Мария Садловская
Тёмное время перед рассветом

© Розенблит М.А., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Писатель из прострелянного детства

…Не знаю почему, но читая повести, новеллы, рассказы Марии Алексеевны Садловской, невольно на ум приходит замечательный русский поэт, сценарист и режиссёр Геннадий Шпаликов (1937–1974), с его неторопким, казалось бы обыденным, будничным языком драматургии, но в конце повествований всегда появляется что-то вроде комочка в горле. Его стихи завораживают незаметно, тихо и ошарашивают, такие же неторопкие и будничные, но при этом пронзительные и глубокие. Широко известные кинофильмы Шпаликова тоже таковы. «Мы родом из детства» («Беларусьфильм, 1966), признанный лучшим из всего созданного белорусским кино, рассказывает о двух мальчишках в апреле 1945 года, из прифронтового города, ждущих возвращения своих близких, сражающихся за освобождение Родины, и в надежде, что война вот-вот закончится…

А шпаликовские строки в очень талантливом фильме «Подранки» Николая Губенко (1976) потрясающем глубиной поднятых тем и переживаний. Писатель приезжает в родной городок, где вырос в детском доме, так как его родители погибли во время войны, когда ему ещё не было и года. Он очень хочет найти своих двух братьев, которых совсем не помнит. Адрес и судьбу своих родственников он находит в архиве…

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно
Я бы запретил,
Я прошу тебя, как брата,
Душу не мути.

А не то рвану по следу —
Кто меня вернёт? —
И на валенках уеду
В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,
Там, где – боже мой! —
Будет мама молодая
И отец живой.

«…А не то рвану по следу…» в «путешествие обратно» – это не предупреждение и не отвлечённая угроза, это, на самом деле, констатация неизбежности для каждого творческого человека, тем более для писателя. Ведь каждый из них пишет о том, что для него сокровенно и пишет о своей жизни, как правило, сквозь призму одной генеральной идеи. Таковой был для Достоевского смысл искупительной жертвы Христы или у «достоевского кинематографии» Андрея Тарковского – смыслы евангельской притчи о возвращении Блудного сына, о возвращении к Отцу, к истокам, по путям познания самого смысла жизни…

Есть такое расхожее высказывание, что «у войны не женское лицо». И веет от этого высказывания какой-то искусственностью. Если это и так, то, тем более, не детское оно, это лицо войны. А что, мужское что ли?

Нельзя сказать, что творчество Марии Алексеевны посвящено сугубо военной теме. Это не так, хоть и пронзительны «военные» рассказы глазами женщины – матери, жены, маленькой девочки, невесты, сестры… Война, сама по себе, здесь не главное. Война – суровые обстоятельства, экстремальные условия и человеку предстоит сохранить в них своё человеческое достоинство. Главным же лейтмотивом на первый план неизменно выходит мысль о сострадании и милосердии, то, что наряду с чаянием справедливости всегда было центральным мотивом именно для русской классической литературы, мысли, веры и самого русского психотипа, и даже культурно-исторического архетипа, если говорить словами великого Данилевского… Во времена нынешних бесконечных телепредставлений о «поиске национальной идеи», она, эта идея во все времена оставалась одной и той же: справедливость и сострадание, милосердие, которое может быть выше даже справедливости. Всё творчество Марии Садловской созвучно сказанному, в своё время, Достоевским в его «Дневнике писателя», что «ни человек, ни нация» не могут существовать без идеи «о бессмертии души человеческой». Из этой «высшей идеи», которая «на земле лишь одна», произрастают «все остальные», способствующие жизни людей. Но раз «убеждение в бессмертии так необходимо для бытия» человека, «стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества». Следовательно, бессмертие души «существует несомненно», а идея о бессмертии есть «сама жизнь, живая жизнь, её окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания» для всех людей. И «Непостижимое таинство смерти обладает многими печатями» (повесть автора «Тёмное время перед рассветом»)… Этика любви против метафизики своеволия, когда «всё позволено», русская эсхатология и пасхальное Воскресение, а не апокалиптическая «цивилизация смерти», так подспудно подкравшаяся к «западному» обществу потребления и вакханалии личного успеха, когда «я и моё – превыше всего», что столь неожиданно и грозно прозвучало в устах человека, от которого никак не ожидалось, из уст Папы Иоанна Павла II, полуполяка-полурусина Кароля Войтылы… Он, положивший жизнь на борьбу с коммунизмом, получил не возрождение духовности Европы и мира, на что так рассчитывал, а «культуру смерти» и нелюбовь со стороны «свободной» Западной Европы, подмявшей под себя Центральную…

Что-то глубинное, мистическое и метафизическое роднит малышей военного лихолетья, независимо от того, понимали они хоть что-то из происходящего вокруг, как Шпаликов, когда ему было 6 лет в 1943 году и жил он в далёком киргизском селе, эвакуированный из родной Карелии, или в Москве 1945 года, откуда его отец-офицер всё же добился отправки на фронт, где и пропал без вести под самое завершение войны… Или вряд ли понимали детишки и, тем более младенцы, как Мария Садловская, исконная украинка-малоросска с родительской фамилией Мальчук, появившаяся на свет в тяжком оккупационном 1943-м году под пятой жестоких захватчиков под древним городком Белая Церковь. Городок с большим прошлым, известен с начала 11 века на знаковой для всякого руського человека реке Рось, что 80 километрах на юг от Киева. Вот здесь на свет сподобилось ей появиться под чёрным небом немецко-фашистской оккупации… Так случилось, что и её детство да школьные годы тоже были отмечены, увы, вынужденной безотцовщиной, когда судьба поступила с отцом несправедливо и исправила свою ошибку лишь тогда, когда Мария была уже юной девушкой.

Вдумчивый и тонкий писатель Садловская прекрасно владеет своим первым родным наречием – украинским, настоящим, малороссийским наречием «великаго русскаго языка» в его нормативной «киевско-полтавской» форме, столь выгодно отличающимся от львовско-сельского «гва-ра» шпаны, сложившегося из вполне красивого юго-западно-руського говора русин, но через край сдобренного исковерканными заимствованиями из польского, румынского, венгерского, цыганского и еврейско-местечкого идиша, что нынче пытаются выдать за «настоящий украинский язык».

Так сложилась судьба северо-восточного наречия «руськаго языка» населения обширной акватории реки Великая, т. е. великороссов, что он превратился в общеупотребительный и в основной литературный язык народа в его четырёх главных этнографических частях «особливых» – каждого по своему географическому признаку и ничего с этим не поделать. По какой-то метафизической закономерности, не случайно именно на нём общаются практически все славяне между собой от Балтики до Адриатики и многие прочие народы в мире между собой. Русский – один из шести официальных языков делопроизводства в ООН. При том, что многие славянские языки и даже малороссийское наречие и русинские говоры «великаго рускаго языка» архаичнее, так сказать, «ближе к древности»…

Мария Алексеевна и сейчас говорит на русском с едва заметным, но характерным малороссийским выговором. И в литературном письме её нет-нет да и промелькнёт полное шевченковской ласковости слово. Напомню, кстати, для тех, кто усматривает в Малороссии «умаление», что, по нормам греческого дипломатического языка в средние века, «малая» означало коренная, исконная… Сравните, Малая Греция, Малая Польша и т. д. Пишет же она свои прозаические произведения, и всегда писала, на русском, пушкинском, гоголевском языке, на том русском языке, который обрёл свои нынешние вид и форму в гениальных произведениях Пушкина и Гоголя, называвшим себя «русским писателем малороссийского происхождения». Таковым считает себя и Мария Садловская, что, пожалуй, верно и справедливо. Вся суть её творчества говорит за себя. А литературным псевдонимом урождённая Мария Мальчук взяла себе девичью фамилию матери – Садловская – родом из тех же краёв в сторону Подолья и Волыни, где искони был свой особый уклад «руськой» жизни с его многочисленной трудящейся околичной шляхтой, жившей большими семьями в обширных сёлах с домами, хозяйствами, огородами и прудами впритык друг к другу – околицах – и с обрабатываемой землёй в окружавших весях. Ни дать ни взять, как семейства достопочтенных «старосветских помещиков» или миргородских дворян Ивана Васильевича и Ивана Никифоровича, столь печально повздоривших на всю жизнь из-за ржавого ружья и гусака, что и было увековечено в бытописании в известных произведениях Н.В. Гоголя.

Для человека русской цивилизации, не обязательно этнического русского происхождения и даже славянина, характерно особое почитание матери. Многие тысячелетии назад, в эпоху праславянских общинно-родовых форм государственности у всех предков этнической общности праариев главной богиней была – Мать-Родительница, богиня рек – времена праславянских вед, индийской Риг-веды, иранской и персидско-зороастрийской Авесты, предуготовившей своим фактическим единобожием переход дохристианских, но давно уже и не языческих славян-руси в зрелость всемирного христианства.

Связь с землёй, территорией для древних этносов-земледельцев, каковыми были славяне, очевидна в самом культурно-историческом архетипе руського народа (в значении всего этноса руси и русской цивилизации). Отсюда и Родина-Мать, «Матушка – сыра земля, кто её любит, то голоден не будет», «золотая колыбель», «она одна не выдаст», «возвращай ей долг – будет толк» и бесчисленное множество связей матери и земли в апокрифах, легендах, сказках, мифах, восходящих в древней праарийской эпохе за много тысяч лет до нашей эры.

