Елена Евгеньевна Левкиевская
Мифы русского народа
Духи и демоны, ведьмы и колдуны, загробный мир и его обитатели

© Е. Е. Левкиевская, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Вместо предисловия

Эта книга рассказывает о мифологии Древней Руси. Вроде бы все ясно. Но прежде чем начать разговор о самих мифах, давайте уточним, что такое мифология вообще и древнерусская мифология в частности.

С точки зрения современного городского человека миф – это что-то вроде сказки или же собрание старинных народных суеверий, не имеющих никакого отношения к реальности и тем более к современности. Но все совсем не так: мифология и к реальности, и к современности имеет самое непосредственное отношение.

Говоря академическим языком, миф – это ненаучный способ описания мира и одновременно система накопленных народом знаний о мире. Иными словами, мифология – это народный аналог науки. Как устроен мир, который окружает человека? Когда и из чего была сотворена Земля? Почему на ней существуют горы и реки, болота и леса? Почему светит солнце, горят звезды, идет дождь, гремит гром? Что такое человек и откуда он произошел? Почему люди умирают и что с ними происходит после смерти? Многие из этих вопросов нельзя считать до конца решенными. Мы привыкли, что сейчас ими занимаются различные науки: астрономия и геология, физика и медицина, биология, археология, палеонтология и многие другие. Для нас естественно, что накопленные разными науками знания сохранялись, распространялись и передавались следующим поколениям сначала в виде рукописей, позже – с помощью печатных изданий, а наш век изобрел для передачи информации самые разнообразные технические способы, начиная с радио и заканчивая глобальными компьютерными сетями. Создание человеком самых первых, наивных объяснений устройства окружающего мира относится к тому далекому времени, когда еще не существовало письменности и единственной формой сохранения и передачи знания было устное слово.

Мифология отвечает на те же вопросы, что и наука, но со своих позиций. Мифологическое знание так же логично, как и научное, просто логика эта иная. Она предполагает существование наряду с нашим, человеческим миром иного мира – потустороннего. Для человека, обладающего мифологическим мышлением, миф – сугубо практическое знание, которым он руководствуется в реальной жизни, как мы в повседневности руководствуемся знанием правил дорожного движения или личной гигиены. Нарушая предписания дорожного движения, мы рискуем столкнуться с автомобилем. Нарушая предписания, диктуемые логикой мифа, мы рискуем столкнуться с существами иного мира.

Например, заблудившись в лесу, человек, живущий по законам мифа, знает, что это леший сбил его с дороги, а удалось это лешему потому, что человек вошел в лес, не благословясь. Чтобы выбраться из-под власти существа иного мира и найти дорогу домой, нужно снять с себя всю одежду, вывернуть ее наизнанку и снова надеть – в ином мире все перевернуто. Как видно из этого примера, миф, в отличие от сказки (нереальность которой отчетливо осознается и рассказчиком, и слушателем), не просто описывает мир и объясняет, как он устроен, а включает в себя набор запретов и предписаний, указывающих, как нужно и как нельзя вести себя в этом мире.

Каждый народ имеет свою систему мифов. До нас дошли древнегреческие мифы об олимпийских богах, скандинавские мифы об асах, древнеиндийская мифология, изложенная в «Ведах» и «Махабхарате», а также мифы других народов. Наша книга рассказывает о восточнославянских мифах, первоначальный состав которых сложился к тому времени, когда из разрозненных восточнославянских племен образовалось государство – Древняя Русь. Произошло это в X в. Мы знаем, что современные восточные славяне – это русские, украинцы и белорусы. Но разделение восточных славян на отдельные нации состоялось достаточно поздно: украинский и русский этносы стали формироваться начиная с XII–XIV вв., а белорусский и того позднее. Поэтому точнее будет сказать, что эта книга о мифологии восточных славян.

И здесь нужно упомянуть о двух очень существенных особенностях восточнославянской мифологии, коренным образом отличающих ее от других европейских мифологий, прежде всего от античной. Мифологией обычно называют языческие, нехристианские верования народа. Когда христианство на заре I тысячелетия стало официальной религией сначала в Римской империи, а потом и во всей Европе, греческая и римская мифологии уже прошли долгий путь развития и превратились в хорошо сложившиеся и устоявшиеся системы сюжетов с развитым пантеоном высших и низших богов[1]. У греков и римлян письменность возникла задолго до принятия христианства, все мифы были записаны, а греческие и римские писатели заимствовали сюжеты из национальной мифологии.

К тому времени, когда в 988 г. Древняя Русь приняла христианство, исторический путь, проделанный славянами, был еще очень коротким (ведь только в III–VI вв. восточные славяне стали формироваться как самостоятельное этническое образование), их языческие представления не успели принять вид единой системы, а пантеон высших богов только начал складываться. С принятием христианства язычество было объявлено «вне закона», и система божеств высшего пантеона так и осталась незавершенной. В этом ее первое существенное отличие.

Второе отличие славянской мифологии заключается в том, что она существовала исключительно в форме устных преданий, потому что до принятия христианства у славян не было письменности. Важность этого обстоятельства для судьбы народных верований заметил еще М.В. Ломоносов, сделавший одну из первых в России попыток описать русскую мифологию как целостную систему: «Мы бы имели много басней как греки, если бы науки в идолопоклонстве у славян были». Когда же при киевском князе Владимире Святом вместе с христианством на Руси стала распространяться письменность на церковнославянском языке, то, естественно, она использовалась христианскими книжниками не для записи враждебных им языческих верований, а для страстного и непримиримого их обличения[2]. Вот почему у нас нет ни одной древнерусской книги, в которой были бы описаны мифы и предания той поры с точки зрения тех, кто в них верил. Разрозненные сведения о древнерусской мифологии можно найти в летописях и христианских поучениях, направленных против языческих суеверий. Но по ним невозможно составить сколько-нибудь цельного представления о системе языческих верований восточных славян. Некоторые подробности можно почерпнуть из книг античных и византийских писателей[3]. Однако западные историки смутно представляли себе культуру народов, обитавших за пределами Римской и Византийской империй; они писали о славянах с позиции плохо осведомленного стороннего наблюдателя, и потому их рассказы не могут служить основой наших представлений о славянской мифологии.

Но если древнерусская мифология не успела полностью сложиться к тому моменту, когда ее развитие было прервано принятием христианства, если древнерусские языческие мифы и поверья не были записаны и судить о них мы можем только по скудным сведениям, содержащимся в летописях и поучениях, то как в начале XXI в. нам узнать, во что верили наши предки-язычники?

Дело в том, что после принятия христианства вера в высших богов сравнительно быстро выветрилась из народной памяти, уступив место христианским представлениям о едином Боге. Однако низшие мифологические существа, которыми народное воображение населило земные пространства, не были преданы забвению. Вера в домашних духов, русалок, выходящих из рек на поля в пору цветения злаков, ходячих покойников, по ночам поднимающихся из своих могил, ведьм, отбирающих молоко у коров и наводящих порчу на людей, продолжала существовать в сознании народа. Если до принятия христианства языческие взгляды на мир были одинаково характерны как для простого крестьянина, так и для великого князя, то после этого события в общественных взглядах произошли изменения. Городская знать довольно быстро усвоила христианские обряды – она крестилась сама и крестила своих детей, венчалась в церкви, хоронила покойников по православному чину. А большинство простых людей, формально приняв крещение, по существу оставались язычниками, лишь поверхностно усвоившими основы православного вероучения. Такая ситуация сохранялась на Руси в течение нескольких веков, и только к XVI в., как считают ученые, православие стало преобладать в сознании народа, не уничтожив, но лишь сильно потеснив язычество. О том, что и спустя несколько веков после крещения Руси древние языческие верования и обряды не были забыты, красноречиво свидетельствует письмо Ивану Грозному от новгородского архиепископа Макария в 1534 г.: «Во многих русских местах… скверные мольбища идольские сохранялись и до царства великого князя Василия Ивановича… Суть же скверные мольбища их: лес и камни и реки и болота, источники и горы и холмы, солнце и месяц и звезды и озера… всей твари покланяются яко богу и чтут и жертву приносят кровную бесам – волов и овец и всякий скот и птицу…»[4]

Подобная ситуация, при которой древние языческие суеверия и элементы христианского вероучения уживаются вместе, до недавнего времени в науке называлась двоеверием (в фольклористике начала XXI в. этот термин считается устаревшим). Двоеверие – условный термин. Он вовсе не означает, что у восточнославянского крестьянина было две веры и что по понедельникам он верил в Перуна и домового, а по вторникам – в Иисуса Христа и св. Николая Чудотворца. Человек, живущий в двоеверии, убежден, что св. Николай и домовой, кикимора и св. Параскева – существа одного мира. Такой человек не осознает, что св. Николай и домовой принадлежат не просто разным, а взаимоисключающим вероучениям, что поклоняться им одновременно невозможно. Однако такое мировоззрение оказалось очень устойчивым и дожило чуть ли не до наших дней. Например, в начале XX в. крестьяне не находили ничего странного в том, чтобы на Пасху «христосоваться» с домовым или лешим. Для этого во время пасхальной заутрени шли в лес с крашеным яйцом и три раза говорили: «Христос воскрес, хозяин полевой, лесовой, домовой, водяной, с хозяюшкой и детками!»

На протяжении тысячи лет соседства с православием дохристианские представления активно развивались – некоторые мифологические образы забывались и исчезали, взамен появлялись новые. Когда на основе единой восточнославянской культуры стали складываться отдельные русская, украинская и белорусская традиции, в каждой из них общее мифологическое наследие начало постепенно видоизменяться на свой лад. Кроме того, наряду с общенациональными мифами стали появляться поверья и предания, известные лишь в отдельных областях. Например, образ русалки есть у всех восточных славян, а о кикиморе рассказывают только на Русском Севере и кое-где в Белоруссии. Так некогда единая система древнерусских мифов продолжала существовать, но уже в значительно измененном и раздробленном виде.

С середины XIX в. этнографы и фольклористы начали регулярно записывать у простых крестьян поверья, сведения об обрядах и различных формах магии. За полтора века ученым удалось собрать множество записей из разных районов России, Украины и Белоруссии[5]. Сравнив их с доступными нам сегодня сведениями из древних письменных источников, исследователи увидели, что между ними есть немало общего. Вот, например, обряд, описанный датским историографом Саксоном Грамматиком в «Деяниях датчан» (конец XII – начало XIII в.). Славяне, жившие на о. Руяне (современное название – о. Рюген в Балтийском море), после сбора урожая пекли на меду огромный круглый пирог и устанавливали его в главном храме перед идолом. Жрец вставал позади пирога и оттуда спрашивал собравшийся в храме народ, видно ли его. Народ отвечал: «Видно». Тогда жрец желал всем, чтобы на следующий год его не было видно из-за пирога, т. е. урожай следующего года был более обильный и новый пирог получился такой большой, чтобы полностью скрыть жреца. На Украине подобный обряд существовал еще в начале XX века, только совершался он на Рождество в кругу семьи: на стол клали друг на друга несколько пирогов, и хозяин дома делал вид, что прячется за ними. Дети спрашивали: «А где же наш батько?» Отец из-за пирогов отзывался: «Разве вы меня не видите?» – «Нет, не видим», – отвечали дети. – «Дай Бог, – говорил отец, – чтобы и на следующий год не видели». Восемь веков, разделяющие эти два описания, не повлияли ни на структуру обряда, ни на его смысл, который заключается в том, чтобы магическими приемами обеспечить себе на следующий год хороший урожай.

Подобные примеры показывают, что ядро древнерусской мифологии все еще живо в народных верованиях, хотя и в значительно трансформированном виде. А это позволяет нам представить, какой была в древности мифологическая система восточных славян, и воссоздать те ее фрагменты, о которых ничего не сказано в древнерусских памятниках письменности. Не будет большим преувеличением сказать, что древнерусская мифология – это на 90 % реконструкция, т. е. восстановление, сделанное на основе поздних верований русских, украинских и белорусских крестьян, и лишь на 10 % – оригинальные сведения, почерпнутые у древних книжников. Но наша книга – не реконструкция древнерусской мифологии, вернее – реконструкция лишь той ее части, о которой мы не можем получить сведения другими способами. Это касается в первую очередь высших языческих богов Древней Руси, прямые представления о которых практически исчезли из народной традиции. Но низшая часть восточнославянской мифологии прекрасно сохранилась в народной памяти до нашего времени. Она представлена в книге в том виде, в каком была описана исследователями в XIX–XX вв., т. е. в ту эпоху, когда древнерусская культура уже давно распалась на русскую, украинскую и белорусскую.

