоей настоящей матери. В округе говорят, что она обладает даром видеть Мир Мёртвых. Мы можем навестить её, она не откажет, если я попрошу».

После ее слов я ненадолго задумываюсь и осторожно спрашиваю, не влетит ли нам от тёти Найры, и вижу, как Таллула заговорщически улыбается. Я не очень-то верю в мистику и эзотерику, но не против поговорить с этой Макои. Кто знает, может ей удастся приоткрыть завесу тайны. Таллула почему-то решила, что моей биологической матери нет в живых, иначе она дала бы о себе знать.

С этими мыслями я проваливаюсь в сон, в котором плыву по реке, лежа на деревянном плоту, чувствую спиной что-то живое и мягкое, похоже, это ветки оливкового дерева. Я приподнимаюсь на локтях, поворачиваю голову и вижу папу. Он стоит на берегу, рядом с ним – девочка. Ей от одиннадцати до пятнадцати, может она младше, но из-за высокого роста кажется взрослее. У нее такие же длинные темные волосы, как у меня. Я не могу рассмотреть ее лицо, как ни пытаюсь. Она протягивает руку, будто хочет обратить мое внимание, и в этот момент всё пространство заполняется густым туманом. Мне становится холодно, и я начинаю ощущать, как одежда тяжелеет от влаги, прилипая к коже. Я всматриваюсь в берег, но вижу лишь их силуэты, которые постепенно удаляются: они уходят или плот, на котором я плыву, начинает двигаться к противоположному берегу? Я поворачиваю голову в другую сторону и вскрикиваю, увидев лицо мамы. Она сидит на другом краю плота в своем коричневом пальто, с которого стекает вода, в золоте ее мокрых волос застряли листья и водоросли. Она смотрит на меня и безмятежно улыбается. Мне в голову приходит странная мысль: посмотреть, там внизу у нее ноги или русалочий хвост? От движения плот подо мной начинает раскачиваться, вода лижет дерево, унося с собой ветки, а туман становится всё гуще и гуще…

Утром Таллула говорит, что мы отправимся к Макои, как только закончим ухаживать за лошадьми на маленьком семейном ранчо. Мы пойдем туда украдкой от Найры.

На ранчо несколько лошадей породы кватерхорс, или «ковбойской лошади»: черная, цвета ночного мрака, красавица Ваканда, гнедой, с огненно-рыжими подпалинами на боках Виквая. Красно-чалого коня Таллула назвала Илланипи. Еще есть Тауки, замечательный, добрый конь благородного оленьего окраса, самый спокойный из этой четверки.

Таллула отлично сидит в седле, чему научила и меня. Мне немного страшно, но лошади этой породы отличаются спокойствием и идеальным послушанием, наравне со своей силой и быстротой. Таллула сидит верхом на Ваканде, и цвет ее волос, заплетенных в тугую длинную косу, совпадает с черным, смоляным оттенком волнистого хвоста лошади. Я еду на Тауки, видя перед собой его коричнево-кремовую гриву. Таллула задиристо оборачивается, приглашая нас ускорить темп. Ее лицо кажется еще более дерзким, горделивым и красивым. Их бы на открытку или постер к какому-нибудь фильму в стиле «вестерн». Я крепко держу поводья и даю Тауки чуть нарастить темп. Гнаться за этими двумя – самоубийственная идея. Я думаю о сегодняшнем сне и о том, в чем его послание, но конь выдергивает меня из мрака размышлений и заставляет сосредоточиться на прогулке. В этот момент я ощущаю свободу. Таллула скачет без шлема и выглядит очень эффектно в одежде, облегающей ее подтянутую фигуру с идеально ровной осанкой, рельефной спиной и бронзовеющими под солнцем плечами. Я слышу стук лошадиных копыт, вдыхаю пьянящий утренний воздух, всматриваюсь в бескрайнюю равнину, уходящую далеко-далеко, к самому океану. Это другая я.

По пути к дому Макои мы с Таллулой заглядываем на уютную книжную ярмарку. Местные жители тепло приветствуют нас, останавливая, чтобы перекинуться парой слов. Мне нравятся люди, живущие здесь. Они относятся друг к другу как одна большая семья, разговаривают неспешно, ходят медленно, смотрят внимательно и никуда не торопятся. Я беру с прилавка книгу о значении сновидений с точки зрения психологии.

Макои – старая женщина с сухой кожей, похожей на тонкую, пожелтевшую бумагу. Она настолько худая, что ее лицо напоминает муляж из папье-маше. Густая коса седых волос придает непропорциональности ее маленькой голове.

«Ала-ви-хора», с задумчивой уверенностью произносит Макои, глядя сквозь меня, и лишь на долю секунды наши глаза встречаются. От ее взгляда разочарованная ирония, преследовавшая меня всю дорогу, почему-то испаряется. Я вопросительно смотрю на Таллулу во время неловкой паузы. Та смотрит на меня тревожно и виновато, как ребенок. Я повышаю степень вопросительности своего взгляда легким движением головы. Она молчит и переводит взгляд на нашу собеседницу, а потом встает со скрипучего дивана, давая понять, что больше мы ничего не услышим. Когда мы выходим на улицу, Таллула чуть ускоряет шаг, видимо, не хочет больше сталкиваться со мной глазами. Я требовательным движением руки останавливаю ее и заслоняю проход, мне хочется хорошенько встряхнуть ее за плечи. Я ниже на целую голову, и со стороны подобная сцена, наверное, выглядит нелепо. Вместо ответов на мои вопросы она просит, чтобы я сейчас же позвонила отцу. Преодолевая своё раздражение, я нащупываю телефон в заднем кармане джинсов и делаю звонок, не сводя с нее глаз, полных злости, будто она преступник, который может убежать. Папа не берет трубку. После череды гудков я теряю терпение и прошу объяснить, что такого сказала Макои и что значат эти странные слова – «ала-ви-хора». Таллула тяжело выдыхает, так что крылья носа напряженно подрагивают, и отвечает, что с древнего языка индейцев племени вайот это переводится как «мертвые предки». Я звоню Джейкобу. Он берет трубку, и, слыша мой встревоженный голос, обещает, что сейчас же пойдет в наш дом проверить, всё ли в порядке с папой.

Мы возвращаемся на ранчо по безлюдному отрезку долины, идем молча. Я снова спрашиваю у Таллулы, точно ли произнесенные Макои слова переводятся именно во множественном числе. Она идет чуть впереди и в очередной раз утвердительно кивает. Не видя выражения ее лица, я понимаю, что она чувствует себя виноватой.

Глава 4. Танатос

Меня зовут Альберт. Мне пятьдесят шесть лет. Я вдовец. Два года назад моя прекрасная Элиза, которая была так дорога моему сердцу, стала частью того, что окружает меня постоянно. Смерть любимых ощущается иначе, даже для человека моей профессии, для которого смерть – дело весьма привычное, я бы сказал будничное, рутинное. В жизни моей осталась только дочь Оливия. Теперь мы живем, как две сироты. С уходом Элизы наш дом лишился чего-то важного и сокровенного. Того, что женщина приносит с собой, бессознательно подчиняясь древнейшим инстинктам своей природы, дарованным ей самим мирозданием.