Общим названием сборника стало наименование первой по счёту в нём повести «Тёмное время перед рассветом». И посвящена эта повесть автором «Светлой памяти моей мамы Катерины Григорьевны»… Той самой Катерины, урождённой Садловской, родившей дочь Марию в тяжелейший 1943 год, и выходившей детей в столь грозные годы, затем в послевоенную разруху. Память о матерях светла и священна, ибо это память и о многих ушедших, о родине и о родной земле…

Небольшой рассказ «Колыбелька из ивовых прутьев» носит здесь системный смысл для понимания всего творчества писателя. Советовал бы прочитать этот рассказ первым, чтобы понять, сущность всей книги, с её жизнеутверждающим началом. Рассказ автобиографичный. …Когда в село пришли каратели и многие селяне попрятались по округе вблизи своих домов, убийцы прошивали домики и хаты автоматными очередями и бросали в них гранаты. А среди схоронившихся была молодая мать в ужасе зажавшая кричащий рот, когда её домик пробивали пули из «шмайссеров», а в домике, в колыбельке из ивовых прутьев лежала новорождённая девочка, её малышка… Когда каратели ушли, она стремглав бросилась к хате да так и упала без сил в ощущении непоправимого: Господи, ну, младенец-то перед Тобой чем провинился?! Уж потом, когда пришла в себя и всё порывалась «покормить малышку», удерживаемая роднёй, а сынишка Коля, тем временем, уже успел рядышком с домом могилку наспех вырыть, и наконец-то до её сознания дошло, что могилка-то для малышки Маши предназначена, снова обморочно опустилась к земле, как вдруг послышался детский плач, и кинулась Катерина к двери, а за ней к простреленной колыбельке… Схватив ребёнка, она прижала его обеими руками к груди, как бы закрывая собой от вся и всех… – Баюшка ты моя… С тех пор девочку Машу называли Баюшкой, этим, ласковым прозвищем из прострелянного детства Марии Алексеевны…

Речь не о войне или лихих превратностях, кои бывают в жизни каждого человека, и даже не о нравственных уроках, что в целом так располагает читать эту книгу, а в том, что говорит она нам о главных ценностях бытия – о любви, сострадании и милосердии, и о необходимости в любых обстоятельствах сохранять своё человеческое достоинство, ибо ценность человека дана ему от рождения, а, вот, достоинство и надо «заработать» – как проживаешь свою жизнь – таково и достоинство будет твоё. Именно эта суть так притягивает людей и навеки влюбляет читателя в рассказы Тургенева, Шолохова или Шукшина, Шпаликова и Валентина Распутина… или в кинокартины «Журавли», «Судьба человека» или «Любовь и голуби». И нет никаких псевдоинтеллектульных делений единой русской литературы на «дворянскую» и «рабоче-крестьянскую», на «деревенскую» (придумают же!) и «городскую». Есть одна – почвенническая и вне её даже талантливый русский писатель иссякает без соков своей земли, почвы и начинает ветшать в смыслах, ищет в потугах затейливость сюжетов и необычность для привлечения интереса со стороны «книгопродавцев», как это случилось с русским писателей Набоковым, написавшим англосаксонскую «Лолиту», да именно на английском языке в своей европейской эмиграции. Тургенев куда больше «деревенский» писатель, по этим странным «делениям», нежели Валентин Распутин, Василий Белов или Фёдор Абрамов и Виктор Астафьев.

Возникает вопрос: так зачем заниматься изобретением каких-то «делений»? Видимо, нужно это тем, кто не является собственно, русским писателем, не в этническом смысле, по сути, по духу своего творчества. Однако же быть сопричисленным именно к русской литературе – это же так престижно, так авторитетно, и … может оказаться очень выгодным, когда написанное ничего общего не имеет с русской литературой, но написано на русском языке, и надо бы продать с выгодой на рынке денег ради или с иными целями, но тоже за деньги и за известность. Василий Белов как-то в беседе на мой вопрос о том, что такое русский писатель, ответил коротко: русский это тот, кто любит русский народ. И «русский» здесь, конечно, – это вся наша цивилизационная система, наш историко-культурный архетип, со всей нашей историей, какой бы она ни была.

Неважно, куда человека забрасывает судьба, важно, чтобы он себя сам не потерял. Русское цивилизационное пространство очень велико географически, оно включает себя и Карпаты, и Алтай, и Прибалтику и Северный Кавказ, Степь и Сибирь, и Дальний Восток. Оно отмечено одним или сходными архетипическими маркерами. Вот почему массовые перемещения людей по всему этому пространству не привели к распаду этого пространства (цивилизационное – организованное по определённому принципу и по определённым системам ценностей). Люди не теряют «связи с землёй», с почвой при этих перемещениях. Даже когда их принуждают насильно отказаться от своего языка, культуры, самостоянья (пушкинское слово!). Такова особенность и русского писателя. В «дальнем зарубежье» он – эмигрант, но «ближнего зарубежья» на самом деле не существует и это понятие – сугубо искусственное, политически мотивированное временщиками. Вот почему, русские писатели Прибалтики есть часть нашей общей современной «материковой» русской литературы… Вот почему, малороссийская девушка, воспитанная на основах общей русской культуры, переехавшая много десятилетий назад в Эстонию в связи с замужеством, когда в личном паспорте появилась её новая, по мужу, фамилия – Розенблит, осталась всё прежней, русской по духу и мироощущению человеком. А судьба сподобилась подвести её уже в очень зрелом возрасте к письменному столу, вручить перо, чтобы на бумагу легли строки её первого рассказа «про жизнь», кажущуюся обычной, но вдруг обнаруживающей удивительно притягательную свою ипостась, благодаря мастерству писателя призвавшего: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!»…

Автор смолоду до самых зрелых лет писала стихи, но кто же знал, что истинный талант всё же кроется в совсем другом литературном жанре, и что уже на склоне лет на полках московских книжных магазинов появятся одна за другой пять книг прозы под авторским псевдонимом «Мария Садловская» от одного из крупнейших российских издательств, пригласивших русского писателя Эстонии на пятилетний контракт по изданию её книг…

Владимир Илляшевич,

секретарь Союза писателей России

(Эстонское отделение),

Таллин

Повести

Тёмное время перед рассветом

Светлой памяти моей мамы,

Катерины Григорьевны

Когда-то, при старом правительстве, в этом месте хранилась всякая всячина для нужд войсковой части. Летом жизнь оживлялась – открывался оздоровительный лагерь для школьников, детей военнослужащих, под названием «Звезда».

Для новой власти остались почерневшие от времени, ни к чему непригодные, деревянные домики. Сверкавшие раньше на солнце серебром буквы «Звезды» приобрели грязно-серый оттенок и стали совсем незаметными. Кому-то из власть имущих пришла мысль открыть здесь дом для престарелых. Злые языки поговаривали, что одному из начальников надо было куда-то пристроить старую тёщу…

В скором времени подгнившие доски заменили новыми, утеплили стены, обновили канализацию. Строения покрасили, обнаружив в одном из сараев запасы краски. И заброшенные ранее домики вновь засверкали, радуя глаз.

Директором назначили чиновника из районной администрации Игоря Васильевича Кружкова. Тот был рад-радёшенек, потому как в скором времени ему предстояло уйти на пенсию, а на новой должности надеялся ещё поработать.

Обслуживающий и медицинский персонал определился быстро: в крае, как и везде, процветала безработица.

Открытие заведения прошло тихо и незаметно. Для торжеств было не то время – многие ещё не оправились после так называемой «перестройки». Поэтому чиновники из района представили директора, пожали всем руки и поспешили уехать.

Первые обитатели заведения начали поступать сразу же.

Народ был разный: выжившие после инсульта, инвалиды с рождения и просто старики, не могущие себя обслужить. Хотя никто из них этого не признавал:

– Сын достраивает дом, ещё немножко осталось, и приедет за мной. Заберёт домой, – ежедневно сообщала соседкам по комнате Наталья Фёдоровна Кизлякова. Она ещё сама себя обслуживала и даже пыталась помогать нянечкам в уборке комнаты.

В отчётных документах дом престарелых всё ещё именовался старым названием школьного лагеря «Звезда». Затем «сверху» поступило настоятельное предложение переименовать учреждение, дабы не пропагандировать бывшие символы.

Благодарный теперешней власти, Игорь Васильевич совместно с женой Валюшкой придумал дому престарелых название «Закат». Безмолвное, смирное «Закат» заменило отдающую пролетариатом «Звезду». Гордый своим авторством Игорь Васильевич справедливо ожидал от начальства поощрения. Но неожиданно к нему в кабинет пришла делегация от обитателей вверенного ему учреждения, чему он искренне удивился…

Делегация была разношерстной, начиная от одноногого деда Петра на костылях и заканчивая всегда поющим дурачком Вадиком. Говорила от ходоков бойкая и полюбившаяся всем медсестра Настюша:

– Игорь Васильевич, все требуют другого названия для нашего приюта! – (Старики упорно называли учреждение «приютом») – Никто не хочет этого «Заката». И даже некоторые боятся!.. Не по-Божески это!

Затем Настя с невинным выражением на лице смиренно предложила:

– Уважаемый Игорь Васильевич! Мы здесь посоветовались и решили, пусть наш дом называется «Зорька». Пожилые люди привыкли вставать рано, на зорьке…

Все выжидательно смотрели на директора. Тот озабоченно нахмурил чело, мысленно произнёс несколько раз слово «Зорька», не найдя аналогии с «пролетариатом», важно кивнул головой в знак согласия. Настя оглянулась на свой отряд и нарочито громко произнесла:

– Вот видите, я же говорила, что наш директор понимающий человек!

Приём нового жильца всегда был событием для всех.

Сегодня новую жиличку привезли из ближайшего села Зорянское. Старушка была слепой. Сопровождали её председатель сельсовета и молодая девушка Катя. Пока Варвара Поликарповна, старшая медсестра, оформляла документы, Катя отозвала Настю в сторону и взволнованно заговорила:

– Баба Ксения не хочет, чтобы дочки узнали, что она ослепла. Опасается – заберут её тогда к себе за границу, они там живут. А она призналась мне, что кого-то ждёт. Уже давно ждёт. Поэтому не может уехать. Вообще-то ей скоро восемьдесят, может, и с головой что-то не в порядке… – Кате стало неловко, она на время замолчала, затем продолжила. – У неё сумочка с письмами, она её из рук не выпускает. Будет просить почитать ей вслух. Там последнее письмо, я сама написала, будто бы от дочери Наташи. Потому что бабка каждое утро стоит у ворот, меня выглядывает. Я почтальоном работаю. Дочки не часто пишут. Будешь ей перечитывать – добавляй что-нибудь от себя. Я писала на скорую руку. А вон уже и председатель идёт, будем домой двигать… Да! В паспорте бабы Ксении бумажка с адресами дочек, я положила. На всякий случай. Ну ладно, бывай!

Ксению Ивановну в пятую палату привела медсестра Настя. В углу, за дверью, была свободная койка, там бабушка Ксения и расположилась. Сразу пришлась всем по душе. В первый же день успела рассказать, что не одинока, ни-ни! Есть две дочери, но живут далеко… Все заметили, что Ксения Ивановна совсем не видит. Только свет электрической лампочки различает. Поэтому и оказалась здесь.

– Если бы узнали дочки, что я ослепла, мигом бы приехали, забрали! Но я не признаюсь. Пусть поживут спокойно.

Валентина Петровна, как всегда пребывающая в плохом настроении, язвительно протянула:

– Поня-я-тно! Всех отсюда позабирают дочки, сыновья. Я одна останусь. Меня никто не возьмёт… И правильно сделает! Кому я нужна не ходячая, в коляске?!

Бабуся Кизлякова не выдержала:

– Я извиняюсь, Петровна! Знаю, что ты раньше работала на умственной работе. А вот отчего такая злая – не пойму! Не дашь людям порадоваться!

Сама Кизлякова считала долгом по утрам задавать настроение своим соседкам. Начинала с рассказа, что видела ночью во сне:

– Мой Юрик наконец-то достроил дом. Приезжает за мной на серебристой, точь-в-точь, как у директора приюта, машине и мы с сыном уезжаем домой!.. А вы все будто должны приехать на следующую неделю ко мне в гости… И в аккурат в этом месте наша Верка закашлялась, а я проснулась!