В связи с этим встает важный вопрос: на каком основании мы, описывая современные украинскую, русскую и белорусскую мифологии, позволяем себе писать о них как о едином целом – это же разные национальные культуры! Да, сейчас это так, но они развились из одного корня и сохраняют наиболее важные общие черты, доставшиеся им в наследство от древнерусской эпохи: культ рода, культ предков, представления о правильной и неправильной смерти, о доле человека, о человеческом и потустороннем мирах и многие другие. И гораздо лучше представлять себе древнерусскую мифологию на примере пусть позднего, но зато живого, естественного этапа ее развития, чем изобретать теории, которые вряд ли можно проверить и которые имеют весьма отдаленное отношение к реальному мифологическому сознанию восточнославянских народов.

Конечно, такой подход влияет на точность наших знаний о древних верованиях восточных славян, впрочем, как и любая реконструкция, которая предполагает достаточно большую долю условности, потому что у нас нет машины времени, чтобы перенестись в Древнюю Русь и проверить все наши предположения.

Многие элементы языческой картины мира изменились под влиянием христианской культуры. В первую очередь это касается календаря. Православный календарь с его системой праздников наслоился на древний, строившийся с учетом важных для язычника дат и временных отрезков. В результате в народном представлении смысл многих христианских праздников изменился под влиянием тех языческих календарных дат, на которые эти праздники пришлись. И наоборот, языческие элементы праздника были переосмыслены под влиянием христианской культуры. Например, 23 июня / 7 июля – день Рождества Иоанна Крестителя, известный в народе как день Ивана Купала, совпал с днем летнего солнцестояния. В связи с этим частично изменился и смысл праздника. Языческий обряд возжигания костров, совершаемый для повышения плодородия земли, скота и людей, а также чтобы уберечься от нечистой силы, стал днем, начиная с которого можно было купаться в реках и водоемах. Название праздника Купала, образованного от древнего корня со значением «гореть, пылать, страстно желать», позднее стало связываться с купанием (поскольку крещение в православном обряде совершается погружением в воду). И, наоборот, язычество оказало влияние на многие образы православных святых, о чем мы еще не раз вспомним на страницах книги.

В XVIII в., когда этнографические исследования только зарождались, ученым казалось, что все национальные мифологии должны быть похожи на римскую или древнегреческую. В век классицизма с его ориентацией на античную модель мира полагали, что в мифологии каждого народа должны быть свои персонажи, аналогичные Зевсу, Гере, Посейдону, Аиду и прочим греческим богам, а если их нет, значит, культура этого народа в чем-то ущербна, неполноценна. М.В. Ломоносов даже составил сравнительную таблицу, в которой попытался соотнести известные ему русские мифологические персонажи с римскими:

Юпитер – Перун

Юнона – Коляда

Нептун – Царь морской

Тритон – Чуда морские

Венера – Лада

Купидон – Лель

Церера – Полудница и т. д.

Сегодня эти сравнения кажутся наивными и немного смешными. Но так поступал не он один. Еще раньше (в XV в.) такую попытку предпринял польский историк Ян Длугош – он сравнивал польских мифологических персонажей с античными. При этом ученые не только не учитывали разницу между мифологическими образами разных национальных традиций, но и нередко включали в списки «богов» имена, которые никогда не обозначали никаких сверхъестественных существ. Так, М.В. Ломоносов сравнивает с Венерой Ладу, а с Купидоном Леля, не зная, что Лада и Лель – это не имена божеств, а повторяющиеся припевы обрядовых песен, которые можно услышать и при современном исполнении народных мотивов. Например:

А мы просо сеяли, сеяли,
Ой, дидо-ладо, сеяли, сеяли…

Таких псевдобожеств принято называть персонажами «кабинетной мифологии», потому что появились они не в народном сознании, а в теориях ученых. Наука о славянской мифологии в тот период еще только начинала развиваться, и ошибки, которые допускал М.В. Ломоносов, были почетными ошибками новатора, открывавшего еще неизученную область культуры. Однако они непростительны для исследователей начала XXI в., которые зачастую для большей занимательности или коммерческой выгоды приписывают славянской народной традиции существование таких божеств и мифологических персонажей, которых в ней заведомо не было.

Каждая культура (а мифология – это часть национальной культуры) развивается глубоко индивидуально. Совершенно очевидно, что восточнославянская мифология устроена иначе, чем греческая, римская или скандинавская, но это вовсе не значит, что она хуже или менее интересна. Да, у восточных славян не было богов, подобных олимпийским, наши кикимора или русалка не похожи на прекрасную Афродиту, а лешего или домового нелепо сравнивать с Аполлоном. Но мы должны принимать свою мифологию такой, какая она есть. Это неотъемлемая часть культуры трех народов-родственников – русских, украинцев и белорусов.

Традиционные мифологические верования лучше всего сохранились на Русском Севере, в украинских Карпатах и в Полесье – на территории, охватывающей южные области России и узкой полосой тянущейся до восточных окраин Польши, захватывая юг Белоруссии и север Украины. Многие ученые считают Полесье прародиной славян, поэтому бытующие там предания очень важны для понимания мифологии Древней Руси.

Высшие боги

Основой любой языческой религии является многобожие, или пантеизм. Человеку в древности было очень важно, чтобы все виды его деятельности – государственная, хозяйственная, военная, семейная – находились под покровительством высших сил. К VI в. нашей эры, когда появились первые письменные сведения о славянах, у них начала складываться более или менее устойчивая религиозная система, в которой за каждым божеством закреплялись определенные функции. Система эта была многоступенчатой, и боги[6] занимали в ней высшее положение. Они наделялись наибольшей силой и властью, наиболее общими и важными функциями – одни повелевали природными явлениями, другие покровительствовали хозяйственной деятельности людей, третьи помогали в войнах, под властью четвертых были общественные отношения. От воли богов зависели жизнь и благополучие человека. Поэтому богам ставили деревянные и каменные идолы (кумиры), им поклонялись и приносили жертвы[7]. Арабский писатель Ибн-Фоцлан, встречавшийся с древнерусскими купцами в Византии, рассказывает, что они, смиренно кланяясь, приносили идолам хлеб, мясо, лук, молоко и опьяняющий напиток и просили послать им хороших покупателей. Если же товар удавалось выгодно продать, купцы говорили: «Владыка помог мне, а я должен заплатить ему». Тогда убивали быков и овец, часть мяса отдавали бедным, часть клали перед истуканами, а головы убитых животных насаживали на колья, вбитые в землю[8].

В древнерусских книгах, обличающих языческие верования, перечисляются боги и низшие мифологические существа, которым поклонялись восточные славяне. Набор этих имен почти полностью повторяется в разных источниках: Перун, Дажьбог, Стрибог, огонь-Сварожич, Волос, Мокошь, а также вилы (тридесят сестрениц), Род и Рожаницы[9]…

В Киевской Руси первая известная нам религиозная реформа была проведена князем Владимиром в 980 г. – всего за 8 лет до принятия христианства. В «Повести временных лет» об этом сказано так: «И начал княжить Владимир в Киеве один, и поставил кумиры на холме вне двора теремного. Перуна деревянного, а голову его серебряную, а ус золотой, и Хорса Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь и приносил им жертвы, называя их богами… и приносил жертвы бесам»[10]. У современных исследователей есть все основания считать, что этот пантеон был достаточно искусственным образованием, он скорее помогал Владимиру решать политические задачи, нежели отражал развитие реальных народных верований.

По-видимому, у восточных славян к этому времени еще не оформилась четкая система богов и не выработался сколько-нибудь развитый набор сюжетов о взаимоотношениях богов между собой и с людьми, – собственно, то, что и составляет основу мифов. Функции богов нередко смешивались, одна и та же могла приписываться нескольким божествам. Помимо того, нам известны два центра в восточной Славии, где складывались свои пантеоны: южные земли во главе с Киевом и северные земли во главе с Новгородом. И наконец, в разных местностях верили в своих богов и божков. И только о трех известных нам богах мы можем с большой долей уверенности говорить, что им поклонялись на всей территории Древней Руси.

Перун

Верховным божеством наших предков был Перун, бог грома и молнии. Именно он возглавляет список Владимировых богов, и именно его идол (единственный из всех) подробно описан Нестором-летописцем. Об его главенствующей роли свидетельствуют и древние историки. Славяне, пишет, например, Прокопий Кессарийский (VI в. н. э.), «считают, что один из богов – создатель молнии – … есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных». Слова «единый владыка всего» означают, что культы отдельных, не связанных между собой богов к этому времени уже начали складываться в общеславянскую религиозную систему, и центром ее становился Перун.

Перун обитает на небе и повелевает небесным огнем. Оружие Перуна – камень или каменные стрелы, он мечет их с неба на землю, отчего образуется гроза. В Полесье до сих пор верят, что молния – это каменная стрела, пущенная на землю. Таким камнем считают белемнит или просто любой узкий продолговатый камень[11].

Из дней недели Перуну был посвящен четверг (у полабских славян[12] четверг так и назывался «Перунов день»), из животных – конь, а из деревьев – дуб. В частности, в одной древнерусской грамоте говорится о Перуновом дубе. Он воинственный бог и покровитель древнерусской княжеской дружины. Лаврентьевская летопись за 971 г. свидетельствует, что русские воины, заключая договор с Византией, «по русскому закону клялись оружием своим и Перуном богом своим».

Идол Перуна в Киеве стоял на холме еще во времена князя Игоря. В летописи под 945 г. читаем: «На следующий день призвал Игорь послов и пришел на холм, где стоял Перун, положил оружие свое и щиты, и золото…» А в Новгороде идол Перуна установил дядя князя Владимира Добрыня, причем не просто над рекой, а в специальном святилище, названном Перынь, существование которого подтверждается современными археологическими раскопками. Оно представляло собой круглую площадку, в центре которой возвышался идол, а по краям горели 8 костров[13].

После принятия христианства культ Перуна, верховного языческого божества, подвергся наиболее яростному и сокрушительному искоренению. Как гласит летопись, в 988 г. воспринявший крещение князь Владимир повелел привязать Перуна к конским хвостам и скинуть с горы по Боричевскому спуску «на Ручаи». Новгородцы, приняв крещение, под руководством епископа Иоакима разорили святилище Перынь, а идол божества разрубили на части, протащили по грязи и скинули в Волхов. Один новгородец, увидев, что идол волной прибило к берегу, отпихнул его шестом, приговаривая: «Ты, Перунище, досыта ел и пил, а нынче плыви прочь!»[14] Перун, как и другие языческие боги, был причислен к разряду бесов, а на месте его святилищ построили православные храмы. В Киеве на холме, где стоял идол Перуна, князь Владимир поставил церковь святого Василия (поскольку при крещении он получил христианское имя Василий), на месте новгородской Перыни был воздвигнут Перынский скит с церковью Рождества Богородицы.

Но память о Перуне сохранялась вплоть до XVII в. Вот что рассказывает немоецкий путешественник и историк Адам Олеарий, посетивший Россию в 1634 и 1643 г.: «Новгородцы, когда были еще язычниками, имели идола, называвшегося Перуном, т. е. богом огня, ибо русские огонь называют “перун”. И на том месте, где стоял этот их идол, построен монастырь, удержавший имя идола и названный Перунским монастырем. Божество это имело вид человека с кремнем в руке, похожим на громовую стрелу (молнию) или луч. В знак поклонения этому божеству содержали неугасимый ни днем, ни ночью огонь, раскладываемый из дубового леса. И если служитель при этом огне по нерадению допускал огонь потухнуть, то наказывался смертью»[15].

С течением времени функция громовержца в народной культуре была перенесена на Илью-пророка, и он стал, по существу, христианским заместителем Перуна. У восточных славян и в XX в. сохранялось убеждение, что гроза происходит от того, что Илья-пророк ездит по небу на огненной колеснице (поэтому мы слышим гром) и мечет на землю громовые стрелы – молнии. Вот, к примеру, современная запись, сделанная в Архангельской области.

Илья-пророк – какой-то божественный, видимо… Который грозу приносит. Гром и молнию. Когда гроза сильная, говорят: «А, Илья-пророк катится, на тройке едет».