В тысяча девятьсот девяносто шестом году не случилось никаких особенных событий, точнее я так считал тогда. Я был холост в тридцать и погружен в работу, изучал медицину и психологию. Жизнь моя текла размеренно. Однако, ее поворотные точки порой кроются за весьма неприметными событиями, встречами и разговорами. Их значимость человек осознает далеко не сразу. Глубокие реки текут бесшумно. Взору открыта лишь их безмятежная гладь. Всё стремительное движение и буйство водоворотов скрыты в глубине. Наверное, тоже самое происходит с человеческой душой, способной вмешать в себя бездну тоски, мрака и боли. Следует помнить об этом, стоя на берегу чьей-то жизни.

Осенью девяносто шестого я работал в школе Джорджа Хериота, в Шотландии. Это старинная школа, в которой, начиная с семнадцатого века, учили детей-сирот. Центр Эдинбурга, внушительное здание в романском стиле эпохи Возрождения, с видами на Эдинбургский замок и древнее кладбище Грейфрайерс, территория которого с горделивой мрачностью раскинулась в южной части Старого города. Часть городской стены служит стенами школьной территории. Это место, удивляет приезжего американца гармоничной красотой оригинальной эклектики: архитектура замка сочетает шотландский и французский стили. Школу построили в тысяча шестьсот двадцать восьмом году на деньги, завещанные ювелиром и мизантропом Джорджем Хериотом, чтобы дать возможность детям, лишившимся родителей, возможность получить качественное образование. Позднее обучение в этой школе стало доступно всем детям.

Я преподавал там основы биологии и физиологии, консультировал учеников как психолог.

Когда я впервые встретил Агнес, ей было тринадцать лет. Сразу хотел бы предостеречь вас от неоднозначных мыслей и «набоковских ассоциаций». С этой девочкой меня связывали исключительно человеческие и дружеские, я сказал бы отцовские, отношения. Сексуального или иного влечения я к ней не испытывал, как и она не питала ко мне каких-либо запретных чувств. Поначалу мой интерес сводился к научному контексту – в то время я увлекался психотерапией. Чем заинтересовал ее я, трудно сказать. Скорее всего, это было связано с тем, что в жизни девочки отсутствовала значимая фигура взрослого. Я и сам рано лишился родителей, поэтому мне было легко понять ее.

После нашего расставания я часто вспоминал ее печальные глаза цвета листвы, темнеющей в потоках дождя, и длинные волосы цвета воронова крыла, которые она собирала в косы. Вспоминал ее аристократичную бледность и будто выгравированные черты лица, обрамленного непослушными прядями, выбивающимися из небрежно собранной прически. Она мало общалась со сверстниками и не с каждым взрослым шла на контакт. Не помню, чтобы видел ее в компании кого-то из ребят. Чаще ее можно было увидеть сидящей под деревом с книгой, в стороне ото всех. Иногда она откладывала книгу в сторону и долго смотрела куда-то вдаль. Когда я осторожно подходил к ней, она вздрагивала, будто возвращаясь из каких-то мест, неведомых никому, кроме нее. Я ни один год вспоминал о тех днях, когда мы разговаривали. Она была необычной девочкой. За судьбу таких детей всегда становится страшно, особенно, если это твои дети. Я думал о том, что родителям Агнес уже не придется переживать за ее судьбу, так как их нет в живых. Она неохотно рассказывала о них. Она была взрослым в теле ребенка. Такая ассоциация не раз возникала в моем сознании во время наших разговоров. Это пугало и одновременно влекло меня к ней.

В психике человека есть два базовых конструкта: Либидо, как влечение к Жизни, и Мортидо – влечение к Смерти и разрушению. Они сосуществуют в балансе, но не всегда. Пациенты психотерапевтов с определенными расстройствами личности пребывают в дисбалансе, где победу одерживает Мортидо, потому что сила созидания и жизни постепенно ослабевает в них.

К слову, люди, выбирающие такие профессии, как у меня, контактирующие с разнообразными проявлениями смерти, также тяготеют к тёмному Мортидо, однако в балансе их удерживает именно созидающая сила Либидо. Глядя на Агнес, я пытался понять, как устроена ее душа и почему она переполнена этой темной меланхолией? Найдет ли она свое созидающее начало? Она много расспрашивала меня о смерти. Я говорил с ней откровенно, потому что хотел выстроить доверительные отношения.

Она продолжала писать мне письма несколько лет после нашей разлуки. Моя работа в школе подошла к концу, а видеться лично тридцатилетнему мужчине с девочкой-подростком было бы странно. Каждый раз, получая весточку от нее, я испытывал радость, но заканчивая читать, погружался в долгие размышления и переживания за ее судьбу. Слишком много было грусти и тоски в этом хрупком, красивом создании. Я настаивал на том, чтобы она продолжала встречи с психологом. Об этом я серьезно поговорил с ее учителями перед отъездом из Эдинбурга. Мне казалось, что они не замечают ее особенностей: странная девочка, потерявшая родителей, ребенок не проблемный, а просто замкнутый в себе, с поведением всё хорошо, успевает абсолютно по всем школьным предметам…Мне было жаль оставлять Агнес в месте, где ее не замечают.

Последнее письмо от нее пришло в октябре две тысячи восьмого. Ей было двадцать пять лет. Она писала, что ждет ребенка. Эта новость озарила меня надеждой. В конце письма она сказала, что, если родится мальчик, то хотела бы назвать его в мою честь, Альбертом. А вот дать имя будущей дочери она затрудняется, и желает выбрать имя, которое стало бы для девочки добрым и светлым символом. В ответном письме я поздравил ее с этим событием и предложил назвать девочку Оливией, что с латинского трактуется как «несущая мир». Я искренне надеялся, что ребенок принесет мир в жизнь Агнес, но ошибся. Она умерла ровно через год после этого письма, о чем мне сообщили ее приемные родители, обнаружившие мои письма. Я был весьма благодарен этим людям за то, что они проявили учтивость и поставили меня в известность.

Двадцать седьмого апреля две тысячи девятого года у Агнес родилась дочь.

Бабушка и дедушка девочки были слабы здоровьем, чтобы вырастить ребенка, о чем сообщили, связавшись со мной. Они сказали, что, прочитав мои письма, решили предложить мне позаботиться о ребенке, так как я произвожу впечатление человека порядочного и не равнодушного к проблемам их покойной приемной дочери. После долгих размышлений я решился удочерить девочку. Это меньшее, что я мог сделать для Агнес. Во имя нашей искренней дружбы, во имя ее доверия. Ради светлой памяти о ней.

Уладив все вопросы с документами и прочими формальностями, я вернулся в Шотландию за Оливией. Улететь, не попрощавшись с Агнес, я не смог. Возможности поехать на ее похороны у меня не было, так как о ее смерти я узнал только спустя несколько месяцев.

Я отправился на кладбище, взяв в цветочном магазине двадцать пять белых роз. Увы, я не знал, какие цветы она любила, но эти белоснежные бутоны с темными листьями напомнили мне о ней.