Валентина Петровна ворчливо заметила:

– Ты уже несколько раз это рассказывала! Забыла разве?

– Значит сбудется! – быстро нашлась рассказчица.

Сон Кизляковой был в руку. Ближе к вечеру к ним в комнату ввалился мужчина неопределённого возраста, с синяком в пол-лица. Следы тяжёлой жизни отразились также на его подорванном опухшем ухе. Оглядев всех мутными глазами, задержался на Кизляковой, опустился на ближайший стул и заплетающимся языком выговорил:

– Вот, пришёл… Маманя, помоги! Дай денег!

В комнате зависла тишина. Женщины смотрели друг на друга. Кто-то спросил:

– Это к кому?

Ответ нашёлся у Валентины Петровны:

– Это к нашей Кизляковой. Там, во дворе, наверное, серебристая машина стоит?

Никто не улыбнулся. Все сочувственно глядели на Кизлякову. Та как-то враз съёжилась, стала меньше ростом, беспомощно переводя взгляд с одной женщины на другую… После паузы обречённо молвила:

– Да, это мой Юрик.

Прикорнувший к тому моменту Юрик встрепенулся и, твёрдо блюдя свой интерес, как мог, членораздельно подтвердил:

– Да! Я – Юра! Мамань, долго не приходил, цени! У тебя собралась пенсия, дай! Не всё высчитывают в бухгалтерии, я знаю!..

Кизлякова вытащила из-под подушки узелок, отвернувшись от сына, стала развязывать. Руки её дрожали, развязать не получалось. Жаждущий Юрик нетерпеливо бросил:

– Да не развязывай! Давай так, потом развяжу, – и протянул было руки за узелком.

Но неожиданно в диалог вступила всё та же Валентина Петровна. Она подъехала коляской близко к Юрику, чуть ли не задев колесом его ногу, и приказным тоном бывшего физрука школы выдала:

– Ты получишь денег ровно на билет, доехать домой. Ещё на хлеб. На остальное – сам заработаешь! Ещё раз в таком состоянии приедешь к матери, лично сдам в милицию!

Юрик озирался вокруг в поисках справедливости. Не найдя её, впал в глубокое уныние, но затем его взгляд опять вернулся к заветному узелку и уже намертво прикипел к нему.

Валентина Петровна повернулась к Кизляковой и мягко молвила:

– Дай, Наташа, я развяжу! – и, передавая в руки Юрику деньги, добавила: – В следующий раз замечание будет физическим! Не гляди, что я на коляске! Понял?

Во время дискуссии новенькая Ксения Ивановна с надеждой в голосе периодически вопрошала:

– Кто-то к нам пришёл? Я ничего не вижу, только слышу мужской голос… Нет, наверное, не ко мне это…

* * *

Спустя время молва о приюте «Зорька» вышла за пределы района. В бухгалтерии лежал длинный список из ожидающих свободного места. Пришлось пристроить к кирпичному дому, где находилась администрация, дополнительное помещение. Это позволяло иметь в запасе свободные места в приюте.

Появились здесь свои старожилы, радеющие за порядок в их маленьком обществе. Одним из таких был дед Петро Николаевич. С одной ногой он передвигался на костылях. Второй ноги лишился десять лет назад, попав под машину. После смерти жены продал дом и перешёл жить к сыну с невесткой. Но почувствовал себя лишним, попросился сюда.

Со временем по следу хозяина за ним пришёл его пёс Борман. Под стать хозяину, он прыгал на трёх ногах. Не было до половины передней лапы. Как поведал Петро Николаевич, попал Борман когда-то в капкан.

Соорудил дед рядом с сараем, где была им же ранее оборудована кладовка, своему питомцу будку, и Борман чувствовал себя хозяином на вверенной ему территории.

В летнюю пору дед Петро и пёс заступали «в ночь на вахту». Что они сторожили – никому неизвестно, в том числе и им самим. Утром, после завтрака, Петро Николаевич, с чувством исполненного долга, ложился в своей комнате поспать после «ночной смены».

Периодически в их мирный, тихий приют приходила «беда». Её принимала старшая медсестра Варвара Поликарповна.

«Беда» долго не задерживалась на территории приюта. Через пару часов из районной больницы приезжал фургон и покойника увозили. После этого какое-то время все ходили потерянные, избегая смотреть в глаза друг другу. Потом прибывал новый обитатель и жизнь возвращалась в привычное русло..

В пятой палате вошло в привычку вечером, после ужина, если никто не болел, что-нибудь рассказывать. Рассказывали не все. Баба Вера обычно отмалчивалась, но с интересом слушала других.

Расспрашивать было не принято. Не принято было «плакаться». Бабуся Кизлякова попыталась было после визита Юрика пожалиться, как его одна растила, но всегда бдящая Валентина Петровна сразу же прикрикнула:

– Кончайте здесь нюни распускать! Этого нам ещё не хватало!

Все умолкли, а Петровна в продолжение темы предложила:

– Рассказываем каждый что-нибудь весёлое, что поднимет настроение. Я завтра расскажу про случай на уроке физкультуры у меня в десятом классе. До сих пор все помнят!

Ксения Ивановна, будто получив задание, пыталась отыскать в своём прошлом что-нибудь смешное – не получалось. Хотя представшая перед глазами картинка прошлого была настолько яркой, что женщина даже зажмурилась…

* * *

Начало 1942 года. Замершие в ожидании люди: немцы вот-вот должны появиться. Эту новость из соседнего села, помнится, первой принесла Полькина Анисья, сообщив о немецкой полиции, разместившейся в соседнем селе Озерки:

– Полиция как бы немецкая, но полицаев набирают из наших. И начальник у них тоже наш. Какой-то Бойчук. Девки говорили, что молодой и очень красивый. – Анисья перевела дух, подытожив, – ну вот, вроде всё рассказала!

Помнится, дед Захар в порыве патриотизма выкрикнул:

– Главное, не красивый, а предатель! Вешать таких надо!

Его баба Настя тогда перепугалась:

– Замолчи, старый дурень! Тебе какое дело? – Обернулась к соседям, просительно заглядывая в глаза каждому, оправдывалась, – не слушайте его, люди, он сегодня с утра стакан самогона вылакал, вот и несёт не знамо чего!

Затем схватила упирающегося деда за рукав и потащила домой, приговаривая:

– Советы не посадили, так при немцах дуралея угрохают!

Немцы появились на следующий день. Их колонна из грузовиков и танков с чёрно-белыми крестами остановилась перед сельсоветом. Люди, попрятавшиеся в домах, отгибали уголок занавески на окнах и подглядывали. Помнит Ксеня, что немцы стали из машин бросать что-то на дорогу. Все стали выходить во дворы, опасливо озираясь по сторонам. Постепенно подошли ближе к колонне. На земле, под ногами, лежали яркие бутылки с одеколоном и плитки шоколада. Это то, что бросали немцы из машин.

Незнакомый чужой мужик в добротных сапогах и галифе великодушно разъяснял:

– Можете брать себе одеколон, шоколад. Это вам паны солдаты бросили.

Тогда Колька успел подхватить флакон одеколона. Долго ещё стояла разрисованная яркими цветами пустая бутылочка. Ксюша приспособилась заливать туда простую воду, через какое-то время из флакона исходил запах, похожий на одеколон….

Затем немецкий офицер поднялся на ступеньку грузовика, намереваясь говорить с народом, как вдруг необычная процессия привлекла к себе всё внимание. Ксеня помнит, как они с подругой Зиной даже рты разинули. Да и не только они.

Дед Захар в начищенных ваксой сапогах и в белой сорочке с вышитой крестиком манишкой на вытянутых руках держал буханку чёрного хлеба, присыпанную сверху щепоткой соли. Из-под буханки свисали два конца рушника, расшитого петухами. Его жена Настя опасливо выглядывала из-за плеча деда, что-то бережно поддерживая двумя руками в широком фартуке. Сельчане переводили недоумённые взгляды с деда Захара на бабу Настю. Очумелые немцы на всякий случай взялись за автоматы. Затянувшуюся паузу прервал дед:

– Дорогие наши паны немцы! Мы рады, что вы наконец пришли! Но даже нечем встретить таких дорогих гостей! Эти… (баба больно толкнула локтём деда в бок и тот заменил нецензурное слово) окаянные советы всё у нас отобрали. Вот, возьмите хоть буханочку хлеба и десяток яичек!

Яйца находились у бабы Насти в фартуке. После речи мужа она осмелела и торжественно подошла к офицеру. Тот оторопело посмотрел на яйца в переднике и перевёл вопросительный взгляд на переводчика, мужика в галифе. Переводчик спас положение. Хлеб взял от деда и передал солдатам, с машины соскочил немец, подошёл к бабе Насте и переложил яйца себе в каску, несколько раз повторяя: «зер гут».

Ксюша с Зиной, боясь расхохотаться вслух, прикрыли рты ладонями. Но дальше было вовсе не до смеха. Пан офицер всё-таки держал речь. Никто не понимал немецкий язык, просто слушали гортанные чужие звуки. Потом надоело… Затем переводчик огласил сказанное немцем:

– С этого дня у вас в селе действует немецкая власть. Если кто-либо попытается вредить панам немцам – тот будет расстрелян. Каждый двор должен помогать немецким солдатам в благодарность, что они освободили вас от советов. Помощь можете оказывать в виде провизии, как то – яйца, сало, куры, гуси и прочее. И ещё. Немецкое командование объявляет набор юношей и девушек, которые пожелают работать на благо великой Германии. С завтрашнего дня в сельсовете начнут регистрировать желающих. Если вы будете выполнять все требования панов немцев, вас никто не тронет. Примером сегодня может послужить хозяин, поднёсший солдатам хлеб и яйца. Его мы назначаем вашим старостой…

Ксеня вспомнила, как баба Настя с почтением взяла под руку своего деда и они с достоинством прошествовали к своему двору…

А потом началась отправка в Германию. Ксюшу мама одела в рваную фуфайку, голову замотала старым суконным платком так, что видны были только нос и глаза. Нос на всякий случай вымазала сажей и спрашивала младших детей:

– Ну как, похожа наша Ксенька на старушку?

Ксения, как могла, сопротивлялась, младшие брат и сестра, смеясь, отвечали:

– Мам, если бы она не шевелилась, была бы точно, как пугало, что стоит у нас в огороде.

Впрочем не только в семье Ксении, в других тоже, молодые девушки прятались, одевались в лохмотья, чтобы меньше бросаться в глаза… А Ксюше запал в душу рассказ Анисьи – увидать бы этого красавца. Ишь ты, начальник полиции! Предатель, что ль? Как дед Захар? Бойчук его фамилия, а как звать, не знает… Вскоре пришлось узнать.