От Перуна Илья-пророк унаследовал и такой любопытный мифологический мотив: в народе верят, что во время грозы Илья (а в некоторых местностях считают, что Господь Бог) своими стрелами убивает нечистую силу, которая, дрожа от страха, стремится спрятаться где попало – под деревом, под лошадиным брюхом и даже у человека под одеждой. Белорусы до сих пор говорят: «Ударит пярун, так это Илья нечистика бьет». В белорусском языке молния так и называется – «пярун». А вот что рассказывают в украинских Карпатах.

Гром бьет в то дерево, под которым черт прячется. Мама моя рассказывала: пасла она корову и там увидела, что черт из-под корней пихты вылезает – как хлопчик невеликий, в красной сорочке, штанишки красные на нем и шапочка красная. Вылез он из-под корней и на вершину влезает, а с вершины – снова к корням. Вдруг ударил сильный гром, молния такая большая, хлопчик запищал, и его убило, а пихту с корнем вырвало. Так мама сказала, что от этого черта лишь крови немного осталось, от того Сатаны. Как молния его убьет, так остается черная кровь.

Так же считают и в Полесье.

Говорят, что пожар от молнии нельзя потушить. Мне это покойная мать говорила. Раньше у нас стояла груша во дворе. Да такой был гром, стрела такая огненная покрутилась над окном, да и ударила в грушу. Гром убивает нечистого. Он прячется под грушей, под вербой, под дубом. Да, говорят, и под человеком прячется, а гром бьет нечистую силу. Да такой был гром, да так ударил, что расколол грушу. Стрела такая огненная. Надо креститься и читать «Отче наш», как гремит, иначе нечистая сила введет в бедствие.

А вот и народная сказка, где говорится о том, как Илья спорил с чертом.

– Я тебя убью, – говорит Илья.

– Как же ты меня убьешь? Я ведь спрячусь под человека! – отвечает нечистый.

– А я убью человека и тебя убью! – говорит Илья.

– А я спрячусь под коня!

– Тогда я и коня убью – и тебя убью.

– А я под корову спрячусь.

– Я и корову убью – и тебя убью.

– А я под дерево спрячусь!

– А я дерево разобью – и тебя убью!

– Ну, тогда я спрячусь в воду, под корч, под колоду! – заявил нечистый.

– Там тебе место, там и находись! – ответил Илья.

Однако в некоторых местностях эту сказку рассказывают так: вместо Ильи там действует сам Перун, а угрожает он не черту, а Змею. Таковы белорусские сказки «Перун и Сатана», «Перун бьет чертей», «Гром с Перуном». Белорусы считают, что летом чертей меньше, чем зимой – «их бы не столько было, если б не бил Перун. А то они за зиму наплодятся, а летом Перун поубивает».

Стремясь восстановить древние поверья о Перуне, некоторые ученые пришли к выводу, что сказочный спор Ильи (или Бога) с чертом – не что иное, как позднее переосмысление древнего славянского мифа о борьбе громовержца Перуна с каким-то могучим противником. Они полагают, что этот сюжет и был центральным мифом славянского язычества, и на его основе создавались все остальные мифологические рассказы об отношениях между богами[16]. Кто же в древнерусской языческой мифологии выступал в качестве противника громовержца?

Волос (Велес)

Нестор-летописец, перечисляя в «Повести временных лет» богов из пантеона князя Владимира, не упомянул это очень важное имя. А между тем Волосу, несомненно, поклонялись на всей восточнославянской территории. В Киеве идол Волоса стоял не на возвышенности, а внизу, на Подоле, на берегу реки, и уже этим он был противопоставлен остальным богам и в первую очередь Перуну. А при уже упомянутом нами заключении мирного договора с Византией княжеская дружина (т. е. воины, относившиеся к привилегированному сословию) клялась оружием и Перуном, а «Русь вся» (иначе говоря, народ) – Волосом. В отличие от Перуна, который царил в верхней части мирового пространства, на небе, Волос властвовал в нижней части и подземном мире[17].

В северорусских землях этот бог почитался под именем Велеса. «Житие св. Авраамия Ростовского» рассказывает о том, что в Новгороде каменному идолу Велеса особенно поклонялись жители так называемого Чудского конца. По преданию, капище Волоса существовало также недалеко от г. Владимира на реке Колочке, где впоследствии был основан Волосов Николаевский монастырь. А в Киеве князь Владимир «Волоса идола, его же именовали яко скотьего бога, повелел в Почаину реку ввергнуть».

Древнерусские источники постоянно называют Волоса «скотьим богом». Значит, этот бог покровительствовал хозяйству и прежде всего скотоводству. В Древней Руси скот, как и хлеб, был самой жизнью, олицетворением производящих сил, плодородия, богатства, а также важным объектом торговли. О состоятельности человека судили по количеству скота, которым он владел. И получается, что Волос был не только богом скотоводов, но и богом торговли и богатства. В культе Волоса важную роль играют шерсть, волос – все это символы достатка, благосостояния, плодовитости (вспомним русский свадебный обычай сажать молодых на тулуп, вывернутый шерстью наружу, а также устраивать брачную постель на шкурах животных, чтобы супруги жили богато и имели много детей). В русских деревнях «Волосовой бородкой» называли последний пучок несжатых колосьев, которые специально оставляли в поле в дар божеству плодородия. Кроме того, этот бог, видимо, покровительствовал певцам и сказителям, ведь в «Слове о полку Игореве» легендарный вещий певец Боян назван его внуком.

Культ Волоса/Велеса в христианскую эпоху также получил продолжение в народных верованиях о св. Власии, «унаследовавшем» от языческого божества и функцию покровителя скота, и связь с плодородными силами земли и животного мира. В день св. Власия, который у русских назывался «коровьим» или «воловьим» праздником, к святому обращались с просьбами об умножении скота: «Св. Власий, дай счастья на гладких телушек, на толстых бычков…» В разных частях России еще в начале нашего века, если случался падеж скота, икону св. Власия обносили вокруг села. В восточной Белоруссии также долго сохранялся крестьянский праздник «Волоссе», «Волосье», «Волосий» – его справляли, чтобы исправно велся скот и был хороший урожай льна. Праздник приходился на один из дней Масленицы. Тягловый скот в этот день освобождали от работы, а крестьяне объезжали молодых лошадей. К празднику готовили много жирной мясной пищи (хотя на масленой неделе мясо есть не положено), угощали родственников и соседей. Еще в этот день «пекли блины и оладки, чтобы волы были гладки», а вареники полагалось обильно поливать маслом, чтобы новорожденные телята хорошо сосали мать.

Можно предположить, что Волоса в некоторых местах России, например в Заволжье, представляли в облике медведя – ведь медведь также считается хозяином зверей и символизирует богатство и изобилие. Амулеты в виде медвежьей головы, лап, а также медвежью шерсть было принято вешать в хлеву, чтобы скот приносил больше приплода и чтобы уберечь его от злых сил.

Существует немало доказательств и того, что Волос мог представляться в образе змеи. В одной из древнерусских летописей, например, есть миниатюра, где изображена сцена принесения клятвы дружиной князя Олега. Воины клянутся Перуном и Волосом, скотьим богом, но Перун изображен в виде человекообразного идола, а Волос – в виде змеи, лежащей у ног княжеских дружинников. В русском языке волосатиком называется как змееподобный червь, якобы вызывающий болезнь волосень, так и нечистая сила, а попросту – черт («волосатик бы тебя взял» – достаточно распространенное ругательство).

Вероятно, именно Волос был могучим противником Перуна в древних языческих поверьях. На этом сходятся мнения тех исследователей, кто занимается реконструкцией «основного» мифа, а причину распри богов они обычно видят в соперничестве за благосклонность единственного известного нам женского божества Мокоши, которую предположительно считают супругой громовержца Перуна. Впрочем, подобная гипотеза почти целиком построена на сравнении славянских богов с персонажами балтийской мифологии и практически не имеет прямых подтверждений в собственно славянских верованиях.

Мокошь

Мокошь – третье языческое божество, чей культ уходит корнями еще в праславянскую эпоху, единственный женский образ в древнерусской мифологии. Это повелительница темноты, нижней части мироздания, а ее имя наводит на мысль о мокроте, влаге, воде. Мокошь покровительствовала всем женским занятиям, в особенности прядению. И почитали ее преимущественно женщины. Из дней недели Мокоши была посвящена пятница. В этот день в деревнях не пряли и не стирали – из почтения к божеству. Во многих местностях такой запрет сохранялся вплоть до начала XX в.

Мокошь – единственный персонаж из пантеона князя Владимира, чей культ реально существовал в русской народной культуре еще в течение веков после принятия христианства. Ее образ, пусть и в измененном виде, сохраняется в современной северорусской мифологии.

В средневековой Руси Мокоши поклонялись на тайных женских собраниях, которые вели «бабы идоломолицы», т. е. специальные жрицы. Об этом рассказывает рукопись XIV в.: «…Мокоши не явно (т. е. тайно. – Авт.) молятся, да… призывая идоломолиц баб, то же творят не токмо худые люди, но и богатых мужей жены». О почитании Мокоши свидетельствуют вопросы, которые священник задавал на исповеди каждой женщине еще в XVI в.: не творила ли она «с бабами богомерзкие блуды… не молилась ли вилам и Мокоши?» или: «Не ходила ли к Мокоши?» Мокошь, изначально, по-видимому, являвшаяся божеством плодородия, представлялась христианским священникам воплощением всего темного, телесного, низменного. В древнерусских рукописях почитание богини приравнивается к блудодейству: «И Мокошь чтут и ручной блуд, весьма почитают». Представление о Мокоши как о воплощении необузданной сексуальности сохранилось в русском языке. В подмосковных говорах словом мокосья называют гулящую женщину[18].

С утверждением христианского мировоззрения Мокошь, как и другие языческие боги, стала восприниматься как демоническое существо. На Русском Севере такой персонаж называли Мокоша (Мокуша) и представляли в виде женщины с большой головой и длинными руками, которая приходит в дом и прядет пряжу, если хозяйка оставила ее без молитвы. Ни в коем случае нельзя было оставлять на ночь в избе недопряденную кудель – «а то Мокоша спрядет». А если пряхи дремлют, а веретено вертится, значит, «за них Мокоша прядет». Особенно Мокошу боялись во время Великого поста. При стрижке овец клочок шерсти клали в жертву Мокоше, а если овцы начинали линять в неурочное время, считалось, что это «Мокоша стрижет овец».

Слово мокоша в ярославских говорах обозначает привидение, а словами мокош, мокуш в некоторых современных говорах называют нечистую силу.

После утверждения христианства многие функции языческой Мокоши приняла на себя св. Параскева. Об этом свидетельствует любопытный случай, произошедший в Пскове в 1540 г. В город привезли новое изображение Параскевы Пятницы, но не икону, а деревянную резную скульптуру. Увидев ее, народ пришел в «великое смятение», поскольку счел это за призыв к «болванному поклонению» (т. е. поклонению языческому идолу). Митрополит вынужден был успокоить людей специальным разъяснением[19]. Поскольку все запреты на женские работы, прежде связанные с Мокошью, а потом «доставшиеся в наследство» св. Параскеве, приходились на пятницу, то эту святую в народе так и стали называть Параскевой Пятницей, а ее образ приобрел отчетливые черты языческого божества. В деревнях часто рассказывают былички о том, как Пятница наказывает женщин, нарушающих в этот день запреты на какую-либо работу, чаще всего запрещалось белить печь, расчесывать волосы, а особенно – прясть. Приходя к нарушительнице, Пятница в наказание колет ее веретенами или заставляет за одну ночь напрясть немыслимое количество пряжи.

Села женщина прясть накануне пятницы и пряла до полуночи. Вдруг подходит какая-то девушка под окно и спрашивает у этой женщины:

– Прядешь?

– Пряду, – та отвечает.

– Ну, на тебе сорок веретен и напряди их до рассвета, чтобы полны были, пока я вернусь из другого села. Как напрядешь, выкинь в окно.

Догадалась та женщина, кто это под окно подходил. Был у нее моток ниток. Схватила она его и стала наматывать на веретена. Намотает и в окно выкинет. Намотала все сорок веретен, встала из-за прялки, стала Богу молиться. На рассвете Пятница под окно приходит, видит – женщина Богу молится.

– Ну, догадлива ты. Быстро управилась. Иначе бы не прясть тебе больше никогда! – Схватила Пятница веретена, выброшенные женщиной, и разорвала их: – Смотри, как я эти веретена разорвала, так бы и тебе было, если бы дело не сделала. Ложись спать и больше не работай накануне пятницы.