Я стоял перед надгробным камнем, держа в руках розы, связанные бежевой атласной лентой. «Агнес Эйнсворт, 5 апреля 1983 г. – 17 октября 2009 г.». В памяти всплыли ее черты лица, вдумчивый взгляд, печальные зеленые глаза с длинными ресницами. Взгляд, которым теперь на меня смотрит Оливия.

Агнес не присылала мне своих фотографий, и я не представлял, как она выглядела в свои двадцать или двадцать пять лет. В моей памяти она осталась тринадцатилетним ребенком: высокой девочкой в школьной форме, с небрежно собранными длинными волосами удивительной красоты, с трещинками на розовых губах, родинкой на правой щеке. Должно быть, она стала очень красивой девушкой, но сейчас память уносила меня в тысяча девятьсот девяносто шестой год, к стенам замка. На секунду я представил, что мы прогуливаемся по кладбищу Грейсфрайерс, проходим вдоль потемневших от времени стен, дополненных барельефами, мимо поросших мхом старинных колонн. Агнес рассказывает истории о призраках, а потом замолкает, и мы идем, сопровождаемые тишиной уходящего осеннего дня. Мы возвращаемся к школе в подступающих вечерних сумерках, по аллее, усыпанной листьями…Агнес идет чуть впереди. Тогда в моей голове звучала та же мысль, что настигнет меня снова, через тринадцать лет, возле могилы, усыпанной цветами: «Как бы я хотел, чтобы твоя душа успокоилась, милая Агнес…»

Я не набрался смелости рассказать Оливии эту историю. С нее хватит удара, когда она узнала, что Элиза не является ей родной матерью. Она еще подросток, и я не знаю, как ее психика выдержит эту череду откровений, сможет ли она простить мою ложь.

Воспитывая дочь, я думал лишь о том, чтобы она взрослела помедленнее. Я всегда был на чеку, подмечал мельчайшие детали, прислушивался как дикий зверь к лесным запахам, зверь, чувствовавший опасность. Честно сказать, иногда я боялся ее. Боялся всего, что стояло мрачной тенью за плечами ребенка, видимое только мне. Я часто винил себя, что по горькой иронии привел дочь Агнес в свой мир, где повсюду витала смерть.

Когда Элиза появилась в нашей жизни, мне стало спокойнее. Оливия тянулась к ней, ходила по пятам. Элиза смогла обуздать все мои сомнения и опасения с легкостью, присущей ей абсолютно во всем. Мне кажется, она была той созидающей силой, окутывающей жизнью все вокруг.

По мере того, как Оливия росла, я подмечал ее отношение к своей работе. Говоря о работе, я мысленно провожу параллель со смертью. Она рассуждала о смерти с легкостью и любопытством, свойственным детям, задавала вопросы. В ней куда больше силы Либидо, чем в ее матери, что всегда радовало меня. Может, благодаря генам, полученным от ее настоящего отца, а может, благодаря Элизе. Но я всегда боялся окончательно отпустить свои страхи и опасения. Знаете ли вы, что выражение «кровь людская – не водица» имеет совершенно иную трактовку у истоков своего происхождения? Мы привыкли употреблять фразу для отождествления с нерушимостью семейных уз, однако в оригинале она звучит как «кровь завета гуще вод чрева». Так говорили о солдатах, проливавших кровь на полях сражений, в результате чего те становились друг-другу ближе, чем кровные родственники. Еще за цитатой скрывается традиция кровных заветов – договоров, скрепляемых кровью. Каждый выпивал из кубка воду, в которой смешана кровь двух людей, договорившихся о чем-то. Порой мне кажется, что наша с Агнес кровь смешалась в таком кубке, и я отпил из него воды с легким привкусом железа, удочерив Оливию. Теперь мы связаны навечно.

Я часто вспоминаю семилетнюю дочь, порхающую по фойе ритуального агентства в ярко-голубом платье с вышитыми на нем очертаниями белых бабочек. Это платье сшила для нее Элиза. Оливия часто заговаривала с посетителями, но не с беспечным детским любопытством, а каким-то совершенно взрослым, проницательным спокойствием. Она увлеченно бродила среди полок с урнами для праха, думая о чем-то своем. Как я хотел в тот момент знать, о чем ее мысли. Это ощущение возвращало меня к Агнес.

Однажды Оливия пришла ко мне в кабинет и осторожно положила на отполированное дерево рабочего стола рисунок. На нем была изображена девочка, державшая за руку какое-то странное существо, отдаленно напоминавшее человека. На мой вопрос, кто это, дочь сказала, что это ангел смерти. Я, задумавшись, уточнил у нее, добрый этот ангел или злой, на ее взгляд, на что она тихо ответила: «Никакой. Он просто выполняет свою работу, как и ты».

Глава 5.Сонный паралич

Часть 1. Синяя птица

Мы с Таллулой идем вдоль леса. Ветер доносит звуки тихоокеанского побережья и путается в волосах влажным теплом. Гигантские прибрежные секвойи, утопающие в предзакатной тонкой дымке, кажутся призраками мертвых исполинов, архаичными и загадочными, безмолвно стоящими в густой поросли папоротника и ожидающими чего-то. На фоне необъятных размеров и головокружительной высоты всё, происходящее внизу, наверное, кажется им ничтожным и незаметным, как и две наши фигурки. Не удивительно, что древние индейские племена: вайот, чилула и другие – считали деревья священными живыми существами, древними хранителями этих мест.

Я часто вспоминаю наше с родителями путешествие в Национальный парк «Редвуд» накануне моего девятого Дня рождения. Вспоминаю, как автомобиль двигался по утреннему парку, укрытому каким-то мистическим туманом, как я сидела на руках у мамы, и мы разглядывали оленье стадо на просторной лужайке. Олени выходили прямо на проезжую часть, они казались какими-то неземными существами с красивым разрезом влажных темных глаз. Нам приходилось ехать очень медленно, чтобы не навредить им. Тогда я встретилась глазами с маленьким олененком. Он смотрел испугано и удивленно, его ноздри дрожали, из них вырывались маленькие клубы пара – свидетельство теплого дыхания хрупкого, беззащитного существа в прохладном мареве туманного апрельского утра. Мы смотрели друг на друга, не отрываясь несколько секунд, и казалось, он хочет что-то мне сказать.

Кора секвойи прочная, но мягкая. Это удивило меня тогда. Я прижала ладонь к дереву, а мама положила свою руку на мою и сказала, что сердце тоже должно быть таким – прочным, но мягким.