Горбатая Ленка, младшая сестра Зинаиды, запыхавшись, забежала в дом и с порога выпалила:

– Прячься, Ксюня, быстрее! Немцы по хатам ходят, записывают в Германию. Сейчас у бабы Польки, вот-вот к вам зайдут! Меня Зинка послала к тебе!

Подробностей распросить не успели, потому как открылась дверь и вошли два немца, один с автоматом. В хате все застыли, горбатенькая Ленка издала мышиный писк и, закрыв глаза руками, присела. Ксюша опустилась на стоявшую рядом скамейку. Мать от испуга не удержала в руках ухват с горшком, и борщ тоненькой струйкой потёк с печи.

Увидев одних женщин, солдаты расслабились, один развернул лист бумаги и по слогам прочитал: «Ксения Яворски-и, кто есть?» Мама Ксюши, Александра, решительно выступила вперёд, всех собою закрыв. Для убедительности ещё и фартук двумя руками растянула вширь. Вывернутый горшок в печи её обозлил и придал смелости:

– Я Яворская! И в Германию не поеду, у меня дети!

Ведший переговоры немец отчаянно замахал руками:

– Найн, нет, нет! не надо муттер! Девушка надо!

Обойдя Александру, подошёл к Ксении ближе и с явным удовольствием воскликнул:

– О! Фройляйн Ксения! Я пишу тебя жить Германия! Завтра приходишь сельсовет, будет машина!

После ухода солдат в хате долго стояла тишина. Затем Ленка, выглянув сначала опасливо за дверь, ушла домой… А Ксюшина мама вдруг стала причитать. Дети ещё ни разу не видели в таком состоянии свою, всегда уверенную в себе, мать. «Уж лучше бы плакала!» – подумала Ксения. Но Александра раскачивалась из стороны в сторону и охрипшим голосом, как заклинание, монотонно бубнила:

– Ванюшка мой погиб в финскую, детей подымала одна, старший Даня умер от голода, Сашку и Петю забрали на фронт и ни слуху ни дух— у-у!.. – наконец она сделала паузу и заскулила, как голодная Жулька во дворе на цепи:

– Теперь Сеньку заберут, а это последняя надежда-а-а!

Коля и Лида испуганно жались друг к другу, умоляюще поглядывая на старшую сестру.

* * *

Сейчас Ксения Ивановна, наверное, не решилась бы на такое. Впрочем, кто знает? А тогда…

Она стала решительно одеваться, да не как-нибудь, а наряжаться во всё лучшее. И волосы в конце концов причесала, как раньше, они у неё вились локонами на лбу. До этого прятала под грязный платок. Александра и дети во все глаза следили за Ксюшей, куда она? Мать, закрыв собой дверь, ещё не оправившись от волнений, жалобно выговорила:

– Не пущу!

– Мама, ни в какую Германию я не поеду! А сейчас пусти меня и не бойся! Всё будет хорошо!

И пошла, выбрав свою участь…

Прошли многие годы, считай вся жизнь, а Ксения до сих пор не понимает, что ею тогда руководило.

* * *

Она спешила в сельсовет, надеясь застать там начальника полиции. Ксении именно он очень нужен! Бойчук его фамилия. Срочно надо его увидеть и сказать, что в Немеччину ей никак нельзя, мать не выдержит. Дети сегодня убедились в этом…

Немец с автоматом преградил ей путь в кабинет. Не помнит, как, но всё-таки зашла. Он сидел за столом. Сразу же поняла, что перед нею – начальник. Но чтобы как-то завести разговор, спросила:

– Вы Бойчук?

– Я, – согласился он. – А ты кто будешь и с каким вопросом?

– Я – Яворская Ксения. В списке на работы в Германию. Мне нельзя ехать, дети малые, а мать больная.

Начальник за столом недоверчиво спросил:

– Сколько же тебе лет, что уже успела нарожать детей?

Ксения в смятении замахала руками:

– Ой, ну что вы? У меня ещё нет детей. Это мои младшие брат и сестра.

Девушка чувствовала, что надо как-то по-другому: у многих дети и матери больные… Что бы такое придумать?

– Денег у меня нет, чтобы заплатить, но возьмите вот нитку бус, они дорогие. Их было пять, но мама в голодовку поменяла на хлеб и оставила только одну для меня, в приданое. Но мне не надо. – Девушка вытащила из-за пазухи тряпичный узелок, развязала его и положила перед Бойчуком растянутую вдоль нитку яшмы. Парень растерянно переводил взгляд с розовых камешков на девицу, а она продолжала:

– Все говорят, что вы помогаете своим людям… Помогите и мне, что вам стоит?

– Это кто же такое говорит? – обеспокоенно переспросил парень, затем, про себя добавил, – ещё под расстрел подведут! – и строго к девушке:

– Кто сказал такое? Когда, где? Говори!

Ксения испугалась, а главное, поняла, что опять не то говорит и запаниковала. Чтобы как-то исправить ошибку, призналась:

– Сама только что придумала… Простите меня!

А перед глазами чётко встали испуганные лица Лидки и Коли и потерянное – матери. И Ксюша, как в омут головой, выдала:

– Тебе надо срочно на мне жениться! Тогда меня, как жену начальника, не погонят в Германию!

От испуга за сказанное она говорила и говорила, боясь остановиться:

– Ты не подумай, что меня никто не хочет взять замуж! Ко мне сватался Андрей Матюшин, перед тем, как уйти на фронт, – я отказала. Петька, сын самого Арсена Кондратьича сватал, тоже отказала!

Сидящий за столом машинально перебирал пальцами зёрнышки бус, словно чётки, и во все глаза глядел на девицу, ничего не понимая. А Ксения наконец выдала заключительный аккорд:

– А тебе – не откажу!

– Вот это – да! – только и смог воскликнуть парень. Затем расхохотался и сквозь смех уточнил:

– Пока что ты сама меня сватаешь!

Лицо Ксении пылало, до сих пор это помнит. Неизвестно кого, мысленно просила: «Помогите! Стыдобище-то какое! Хорошо, никто больше не слышит!»

А тот за столом всё хохотал. Затем ей стало всё равно. Так и сказала, уходя:

– Ладно, пошутила я! Отправляй хоть в Туреччину! – Кивнув на бусы, гордо добавила: – Это тебе на память! – И ушла.

Дома молчала, избегая взглядов родных. Мать поглядывала на дочь и скорбно вздыхала.

* * *

Оставшийся в кабинете новоиспечённый начальник полиции Алексей Бойчук был прямо-таки озадачен происшедшим. Какие случаи бывают при новой должности! А деваха забавная. Как её звать-то? Ксения, кажется.

Бойчук достал списки подлежащих отсылке в Германию, быстро нашёл село Зорянское и действительно прочитал там «Яворская Ксения». Против её фамилии стоял жирный крестик. Алексей был ознакомлен с некоторыми условными знаками и знал, что крестиками отмечали симпатичных молодых девиц, в дальнейшем поступающих в распоряжение отдела, обеспечивающего господ офицеров.

Да-а, придётся девице помочь. Алексей криво ухмыльнулся: «Хотя бы потому, что мы здесь не хуже господ офицеров!»

Была этому ещё одна причина. Имелась у Бойчука на то время «зазноба» по имени Валька. Вцепилась в него девица мёртвой хваткой, и просто так от неё не отделаться. Баба она, конечно, горячая, и ему было даже приятно с ней, но обещать ей что-либо у него в планах не было!.. Да и нельзя ему. Человек он подневольный.

Так что если женитьба будет ненастоящей, он поможет этой девице, Ксении – женится на ней. Понравилась она ему, хоть и молодая совсем – неполных восемнадцать. Даже жаль, что всё не по-настоящему. А по настоящему ему до окончания войны нельзя…

Бойчук убрал все бумаги в стол, постового предупредил, что ещё вернётся, и направился к местному старосте деду Захару, дом которого стоял рядом с сельсоветом. Списки для отправки в Германию составлялись по району при помощи сельских старост, значит, Захар подскажет ему, где живёт эта самая Яворская.

Вечером, когда сгустились сумерки, к дому Яворских прискакал галопом всадник. Во дворе спешился, коня привязал к старой груше и концом батога постучал в окно.

Поначалу все испугались нежданного гостя. Затем Александра, узнав, с чем он пожаловал, возмутилась и с негодованием набросилась на пришедшего:

– Хотя бы скажи, кто ты такой? Кто твои отец и мать? И если пришёл свататься, то где хлеб-соль, где сваты, почему один?! Будто к босякам каким в хату пришёл! Али думаешь, если война, так и людских законов нету?

Александра перевела дух и уже более спокойно продолжила:

– Ксюшка у меня девка с верхней полки! Будь в какие руки я её не отдам!

Мать стала загибать пальцы на руках, пересчитывая, кто к её дочери сватался, но она отказала.

– А всё потому, что мужики все неотёсанные! А мы, Яворские, из шляхетского рода!

Пришедший гость, это был Бойчук, попытался вклиниться в разговор:

– Погодите, мамаша! Будут и сваты, и хлеб. А пока хочу получить ваше согласие!

– Рано меня называть мамашей! Ты ещё мне не зять!

Ксюша сидела ни жива ни мертва. Потом, уверившись, что Бойчук действительно пришёл её сватать по её же просьбе, пошла ему на выручку:

– Мама, я его знаю. Он поможет нам. Посодействует, чтобы меня не отправили в Германию!

Александра пренебрежительно фыркнула и спросила:

– Это что ж он за шишка такая важная?

Вдруг оборвала себя на полуслове и уставилась на гостя. Потом протяжно с напрягом вымолвила, не отрывая от него цепкого взгляда:

– Погоди-погоди-и, так это ты…?

Все замолчали, воцарилась тишина. Ксения боялась вклиниться в разговор, ожидая, что ответит Бойчук. К её удивлению, парень смешался, покраснел, будто оправдываясь, ответил:

– Да, это я. Так получилось. Пришлось согласиться.

Александра совершенно невозможным, чужим тоном проговорила:

– Бог тебе судья! А от нас уходи с миром!

Тогда он ушёл. Но на следующий день пришёл опять.

* * *

В палате, где находилась Ксения Ивановна, был послеобеденный тихий час. В это время особенно остро вспоминалось прошлое. Женщина подумала, что о своём замужестве она может рассказать своим соседкам. Конечно, рассказывать не всё подряд, а выборочно. Когда все проснулись, Ксения торжественно объявила, что сегодня вечером её очередь рассказывать смешную историю.

– Я расскажу, как выходила замуж. Конечно, это было давно.