Женщина стала просить у Пятницы прощенья:

– Прости ж ты меня, святая Пятница, не буду я больше работать в этот день и детям накажу.

Связь языческой Мокоши с водой, влагой также была перенесена на Параскеву Пятницу и нашла отражение в некоторых поздних обрядах, например в обычае бросать в колодец пряжу в качестве жертвы Пятнице.

И, конечно, напоминанием о древних жертвах богине является обычай кормления Пятницы, существовавший на Украине еще в конце XIX в. В ночь с четверга на пятницу хозяйки застилали стол чистой скатертью, клали на него хлеб-соль, ставили немного каши в горшке, покрытом миской, клали ложку и ждали, что Пятница придет ночью ужинать. Накануне дня св. Параскевы (28 октября по ст. ст.) эта пища заменялась более праздничной – разведенным медом.

Хорс Дажьбог, Симаргл, Стрибог и Сварог

Среди кумиров, поставленных Владимиром «близ двора теремного», был идол бога, который в летописи назван двойным именем Хорс Дажьбог. Что это за бог и почему его так называли? Одно из имен – Дажьбог – явно славянское. Смысл его достаточно ясен: Дажь-бог – это бог, который дает благо, наделяет богатством. Это божество солнца, ибо именно солнце дает жизнь всему на земле, от него зависит урожай, а следовательно, и благополучие. Ипатьевская летопись за 1144 г. подтверждает догадку – упоминает о боге «именем Солнце, его же нарицают Дажьбог. Солнце же царь… еже есть Даждьбог». Имя Дажьбога сохранилось и в нескольких поздних песнях. В одной из них, записанной на Украине, соловушку спрашивают, почему он так рано прилетел из теплых стран. Соловушка отвечает, что не сам он прилетел, а его выпустил из своей правой руки сам Дажьбог и послал замыкать зиму и отмыкать лето. В другой украинской песне жених, отправляющийся на восходе солнца на свадьбу, встречает Дажьбога у трех дорог и просит его покровительства.

Есть основания предполагать, что жители Древней Руси считали Дажьбога своим божественным покровителем и родоначальником. В «Слове о полку Игореве» русские дважды названы внуками Дажьбога, в частности когда речь идет о поражении войска князя Игоря («встала обида в силах Дажьбожа внука»). И возможно, именно к Дажьбогу обращается Ярославна в «Слове о полку Игореве», называя его «светлое и тресветлое солнце».

Откуда же у славянского Дажьбога появилось второе имя – Хорс? Древнерусские книжники не понимали его значения, о чем свидетельствуют многочисленные искажения в письменных источниках: Хорса называют то Гурсом, то Гурком, то Гусом (при том, что имена «своих» богов: Перуна, Волоса, Мокоши, Дажьбога, даже в поздних памятниках письменности, как правило, не искажаются). А в новгородских и вообще в северорусских землях никаких свидетельств о Хорсе нет. Чуждость Хорса специально подчеркивалась в древнерусских текстах, например в «Беседе трех святителей» он назван «жидовином».

Однако известно, что божество с именем Хорс почиталось в Иране, и имя это означало «сияющее солнце». А в Киеве, помимо славянского населения, жило еще несколько влиятельных этнических групп, в том числе и иранцы – вооруженные воины из Хорезма, где почитание Солнца было главным государственным культом[20]. Выходит, что появление Хорса в пантеоне князя Владимира (при наличии у славян собственного бога солнца Дажьбога) было продиктовано чисто политическими причинами.

Впрочем, у историков есть основания считать, что жители южных земель Древней Руси, примыкавших к приазовским степям, достаточно оживленно торговали, а иногда и воевали с иранцами и могли воспринять некоторые религиозные воззрения последних, в том числе и представления о Хорсе, которые затем принесли в Киев. Недаром в «Слове о полку Игореве» говорится, что князь-оборотень Всеслав, который по ночам оборачивался волком и успевал в этом облике добежать до Тьмутаракани (города, который находился как раз в Приазовье), великому Хорсу «путь прерыскаше», т. е. пересекал.

Но если Хорс при всей странности его имени для славянского языка все-таки олицетворял собой всем понятный и важный культ Солнца и имел славянского «двойника» Дажьбога, то еще одно божество – Симаргл, введенное Владимиром в пантеон, вовсе не имело никаких корней в славянской культуре. О том, кто такой Симаргл, нет ни слова в русских источниках, и его имя также подвергается искажениям (в разных рукописях оно пишется то Симарьгл, то Семарьгл, то Сеймарекл) и даже разделяется на две части, в результате чего Симаргл превращается в Сима и Регла («и веруют в Перуна, и в Хорса и в Сима и в Регла и в Мокошь»). Но, кажется, это божество – тоже иранского происхождения. Одним из наиболее популярных иранских мифологических персонажей была сказочная птица Симург, изображаемая или в виде грифа, или в образе полусобаки-полуптицы, которая в XVI–XVIII вв. была даже государственной эмблемой Ирана. И вероятно, загадочного Симаргла также следует считать «знаком внимания» князя Владимира по отношению к иранским воинам, что еще раз доказывает: киевский пантеон имеет мало общего с реальными религиозными верованиями наших предков[21].

В списке богов киевского пантеона сразу после Дажьбога упоминается еще один бог со схожей структурой имени – Стрибог. Это имя встречается и в «Слове о полку Игореве», где внуками Стрибога названы ветры, что натолкнуло некоторых ученых на мысль считать Стрибога божеством ветра. Существует и другая версия, по которой Стрибог толкуется как «отец-бог», а первая половина имени божества считается родственной древнему индоевропейскому слову со значением «отец»[22]. Однако в последнее время признание получила гипотеза, согласно которой первая часть слова Стри-бог родственна глаголу «простирать» (с повелительной формой «про-стри»), «распространять», и, стало бы, имя Стрибог означает «распределитель, распространитель всеобщего блага». Если это предположение верно, тогда Стрибог и Дажьбог – божества, наделяющие людей божественным благом и распределяющие его на Земле.

Некоторые славянские божества, упоминания о которых мы находим в древнерусских памятниках, не попали в пантеон князя Владимира. В их числе оказался Сварог (Сварожич) – бог или дух огня. В поучениях, направленных против приверженцев язычества, говорится, что они «куры режут и огню молятся, зовя его сварожичем» или просто «огню сварожицу молятся». Если Сварог был богом огня вообще, а Дажьбог лишь его разновидности – Солнца, то не удивительно, что в Ипатьевской летописи Дажьбог именуется сыном Сварога: «Солнце же царь, сын Сварогов»[23].

Древнее божество огня не оставило в народной культуре никаких следов, но почитание огня как чистой, святой стихии прекрасно сохранилось до наших дней. Записанные в XIX–XX вв. народные представления об огне дают основание думать, что и Сварог в Древней Руси воспринимался как олицетворение стихии, а не оформившееся божество, и почитание огня у славян было скорее почитанием одной из сил природы – как воды, земли, деревьев, – чем поклонением одному из высших богов. В русских заговорах и других фольклорных текстах его называют «Царь-огонь». Вот заклинание, которое произносили над горячими углями: «Батюшко ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь…» Разжигая огонь в печи, приговаривали: «Царь-огонь, достанься, не табак курить – кашу варить…» Утром, затапливая печь и приступая к стряпне, хозяйка должна была перекрестить устье печи и произнести особый заговор: «Встань, царь-огонь! Царю-огню не иметь воли в моем доме, а иметь волю в одной вольной печи…»

Отношение к огню как к живому существу, которое требует к себе бережного и уважительного отношения, не терпит нечистоты и небрежения, а обидевшись, жестоко мстит, проявляется в поздних верованиях и ритуалах, связанных с огнем. У восточных славян имеется целый свод предписаний, как обращаться с огнем, чтобы не разгневать его и не запятнать его чистоту. Огонь не терпел осквернения, до него старались не дотрагиваться ножом или топором, чтобы «не поранить», в него запрещалось плевать, мочиться и кидать различные нечистоты, а также отправлять нужду поблизости. Нельзя было и заметать в печи той метлой, которой метут полы. Разжигание огня сопровождали молитвой, в этот момент прекращались ссоры и ругань. Нельзя гасить огонь, затаптывая его ногами. Его следует задуть или прижать рукой. В лесу и в поле часто оставляли непогашенные костры, давая огню возможность потухнуть самому по себе, и это делали вовсе не по небрежности, а из опасения прогневать священную стихию. До сих пор в деревнях можно услышать, что «огонь хочет пить», и это не что иное, как напоминание о древних жертвоприношениях огню. Поэтому требуется, чтобы в негорящей печи всегда были сосуд с водой и полено дров – «питье» и «еда» для огня. В противном случае огню станет в печи слишком жарко, и хозяйку, не уважившую его, он может наказать пожаром или болезнью, которая в народе называется «летучий огонь», или «вогник» (красная сыпь на лице). Западные украинцы еще в XIX в. справляли праздник огня, во время которого не работали и не разжигали огней. И повсеместно распространена легенда о том, как огонь наказал нерадивых хозяев.

Зажглись на чужом дворе два огня и стали разговаривать:

– Ох, брат, погуляю я на той неделе! – говорит один.

– А разве тебе плохо? – спрашивает другой.

– Чего хорошего: печь затапливают – ругаются, вечерние огни затепливают – опять бранятся…

– Ну, гуляй, если надумал, только нашего колеса на вашем дворе не трогай. Мои хозяева хорошие: зажгут с молитвой и погасят с молитвой.

Не прошло и недели, как двор у плохих хозяев сгорел, а чужое колесо, которое валялось на том дворе, осталось целым.

Огню приписывались очистительные и целебные свойства. В русской традиции было принято на все праздники, связанные с зимним и летним солнцеворотами, с днями весеннего и осеннего солнцестояния, разжигать на улице ритуальные костры. Через огонь прыгала молодежь на Ивана Купалу, а также молодые супруги на второй день свадьбы, чтобы обеспечить себе богатство и потомство. Огонь в домашнем очаге был символом счастья и богатства (недаром горящие угли у русских называют богатье, богач). В давние времена, когда в деревнях не было ни спичек, ни огнива, а огонь поддерживали, оставляя в печи тлеющие угли, которые утром приходилось раздувать, крестьяне неохотно давали взаймы угли или горящую головню, считая, что с ними может уйти из дома удача и достаток. Особенно опасным считалось давать кому-либо огонь в начале пахоты, сева, сбора урожая, в дни рождения детей и появления приплода скота.

В народе различали четыре вида огня. Самый чистый и благотворный – так называемый живой или новый огонь – это огонь, добытый трением двух кусков дерева. Такой огонь обязательно добывали во время эпидемий и мора скота, чтобы отвратить беду. Для этого в селе гасили все без исключения печи, костры и даже лучины, так как старый огонь считался оскверненным. Затем мужчины приступали к добыванию огня первобытным способом – с помощью трения одного сухого бревна о другое. Запрещалось присутствовать и участвовать в этом обряде «нечистым» мужчинам, т. е. тем, кто не вымылся после супружеского общения с женой, а иногда также и всем женщинам. От полученного таким образом маленького пламени разводили костер, через который прогоняли все сельское стадо и перешагивали все жители села, чтобы предохранить себя и скот от заразы. От этого же пламени зажигали печи и лучины во всем селе, а также приносили огонь в церковь, потому что считали, что он угоден Богу.

Вторым по степени священности и благотворности, хотя и значительно более слабым, чем живой, считался огонь, высеченный из огнива. Белорусы добывали огонь с помощью огнива в особо торжественных случаях, например для приготовления свадебной пищи, даже если в доме были спички или уже горел ранее разведенный огонь. Третьим и самым обыкновенным считался огонь, зажженный спичками, – колдуны и злые люди не могут с его помощью причинять вред, поэтому отдать чужому человеку спички не считалось опасным, в отличие от огня, полученного другими способами.

Наконец, особое место занимал огонь, возникший от удара молнии. Это страшный небесный огонь, которым Бог (или св. Илья) поражает нечистую силу. Считалось, что погасить такой огонь водой невозможно – пламя разгорается еще сильнее. Поэтому пожары, случившиеся от удара молнии, гасили молоком от черной коровы, квасом или яйцами, которые бросали в пламя. Огня, возникшего от удара молнии, боялись и старались не вносить его в дом.