Когда поднимаешь голову, пытаясь рассмотреть, где же заканчивается ствол такого гигантского дерева, всё вокруг начинает кружиться, а небо кажется ближе, чем при взгляде на него с открытого пространства. Гуляя вдоль Ферн-каньона, я промочила ноги, и папа нес меня на руках. Стены каньона густо покрыты папоротником, по краю стекает вода. Атмосфера такого места кажется доисторической, перемещая во времени всех, кто здесь оказался. Помню, как мы увидели стаю необычных синих птиц с пестрыми крыльями, выпорхнувших из-за небольшой каменной стены, покрытой мхом. Это были голубые сойки, Блю-джей. Они шумно кружили над нами и в окружающей зелени папоротниковых листьев, покрытых дымкой влажного тумана, казались вырезанными из картона и на секунду оживленными каким-нибудь древним великаном, охраняющим это место. Трепещущий шум крыльев птиц превращался в шуршащее эхо на дне каньона. В память об этой поездке мама вышила сойку на моей футболке: мягкие объемные стежки повторяли очертания ярко-синей птицы, сидящей на ветке с красными ягодами. Птица сложила пестрые крылья с темными и светлыми крапинками-перьями, ее голова повернута так, что виден длинный острый клюв и гребень-хохолок. Голубая сойка время от времени появлялась в моих снах, разговаривая голосами людей.

Я останавливаюсь и прижимаюсь спиной к теплой коре секвойи, представляя, насколько маленьким, совсем ничтожным, выглядит мой силуэт. Память переносит меня в тот день, ненадолго давая призрачный оплот, укрытие от гнетущих переживаний и накатившей тревоги. Я слышу слова мамы: «сердце тоже должно быть таким – прочным, но мягким». Именно они связывают меня с реальностью, не смотря на давность воспоминаний. Я закрываю глаза и чувствую воспаляющую тяжесть подступающих слез. Я укрываюсь в этом воспоминании, стараясь поместиться в нем целиком, как ребенок в невесомости вод материнской утробы. У меня хватает сил только тихо произнести: «Почему они все оставляют меня, Таллула?». Мой вопрос повисает в воздухе, и деревья вслушиваются в него.

Часть 2. Сонный паралич

Меня зовут Агнес. Агнес Эйнсворт.

Я открываю глаза в утреннем полумраке комнаты, к которой я до сих пор никак не привыкну. Пытаюсь пошевелиться и не могу. Снова. В этот раз я лежу на животе, поэтому вижу дверной проход и перевернутую комнату. Мое тело оцепенело. Я слышу глухие, частые удары сердца в пустой грудной клетке, они эхом раздаются где-то под костями черепа. Так проходит несколько мучительных секунд. Невидимый ужас уже скользит вдоль позвоночника вверх и останавливается на затылке. Невидимый метроном удерживает мучительный ритм. Внутренности будто пришиты изнутри толстыми нитками. Еще несколько секунд. Оно скоро появится, я слышу медленное хрипящее дыхание вперемешку с каким-то техническим жужжанием. Тень мелькает справа от кровати и медленно приближается. Дыхание все ближе. Я чувствую, как присутствие постороннего заполняет каждый сантиметр комнаты. Тень разрастается и принимает очертания человека, склонившего голову набок. Я не вижу лица, но ощущаю на себе взгляд. Инстинктивно пытаюсь пошевелиться, но мышцы окаменели и замерли. От леденящего ужаса этого взгляда, устремленного сквозь меня, сводит челюсть и гортань. Оно напивается моим страхом, пока я безуспешно пытаюсь кричать. Еще несколько секунд, и я вижу перед собой лицо, обезображенное отрешенной сардонической улыбкой, с глазами, полными маниакального блеска и какой-то ужасающей иронии. Голова этого существа неестественно повернута набок, будто его шею свернули. От этого взгляда некуда деться, и какой-то астральный, запредельный страх поглощает весь мой разум. Сердце колотится все быстрее, а ужас вонзается между лопаток электрическим импульсом, заставляя меня задыхаться. Время будто замедляется, и каждая секунда длится мучительно долго. Размеренные звуки метронома бьются о черепную коробку изнутри, заполняя меня чем-то скользким и мерзким…

Через мгновенье всё прекращается. Комната приобретает знакомые черты. Я просыпаюсь окончательно и возвращаюсь на эту сторону.

«Агнес, милая, вставай, ты опоздаешь на утреннюю молитву. Знаешь же, что бывает за пропуск», раздается мамин голос из-за приоткрытой двери.

Двери здесь редко закрываются, и уединиться нельзя почти никогда, разве что в туалете.

Я одеваюсь и прохожу мимо нее. С тех пор, как она сожгла фотографии папы, все до одной, я с ней не разговариваю, а лишь бросаю в ее сторону отрешенный взгляд. Внутри меня бурлит ненависть. Единственное чувство, на которое я способна в полной мере, единственное, что принадлежит сейчас мне и связывает с настоящей реальностью. А еще страх. Страх забыть окончательно, как выглядел папа, забыть какую-то часть себя вместе с ним.

Сонный паралич делает меня вялой на весь день, из-за чего мне трудно выполнять даже самую простую работу. Работа – обязательное условие для всех, даже для детей. Кажется, что я нахожусь здесь очень давно. Доступ к календарю, радио и телевизору запрещен, так как это отвлекает от истинности Миссии. Сейчас лето тысяча девятьсот девяносто пятого года, мне двенадцать лет. Мы приехали сюда летом, значит прошел год. Я ориентируюсь только по смене времен года. Такие привычные праздники, как Рождество или Пасха здесь не отмечают, как и Дни рождения. Папа любил Рождество.

Я нахожусь здесь не по своей воле. Мама привела меня сюда, взяла с собой, как свою вещь. Она говорит, что, если здесь смогла почувствовать себя счастливой и забыть свое горе, значит это правильное место, в котором все непременно будет хорошо. Сначала я верила ее словам. Радовалась, видя, что она перестала постоянно плакать несмотря на то, что прекратила пить таблетки, которые ей выписал психотерапевт. Она говорила, что здесь по-настоящему лечат ее душу и дают шанс начать новую жизнь после того, как погиб папа. Но время шло, и она перестала быть собой, ее будто подменили на другого человека, исказили где-то глубоко внутри. С каждым днем она превращается для меня в бесплотного призрака. Я даже не знаю, кто из родителей для меня сейчас более мертв. Я тоже тяжело переживала уход папы, его трагическую гибель, но порой мне кажется, что мама не замечала ничье горе, кроме собственного. Теперь она чужой для меня человек.

Выходя из комнаты, я незаметно нащупываю через грубую ткань бесформенного платья аккуратно сложенный обрывок газеты, спрятанный под бельем, и проверяю, надежно ли он там лежит. Девочкам здесь нельзя носить лифчик, поэтому спрятать мою вчерашнюю находку некуда, кроме как прямиком между нижним бельем и тонкой майкой. Оставить этот клочок бумаги в своей комнате я не могу – если его найдут, меня ждет наказание. Больше всего меня удивляет и пугает жестокость наказаний в месте, где всюду говорят о просветлении и наивысшем Благе. Сначала это меня возмущало, а теперь я смиряюсь, что может показаться странным и неправильным, но такая привычка помогает свить вокруг себя кокон «нормальности», чтобы выживать и не потерять себя окончательно. С провинившимися девочками, у которых уже есть менструации, разговаривает сам Лидер, лично. Мне повезло, что у меня еще не начались месячные, потому что соседка по комнате, четырнадцатилетняя Мия, ведет себя странно после встреч с ним: сначала она будто хочет расплакаться, но потом ее взгляд становится пустым и отрешенным, а на утро она начинает молиться еще усерднее и почти не разговаривает. Она тоже вьет вокруг себя такой кокон, как может.