Спорить насчёт давности никто не стал, и рассказчица продолжала:

– Меня мой муж украл. Посадил на коня впереди себя и вечером увёз в соседнюю деревню в свой дом… А потому что мама у меня была строгая, не разрешала выходить за Алёшу. Упёрлась, и никак не упросить её было.

– Я извиняюсь, а ты, наверное, уже ребятёночка ждала? – утвердительно спросила Наталья Фёдоровна.

– Нет! Я девушкой вышла за Алёшу, – с робким достоинством возразила Ксения. На минуту задумалась, затем продолжила: – Мне очень надо было выйти за него замуж!

Она судорожно придумывала, как обойти в рассказе факт, что её муж служил у немцев. Решила сократить свою историю и заострить внимание на смешном случае:

– Очень понравился жених моему брату Коле. Ему тогда было, дай Бог памяти, лет двенадцать. На то время мой Алёша ездил на коне, машин-то тогда не было. Звали коня – Кочубей. А у брата моего была мечта – прокатиться на Кочубее. Конь действительно был необычный. Все люди, даже в соседних сёлах, знали Кочубея и гадали, откуда взялся такой красавец. Старые бабки шептались, будто Алексей заложил душу дьяволу за своего коня. Глупость, конечно, это, но то, что Кочубей не раз спасал жизнь своему хозяину – правда…

Валентина Петровна, считавшая себя автором посиделок, заметила:

– Интересно ты, Ксеня, рассказываешь, но давай смешное. Таков был уговор, а то наша Верка уже начала похрапывать.

Вера, любившая рассказывать про своих гусей, вздрогнула, протёрла глаза, оправдываясь:

– Нет, нет! Я не сплю! Это я от света глаза закрываю, чтобы не резало. Я всё слышу!

Ксения во время паузы продумала, что можно рассказать, и продолжила:

– Ну, значит, привёз меня мой Алёша в свой дом. Жил он с матерью и старшей сестрой Павлинкой, отца не было – умер давно. Меня представил честь по чести, мол, моя жена, не обижайте. Свадьба будет позже… Свекровь поняла, что что-то не то, стала выпытывать. Когда узнала правду, отправила Алёшу сразу же к моей маме просить прощения. Но меня не обижали, нет. На второй день Алексей поехал в наше село, по-тихому встретился с Колькой. Брат у меня смышлёный мальчишка был. Он-то и посоветовал Алёше преподнести в подарок будущей тёще… селёдку:

– Ты только, дядь Лёша, ищи селёдку потолще. Спинка у рыбины чтобы была широкая. Мама её, ну, очень любит! Тогда настроение у неё хорошее, и она со всем соглашается…

Мама моя, царство ей небесное, больше всего любила селёдку. Но где её в то время было взять? Алёша достал. Снарядила нас свекровь. В кошёлку положила подарки: хлеб-соль и главное – селёдку. И вот вечерком, оседлал Алёша Кочубея, меня посадил впереди себя и поскакали мы в Зорянское. Колька уже ждал во дворе, ему главное было поухаживать за Кочубеем.

Мы с Алёшей зашли в дом. Я сразу же на колени встала перед мамой, а муж сначала развернул подарки так, чтобы на виду была селёдка…

Простила нас, конечно, мама и благословила. Она же принимала всё по-настоящему. После сказала Алёше:

– Да отдала бы я Ксюшку уже и без селёдки. Ты же целую неделю с ней как с женой жил. Куда же мне её теперь пристроить? Бери! Но за селёдку спасибо, ублажил!..

После паузы рассказчица добавила: «Мудрая была у меня мама!»

– Ксюша, а свадьба всё-таки была? – заинтересованно спросила Кизлякова. – А то ведь я знаю, как раньше было строго! Раз уже была с мужчиной, так и никакой тебе свадьбы! Так, вечеринка только для самых близких.

Уставшая от воспоминаний Ксения Ивановна, уже жалеющая, что начала рассказывать сокровенное, коротко закончила:

– Да. Именно так и было. Вечеринка.

Все замолчали, чувствуя недосказанность. Рассказчица отвернулась к стенке, намереваясь отдыхать. Кизлякова скорбно высморкалась в громадный носовой платок.

Подошёл излюбленный Ксенией час, когда все засыпали. Она сама в последнее время мало спала, справедливо полагая, что на том свете скоро отоспится. И вот, когда в комнате воцарялась тишина, появлялось ощущение, что живёт она одна, в своём доме. Прошлое приобретало реальность, и её жизнь будто проживалась заново…

* * *

Её Алёшу все считали предателем. И она поначалу так думала. Как же – начальник полиции всего района, якшается постоянно с немецкими офицерами!

Особенно мать Ксении Александра в гневе выговаривала:

– Мои сыновья воюют против полицаев и предателей! Их, может, уже и в живых нет, не доведи Господи! – Александра широко крестилась на образ в углу, – а сестричка ляжет в постель под немецкого прихвостня!..

* * *

Когда Алёша привёз её к себе в дом, свекровь, покорившись обстоятельствам, скомандовала Павлинке постелить молодым в большой пустовавшей спальне. У Ксюши от стыда горели не только щёки, но и глаза. Минутами она даже впадала в беспамятство, потому что не помнила, как оказалась в спальне. На кровати лежала толстая перина, и девушка сидела, утонув в ней, не доставая ногами пола.

Алексей, чтобы занять себя, чистил фитиль в зажжённой на столе керосиновой лампе. Пытающийся придать обыденность ситуации, бодро говорил:

– Вот смеху было бы, узнай кто-нибудь, что мы с тобой не по-настоящему…

И замолчал. Что-то его заставляло беспокоиться и суетиться без меры. Именно это неизвестное «что-то» злило. Он никогда не испытывал недостатка в женщинах. Был беззаботен в обращении с ними. Разве что последняя Валька доставила ему некоторые хлопоты, но и их он решил легко, в два счёта. Сейчас бывшая его пассия живёт с хромым Пашкой. Как оказалось, и рожать от него будет. Чего же сейчас он волнуется?

Алексей положил на стол карманные часы. К часовой цепочке были прикреплены Ксюшины бусы.

– Наверное, понял, что дорогая вещь, ишь, как бережёт! – думая совершенно о другом, отметила Ксюша.

А он стал демонстративно раздеваться. По ходу своих действий, Алексей пояснил:

– Как решишь сама, так всё и будет. Я тебя склонять ни к чему такому не буду! Не в моих правилах!

Затем игриво добавил:

– Хотя мог бы. Всё-таки нас считают мужем и женой!

А Ксения к тому времени ничегошеньки не могла решать. Она любила. И ни о чём другом не думала. Забыла о войне, полицаях и предателях. Утонувшая в мягкой перине Ксюша, так, что видны были только голова и плечи, в панике придумывала, как повести себя с Алёшей, чтобы ему понравиться! У него вон какие красавицы были в подружках! У Ксении до сих пор и парня-то не было. Женихались многие, но чтобы остаться с каким наедине – и в голову не приходило! Девушка судорожно стала вспоминать Зинкин рассказ, как та завлекала Сашку Зимина. Зина тогда втихаря оторвала верхнюю пуговицу на блузке, и её груди открылись во всей красе! А у Зинки было чего показать! У Ксюши такого богатства и в помине нет. И одета она не в блузку, а в платье, и пуговицы сверху тоже нету…

Решила Ксюша делать всё так, как Алёша. Увидев, что он раздевается, она задрала платье на голову и, барахтаясь в перине, пыталась стянуть с себя одежду.

Алексей, увидев её действия, с облегчением подумал:

– Бойкая оказалась деваха! Раздевается даже при лампе. Нет, чтобы задуть огонь.

Но раздеться Ксения не смогла. После долгих манипуляций платье полностью опутало её голову, мягкая перина сводила на нет её усилия, и девушка, уже не думая о приличиях, взмолилась:

– Алёша, помоги снять платье! Хотя бы с рукавов, а дальше я сама.

Алексей, хмыкнув, быстро вытряхнул девушку из платья, и та моментально зарылась в спасительную перину. Лампу потушили. Молодые легли спать, как и положено мужу и жене.

Наверное, если бы Бойчук знал наперёд, что его ожидает, он бы открестился от этой девицы… Но как всегда говорит его мама: «планида твоя, сынок, такая!»

Он никогда ещё не был так зол, как в эту ночь. А Ксения своим неведением ещё больше подливала масла в огонь!

– У тебя что, никого не было до меня? – в гневе спрашивал молодой муж.

Ксения, чувствуя себя преступницей, испуганно переспросила:

– Где… не было?

Так и подмывало Алексея показать то место, где именно никого не было!.. Но он лишь безнадёжно махнул рукой, затем обнял жену, положив её голову себе на грудь и обречённо произнёс:

– Ладно, спи давай! Чего уж теперь!

А утром уехал, и не было его три дня. Первый день Ксении прошёл весь в хлопотах. Надо было застирать простынь и высушить, чтобы свекровь не видела. Помогла Павлинка. Но свекрови доложила. Та отнеслась милостиво, узнав, что невестка пришла в её дом девушкой. С тех пор называла Ксюшу только дочкой. А следующие два дня Ксюша металась, не находя себе места:

– Я ему не понравилась! Не хочет меня видеть…

Павлинка видела, как мается невестка, пыталась её успокоить:

– Ксюня, ты так не переживай. Он бывало и по неделям домой не приходил. Дел много, он же на весь район… – Пав-линка запнулась и то ли с гордостью, то ли с осуждением закончила, – один такой у нас.

* * *

Алексей действительно в это время мотался по району, проверял списки отправляемых в Германию, рассматривал жалобы, принимал в ряды полиции желающих служить немцам. Последние, принимая Бойчука за своего, поносили коммунистов и их власть в ожидании от Алексея одобрения и скорого продвижения по службе. Но мысли его были заняты своими, теперь уже семейными, делами. Мучила мысль, что скверно он поступил с этой девицей, а теперь уже женой. На следующей неделе их зарегистрируют в сельсовете, он уже договорился. Тогда сможет убрать её фамилию из списка отправляемых в Германию. Не предполагал Алексей, что хомут на его шею как-то сам собой оденется. Во-первых, ему нельзя себя связывать никакими узами. Правда, подписки он не давал, но это само собой разумелось. По первому зову, приказу он может исчезнуть для родных… Ну, что ж? Сказала же матушка: «Планида такая».

Не думал Алексей, что обычная девушка, ну, симпатичная, сможет вся целиком залезть в его душу и по-хозяйски расположиться там. По-видимому – навсегда. А главное, что и она, получается, только его одного ждала! Вон за эту ночь совсем родной стала! Хотя девчушка ещё, совсем молодая.