Как видим, древнерусские памятники лишь отчасти отражают реально существовавшие культы языческих божеств. Некоторые из них, попавшие в список «официально значимых» богов, даже не являлись собственно славянскими и вряд ли были знакомы простым людям. Другие, как, например, божество огня, стоявшие гораздо ближе к каждодневным потребностям людей, видимо, не успели «дорасти» до уровня высших богов и не попали в создававшийся князем Владимиром государственный пантеон.

Большинство упомянутых здесь имен высших богов, вероятно, уже к XVI–XVII вв. было предано забвению, а их функции перешли к разным христианским святым (а иногда и к самому Богу). Но с уходом из памяти языческих божеств у восточных славян стал формироваться народный культ святых, сильно отличавшийся от канонического православного. В этом культе почти никакого внимания не уделяется подвигам, которые совершил святой, или мучениям, которые он претерпел во имя веры, зато особо почитается способность того или иного святого оказывать покровительство в определенной сфере жизни. Например, считается, что святой Василий Кессарийский покровительствует разведению свиней, а святые Флор и Лавр – коневодству. Святитель Николай оберегает людей в дороге, поэтому его образ принято брать с собой в путешествие. Такое отношение сближает народный культ святых с языческим поклонением различным божествам, каждое из которых имело свои определенные «обязанности».

Почитание сил природы

Помимо высших богов, у восточных славян существовали божества рангом пониже – они властвовали над плодовитостью людей и скота, урожаем на полях, плодородием почвы. От их благосклонности древнерусский крестьянин зависел гораздо больше, чем от покровительства далеких и не слишком понятных высших богов. Все эти божества были тесно связаны с ежегодными природными изменениями, с кругом хозяйственной деятельности.

Ярило

Хотя в древнерусских письменных источниках не сохранилось свидетельств о Яриле, это божество оставило значительный след в поздних народных верованиях, и на основании дошедших до нас календарных обрядов восточных славян в его честь мы можем достаточно надежно восстановить его образ[24]. Эту задачу облегчает и то, что в современных восточнославянских языках встречается немало слов, однокоренных имени бога. Древний корень яр-, к которому восходит имя Ярилы, означал весну, а также состояние любви и готовности произвести потомство. Глагол ярить(ся) в русском языке имеет значения «горячиться, кипятиться, а также разжигать любовное желание», в украинском – «багроветь, сердиться, пылать». Слово ярость в некоторых русских диалектах означает «похоть, возбужденное состояние в период течки у животных», а в украинских – «страстность, пыл, любовную готовность»[25].

Крестьяне справляли празднества в честь Ярилы вплоть до начала XX в., и назывались они «Ярилиными игрищами», «Ярилиными гуляньями» или просто «ярилками». «Ярилины гулянья» обычно происходили с апреля по июнь (до Петровского поста), и, как правило, их приурочивали к какому-либо церковному празднику, хотя характер празднества был очень далек от православных правил поведения. Одно из самых старых описаний «Ярилиных игрищ» оставил преосвященный Тихон Задонский. В мае 1765 г. он наблюдал в Воронеже, как на традиционное место празднования Ярилы «множество мужей и жен старых и малых детей… собралось. Между сим множеством народа я увидел иных почти бесчувственно пьяных, между иными ссоры, между иными драки, приметил плясания жен пьяных со скверными песнями». Собравшиеся выбирали парня, который должен был изображать Ярилу, наряжали его в обвешанную бубенчиками и колокольчиками одежду, голову убирали цветами, а в руки давали колотушку. Он возглавлял шествие, а остальные шли следом, изо всех сил колотя в барабаны или печные заслонки.

Эти игрища и в конце XIX в. носили самый разгульный характер: все собравшиеся пили безо всякой меры, пели нескромные песни, плясали, разбивались на парочки. Недалеко от Рязани ярилки праздновали ночью. Неженатая молодежь – семейных на гулянье не допускали – собиралась на холме, который назывался «Ярилина плешь», и разжигали костер. Этнограф, описавший этот обычай по рассказам местных жителей, спросил у одного из участников игрищ, кто же такой Ярила, и получил ответ: «Он, Ярила, любовь очень одобрял». А название «Ярилина плешь» восходит к очень древним по происхождению, однако существовавшим еще в начале XX в. обрядам «погребения Ярилы», совершавшимся поздней весной или в начале лета. Во время таких обрядов, сопровождавшихся веселыми гуляньями и пьянством, из деревянного обрубка, веток и тряпок делали куклу, изображавшую мужчину с его естественными половыми принадлежностями. Куклу клали в гробик, и пьяные бабы закапывали его с разными причетами. В окрестностях Владимира, например, этот праздник назывался «Ярилову плешь погребать». Если знать, что во многих русских говорах словом плешь называют детородные органы, то становится понятным и название холма, на котором праздновали «ярилки», и смысл обрядового погребения Ярилы – побудить землю стать более плодородной.

В Белоруссии в конце прошлого века «Ярилины гулянья» праздновали в конце апреля. Крестьяне выбирали красивую девушку, наряжали ее в белые одежды, на голову ей надевали венок и сажали на белого коня. Хоровод девушек, также с венками на головах, сопровождал коня к полю, распевая песню:

Волочился Ярило
По всему свету,
Полю жито родил,
Людям дети плодил.
А где он ногою —
Там жито копою.
А где он ни глянет —
Там колос зацветет.

После принятия христианства некоторые черты Ярилы воспринял св. Юрий (Георгий). Во-первых, этому способствовали созвучие и смысловое сходство имен Ярилы и Юрия: слова с корнем юр- имеют значения, сходные со словами, образованными от корня яр. В народном культе св. Юрия также можно усмотреть черты Ярилиных игрищ. Например, в Полесье весной, на Юрьев день принято было кувыркаться и попарно – парень с девушкой – кататься с боку на бок по полю. Местные жители так объясняли смысл праздника: «Катались на Юрия по житу. Раненько, до восхода солнца. С хлопцем покатаешься – чтоб хлопец любил. Чтобы любились, чтобы “прикочнулся” ко мне, чтобы взял меня замуж».

Во-вторых, народный культ приписывал св. Юрию покровительство урожайности нив и плодовитости скота. В церковном календаре св. Юрию было посвящено два праздника – весенний и осенний (23.04 / 6.05 и 26.11 / 9.12), и приходились эти даты как раз на начало и конец теплого времени года, а следовательно, и сельскохозяйственных работ. Пастбищный сезон продолжался от «весеннего Юрия», когда скот первый раз по весне выгоняли на пастбище, до «осеннего», когда скот на зиму загоняли в хлев. «Весенний Юрий» начинал лето. В народе считали, что у св. Юрия хранятся ключи, которыми он отмыкает весну и землю, скованную зимними холодами. В белорусской песне Юрия просят: «Подай, Юрью, звонки ключи, отомкнуть красну весну, теплое лето».

Напоминает «ярилки» и обряд, совершавшийся в день «весеннего» Юрия в некоторых местах России. В этот день в селе выбирали красивого парня, украшали его зелеными ветками и травами, а на голову клали большой круглый пирог. Он шел с этим пирогом в поле, а хоровод девушек сопровождал его с такой песней:

Святой Юрий по полям ходил
Да жито родил.

Трижды обойдя вокруг засеянных полей, участники обряда разводили костер, а принесенный пирог делили на всех и съедали. Все эти действия должны были способствовать хорошему урожаю.

Представление о власти Юрия над плодородием земли отразилось и в обычаях засевать в этот день огород. Сеять, по обычаю, должна женщина, притом раздевшись донага, так как ее женская плодородная сила соединяется с плодородием Юрия.

В день святого Юрия сеют огурцы. Да вот уже женщина скинет сорочку и сеет в грядку, которую приготовила накануне. Сеет и говорит: «Юрий, Юрий, роди огурочки, ведь я уже без сорочки». А у нас один мужик засел в кустах, когда женщина сеяла огурцы. Она сеет и говорит: «Юрий, Юрий, роди огурочки, ведь я уже без сорочки!» А он за кустом сидит и говорит: «Урожу, урожу!» Она прислушивается, а он повторяет: «Я же тебе говорю, что урожу!»

А вот как рассказывают о праздновании «весеннего» Юрия в Полесье.

На Юрия идет вся семья – дети, родные, в поле. Берут провизию: яйца, мясо, сало, водку и хлеб. Расстилают скатерть на поле, садятся и говорят: «Господи, помоги на все доброе». И пообедают, немного песни попоют. А после остатки еды и кости закапывают там, где жито посеяно. Поедят, а остатки, крошки посыплют по житу. И в жите катаются, и дети катаются в жите. И дети берут красные яйца и катают их по житу. Обязательно нужно, чтобы были крашеные яйца, как на Пасху. Их красят накануне Юрьева дня. Дети берут крашеные яйца и бьются ими – у кого яйцо крепче. А после очищают и едят, а скорлупки закапывают в поле. И взрослые катаются по житу. И взрослые, как пьяные, как пьяные, катаются.

На «весеннего» Юрия крестьяне обязательно ходили в поле смотреть жито. Хозяин клал в жито каравай хлеба, отходил на несколько шагов и замечал, «спрятался» ли хлеб во всходах.

На Юрия в жито идут, пирог кладут. Берут пирог такой испеченный, длинненький. И если жито уже так высоко, что пирог «спрятался», что его не видно в жите, значит, будет хороший урожай.

Купала (Купало)

Если по обрядам и сохранившимся описаниям мы можем восстановить первоначальный образ Ярилы, то имя Купала существует только в названии народного праздника Ивана Купалы, отмечаемого в ночь на Рождество Иоанна Крестителя (24.06 / 7.07), и, скорее всего, обозначает персонификацию этого праздника, а не какое-либо божество. Сведения о том, что Купала – действительно имя божества[26], а не просто название праздника, содержатся лишь в поздних средневековых источниках, в частности в Густынской летописи начала XVII в.: «Сему Купалу память совершают в навечерие Рождества Иоанна Предтечи… с вечера собирается простая чадь (простые люди. – Авт.) обоего полу и сплетает себе венцы из съедобных трав или корений и, препоясавшись растениями, разжигают огонь, где поставляют зеленую ветвь, и, взявшись за руки, около обращаются окрест оного огня, распевая свои песни, через огнь перескакивают, самых себя тому же бесу Купалу в жертву приносят. И когда нощь мимо ходит (проходит. – Авт.), тогда отходят к реке с великим кричанием… умываются водой». Подобные языческие обычаи, естественно, строго порицались церковью, поэтому в том же XVII в. среди вопросов, которые священник был обязан задать верующему на исповеди, был и такой: «К Рождеству праздника Иоанна Предтечи бесчиния какова и плясания не творил ли? В лес по траву и по корение не ходил ли?»

Имя Купала современные лингвисты возводят к праславянскому глаголу купати, который обозначал ритуальное омовение, погружение в воду. Если это так, то само имя Иван Купала можно считать славянским соответствием имени Иоанна Крестителя (не забудем, что крещение совершается троекратным погружением в воду). Время, на которое приходится праздник Купалы, – дни летнего солнцестояния, когда цветение природы достигает своего пика. Вероятно, существовавший ранее языческий обряд, связанный с этими днями, позже совпал с христианским праздником Рождества Иоанна Крестителя, и христианский святой стал олицетворением древнего обряда. Смысл праздника в народе стали понимать как массовое ритуальное купание, после которого разрешалось купаться в реках и открытых водоемах.

Купальские обряды справляли у восточных славян (в частности, в Полесье) вплоть до конца XX в., причем тщательно соблюдали все основные древние элементы: возжигали огонь, купались в реке или обливали друг друга водой, топили в воде чучело, тщательно исполняли все охранительные ритуалы, направленные против нечистой силы, а также совершали магические действия с цветами и травами, которые, как считается, в эту ночь приобретают чудесные свойства. Молодежи в этот день дозволялось нарушать установленные нормы поведения.

На Купайлу березу срубают, закапывают в землю, убирают, цветы делают из бумаги, живые цветы вешают и уже танцуют, скачут и прыгают через огонь и поют. А как расходятся, ветки этой березы ломают и домой несут, чтобы скорее замуж выйти.

Возили дрова в кучу, вбивали в середине такую высокую жердь, наверх цепляли конский череп и палили эту кучу, и называли ее купайло, купайлу палили. Ну и кидали в конский череп чем попало, сбивали его и называли ведьмой эту голову, это уже сама ведьма. Собьют и кинут в огонь и сожгут – и все, ведьма уже сгорела. А сами гуляют, играют около костра, начиная с вечера[27].