Газету я нашла за пределами Территории. Я хожу туда украдкой ото всех, и пока меня не заметили. Это дает мне уверенность в том, что за пределами есть другой мир. Он осязаем, видим и вполне реален. Вчера я наткнулась на пакет с мусором, который кто-то оставил в лесу, возможно после пикника. Или его просто выбросили из окна проезжающей машины. Буквы, виднеющиеся под полупрозрачным полиэтиленом, привлекли мое внимание. Книги в Доме тоже запрещены, как радио или телевизор, а я очень любила читать раньше. Весточка из большого мира немного обрадовала меня. Как жаль, что это не книга. Хотя, незаметно пронести целую книгу на Территорию у меня вряд ли бы получилось. Я открыла пакет, аккуратно достала из него газету, жадно принимаясь читать все, что там написано. С сожалением окинула взглядом яркие упаковки из-под шоколада, понюхала смятую жестяную банку с недопитой газировкой, от нее пахло апельсином. Это тоже запрещенные продукты.

В новостной полосе мне на глаза попадается статья о зариновой атаке в Токийском метро. Она произошла двадцатого марта 1995 года. Совсем недавно. Террористический акт осуществлен в Японии, в Токио, на станциях метро Касумигасэки и Нагататё. Несколько человек погибли и тысячи людей отравились зарином – ядом с нервно-паралитическим действием. Это сделали представители религиозной секты «Аум Синрикё» по приказу своего лидера Сёко Асахары (настоящее имя Тидзуо Мацумото). Несколько человек заходили в вагоны метро и ставили на пол пакеты с зарином, обернутые в газету. Проехав несколько станций, они протыкали пакеты кончиком зонта, после чего ядовитый газ без цвета и запаха распространялся, отравляя пассажиров. Под статьей – цветной снимок, на котором спасатели в масках выносят из подземки носилки с пострадавшими, десятки растерянных лиц людей, небольшое интервью девушки-студентки. Главе религиозной секты Сёко Асахаре предъявлены обвинения не только в организации зариновой атаки в токийском метро, но и в похищении и убийстве людей. Я пробежалась глазами по тексту статьи, так как мне пора было возвращаться. Мое отсутствие должно оставаться незамеченным, если я хочу приходить сюда еще. Оторвав кусок бумаги со статьей, я припрятала его под бельем и дочитала вечером, закрывшись в туалете. В последнем абзаце написано о процессе расследования. Разумеется, я не рассказала о своей находке ни одной живой душе.

Название секты «Аум Синрикё» переводится с японского языка как «Общество богов и отшельников Аум». Последнее слово – название мантры, которая обозначает непознаваемую часть мира. В статье немного написано об этой организации и ее идеологии. Раньше я ничего не слышала о сектах, но в голове сопоставила прочитанное со всем, что происходит здесь. Подумав, бросить ли клочок газеты в смыв унитаза, я все-таки решила оставить его. Он напоминает мне о мире, с которым мне всё труднее отождествлять себя.

Я возвращаюсь с утренней молитвы и практик рассеянная и опустошенная. Сконцентрироваться на чем-то после произошедшего утром очень сложно, но пребывание среди большого количества людей помогает хоть ненадолго забыть пережитый ужас и страх.

По пути меня вызывает к себе старшая помощница лидера на еженедельную беседу. Такие беседы проводятся со всеми детьми в Сообществе. С мальчиками разговаривает сам Лидер или кто-то из мужчин, а с девочками – одна из старших помощниц. Об этой высшей духовной должности мечтает моя мать.

Я прохожу в просторную комнату без окон. Женщина с длинной косой из редеющих бесцветных волос, похожая на скелет в длинном сером платье, сидит на полу и учтивым жестом приглашает меня сесть напротив. Она напоминает мне мою мать – такая же безликая, с полупрозрачными глазами и венами, проступающими на тонких руках. Почему-то рядом с ней становится не по себе. Она заставляет почувствовать себя покорной. Проявляя внимательность и радушие, она ласково спрашивает, как прошел мой день, неделя, месяц, достаточно ли хорошо я усвоила все, о чем рассказывал Лидер на собраниях. После беседы я целую руку этой женщины и аккуратно встаю. Когда выпрямляюсь, меня немного пошатывает от подступившей тошноты и головокружения. В глазах на несколько секунд темнеет, а пространство дрожит и движется как маятник. Я уже собираюсь выйти из комнаты, как слышу свое имя, эхом отскочившее от стены и высокого, грубо отштукатуренного потолка. Оборачиваюсь, и застыв от ужаса, вижу, что в паре шагов от меня, на бетонном полу лежит обрывок газеты, видимо выпавший из-под платья, когда я поднималась. Взгляд помощницы резко меняется, и от страха меня начинает тошнить еще сильнее.

Я стою, как вкопанная, и смотрю, то на клочок газеты, то на помощницу, которая медленно поднимает его с пола. Она разворачивает листок и читает заголовок. В этот момент я чувствую, как пространство пропитывается моим напряжением, как разлитыми чернилами. В этот момент я жалею, что все-таки не избавилась от своего трофея или хотя бы не закопала его где-нибудь за пределами Территории. Шрамы на спине и руках, оставшиеся от прошлых наказаний, предательски начинают гореть, будто их прижгли раскаленным железом. Я чувствую, как лицо заливается воспаляющим жаром, а щеки воспламеняются и краснеют. При этом в животе медленно сворачивается и завязывается узлом ледяная гусеница.

Помощница ничего не говорит, а лишь убирает этот роковой для меня кусок бумаги в широкий карман на подоле своего бесформенного платья и говорит, что сама проводит меня. Мы идем молча я не смею даже обернуться. Кажется, что идущая за спиной надзирательница вообще не издает ни единого звука, передвигаясь как бесплотное существо. Я слышу лишь хруст гравия под своими ботинками. Страх меня взбодрил, и теперь я слышу каждый звук, замечаю каждую деталь на недолгом пути до жилого корпуса для девочек. До комнаты я иду уже одна. Тихо открываю дверь. Моя соседка сидит на кровати и сосредоточенно вышивает. Я сажусь напротив и рассказываю ей все, что произошло. Теперь моя тайна не имеет смысла.

«Что же ты наделала, Агнес», с нескрываемым ужасом в голосе, шепотом произносит Мия. Длинная алая нить застыла в ее бледной руке.