Бойчук отогнал от себя тревожные думы. По жизни он был лёгким человеком, долго смуту в душе не держал. Вполне вероятно, что это качество было учтено при определении его дальнейшей деятельности. А сейчас ему надо зайти к гадалке Нюре. Она жила в Зорянском, откуда Алексей вывез свою Ксюшу. Кроме гадалки, другого начальства у Бойчука не было. Перед приходом немцев ему было указано лишь одно место, где мог оставить заслуживающую внимания новость или получить указание. Признаться, он до сих пор не принимал всерьёз эту гадалку. До войны она работала завхозом в школе и величали её Анна Кирилловна. В миру, особенно для школьников – тёть-Нюра. Когда впервые Алексей зашёл к ней и обратился по имени отчеству, женщина ворчливо отмахнулась:

– Нюра я! Гадалка. Можно – баба Нюра!

Тогда Бойчук понял, что это серьёзнее, чем он думал. Баба Нюра изъявила желание гадать господам офицерам. Так и сказала:

– Подскажи своему начальству, что я угадываю судьбу хоть по руке, хоть по картам. А мне всё выгода – может, кусок рафинада кто оставит.

Баба Нюра лихо управлялась со своей специальностью и со временем стали к ней иногда парами (если нужен был переводчик), а то и втихаря друг от друга, шастать солдаты и даже офицеры. Промышляла она и самогоном. Шнапс бабы Нюры пользовался популярностью у немцев.

Алексей знал твёрдо, если у него происходило что-то непредвиденное, он обязан донести это до Нюры. Что он сегодня и сделал. Гадалка как раз провожала посетительницу, напутствуя на дорогу:

– Степанида, казённый дом – это неплохо. Лежит где-нибудь парень в лазарете, подлечивает здоровье. Жди, на побывку приедет, там же шестёрка червонная выпала, это к дороге.

Увидев Бойчука, баба Нюра запричитала:

– Давно, милок, не заходил. Садись, погадаю!

Дверь закрыла и села напротив Алексея, ждала, что скажет.

– Анна Кирилловна, женился я, – помолчав, добавил. – Так получилось. Это ничего не меняет, но у меня будет к тебе просьба: если вдруг… ну, мало ли что… когда-нибудь позже, ты скажешь моей Ксене всё?

Женщина молча тасовала карты, по привычке разложила и сердито сказала:

– Не будет никаких «вдруг»! Карта так показывает! Ещё чего придумал? Придёт время, сам всё и расскажешь своей Ксюше. Это Яворская, что ль? Стоящая девка. Иди, у меня дела. Да оставь что-нибудь! Задарма не гадаю!

Бойчук на край стола положил в яркой обёртке леденец из немецкого пайка и вышел.

Дома Алексей появился уже в хорошем настроении. Ксюша, увидев его, расцвела. Забыв про стоявших рядом свекровь и Павлинку, кинулась мужу на шею. Опомнившись, закраснелась вся, бросила в пространство: «Ой, извиняюсь!» После ужина, оставшись наедине с женой, Алексей, глядя ей в глаза, серьёзно произнёс:

– Главное, краса, никого не слушай! Верь только мне! Договорились? Позже я скажу имя одной женщины на случай – вдруг меня не окажется рядом, она поможет…

Ксения глядела на своего Алёшу, как на икону Божью, а про женщину она даже не расслышала.

Через какое-то время стало известно, что у молодых будет ребёнок.

* * *

Мать Ксении Александра в конце концов смирилась с её замужеством. Вернее – покорилась. Большой позор был в то время для девицы сбежать из дому с мужчиной. Если девушка всё-таки выходила за него замуж, это хоть в какой-то степени спасало семью от бесчестья. Хотя в то время для их семьи неизвестно, что было бы лучше – с завидным постоянством по утрам на воротах их двора красовалась немецкая свастика, намазанная жирным мазутом, чтобы не отмыть. Александра тогда сказала дочери:

– Забирай своего проходимца и уезжайте в его село. Может, нас оставят в покое.

После замужества дочери Александра избегала называть зятя «полицаем». Не из добрых к нему побуждений, а лишь бы это слово не звучало в её доме…

* * *

Все обитательницы пятой палаты, кроме Ксении, спали. А она всё думала о своих дочках – Наташе и Лене.

Да, они не часто звонят. Последний раз Наташа звонила полтора года назад, когда Ксения Ивановна ещё была зрячая. Ну и что? У них же свои хлопоты – дети, внуки!

Наташа старшенькая. В средине войны родилась. Имя давал Алексей. Приходил вечером домой и первым делом целовал своей Талочке сросшиеся пальчики на ножках. Она родилась с «Божьей отметкой», как сказала свекровь – на обеих ножках сросшиеся средние пальчики.

А уж как Алёша любил Наталочку, хоть и старался не показывать! Тихонько, думая, что никто не слышит, называл её «птенчиком»… Ксюша как-то подслушала.

* * *

Обитала в «Зорьке» своя долгожительница, баба Миля, давно потерявшая счёт годам. Чувствовала она себя довольно бодро и передвигалась ещё без посторонней помощи. По документам Криницкой Меланье Андреевне, одинокой и не имевшей родственников, было девяносто шесть лет. Её перевезли из соседнего района, где дом престарелых закрылся, и вскоре баба Миля стала достопримечательностью приюта «Зорька». Когда приезжали чиновники с очередной проверкой, директор Кружков считал своим долгом завести их в палату долгожительницы – вот мол, как долго живут наши старики. Было бы плохо – помёрли бы давно! А баба Миля первым делом сообщала гостям, что: «Наши-то погнали фрицев от деревни Черёмушки! Скоро и до Берлина дойдут! Тогда и её братик Ванечка с фронта вернётся. Дом-то надо отстраивать, пепелище одно осталось!»

Гости растерянно поглядывали друг на друга, а директор Игорь Васильич, боясь, как бы долгожительница не стала призывать начальство на фронт «За Родину, за Сталина!», торопливо соглашался:

– Да, Меланья Андреевна, скоро дойдут! – и поспешно уводил проверяющих посмотреть новую пристройку, а после перекусить, чем Бог послал, время-то обеденное.

Ближе к осени баба Миля приказала долго жить. Ушла легко, никому не доставив хлопот. Последними словами её были:

– Война закончилась, победа! Слава Богу, дождались!

Медсестра Настя (всё произошло в её дежурство), вытерев набухший от слёз нос куском бинта, сетовала:

– Я отошла всего на пять минут взять новый шприц. Баба Миля меня сама отослала. Сказала: «Не сиди со мной, иди на парад. Там победа, салюты дают!» А когда я вернулась в палату, она спокойно лежала с закрытыми глазами. Я поначалу подумала, что бабушка уснула…

* * *

Подошло послеобеденное время, когда Ксения так любила погружаться в воспоминания. Они были для женщины более живыми, чем её теперешняя жизнь. Женщина высвобождала руку из-под одеяла, брала в ладонь свой оберег и будто здоровалась со своим Алёшей. Этот маленький розовый камешек всякий раз заряжал её верой – она обязательно встретится со своим мужем! Для этого живёт так долго…

Он привёз её тогда с трёхмесячной дочкой в Зорянское, проведать родных. Спешил, даже не сел поесть, хотя Александра собрала на стол угостить зятя:

– Извините, мама, очень спешу. Как-нибудь потом, посидим, поговорим.

Повернулся к жене и буднично бросил:

– Ксюша, проводи меня до ворот!

Она провела мужа, хотела было спросить, во сколько придёт вечером ужинать и придёт ли вообще, но на полуслове замолчала. Как-то иначе, чем всегда, глядел на неё Алексей. Она даже струхнула и встревоженно спросила:

– Я что-то не так сделала, да, Алёша?

А он, всё так же глядя, ровным голосом произнёс:

– Краса моя, сейчас скажу то, что никогда не говорил – люблю тебя! И Наталку нашу люблю! Только помни это! Хорошо? И ещё знай – я вернусь обязательно, чтобы ни произошло!

Потом он её обнял и поцеловал. Крепко поцеловал.

Всю последующую жизнь Ксения корила себя, что не схватила его тогда со всех сил за руки, за одежду… Да не затолкала в чулан или в погреб… Да хоть на печку! И никуда не пустила!.. Она же, дурище, так столбом и стояла. А муж тем временем быстро вскочил на Кочубея и уехал.

Ужинать Алексей не пришёл. Он больше не пришёл никогда.

В дальнейшей Ксюшиной жизни один только раз её назвали «красой», после чего она терпеть не могла это слово.

* * *

Последние дни в селе было тревожно. Стоял 1943 год. Немецкие солдаты, пребывающие раньше в относительно мирном настроении, озлобились, ходили по домам с обысками. Участились аресты. Прошёл слух, что немцы забрали гадалку Нюру, что для жителей Зорянска стало полнейшим удивлением. А Ксения только собралась пойти к бабе Нюре погадать – что-то Алёши долго нету. Она неделю с ребёнком гостит в Зорянском, уже пора бы и домой, к свекрови.

Утром встревоженный Колька забежал в дом, гневно выкрикивая:

– Погодите, сволочи! Получите! Вот только дядь-Лёша придёт!

На воротах их двора мазутом было написано «Здеся полицайская шлюха».

Ксению охватила тревога. Не из-за надписи на воротах, она на это давно не обращала внимания! Алексей не появлялся в Зорянске целую неделю, и её обидчики осмелели. «Что-то случилось!» – твердила женщина и засобиралась в Озерки к свекрови. Может, Алёша там, а приехать за Ксюшей не может, занят. Александра напутствовала на дорогу:

– Будет ехать какая подвода – просись, чтобы подвезли. С ребёнком не откажут. А если не подвезут, и так дойдёшь, недалеко. Водички с собой возьми. Да в дороге дай сиськи ребёнку, чтобы спала. На обочине сядешь где-нибудь на травке, слава Богу, тепло, сухо.

Ксении повезло где-то на половине пути. На развилке, со стороны Дубков выехал старик. Старая кобыла, слепая на один глаз, с натугой везла телегу. Ксюша даже не стала проситься, чтобы подвезли, пожалев животное, но возница сам остановился:

– Если в Озерки, садись с ребёнком, поедем!

Старик взбил солому, подготовив место пассажирам, подержал ребёнка, пока Ксюша устраивалась, и они тронулись в путь. Ехали молча, возница был неразговорчив. Ксения старалась отогнать от себя самые худшие предположения:

– Приеду, а Алёша – дома. Допустим, Кочубей сломал ногу, может ведь такое быть? Поэтому не смог муж за мной приехать.

Со стороны Озерков по дороге им встретились две женщины. Сами остановились и взволнованно, наперебой стали жаловаться:

– Ой, что творится в Озерках! Лучше сейчас туда не ехать! Немцы озверели. Заходят в каждую хату, перерывают всё вверх дном, ищут Бойчука. Он у них был начальником полиции, а склад с оружием отдал партизанам. И сейчас немцы убивают всех его родственников. Говорили, что он якобы в лес убежал, но немцы вернулись из леса, сказали, что нашли Бойчука и убили.