Главное обрядовое действо ночи на Ивана Купалу – разжигание костров и прыжки через них. Оно преследовало сразу две цели. Во-первых, в народе считали, что чем выше будут прыгать участники праздника, тем выше уродятся хлеб и лен, а во-вторых, это помогало отогнать нечистую силу, которая особенно опасна в эту ночь. В Полесье и в XX в. ритуальные купальские костры разжигали древним способом – трением одного куска дерева о другой добывали «живой» огонь. Костры обычно разжигали на берегу реки или озера, а в их центре устанавливали высокие шесты, к которым прикрепляли старые колеса или пучки соломы. Горящее колесо – это, конечно, символ солнца. Их, а также горящие бочки и другие круглые предметы скатывали с холмов и пригорков. Все эти ритуальные действия должны были побудить солнце светить ярче, дать больше тепла для отличного урожая. Рядом с кострами часто устанавливали ритуальное деревце и называли его купало.

Дерево украшают и говорят: «Вот стоит купало». Ну если рядом нет растущего, то срубают где-нибудь и втыкают рядом с костром. Срубали «мужское» дерево – дуб, клен. Вот береза – женщина. Купальское дерево украшали – с поля жито рвали, колосья брали, да плели, да скручивали венки и вешали на дерево, обкручивали дерево колосьями. Танцевали все – возьмутся за руки и танцуют и женщины, и дети. Кончится праздник, дерево остается стоять, а венки в огонь бросали.

Праздник Ивана Купалы содержит остатки поклонения солнцу. С ним также был связан обычай наблюдать на рассвете после купальской ночи, как солнце «играет», «купается», «красуется», «радуется», т. е. как бы пляшет, гуляет по небу, переливается разными цветами. На Орловщине, например, перед восходом солнца сажали парня и женщину верхом на два колеса, и они должны были изображать жениха и невесту. Затем разыгрывался полный свадебный обряд – от сватовства до венчания. Когда же солнце всходило, бабы скидывали сарафаны, распускали волосы и в одних сорочках бегали по деревне, преследуемые парнями. У тех, кто не снял одежду, разрывали вороты рубах или сдергивали пояса. Девушки в это время свистели, плясали и пели[28].

Другая важная часть обряда праздника Купалы была связана с водой. В эту ночь девушки и парни «играли в воду»: обливали друг друга, и при этом считалось, какую девушку парню удастся облить водой, та и выйдет за него замуж. Принято также было делать куклу, которую в некоторых местах называли Купалой, а в некоторых – Костромой. Эту куклу с пением и плясками несли к реке и топили. В этот день на Украине пели:

Ой, купался Иван,
Да и в воду упал,
Белых квиток (цветов. – Авт.) нарвал
И всем деткам раздал.
Иване, Иване, го!

Для того чтобы уничтожить нечистую силу, которая получает большую свободу в эту ночь, на купальском костре сжигали чучело ведьмы, изготовленное из тряпок и соломы, или символы ведьмы, например конский череп или кости животных. Кое-где такое чучело называли Бабой-ягой.

Бабу-ягу делали на палке, чтобы дети убегали и к огню не подходили. Поставят две палки да платок завяжут, сделают пугало такое, руки сделают, голову. Накануне Ивана Купалы вечером. Баба стоит на палке. Стоит эта Баба-яга около того места, где жгли солому. Бабя-яга – порвана нога. Мы же ее обкрутили тряпками порванными. А потом пораскидают все и в яму какую-нибудь выбросят. Та женщина, которая умела ворожить, она и разрывала чучело. Как прошел Купало, так и разрывали.

Чтобы нечистая сила не проникла в дом, в дверные и оконные косяки, под порог и под крышу втыкали жгучие и колючие растения – крапиву, ветки шиповника и ежевики.

На Ивана Купалу обязательно собирали цветы и травы, веря, что в эту ночь они обладают особыми лечебными и чудодейственными свойствами. Растения собирали до восхода солнца, причем обязательно нечетное количество, свивали из них венки, которые затем хранили в доме и использовали для лечения болезней. Наиболее раннее описание сбора трав днем перед Рождеством Иоанна Крестителя читаем в послании игумена одного из псковских монастырей князю Дмитрию Владимировичу Ростовскому за 1505 г. В нем говорится, что женщины – «жены-чаровницы» в эту ночь в полях, лугах и дубравах собирают травы и корни, произнося заговоры – «с приговоры сотонинскими» «на пагубу человекам и скотам». В эту ночь магические свойства приобретал, например, подорожник, который следовало сорвать зубами. Девушки клали листочки подорожника под подушку и загадывали о женихе, веря, что суженый непременно приснится.

Повсеместно существовало поверье о том, что в купальскую ночь – единственную ночь в году – цветет папоротник и что сорвавший этот цветок получает способность понимать язык животных или отыскивать клады. Желающий сорвать цветок папоротника должен пойти в лес незадолго до полуночи, очертить вокруг себя руками круг, спасающий от нечистой силы, сесть внутри этого круга и не трогаться с места, как бы ни пугала и как бы ни выманивала его нечисть. Сорвав распустившийся в полночь цветок, смельчак должен не оглядываясь уйти из леса, иначе нечистая сила не только отнимет цветок, но и разорвет его самого. Впрочем, верили и в то, что человек может заполучить цветок папоротника, сам не зная этого.

Один человек накануне Ивана Купалы потерял в лесу корову и остался ее искать. Случайно упал ему в лапоть цветок папоротника. Он сразу узнал, где находится потерянная корова, нашел ее и пригнал домой. Ему вдруг стало ясно, где закопаны разные клады. Пришел он домой и говорит жене: «Давай лопату, пойду выкапывать деньги». – «Да надень другие онучи, – сказала жена, – эти у тебя промокли». Муж стал переодеваться, выронил цветок папоротника и сразу все забыл.

В другой быличке черт хитростью выманивает у мальчика его башмак, в который попал цветок папоротника.

Один хлопчик накануне Ивана Купалы искал в лесу пропавших волов. И цветок папоротника упал ему в башмак. Хлопец сразу же понял, где находятся его волы, и быстро нашел их. Вышел он на дорогу и видит – едет пан в бричке на хороших лошадях. Пан остановился и сказал мальчику: «Давай меняться – я тебе дам своих лошадей, а ты мне свои башмаки». Парень удивился, но снял башмаки и отдал их пану, а себе взял бричку и коней. Только взял он в руки вожжи и хотел ехать, глядь – а у него в руках лыко, а вместо коней – три палки.

В купальскую ночь допускались всякие вольности в поведении, в частности в отношениях между мужчинами и женщинами. Вот что писал уже упомянутый нами псковский игумен: «Когда приходит великий праздник день Рождества Иоанна Предтечи, и тогда во святую ту нощь мало не весь град взмятется и взбесится… стучат бубны и глас сопелей и гудят струны, женам же и девам плескание и плясание… всескверные песни, бесовские угодия свершаются, и хребтам их вихляние, и ногам их скакание и топтание, тут есть мужам и отрокам великое прельщение и падение, то есть на женское и девическое шатание блудное воззрение, такоже и женам замужним беззаконное осквернение и девам растление».

Даже в XX в. купальские бесчинства не были редкостью. Парни гуляли всю ночь по селу, забрасывали куда ни попадя возы и лодки, затягивали на крыши домов жерди и бревна, затыкали печные трубы бочками или ветошью, загромождали улицу разным старьем, выводили коров из хлева и привязывали их к дверям дома. Чаще всего молодые люди «бесчинствовали» таким образом во дворах нравившихся им девушек, и такое поведение считалось своеобразной формой ухаживания.

В Древней Руси верили не только в высших и низших богов – наши предки наделяли сверхъестественными свойствами всю природу: землю, воду, воздух, растения, камни, огонь. Языческая вера, заставлявшая человека относиться ко всему в природе как к живым существам, породила особые представления о душе – отдельной от физической оболочки невидимой сущности, которая обеспечивает жизнь и которой обладает не только человек, но и все элементы природы.

Земле, камням, деревьям, огню, водным источникам поклонялись еще в XV–XVI вв. Об этом свидетельствуют гневные обличения служителей церкви: «А другие к колодцам приходят и в воду мечут, Велеару жертву принося. А другие огню и камням, и рекам, и источникам, и берегиням, и в дрова. Не только прежде, в язычестве, но многие и ныне это творят». В грамоте митрополита Макария (1534 г.) говорилось: «Многие христиане молятся по скверным своим мольбищам деревьям и камням» и предписывалось «в селах и в лесах те скверные мольбища, каменья и деревья везде разорять и истреблять и огнем жечь».

Культ Матери-Земли

Землю славяне почитали не только в языческие времена, но и много веков спустя. Плодородие Земли, ее способность рожать хлеб и кормить людей делали ее в глазах человека всеобщей матерью[29]. В поговорках и благих пожеланиях землю называют святой и считают ее символом богатства: «Будь богат, как земля святая!» Она же – воплощение здоровья и чистоты. На Украине, например, до сих пор головную боль лечат землей, прикладывая ее к больному месту с приговором: «Как здорова земля, так бы и моя голова была здорова!» Старообрядцы перед едой за неимением воды моют руки землей, приписывая ей не меньшую очищающую силу.

Почтительное отношение к Матери-Земле породило множество строгих запретов и предписаний, нарушение которых хотя бы одним членом земледельческой общины грозило возмущением оскорбленной стихии и наказанием всей общины неурожаем, голодом, смертью. Все эти строгости обусловлены представлением о том, что Земля, как и женщина, в определенные периоды оплодотворяется, беременеет и разрешается от бремени урожаем. Например, до праздника Благовещенья (25.03 / 7.04) нельзя было копать, рыть, вообще трогать землю, вбивать в нее колья, разбивать колотушками комья и глыбы земли, потому что в этот период земля беременна и, если потревожить ее, она не сможет уродить хлеб[30]. Украинцы полагали, что тот, кто бьет землю, бьет по животу родную мать. Запрет бить землю, трогать ее и даже ходить по ней босиком на Троицу, когда, как полагали, земля – именинница и должна отдохнуть от людей, существовал у восточных славян еще в начале ХХ в. Вот как об этом рассказывают в Полесье.

Нельзя копать, пахать, городить изгороди до Благовещенья, иначе будет засуха. Бог открывает землю на Благовещенье. После этого дня уже можно все делать. Говорят, что до Благовещенья все спит, пока не благословится. До Благовещенья земля закрыта, раз Бог не благословил. Если кто-то сделал забор до Благовещенья или копал землю – нарушил закон от Бога. Грех от Бога, великий грех. За это дождя не бывает. Говорят, что будет засуха, голод, неурожай.

Общие для европейских мифов представления о том, что небо и земля – супруги, что небо оплодотворяет землю дождем и по истечении срока она разрешается новым урожаем, существовали и у славян. В одном из древнерусских заклинаний говорится: «Ты, небо, отец, ты, земля, мать». Отголоски представлений о том, что земля оплодотворяется дождем, можно проследить и в позднейших русских верованиях. На севере, например, считается, что, если во время свадьбы идет дождь, молодые будут плодовиты и счастливы в потомстве.

В восточнославянской сельскохозяйственной магии с глубокой древности сохранялись обряды, имитирующие соитие с землей для того, чтобы побудить ее к рождению богатого урожая. Для этого из сельской общины выбирали многодетную пару (иногда – несколько), которая должна была на весенней ниве вступить в супружеские отношения. Позднее супруги только перекатывались по полю. Символической заменой соития с землей была нагота: начиная засевать поле, хозяин раздевался донага или хотя бы снимал штаны, чтобы обеспечить себе хороший урожай. С этой же целью еще относительно недавно в России зарывали в землю изображение мужского полового органа[31].

В христианские времена древнее славянское почитание Земли оказало большое влияние на особенности поклонения Богородице. В народе говорили, что у человека три матери: «Первая мать наша – Пресвятая Богородица, которая родила Спаса всего мира… вторая мать наша – Земля, ибо от земли созданы и в землю паки пойдем; третья мать наша, которая в утробе нас носила и по рождестве нашем нечистоту обмыла…» Многие элементы почитания Земли были перенесены на Богородицу. Когда, например, во время засухи 1920–1921 гг. крестьяне, отчаявшись, пытались разбивать комья засохшей земли, женщины останавливали их, утверждая, что они бьют саму Пресвятую Богородицу. По той же причине запрещалась матерная брань – в ней видели оскорбление не только женщины, но и одновременно Земли и Богоматери: «Матерно ругаться грех, ты мать сыру землю ругаешь, потому что мать сыра земля нас держит, матерь Господняя в землю проваливается от этой ругани…» В одном из духовных стихов сам Христос запрещает матерно браниться, грозя, что земля обидится и не будет давать плодов – «будет земля яко вдова».