Часть 3. Призракам не нужны имена

Вечером в комнату, конечно же не стуча, заходит старшая помощница. Не та, которая беседовала со мной сегодня утром. Они все выглядят похожими друг на друга, будто одну из них нарисовали, а потом оживили несколько раз. Мне потребовалось время, чтобы различать их по именам и внешности, это очень трудно среди одинаково одевающихся, разговаривающих и думающих людей. Наверное, имена – единственное, что здесь не под запретом. Хотя, есть вещи, лишить которых человека куда легче, чем просто имени. Ведь призракам не нужны имена…

Женщина подзывает меня жестом, не произнося ни слова. Наверное, она уже знает о моем проступке. Я встаю с кровати и медленно надеваю ботинки, растягивая время как могу. Завязывая шнурки, ставшие непослушными в моих заходящихся от дрожи руках, бросаю на Мию свой беспомощный взгляд. В присутствии старшей помощницы Мия становится какой-то другой, и тревожное сожаление тает где-то глубоко, в льдинках ее больших голубых глаз. Она опускает их и начинает собирать разбросанные по грубому сукну покрывала разноцветные нитки, которые яркими пятнами расплываются передо мной. Пока мы идем по длинному коридору, помощница отвешивает мне подзатыльник за то, что мои волосы растрепаны. Спустя секунду я ощущаю грубый толчок между лопатками, спотыкаюсь, но все-таки удерживаю равновесие и пытаюсь привести непослушные волосы в порядок, пропуская сбившиеся пряди между пальцами. Призрачная женщина сует мне в руку деревянный гребень, издав презрительный фыркающий звук. Зеркала здесь тоже редкость. Я не помню, когда последний раз видела свое отражение. Иногда ночью я трогаю свое лицо, потому что не уверена, что хорошо помню, как оно выглядит. В такие моменты мне кажется, что я тоже превращаюсь в призрака. Или уже превратилась? По ночам в моей душе, в кромешном мраке, под проливным дождем воют собаки.

Когда кто-то обращается ко мне по имени, я каждый раз невольно вздрагиваю. А иногда начинаю сомневаться, есть ли я на самом деле. Даже сейчас мне кажется, что это не я иду по коридору заплетающимися ногами в ботинках, которые на целый размер больше. Не я спотыкаюсь от летящих затрещин. Не я не сопротивляюсь, не я сдалась. Настоящая «Я» стоит в противоположном конце коридора и просто наблюдает за происходящим.

На собраниях нам говорят, что это самая важная часть поиска смысла: забыть себя ненастоящего, чтобы приблизиться к Истине. Кажется, мама счастлива, забывая себя.

Мы подходим к главному зданию, и мои колени предательски дрожат. Ощущая прощальный толчок в спину, я захожу в просторный холл. Голос Лидера зовет меня в небольшую комнату в конце коридора. Я послушно прохожу туда. Лидер сидит спиной, в большом кресле, почти полностью скрывающем его силуэт, и я слышу только голос и вижу запястье с крупным перстнем, лежащее на подлокотнике. В комнате пахнет благовониями, от чего голова начинает кружиться, как бывает, когда резко встаешь с кровати.

– Чего бы ты хотела больше всего, Агнес? – тихо спрашивает он после тревожной, затянувшейся паузы.

От этого голоса мне становится не по себе. Слова ставят меня в ступор, потому что я ожидала допроса совершенно на другую тему. Например, откуда я взяла газетную статью. Я с усилием проглатываю холодный металлический ком, застрявший где-то глубоко в горле, и молчу. Мне кажется, что он слышит мои мысли, и заставляю себя ни о чем не думать, зажмуриваюсь и заглушаю мысли, все до единой.

– Кажется, я задал тебе совсем простой вопрос, – повторяет он. Я понимаю, что молчание может сыграть со мной злую шутку. Сдаваясь, я растерянно произношу, боясь собственных слов:

– Увидеть папу…

Проходит несколько мучительных минут молчания. Я понимаю, что мне становится трудно стоять на ногах и с надеждой смотрю на стену, испытывая желание опереться на что-нибудь.

– Ты хочешь этого сильнее, чем уйти отсюда? – спрашивает Лидер вкрадчиво и тихо, с издевательскими паузами между словами. Мой мозг безнадежно перебирает смыслы сказанного, теряясь в казалось бы простом вопросе, попадая в него как раненный зверь в щелкающие металлические зубы капкана, замеченного слишком поздно.

В этой мрачной тишине я слышу свое «да», удивляясь, будто это произнесла не я, а кто-то другой сделал это за меня. Он встает с кресла почти беззвучно и подходит, обойдя меня сзади. Тело цепенеет. Это ощущение напоминает мне сонный паралич, возвращая к самому страшному кошмару. Я слышу его вкрадчивое «Ты хорошо подумала?» и чужое «да», врезающееся в шершавые стены.

Мы проходим к невысокому столику и садимся на пол. Лидер протягивает мне чашку с чаем. Его доброта окончательно загоняет мой ум в ловушку, из которой не выбраться. Я жду, когда он заговорит о газете и спросит, где же я ее взяла. Делаю глоток из маленькой чашки, преодолевая мелкую дрожь в руках. Теплая жидкость согревает сдавленное спазмом горло. Делаю еще глоток.

Через минуту всё перед глазами начинает расплываться. Зрение и слух притупляются, а запах благовоний, наоборот, становится ярче. Комнату наполняет запах сандала. Мышцы начинают расслабляться одна за одной, сначала ноги, потом руки. Я ставлю чашку обратно на стол, боясь промахнуться, потому что не понимаю, на каком расстоянии тот находится. В остатках сознания мелькает мысль о заринововой атаке в Токийском метро, лица людей со снимка из газеты. Мне кажется, что я сижу в вагоне метро, по которому плывет невидимый газ, отравляющий все вокруг.

Я слышу свою имя, дверь приоткрывается, и в комнату заходит папа. Он одет в свою полицейскую форму, в которой я видела его в последний раз. Я узнаю его черты лица, меня пронзает радость, притупленная каким-то странным одурманивающим и эйфорическим ощущением, не дающим ни на секунду усомниться, что это действительно он.

Он подходит и садится рядом. Живой и настоящий. Пространство вокруг заходится теплым биением, но до боли знакомое лицо я вижу отчетливо. Он гладит меня по щеке и говорит о том, как я повзрослела и изменилась, о том, как он хочет обнять меня. Я прижимаюсь к нему и хочу рассказать, как мне плохо без него, в каком страшном месте я очутилась и что больше не могу сопротивляться, что меня больше нет. Но язык не слушается, и я молча утыкаюсь в его плечо. Он обнимает меня, прижимая к себе все ближе и говоря о том, как хотел бы утешить меня и всегда быть рядом. Я вижу, как его рука, будто в замедленной съёмке, скользит по моему бедру, сдвигая подол платья, и испуганно поднимаю голову. Он улыбается какой-то зловещей, не своей улыбкой. Я читаю в его глазах вожделение. «Проснись же, проснись», – раздается в голове чей-то голос. Это настоящий папин голос. Я поворачиваю голову и вижу папу, он стоит возле двери, но кто же тогда делает это со мной? Я чувствую чьи-то грубые, холодные пальцы, настойчиво пытающиеся трогать меня изнутри, заставляющие тело сжиматься от боли.

«Беги, Агнес!» – произносит папин призрак.