Рассказ женщин неожиданно прервался детским плачем. Ксения выронила ребёнка из рук, и он, плачущий, так и лежал на земле под её свесившимися с телеги, ногами. Одна из женщин подняла ребёнка и подала его матери…

Старик развернул лошадь, довёз Ксению до развилки и поехал обратно. Ксюша без мыслей, с пустой головой, шла по направлению к своему селу. Ребёнок не плакал, но и не спал. Ещё не определившиеся с цветом младенческие глаза пристально смотрели в лицо Ксении, не выражавшее никаких эмоций.

– Что-то я должна сделать! – Первая мысль мелькнула в голове.

Затем Наталя сначала захныкала, потом откровенно зашлась плачем. «Мама говорила – покормить в дороге ребёнка!» – наконец догадалась Ксения и присела на траву у обочины. Вокруг было пустынно, ни в одну, ни в другую сторону никого не было видно. Женщина, вынув из-за пазухи тёплую сухую пелёнку, перепеленала ребёнка, девочка уснула.

Постепенно в голову возвращались холодные, будто чужие мысли. То, что её жизнь оборвалась, это она почувствовала, сидя на телеге. А другая, которая у неё на руках, жизнь, зависит полностью от Ксении. Она посмотрела на ребёнка чужим взглядом, будто со стороны. На детском личике, около крохотных губ Ксюша вдруг чётко доглядела Алёшину чёрточку… И всё вспомнила. Нет, она не будет плакать! Сказал же, что обязательно вернётся к нам. Брешут немцы, что убили!

Каково ей будет жить, бывшей жене полицая, старалась не думать. На поле под самым селом стояла скирда соломы. Женщина выбрала солому, сделав углубление, и расположилась там с ребёнком до вечера. Явится домой, когда стемнеет. Первое время придётся не показываться на люди.

Только поздно вечером зашла Ксюша с ребёнком в дом. Коротко рассказала, что знала. Мать запричитала, вытирая слёзы. Колька и Лидка с испуганными лицами сидели рядышком на лавке, поперёк кровати хныкал распеленутый ребёнок. Затем Александра взяла себя в руки и сурово промолвила:

– Видит Бог, я была против такого зятя! Но кто же меня слушает? Видать, доля такая. А немцы когда уйдут – от своих житья не жди! Сиди, Сенька, не показывайся на улицу с ребёнком! Пусть думают, что тебя нет.

* * *

Через три дня немцы оставили село. Удивительная метаморфоза произошла с дедом Захаром. Несмотря на презрительное отношение сельчан, он, как ни в чём не бывало, продолжал исполнять начальствующую роль на селе. Но при этом ругательски поносил фашистов-захватчиков. Его Настя ходила по соседям, пытаясь обелить мужа. Поджав губы, напустив таинственности в глаза, баба Настя многозначительно изрекала:

– Думаете легко было моему Захарку служить и нашим и вашим? Для такого дела большой ум нужен. И орден надо давать!

Возмущённые бабы, чьи мужья и сыновья на войне, в ярости набрасывались на Настю:

– Что ты, Настунька, заливаешь? Предатель он, твой Захарко! Сколько людей отправили в Германию по его доносам! И судить его будут как предателя, когда вернётся советская власть!

Утром следующего дня Александра ворчливо начала выговаривать Ксюше:

– Всю одежду отнесла к свекрови! И явилась домой, как липка, ободранная. В чём ходить будешь?

– Мам, ну куда же мне идти, если не домой? Не думала я, что так всё обернётся!

Александра сердито воскликнула:

– Ты же говорила, что твой Бойчук во всём поможет! Где он? Вон, в люльке лежит вся его помощь!

Ксения старалась не заплакать, как могла, благодушно ответила матери:

– Я уже надумала, мама. Завтра мы с Колей раненько, в пять утра выйдем и через два часа будем в Озерках. А там огородами незаметно подойдём к дому. Немцев уже нет, особо бояться нечего. Если удастся – расспрошу соседей, что и как. А ты с Наталей побудешь день. Я молока сцежу в стакан и там ещё есть хлебушек. Пожуёшь его и в узелке дашь ей пососать, она любит.

Александра не выдержала, заворчала:

– Ты ещё поучи меня, а то я не знаю!

* * *

Ксюша с братом, как настоящие лазутчики, сразу не стали заходить в дом, а спрятались в бурьяне понаблюдать, что и как. Двор был разгромлен, никого не было. Заваленная на бок, лежала пустая собачья будка… На кустах и в траве хлопьями снега белели птичьи перья. Взгляд Ксении наткнулся на вытоптанные цветы. Весной она посеяла грядку цинний, в народе их называли «майорами». Они только начали цвести, да как! Всеми красками радуги. Соседи приходили специально полюбоваться – ни в одном дворе такой красоты не было. Сейчас на грядке стоял единственный, чудом уцелевший, стебель без листьев с однобоким цветком на макушке, напоминающий вопросительный знак… Ксения взяла за руку брата и, уже не скрываясь, зашла во двор. Она никак не могла отвести глаз от уцелевшего цветка, так напоминающего её саму. На какое-то мгновение даже захотелось его сорвать и затоптать…

На входной двери висел знакомый замок, но открыть его было нечем. Когда Ксения уходила отсюда последний раз, в доме оставались все родные и брать с собой ключ было ни к чему. Она вспомнила – Павлинка когда-то показала место под собачьей будкой, где в углублении лежал запасной ключ.

– Коля, пойди поищи, где стояла собачья будка. Там должен быть ключ!

Брат с тревогой в голосе спросил:

– Сеня, а Шайтан где? Вон цепь лежит, видно отсюда, а собаки нет!

– Наверное мать с Павлинкой с собой его забрали. Я так думаю, они все у дяди Антона.

Пока Колька искал ключ, Ксения от нетерпения пыталась заглянуть в окна. Яркие лучи от начинавшего подыматься солнца блестели на стёклах, мешая что-либо разглядеть. Брат задерживался, Ксюша не выдержала, спросила:

– Коля, нашёл? Если нет, придётся идти к дяде Антону!

Парень подошёл и, отвернув голову, чтобы не глядеть на сестру, протянул ключ.

– Ты чего, Коль? В чём дело? Плачешь, что ли?

А Колька не выдержал и в открытую зарыдал. Сквозь всхлипы Ксения расслышала:

– Там… там лежит Шайтан! Убитый! И кровь засохшая, а глаза не закрыты-ы!

Ксюша прижала к себе мальчика так, чтобы заглушить его рыдания и, приглаживая растрёпанную голову, напомнила:

– Ты мужчина, забыл? Если так плачешь, что мне остаётся делать, как думаешь?

Колька, вытирая кулаками глаза и нос, оправдывался:

– Он мне уже лапу давал, я научил. Но слушал всегда только дядь-Лёшу. Знаешь, как жалко Шайтана?

Ксения с грустью, привычно ответила:

– Знаю. Возьми лопату в сарае и около будки схорони его.

– Хорошо, Сеня, ты иди в дом, я сам всё сделаю!

Зайдя в дом, Ксюша поняла, откуда во дворе перья – все перины и подушки были вспороты. Полы и мебель покрыты пухом. Женщина зашла в спальню, усыпанную перьями так, что ничего не было видно. Лишь в углу, над кроватью, под потолком виднелся Божий образ. Расшитый красным и чёрным крестиком рушник обвивал икону со всех сторон. Ксения остановила взгляд на Божьем лике, единственном предмете, которого не коснулся погром.

Обложенный вокруг блестящей фольгой, святой равнодушно взирал на неё. Ксения перекрестилась, глядя на икону. Потом, подумав, ещё два раза осенила себя крестом, вспомнив, мать учила креститься три раза. Затем стала судорожно придумывать, как бы попросить Бога о самом сокровенном? С чего начать? Стала говорить то, что думала:

– Боже, прости, что не молюсь Тебе! Я умею «Отче наш», мама научила. Приду домой и обязательно помолюсь. А сейчас прошу Тебя, Господи, сделай так, чтобы мой муж Бойчук Алексей Гаврилович был живой. Ты же знаешь, он никому зла не сделал! А люди этого не знают и говорят о нём что ни попадя, а всё – неправда!.. И даже, Господи, если он не будет рядом со мной жить, а где-то в другом месте, всё равно, пусть будет живой!

В порыве благодушия Ксения хотела было добавить: «Пусть даже с другой женщиной, лишь бы был живой!» Но вовремя остановила себя, не став играть с огнём – вдруг Бог её депешу примет дословно! И стала креститься, три раза, как мама учила.

Её просьба к Господу сопровождалась обильными слезами, которых Ксюша не вытирала – руки были заняты в молитве…

В это время скрипнула дверь и со словами: «Есть кто живой в доме?» зашла старая бабка Дарья, жившая по соседству. Увидев Ксению, она несколько раз осенила себя крестом и испуганно воскликнула:

– Свят-свят! Сгинь, нечистая сила!.. Или это ты, Ксюня?! Живая?! А все думали, что тебя немцы тоже… ну, того…убили. Антон ходил искал тело. Они с Катериной хоронили всех ваших, кого убили, – бабка шарила любопытными глазами по всей комнате, не забывая рассказывать. – Почти весь ваш род, девонька, немец уничтожил. Всё из-за Алёшки. Что-то он им не потрафил. Говорили, он вроде как бы передал партизанам разные оружия с немецкого склада… Перебегал из хаты в хату, пока не добрался до леса. Даже я видела со своего курятника. Я там пряталась. Ну, а в лесу его якобы немцы настигли и убили. Вишь, как он всё время притворялся. Вродь бы и немцам угождал, а оружие, ишь ты, партизанам отдал! Так все говорили. Ну, а я-то давно знала, что Алёшка хитрющий парень! Как же, на глазах у меня вырос, да будет немцам угождать!.. И свекрови твоей – царствие небесное! Не выдержала Марфа такого, на второй день Богу душу отдала. Говорят – сердце не выдержало. А я говорю, это у Марфы заболели нервы, вот и помёрла. У нас всё от нервов идёт… А Павлинку Катерина Антонова забрала к себе. Они, Антон и Катька, эту бойню пересидели в силосной яме. Так и спаслись. Ну вот, вроде всё тебе рассказала… Притомилась немного… А ты, значит, живая?

Ксения за всё время рассказа соседки не произнесла ни звука. Страшные сообщения оглушили, и она перестала что-либо чувствовать. Зашёл Колька, поздоровался, спросив у сестры, что делать дальше. Ксения перевела пустой взгляд в пространство и неизвестно кому пожаловалась:

– Не знаю, как жить, забыла, не могу вспомнить…

Старушка, с опаской поглядывая на Ксению, суетливо засобиралась домой, бросив на ходу:

– Ну, девка, ты того… не дури! У тебя дитё. – Затем проворчала: – Не вспомнит она! Ишь ты! А я вот помню, как в тридцать третьем человечину ели!