Поскольку земля считалась общей матерью, а в христианскую эпоху часто ассоциировалась с Богоматерью, в некоторых русских еретических сектах было принято каяться в грехах не священнику, а Земле. Константинопольский патриарх писал об этом: «А кто исповедается к земли, то исповедание несть ему в исповедание (т. е. не считается исповеданием. – Авт.): земля бо бездушная тварь есть, и не слышит, и не умеет отвечать». Но это не помогало. Земле не только исповедовались в грехах, ее молили об исцелении от болезней, приносили ей в дар пищу. Так, больные лихорадкой отправлялись на то место, где к ним, по их мнению, пристала болезнь, сыпали на землю крупу и говорили: «Прости, сторона – мать сыра Земля! Вот тебе крупиц на кашу!»

Земля почиталась как чистая, святая стихия – ею клялись в знак нерушимости и верности своего слова. Если возникал спор о том, где должна проходить граница земельных владений, один из спорящих клал себе на голову кусок земли, вырезанной вместе с дерном, и шел там, где, как он считал, должна проходить верная граница. Считалось, что лжесвидетеля Земля задавит, и потому такое показание обретало силу доказательства. Иногда в подобных случаях землю клали в рот, на спину, за пазуху и произносили: «Пускай эта Земля меня задавит, если я пойду неладно»[32]. Вера в нерушимость клятвы землей была так сильна, что при составлении государственного генерального земельного плана 1744 г. решение спорных вопросов «с землей на голове» принималось как вполне законное. Силой доказательства обладал также обычай целовать землю и съедать комок земли. Человек, подозреваемый в поджоге, краже скота или другом тяжком преступлении, мог оправдать себя, проглотив комок земли или поцеловав землю перед мирским судом. С него сразу снимались все подозрения, потому что обманывать при клятве землей не решались – лжесвидетель рисковал навлечь на свою голову страшные несчастья.

С культом Матери-Земли связан древний обычай брать с собой родную землю, отправляясь в путь, уходя надолго из дома (например, на заработки) или переселяясь в другие места. При этом горсточку земли выгребали из-под печи, другую – из-под столба, на котором держатся ворота, а третью брали с перекрестка дорог. Во время закладки дома на новом месте горсть родной земли высыпали под фундамент, полагая, что она защитит от напастей и поможет семье на чужой стороне. Приезжая на чужбину, высыпали себе под ноги родную землю и, наступая на нее, говорили: «По своей земле хожу». Если же человек умирал на чужбине, хранимую им землю с родины сыпали в могилу, чтобы он лежал «в своей земле». Этот древний русский обычай печально напомнил о себе после 1917 г., когда, навсегда покидая страну, люди увозили в эмиграцию пригоршню родной земли[33].

Культ воды

Почитая Мать-Землю, наши предки поклонялись и воде. В древнерусских рукописях можно прочитать о молитвах и гаданиях возле нее, о лечении водой, о заключении браков и союзов и принесении клятв, о жертвоприношениях воде, в том числе и человеческих. Воде славяне поклонялись во всех ее видах – рекам, озерам, дождю небесному и даже колодцам[34]. О поклонении славян водной стихии упоминает еще византийский историк Прокопий Кессарийский. Славяне, пишет он, «почитают… и реки и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания»[35]. Другой византийский историк рассказывает, что воины князя Святослава, похоронив павших в битве товарищей, погружали в волны Дуная петухов и младенцев.

Главным смыслом поклонения водным источникам было вызвать дождь во время засухи – ведь в понимании язычника земная вода тесно связана с водой небесной и воздействие на источник земной воды обязательно повлияет на появление небесной влаги – дождя. В соответствии с логикой славянина-язычника, чтобы открыть закупорившиеся небесные «источники», которые дают дождь, нужно отворить земные ключи. Для этого в засуху в селе и ближайшей округе находили не действующие уже, закрытые, заброшенные старые колодцы и источники, открывали и расчищали их, служили около них молебен, добывали из них воду и обливались ею. Иногда с этой же целью раскапывали ключи на дне высохшей реки или же пахали плугом ее русло[36]. Рукопись XIII в. порицает тех, кто молится у колодца и приносит ему жертвы во время засухи: «Эту требу сотворяет, у колодца дождя ища, забыв, что Бог на небесах дождь дает, не настоящим богам жертвы приносит и Бога, сотворившего небо и землю, раздражает». Однако эти древние ритуалы на протяжении веков исполнялись крестьянами во время сильной засухи, и рассказы о них до сего времени записывают этнографы и фольклористы в Полесье и на Карпатах.

Конечно, в последние века эти ритуалы имели вполне христианскую форму: к источнику шли вместе со священником, несли иконы и хоругви, читали молитвы, освящали воду, но под всем этим ясно видны следы древних языческих треб. В колодец во время засухи бросали, сыпали или лили все, что только можно: зерна мака, льна, пшеницы, жита, горох, капусту, чеснок, лук, соль, хлеб, борщ, цветы, деньги, целые и битые горшки, освященную воду. Обычай сыпать в колодец зерно имел чисто магическое значение – высыпание множества мелких, дробных зерен мака или льна должно было вызвать густой, частый дождь. Если хотели, чтобы дождь был крупным, сыпали горох. Ритуальное кормление колодца хлебом, солью, а также борщом (горшок с борщом в таких случаях принято было красть у соседей) оставило следы и в детских песенках:

Дождику, дождику,
Сварю тебе борщику,
А мне каша, тебе борщ,
Чтобы шел густейший дождь.

Почтительное отношение к воде отмечено запретами плевать и мочиться в воду, считалось, что нарушитель плюет в глаза самому Богу или своим родителям. Поблизости от воды не следовало говорить или делать что-либо плохое – вода может оскорбиться и отомстить. Вот как об этом рассказывает одна из современных быличек, записанных на Русском Севере.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Высшими богами принято называть языческие божества, которым приписывались наиболее общие, универсальные функции: управление миром, ведение войны, покровительство плодородию, урожаю, погоде, поддержка государственности и пр. К низшим божествам причисляют тех, кто «отвечает» за более узкие, конкретные сферы – духов природы, духов предков.

Вернуться

2

Древнерусские тексты, содержащие критику языческих верований, можно прочесть в книгах: Владимиров П.В. Поучения против древнерусского язычества и народных суеверий // Памятники древнерусской учительной литературы. Вып. 3. СПб., 1897; Гальковский М.Н. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. 1–2. М., 2000. (Первое издание: Т. 1. Харьков, 1913. Т. 2. М., 1916). См. также: Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь. Пг., 1914; Турилов А.А., Чернецов А.В. О письменных источниках изучения восточнославянских народных верований и обрядов // Советская этнография. 1986. № 1. С. 95–103; они же. К характеристике народных верований восточных славян (по данным письменных источников) // Истоки русской культуры. М., 1997. С. 99–110.

Вернуться

3

Среди письменных текстов, содержащих сведения о славянских богах, наибольший интерес представляют сочинение Прокопия Кессарийского «Война с готами» (VI в.), «Хроника» Титмара Мерзебургского (около 1012–1018); «Славянская хроника» Гельмольда (1163–1172); «Деяния датчан» Саксона Грамматика (2-я половина XII в.). Наиболее полную публикацию текстов античных, византийских и восточных авторов, содержащих упоминания о славянах, см.: Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1991. Т 2. М., 1995.

Вернуться

4

Полное собрание русских летописей. Т. 5. CПб. 1851. С. 73. Василий Иванович – великий князь Московский Василий III (годы правления 1505–1533), отец Ивана Грозного.

Вернуться

5

Наиболее значительные собрания материалов по восточнославянской традиционной культуре: Архив Русского Географического Общества (Петербург); архив Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева (Петербург), а также архивы экспедиций в отдельные восточнославянские территории, в частности Полесский и Карпатский архивы Института славяноведения РАН, архив кафедры фольклористики филологического факультета МГУ и др. (см.: Зеленин Д.К. Описание рукописей ученого архива императорского Русского Географического Общества. Т. 1–3. Пг., 1914–1916; Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание материалов Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева. СПб., 1993).

Вернуться

6

Славянское слово бог первоначально означало не только божество, но и долю, удел, богатство. Например, русское слово бог-атыйпервоначально означало «наделенный хорошей долей», а у-бог-ий – «лишенный доли». Славянское бог восходит к очень древнему индоевропейскому корню bhaga-, имевшему значение «наделяющий долей, счастьем». Это подтверждают и однокоренные слова современных славянских языков: укр. збiжжя – «зерновой хлеб», «имущество»; бел. збожжа – «зерно».

Вернуться

7

Представление о том, как могли выглядеть такие изображения, дает идол, найденный в середине прошлого века на дне реки Збруч на территории современной Подольской области и названный поэтому Збручским идолом. Он представляет собой четырехгранный каменный столб, на каждой грани которого вырезано изображение мужчины в высокой шапке, олицетворяющее собой какое-то божество. На одной из сторон он держит в руках кольцо, на другой – рог, на третьей – меч. В средней части столба под мужским изображением на каждой из сторон вырезаны женские фигуры, а с трех сторон в нижней части – схематические изображения человека. Какому богу принадлежал этот идол, до сих пор не известно, хотя некоторые исследователи без достаточных оснований называют его Святовитом (или Свентовитом). Поскольку Збручский идол был найден во владениях польских графов Потоцких, то по распоряжению владельца имения он был отправлен в Краков. В настоящее время находится в Краковском археологическом музее. Подробнее см.: Гуревич Ф.Д. Збручский идол // Материалы института археологии. М.; Л., 1941. № 6.

Вернуться

8

Хотя этнографические наблюдения ибн Фоцлана, ал Масуди и других арабских авторов традиционно упоминаются во всех классических работах по этнографии и истории славян, многие ученые сомневаются, всегда ли приводимые этими авторами сведения относятся именно к славянам, а не к скандинавам или другим этносам, с которыми славяне имели тесные связи.

Вернуться

9

Основными древнерусскими памятниками, содержащими списки языческих богов, являются: «Повесть временных лет» (начало XII в.), «Слово святого Григория… о том, как первые языческие народы покланялись идолам» (XIV в.), «Слово некоего христолюбца» (XIV – нач. XV вв.), «О требокладении идольском» (XIV в.), «Проложное житие князя Владимира» (XV в.), «Густынская летопись» (рубеж XVI–XVII вв.)

Вернуться

10

Спустя 8 лет после принятия крещения тот же Владимир «пришед в Киев изби (т. е. разбил) вся идолы и Перуна, Хурса, Дажьбога и Мокошь» («Проложное житие князя Владимира»).

Вернуться

11

В некоторых неканонических древнерусских текстах довольно долго продолжали совмещаться языческие и христианские представления о происхождении грома. Например, в древнерусской переделке византийской книги «Беседы трех святителей» один собеседник спрашивает другого: «От чего гром сотворен бысть?» Второй ему отвечает: «Два ангела громовые есть: елленский старец Перун и Хорс жидовин, два есть ангела молниевых». После этого снова следует вопрос: «Что есть гром и молния?» Ответ: «Ангел Господень летая, бьет крылами и гонит дьявола. Молнии суть свиты ангельские. И когда идет дождь, то дьявол стонет. И когда молния ходит, то с гневом ангел Господень зрит на дьявола…» (Цит. по: Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. СПб., 1996. С. 185). В этом тексте интересно осмысление двух славянских языческих божеств одновременно как ангелов (а это чисто христианское понятие), и как «иноплеменников», и как «нехристей», что является намеком на их языческое происхождение, поскольку прилагательное «еллинский» в древнерусской литературе очень часто служило синонимом слову «языческий».