Эти слова развеивают туман, одурманивший разум, и в голове проясняется. Я хватаю со стола керамическую статуэтку, замахиваюсь и направляю ее прямо в висок Лидера, склонившегося надо мной и тяжело дышащего. Я вкладываю в этот удар все силы. Его тело валится на меня, а по щеке бежит алая струйка, так похожая на ниточку в руках Мии сегодняшним утром. Я избавляюсь от его руки под бельем и выбираюсь из-под его отяжелевшего тела. Он начинает хрипеть и хватается за голову рукой, только что пытавшейся проникнуть в меня. В его глазах мелькает ненависть, но моя ненависть в этот момент сильнее. На секунду я ловлю свое отражение в зеркале напротив дивана, сталкиваюсь с собой глазами. В голове кинопленкой мелькает всё, что делали со мной здесь. Пока Лидер пытается встать и вытереть кровь с виска я быстрым движением хватаю с полки статуэтку побольше и опрокидываю на его затылок тяжелую фарфоровую птицу. Он сползает с дивана, хрипя и произнося несколько неприятных слов в мой адрес. Я делаю это ещё и ещё, пока не убеждаюсь, что он потерял сознание. Оборачиваюсь и смотрю на место, где только что стоял папа. Там никого нет. Белая птица с окровавленной головой лежит под моими ногами, подтверждая реальность происходящего. Я хочу бежать без оглядки, но папин голос останавливает меня.

«Постой, так тебя поймают. Надень свои ботинки, вытри с рук кровь и выходи из здания так, будто он сделал с тобой то, что хотел».

Я делаю ровно то, что говорит папа. Минуя коридор, выхожу на улицу. Ночная прохлада бьет в разгоряченное лицо. Через несколько метров я натыкаюсь на женщину в сером платье. Ту, что провожала меня на встречу. Она оценивающе смотрит на меня. Платье порвано, волосы растрепаны. Сердце предательски колотится, набивая о ребра неправильный ритм. Я думаю о папе. Кажется помощницу удовлетворил мой внешний вид. Я опускаю глаза и говорю, что хотела бы пойти спать. Она еще раз недоверчиво осматривает меня с внимательностью охотничьей собаки. Кажется, вот-вот она почувствует, что я вожу ее за нос. «Стой спокойно», снова раздается уверенный и успокаивающий голос где-то за моей спиной. Я замечаю кровь на своем большом пальце и быстро накрываю одну руку другой. Перед глазами появляется белая фарфоровая птица с окровавленной головой. Мысленно стираю этот образ. Помощница говорит мне идти в корпус, а сама направляется к Дому Лидера. Я иду в сторону жилого корпуса, ускоряя шаг и не оборачиваясь. Добравшись, прижимаюсь к стене и пытаюсь отдышаться. Пробираюсь между домами и направляюсь к забору. Если меня кто-то увидит, мне конец. Гравий шумит под ботинками, и этот звук кажется таким громким, будто мелкие сыпучие камни поместили в мой череп и трясут его, как копилку. Тяжело дыша, отодвигаю доску забора. Мышцы рук ноют, снова наливаясь тяжестью птичьей статуэтки. Кажется, я потратила все свои силы. Когда я пролезаю через узкую прореху в заборе, платье цепляется за гвоздь, издавая в ночной тишине предательски громкий звук. Я оборачиваюсь и вижу, как во всех окнах Дома Лидера поочередно зажигается свет.

«А теперь беги, Агнес». Я оборачиваюсь на голос и снова вижу призрак папы.

В тишине раздается вой собаки. И я бегу. Бегу, насколько хватит остатков моих сил.

Глава 6. Призраки прошлого

Часть 1. Маяк «Белл Рок»

Пока Оливия гостила в Ферндейле, я решился, наверное, на последнее далекое путешествие в своей жизни – полететь в Шотландию, на родину ее настоящей матери. Данное решение я обдумывал очень долго, испытывая то сомнения, но твердую уверенность в том, что должен это сделать. Таков мой долг перед Оливией, человеческий и отцовский. Я уверен, когда приблизится мой черед покинуть этот мир, я буду обязан передать дочери историю ее семьи, всю до конца. Она заслуживает знать правду. Правду, которую я скрывал от них с Элизой, даже сам не зная ее полностью. Я хотел узнать, почему Агнес решилась на такой шаг, как долго она вынашивала эту идею и что происходило в ее жизни до нашей встречи в школе, в Эдинбурге. В последние годы я пытался найти в письмах Агнес, которые перечитал все до одного, хотя бы одну зацепку среди череды ее мыслей и грустных рассуждений. Время заставило меня забыть эту историю, и оно же вернуло меня к ней. Скажу честно, что всегда считал себя эгоистом. Может, оберегая дочь, я на самом деле оберегал себя, не желая признаться ей в том, что не являюсь ее отцом? Наверное, любая ложь имеет срок давности…

С моего последнего визита на эту землю прошло пятнадцать лет – так много и так мало. Время будто снова перенесло меня в тот день. День, когда я впервые увидел Оливию. Не верится, что ей уже пятнадцать.

Я поселился в небольшом отеле, недалеко от Нового города. Эдинбург снова распахнул передо мной свои дождливые объятия. Город, пропитанный чем-то древним и мистическим, устремляется вверх строгими готическими сводами, архитектурными ансамблями и остроконечными башнями, протыкающими туманную дымку, оставляя внизу узкие мощеные улицы, эркеры, разновысокие мезонины и викторианские фасады. Сочетание готики и георгианского стилей придает этому городу горделивую и притягательную мрачность. В пасмурную погоду воображение живо нарисует вам атмосферу города столетия назад, будто здесь витает дух позднего Средневековья, кружа между потемневшими фасадами из песчаника, тихой поступью спускаясь по каменной кладке разноуровневых улиц, поднимаясь на острые крыши.

В день приезда я посетил Национальную портретную галерею, расположенную в здании неоготического стиля из красного песчаника, построенном в восемнадцатом веке. Оливия оценила бы его великолепную архитектуру. Надеюсь, и она когда-нибудь побывает здесь.

Картины немного отвлекли меня от тяжелых мыслей. Я рассматривал «Тополя на Эпте» Клода Моне, «Фруктовый сад в цвету» Винсента ван Гога. Остановившись около картины «Маяк “Белл Рок”» Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера, я снова вспомнил об Агнес. Она рассказывала мне о ней. Кажется, в ее комнате висела фотография с маяком «Белл Рок», стоящим в Северном море, на рифе Инчкейп. Ей нравились эти глобальные и мистические сооружения. Она говорила, что в них сосредоточена энергия встречи стихии и одиночества. В конверт с одним из писем, кажется присланным к моему Дню рождения, она вложила маленькую репродукционную фотографию с этим старейшим маяком Британских островов, спасшим тысячи жизней моряков и ставшим символом победы человеческого духа над стихией. До строительства маяка на Колокольной скале, десятки кораблей разбивались о невидимый каменный риф, уходящий под воду. Она говорила, что хотела бы, чтобы ее прах, когда она умрет, развеяли с маяка, над водами Северного моря. Как жаль, что ее печальная мечта не сбылась…

Стокбридж – тихое, но живое сердце Эдинбурга, уютный уголок, спрятанный от туристического шума. Гуляя, я рассматривал все, что видел на фотографиях и рисунках, которые присылала Агнес: виды парка Инверлейт, колонны и купольную крышу колодца Святого Бернарда со статуей богини Гигиеи в центре – дочери Асклепия, бога врачевания. Оливии передался талант матери к фотографии и рисованию архитектурных пейзажей, умение видеть тонкие детали, замечать незаметное глазу других.