Вернуться

12

Полабскими, или балтийскими, называют славян, проживавших на территории современной Германии по берегу Балтийского моря и вдоль реки Эльбы, по-славянски – Лабы. Основной религиозный центр полабских славян находился в городе Арконе на острове Рюген, где располагалось святилище наиболее почитаемого бога Свентовита. Это святилище и сам идол Свентовита были описаны Саксоном Грамматиком в работе «Деяния датчан». На центральной площади Арконы стоял красивый храм, в котором хранились деревянный идол с четырьмя головами и посвященное ему оружие. В правой руке он держал рог, ежегодно заполняемый вином, – по количеству оставшегося напитка судили о будущем урожае. Во время праздника по случаю уборки хлеба жрец храма смотрел, убавилось ли количество жидкости в роге. Если вина стало меньше, грядет неурожай. Свентовиту приписывались военные, магические и юридические функции. Ему был посвящен белый конь. Некоторые особенности культа Свентовита, в частности покровительство военному делу, сближают его с восточнославянским Перуном.

Вернуться

13

В 1951–1952 гг. археолог В.В. Седов производил раскопки в 4 км от Новгорода в урочище Перынь и обнаружил круглую площадку (диаметром 21 м), обнесенную рвом с 8 расширениями. В центре площадки сохранилась яма от столба. Подробнее см.: Седов В.В. Древнерусское языческое святилище в Перыни // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. 1953. № 50. С. 92–103; он же. Новые данные о языческом святилище Перуна // Там же. 1954. № 53. С. 105–108; Конецкий В.Я. Некоторые аспекты источниковедения и интерпретация комплекса памятников в Перыни под Новгородом // Церковная археология. Ч. 1. СПб.; Псков, 1995; Клейн В.Я. «Святилища» языческой Руси? // Живая старина. 1998. № 1. С. 5–7.

Вернуться

14

Софийская I летопись. Полное собрание русских летописей. Т. 5. С. 121.

Вернуться

15

Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию, составленное секретарем посольства Адамом Олеарием. М., 1870. С. 80–81.

Вернуться

16

Теория «основного мифа» была разработана в 60–70-х гг. XX в. В.В. Ивановым и В.Н. Топоровым, которые при создании своей реконструкции исходили из того, что славянская мифология является вариантом индоевропейской, а следовательно, при научном восстановлении утраченных фрагментов славянских мифов позволительно использовать для сравнения мифологические представления других народов, «родственников» славян по индоевропейской семье, в частности балтов и индоиранцев. В качестве собственно славянского материала для реконструкции В.В. Иванов и В.Н. Топоров наравне с поверьями и быличками широко использовали фольклорные тексты: песни, загадки, сказки, полагая, что и в них можно найти «осколки» славянских мифов. Согласно теории «основного мифа», у восточных славян существовал ряд мифологических сюжетов, объединяющих Перуна, Мокошь и Волоса (Велеса). Необходимо подчеркнуть, что теория «основного мифа» является лишь реконструкцией, опирающейся во многом на неславянские мифологические источники, поэтому ее соответствие реальной мифологии древних славян у многих ученых вызывает серьезные сомнения. См.: Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965; они же. Исследования в области славянских древностей. Лексические и фразеологические вопросы реконструкции текстов. М., 1974; Топоров В.Н. Предыстория литературы у славян. Опыт реконструкции. М., 1998.

Вернуться

17

В научной литературе такие божества принято называть хтоническими (от греч. htonos «земля»).

Вернуться

18

Иванова А.Ф. Словарь говоров Подмосковья. М., 1969. С. 267.

Вернуться

19

См.: Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С. 113.

Вернуться

20

Земли Хорезма располагались вокруг Аральского моря. В переводе с иранского Хорезм означает «солнечная земля». Подробнее об иранской этнической прослойке в Киеве и появлении Хорса в пантеоне кн. Владимира см.: Топоров В.Н. Об иранском элементе в русской духовной культуре // Славянский и балканский фольклор. М., 1989. С. 23–60.

Вернуться

21

Птичий облик иранского Симурга, попавшего в древнерусский пантеон под именем Симаргла, позволил некоторым ученым предположить связь этого божества с древнерусским мифологическим существом Дивом, который также имел птичий облик. Див упомянут в «Слове о полку Игореве» как существо, сидящее на верхушке дерева и своими криками предвещающее беду русскому войску («Див кличеть връху древа»), а в другом случае бросающееся с дерева на землю («Уже връжеся Див на землю»). Народные представления о Диве были записаны в XIX в. на Русском Севере: «Див – птица-укальница, серая, как баран, шерсть на ней, как войлок, глаза – как у кошки, ноги мохнатые, как у зверя; птица она вещая – села на шелом – ожидай беду. Сидит она на сухом дереве и кличет, свищет она по-змеиному, кричит она по-звериному; с носа искры падают; из ушей дым валит» (Цит. по: Барсов Е.В. «Слово о полку Игореве» как художественный памятник киевской дружинной Руси. Т. 1. М., 1887. С. 370.). Как видно из этой записи, Див – птица-предсказательница, крик которой предвещает поражение в битве или иную беду. Имя Дива родственно древнерусскому дивий – «дикий», «свирепый, злой». Предполагают, что после принятия христианства и исчезновения культа Симаргла/Симурга (если он все же успел сформироваться в Древней Руси) его функции постепенно перешли к мифологическому существу Диву. Подробнее об этом см.: Ворт Д. Див-Simurg // Восточнославянское и общее языкознание. М., 1978. С. 127–132.

Вернуться

22

Имеется в виду происхождение имени Стрибога от индоевропейского сочетания peter bhagos – «отец-бог», где первая часть имени бога Стри- родственна украинскому стрий «брат отца». См. об этом подробнее: Вей М. К этимологии древнерусского Стрибог // Вопросы языкознания. 1958. № 3. С. 96–97.

Вернуться

23

Божество по имени Сварожич, второе имя которого было Радгост, существовало также у полабских славян, но ему приписывались воинские функции, а идолы в Ретре – его культовом центре – были одеты в шлемы и панцири.

Вернуться

24

Западные славяне верили в бога с похожим именем – Яровит. В его честь в середине апреля отмечали праздник плодородия. В средневековых источниках сохранилась речь жреца Яровита, из которой ясно, что этот бог властвует над зеленью и плодами земли, он может даровать их людям или отнять у них. Кроме этого, Яровит считался богом войны. На стене его святилища висел золотой щит, который в случае войны несли перед войском. Подробнее о Яровите см.: Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянские языковые… С. 38–39.

Вернуться

25

Глаголы с корнем яр- в южнославянских языках имеют значения «распаляться, оплодотворять, спариваться». О том, как современная славянская лексика отражает языческие представления о Яриле, см.: Этерлей Е.Н. О семантике слов с корнем яр- (в связи с наименованием славянского божества Ярилы) // Диалектная лексика. 1975. Л., 1978. С. 102–114.

Вернуться

26

В книге «Синопсис, или Краткое собрание от разных летописцев о начале Славяно-Российского народа… Иннокентия Гизиеля», изданной в Киеве в 1673 г., Купала назван богом. Однако ряд современных ученых, например А.Л. Топорков, считают это имя просто названием праздника, а представление о Купале как о божестве является порождением книжной традиции XVIII в. См.: Топорков А.Л. Кабинетная мифология // Славянская мифология. М., 2002. С. 212.

Вернуться

27

Подробнее см.: Толстая С.М. Материалы к описанию полесского купальского обряда // Славянский и балканский фольклор. Генезис, архаика, традиции. М., 1978. С. 131–142.

Вернуться

28

Подробнее об «игре» солнца и связанных с ним обрядах см.: Лепер Е.Р. Южновеликорусский обряд «караулить солнце» // Этнография. 1928. № 2. С. 32–64; Толстая С.М. Солнце играет // Славянский и балканский фольклор. Духовная культура Полесья на общеславянском фоне. М., 1986. С. 8–11.

Вернуться

29

В заговоре, который читают при сборе лекарственных растений, чтобы они пошли на пользу, землю называют всеобщей матерью, а людей – ее детьми:

Гой, земля еси сырая,
Земля матерая,
Матерь нам еси родная!
Всех еси нас породила,
Воспоила и вскормила
И угодьем наделила;
Ради нас, своих детей,
Зелий еси народила…

(Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. I. М., 1994. С. 145).

Вернуться

30

Понимание земли как женского организма встречается в одной из русских «заветных» сказок, где земля сопоставляется с женским телом: груди – «сионские горы», живот – «пуп земной», vulva – ад кромешный (Афанасьев А.Н. Русские заветные сказки. М., 1992. С. 92). В свою очередь, и женский организм сопоставлялся с плодоносящей землей, как, например, в русской загадке о беременной женщине: «Посеял Бог пшеницу, этой пшеницы не выжать ни попам, ни дьякам, ни простым мужикам, пока Бог не пособит».

Вернуться

31

Характерно, что, согласно церковным постановлениям, мужчине запрещалось лежать ничком на земле, поскольку этот поступок рассматривался как блуд с землей. Так, в церковном уставе, определяющем наказание за те или иные прегрешения, читаем: «Если же отца и мать лаял или бил, или на земле, лежа ниц, как на жене играл, 15 дней епитимии». Об этом же говорится и в исповедальной формуле: «Согрешил, ниц лежа на земли… глумом подобие блуду сотворил» (Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 2. М., 1994. С. 70.)

Вернуться

32

О том, что в Древней Руси клятва землей служила доказательством при решении подобных споров, говорит и «Слово святого Григория» (XIV в.), изобличающее языческие суеверия: «и дерн отрезанный на главе покладя, присягу творит». Более поздние свидетельства о клятве землей встречаются в одной из вологодских писцовых книг XVII в. Так, во время суда по поводу спорной межи истец, некто Олешка, «положа земли себе на голову, отвел той пожне межу. И в суде дана им вера». Во время другого спора «монастырский служка Пронька Михайлов, положа земли на голову, ту спорную землю обошел, и межу им впредь учинили, куда шел Пронька Михайлов» (Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. I. С. 147–148).

Вернуться

33

Древний обычай хоронить умершего на чужбине русского человека в «родной» земле ярко проявляется в похоронном ритуале, выработанном первой русской эмиграцией. Об этом свидетельствует, например, описание похорон Ф.И. Шаляпина: «Под пение двух хоров гроб опускают в могилу, куда вдова и дети Шаляпина… бросают пригоршни сохраненной в семье псковской земли. За ними подходят чередой десятки никому не известных русских людей, бросающих в раскрытую могилу из маленьких мешочков священную для них русскую землю» (Цит. по: Успенский Б.А. Избранные труды. Т. I. М., 1994. С. 276). Так же было и с генералом Белой армии П.Н. Врангелем, завещавшим похоронить себя в русской земле. Врангель, умерший 1928 г. в Брюсселе, был перезахоронен в 1929 г. в Белграде, где в это время уже существовала (и существует до сих пор) построенная усилиями эмиграции церковь Св. Троицы, в основание которой была насыпана сохраненная эмигрантами русская земля. Прах генерала был захоронен в Троицкой церкви в символической русской земле, в соответствии с его завещанием (устное сообщение А.В. Тарасьева).

Вернуться

34

Известно, что западные славяне также поклонялись водным источникам и чтили священные ручьи. Немецкие миссионеры, оставившие описание языческих верований западных славян, свидетельствуют, что те чтили море как обиталище водных богов, а также поклонялись священному озеру, которое обладало силой предсказывать будущее. У чехов обычай приносить жертвы источникам и совершать над ними возлияния зафиксирован в памятниках XII в. В них, в частности, говорится, что епископ Пражский увещевал народ, чтобы не обращались с мольбами к источникам и не искали у них помощи.

Вернуться

35

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. М., 1991. С. 185.

Вернуться

36

Согласно свидетельствам XIX в., во время засухи несколько женщин впрягались в соху и под водительством самой сильной женщины бродили по реке, бороздя ее дно. Или делали так: выбирали красивую девочку в возрасте 15 лет, раздевали ее донага, увешивали венками и заставляли в таком виде боронить воду. Вот как выглядело исполнение этого обряда в Белоруссии уже в советское время: «Старые бабы собрались, украли плуг на колхозном дворе, занесли его на реку. Одни бабы запряглись, а другие погоняли их длинной хворостиной. А по берегу идут несколько баб и поют песни. Другие тянули плуг, перепахивали реку попрек три раза в разных местах и пели церковные песни, какие знали. А потом вылезли из реки, сели на берег и пели. На третий день пошел дождь» (Подробнее см.: Толстой Н.И., Толстая С.М. Заметки по славянскому язычеству. 2. Вызывание дождя в Полесье // Славянский и балканский фольклор. М., 1978. С. 95–130).

Вернуться