Я стоял на улице Реберн Плэйс, возле дома, отделенного от тротуара узким и глубоким палисадником с раскидистым кустарником, вглядываясь в окна верхнего этажа под треугольным фронтоном. Круглые чаши стеклянных фонарей на тонких металлических ножках уже зарделись теплым биением в туманной прохладе вечера.

Приемные родители Агнес мертвы, а дом продолжает жить, принимая новых хозяев. Дома всегда продолжают жить, храня истории.

Они подошли спустя полчаса, когда сумерки уже пробирались по спине предательским ознобом. Их было трое: невысокая худая женщина в бордовом кардигане, с золотисто-русыми волосами, собранными в высокую прическу, представительного вида мужчина в твидовом пиджаке, с тростью, с серебристой проседью в аккуратно стриженной бороде. С ними была девочка-подросток, вероятно ровесница Оливии, со смешливо-отрешенным взглядом прозрачно-голубых глаз, с ершиком непослушных русых волос на голове, обветренными губами и крупной ямочкой на подбородке. Девочка будто не с этой планеты. Заметив незваного гостя, она первая улыбнулась широкой улыбкой с щербинкой между передними зубами. Мне потребовалось время, чтобы объяснить им мое присутствие здесь, которое, судя по их настороженному виду, было некстати. Во время разговора девочка смотрела куда-то сквозь меня, растянув бледно-розовые губы в легкомысленной улыбке ребенка. Женщина попросила ее пойти в дом во время нашей беседы, но та осталась, издав непонятный звук, запоздало отреагировав на свое имя и едва взглянув на мать. От моего врачебного взора не могла скрыться ее легкая форма аутизма. В глазах женщины сквозила озабоченность вперемешку с усталостью и извиняющимся смущением, свойственные родителям таких детей. Я представился и назвал свой род деятельности, чтобы сгладить их возможные неудобства, смущение и даже стыд. С незнакомцами я не углубляюсь в свою специальность, лишь говорю, что я доктор. Это помогает наладить контакт и завоевать некий лимит доверия. Они рассказали, что живут в доме последние тринадцать лет. Я любезно поделился целью своего пребывания здесь, объяснив, что в доме жили мои старые добрые друзья. Наша беседа неспешно протекала под сенью дерева. Похоже, звать внутрь меня никто не собирался, что было совершенно логично с их стороны. Я вкратце рассказал им о предыдущих хозяевах, аккуратно минуя историю с самоубийством Агнес, зная о суеверности шотландцев. Вряд ли кто-то захочет узнать, что в комнате, где семья пьет полуденный чай или играет ребенок, когда-то молодая девушка отказалась от своей жизни по причинам, известным только ей. Девушка, писавшая красивые письма, рисовавшая прекрасные картины.

Наша беседа закончилась, и они направились к большой двери из темного дерева, а я остался стоять в тихих сумерках, обволакивающих влажной прохладой также неприветливо, как новые хозяева дома. Я уже отошел на несколько метров, когда услышал за спиной стук чьих-то ботинок по брусчатке. Я обернулся. Это была Эния, так представили девочку родители. Она поравнялась со мной, и мы сели на декорированную скамейку под раскидистым тисом. Я всмотрелся в сторону дома. Силуэт женщины с высокой прической угадывался в дальнем окне второго этажа. Девочка, не глядя на меня, смущенно протянула коробку, из которой доносился сладко-пряный аромат грушевого пирога с корицей. Я поблагодарил ее за неожиданный подарок, и она снова улыбнулась своей чуть рассеянной улыбкой, со странным интересом разглядывая мои ботинки.

«Я видела призрак красивой девочки с длинными черными волосами в своей комнате. Она показала мне маяк» – тихо произнесла Эния, почему-то тревожно посмотрев вслед за мной в окна своего дома.

Часть 2. Доггерленд

Пока я сидела на неудобном стуле в полицейском участке, сотрудница дала мне журнал, чтобы я не скучала, принесла сэндвичи, чай и шоколадку. Это помогло мне отвлечься от той суеты, которая царила вокруг. Такого количества обескураженных взрослых я еще не видела. Казалось, они не понимают, что со мной делать: с девочкой в нелепом порванном платье, с ссадинами на руках и ногах, всю в грязи. Я не помню, как долго я бежала, не помню, как, кто и где меня нашел. Очнулась я только в полицейском участке, даже не представляя, в каком городе он находится, какое сегодня число и месяц. Всего одну ночь назад ноги были такими легкими, а сейчас болела каждая косточка, мышцы ныли болезненным натяжением при малейшем движении. Краем уха я услышала, как высокий мужчина говорит другому, уже пожилому полицейскому с редеющей бородой, о том, что под моими ногтями кровь, и необходимо взять образцы, чтобы проверить моя она или нет. Они также обсуждали то, что я должна быть осмотрена врачом, в том числе гинекологом. После этих слов внутри зашевелилось что-то мерзкое, холодное и склизкое.

Я старалась отвлечься и принялась листать журнал, разглядывая фотографии и рисунки. На глаза попалась статья про Доггерленд – благодатные земли, некогда связывающие Великобританию с материковой Европой на заре человечества, затопленные около десяти тысяч лет назад. Гигантский ледниковый оползень привел к цунами, которое беспощадно затопило земли, где жили люди, навсегда отделив Великобританию от материка. В начале двадцатого века рыболовное судно выловило в водах Северного моря наконечник доисторического гарпуна из оленьего рога, что было расценено как случайная находка. Позднее, спустя десятки лет, археологи изучали дно моря и нашли там останки животных, деревьев, следы пребывания человека. Древние люди покидали прибрежные территории, углубляясь внутрь материка и переживая жестокие столкновения с местными племенами. Стихия изгнала их с земель, богатых растительностью и животными. Эта история была похожа на историю о затерянной Атлантиде. Я вспоминала, как сидела у папы на работе и читала книгу о сокровищах Атлантиды. Вокруг также, как сейчас, ходили люди в полицейской форме. Здесь, в кабинете, залитом утренним солнцем, я представляла, что мне семь лет, и я сижу у папы на работе. В тот момент я почувствовала себя живой и настоящей, впервые за долгие месяцы…

Жизнь, к которой я вернулась, сбежав из секты, стала моим Доггерлендом. Девочка без документов, без родных. В том месте, которое я считала своим домом, тоже шумели воды, поглотившие все, что было, растворив мою память и мою личность. Это были воды, похоронившие под собой всё, до чего теперь не доплыть. Бесконечные глубины, скрывающие мертвые известковые скелеты острых рифов, пучины вод без единого маяка, дрейфующие острова, поглощающие севшие на мель корабли зыбучей трясиной.

Мама не искала меня. Она тоже осталась где-то глубоко, на самом дне моей памяти. Время сотрет ее полностью, растворит, вымоет. Она превратится в останки на далеком дне доисторического шельфа. Эти останки станут лишь отпечатком на дне, еле заметным в кромешном мраке глубоких морских вод, до которого никогда не доберется ни один солнечный луч.

Мы с ней больше никогда не увидимся.