И уходя так грохнула дверью, что Ксюша вмиг отрезвела и попросила брата помочь завязать на два конца большой платок. Туда положила то, что смогла отыскать – несколько юбок, две домотканные сорочки, фартук. В сенях на гвозде висел плюшевый полушубок. Его Ксения также сунула в узел. Затем послала брата вынуть из замка ключ, чтобы взять с собой. А будут уходить, замок защёлкнут. Чтобы ключ не затерялся, решила его положить в карман полушубка. Когда клала, пальцам попалось что-то твёрдое, будто высохший горох. Ксюша выскребла всё из кармана, поднесла к глазам и громко крикнула: «Ой, мамочка!»

Колька испуганно бросился к ней, но увидев, что сестра рассматривает на ладони какие-то камешки, успокоился. Кажется, это камни из её бус, у неё такие были, он помнит. Но затем Ксения поднесла ладонь ко рту и стала целовать бусинки. Парню это было совершенно непонятно:

– Сень, давай домой двигать! Тучи собрались, вот-вот дождь пойдёт. Собирайся быстрее!

Ксюша ошалелыми глазами посмотрела на брата и немыслимо радостным голосом выдала:

– Живой мой муж! – Затем взъерошила волосы на Колькиной голове и твёрдо заявила: – Не убили твоего дядь-Лёшу!

Крепко сжатый кулак с камешками Ксюша положила себе на грудь, будто хотела вдавить внутрь себя…

Колька с опаской глядел на сестру – он слышал, что иногда от горя люди становятся дурачками. Как Дунька Матвеиха у них в селе. Получила похоронку на своего Матвея и сына Володьку и с тех пор цветов в волосы натыкает, якобы она невеста, и ходит по селу, просит всех на свадьбу. Коля испугался; чтобы не тревожить сестру (где-то он слышал, что с «такими» надо во всём соглашаться), мягко сказал:

– Ладно, Сеня, хорошо, что живой. Пойдём домой!

– Коля, ты не понял! Не бойся, я не сошла с ума! Вот послушай: Лёшка прикрепил мои бусы к своим карманным часам. Чтобы всё время носить с собой.

Щёки Ксюши заалели, вспомнив, что сказал тогда её муж: «Как гляну на часы, так твоим запахом и потянет»… Николай осторожно спросил:

– И поэтому он живой? Не понимаю я, Сенька, что ты хочешь сказать.

– Да что же ты, бестолочь такая! Здесь половина камешков. Это для меня. Он надеялся, что я посмотрю карманы. Вторую половину Алёша взял с собой! Понял теперь?

Колька наморщил лоб, изображая натужную работу мысли и, сделав вид, что понял, согласно кивнул головой. Затем они забрали пожитки и отправились домой в Зорянское.

Пока Ксюша закрывала дверь, Колька забежал к соседке, та хозяйничала во дворе и, заглядывая в глаза старушки, с надеждой спросил:

– Бабушка Дарья, скажите, а конь Кочубей… не знаете где? Может, что слышали?..

Дарья разогнулась, приставила ладонь к глазам, закрываясь от солнца, и нехотя ответила:

– Считай, нету Кочубея. Данилиха видела, как немцы уводили его с собой. – Помолчав, добавила: – Лошадь-то гладкая, откормленная – мяса много будет!

Колькино лицо жалобно скривилось, хотел было что-то возразить бабе Дарье, но, махнув рукой, покорно развернулся и, понурив голову, пошёл к сестре.

По дороге Ксюша научала брата:

– Никому ни о чём не говори! Это очень опасно, понял? Затаскают в сельсовет на допросы. А то ещё, упаси и отведи Господь, в энкаведе!.. Пусть думают все, что убили Алёшу. Так даже лучше. Маме тоже не надо говорить

А ещё через пару лет произошло событие, после которого все сомнения, возникающие иногда в мыслях Ксении относительно мужа, отпали начисто.

Однажды после обеда работу в поле пришлось прекратить – заладил дождь. Все стали расходиться по домам. У Ксюши с самого утра на душе было тревожно. Непонятно, почему тянуло домой. Казалось, так и полетела бы сию минуту! И сейчас она даже не стала набирать в рядюжку соломы, что негласно разрешалось всем. Так и побежала налегке по тропинке к своим огородам.

Забежала в дом, запыхавшись. Первым делом поспешила к колыбели. Наталя, крепко обняв руками свёрнутую из старого фартука куклу, мирно посапывала. Старая Александра из-за дождя также прикорнула на топчане. Колька сидел за столом, чинил кнут – ремешок совсем износился. Тем не менее Ксюша озиралась вокруг, словно ища чего-то. Затем молча вопросительно взглянула на брата. Тот таинственно, приложив палец к губам, кивнул на дверь, приглашая Ксюшу выйти.

– Сень, это точно был посланный от дядь-Лёши! – горячо, вполголоса зашептал Коля. – Только – тихо, чтобы мама не услышала. Она велела тебе не говорить об этом мужике.

Потрясённая Ксения опустилась на стоящую рядом лавку и прерывающимся от волнения голосом слабо спросила:

– Где он, этот посланный? – на что брат рассудительно ответил:

– Не пугайся, пожелтела вся!.. Будешь трусить – ничего не расскажу!

– Говори, Коля, я не боюсь, – как могла спокойно попросила Ксения.

– Ну, значит, заходит к нам в хату какой-то дядька. Сразу, как ты ушла в поле, он и пришёл. Я ещё не успел уйти на конюшню. Поздоровался. И спрашивает разрешения переночевать у нас до завтра. Говорит, что ему надо в Калиновку к родственникам, а идти не может, разболелась раненная нога. А сам глазами так и шарит по всей хате. Наталке дал конфету, вон там бумажка осталась на столе, увидишь. Ещё спрашивал, а где мама девочки? Это значит – ты… А когда подходил к Натахе, совсем не хромал, я специально смотрел. Так что никакая нога у него не болела.

Колька сделал паузу. Жадно слушающая Ксения с нетерпением поторопила:

– Ну дальше, дальше, Коля! Где он, этот дядька? Почему думаешь, что он от Алёши?

– Ну, что дальше? Ты же знаешь нашу маму… Сразу в крик: «Колюня, беги в сельсовет, всё доложи и узнай, что за квартирантов раненых мне присылают? А если что, так и заяву напиши!» Пока я пробовал её успокоить, дядька этот говорит: «Напрасно вы, мамаша, кричите», и пошёл к двери, а меня позвал: «Ты, парень, проводи меня до ворот!» Мама ещё проворчала: «Нечего провожаться – собака на привязи!»

Николай замолчал. Ксюша глядела на брата и, казалось, не дышала. Она ждала ещё чего-то. Между тем Коля полез за пазуху, долго там чего-то шарил, в конце концов вытащил замусоленный узелок, медленно его развернул и протянул сестре красноватый камешек. Ксюша, подавив восклицание, протянула было руку, потом испуганно отдёрнула назад, будто от чего-то живого. Удивлённый Колька стал увещевать сестру:

– Сенька, чего ты испугалась? Это же от твоих бус, помнишь? Даже я узнал! Бери, не бойся!

С той минуты Ксения ждала мужа днём, ночью, в дождь и слякоть. Двойную суровую нитку подлиннее продела в бусину из яшмы и повесила на шею. Так всю жизнь и носила вместо креста, спрятав на груди.

Однажды Ксюша осталась одна в доме, что было редко, и решила написать письмо Алёше. Вдруг ещё придёт посланец – она сможет передать весточку. Книга по агрономии осталась от бывшего постояльца-студента, проходившего практику в их колхозе ещё до войны. Она вырвала из книги весь в подтёках лист, представлявший собой таблицу севооборота., и, выбирая чистые места, начала писать письмо, стрательно зачёркивая химическим карандашом печатные слова.

После нескольких присестов, письмо, хоть и со многими исправлениями, было написано. Ксения любила его перечитывать:

«Добрый день, а может и вечер мой муж Алёша!

Во-первых строках моего письма пишу, что мы с Наталей живы и здоровы, чего и тебе желаем. А ещё очень хотим, чтобы ты приехал и был с нами, и защитил нас от всяческих злых языков. Мне уже не в первой, что зовут «полицайкой», а Наталя не понимает и думает, что это её имя. А сама ещё не все буквы выговаривает. Хуже всего в поле – никто не хочет со мной в паре работать. И обедать рядом никто не садится.

А Колю нашего забрали в армию. Но я всё перетерплю, мой муж, лишь бы ты приехал. Твоего посланца я не застала дома. Поэтому очень мне грустно, может узнала бы, где ты находишься, есть ли там куда прислонить свою головушку? А за камешек от наших с тобой бус – спасибочки! Ношу его на шее вместо креста. Теперь точно знаю, что ты живой и будто сил у меня прибавилось от этого!

Пишу письмо, Алёша, а послать его некуда. Но всё равно пишу, легче становится, будто с тобой поговорила. Ты, Алёша, не обращай внимания на слова «овёс, гречиха» – это я не всё позачёркивала, а листок вырвала из агрономической книжки, другой бумаги нету.

Заворачиваю это письмо в фартук, помнишь, в белых ромашках по синему полю, что подарил мне на Новый год? И прячу в закуток около печи, чтобы ты знал. Туда никто не залезет, он очень маленький. А вытащить письмо оттуда можно прутиком. Как будет минутка, что буду одна – напишу ещё.

Обнимаю тебя, мой родной муж Алексей Гаврилович. Твоя жена Ксения.

Писала вечером в пятницу, в Петров день».

* * *

Война к тому времени закончилась. Возвращались домой те, кто остался жив. Вернулись Ксюшины братья – Саша и Петя. Прибыл Андрей Матюшин, чья гимнастёрка была увешана медалями. Сразу же стал самым видным женихом в Зорянске.

Ксюша жила с убеждением – её Алёша живой, но прятала это глубоко и вслух заикнуться не смела, даже своим родным. Все считали, что полицая Бойчука пристрелили его же хозяева – немцы. Многие добавляли: «Собаке – собачья смерть!» Единственная поддержка – брат Коля достиг призывного возраста и ушёл служить в армию. Отношения с Сашей и Петей не сложились. По прибытии им сразу же донесли, что пока они сражались за Родину, родная сеструха стала полицайской женой. И приплод в доме имеется. Братья вскоре женились и ушли из дому в «примаки». Лидка подросла и на людях стыдилась подходить к сестре, которую звали полицайкой. Старая Александра, как всегда, ворчала: «Завязал аферист свет, а сам сгинул!» И довольно часто вымещала зло на маленькой Наталье, которая, по словам бабки, «вся в татуся пошла!».

* * *

С утра до вечера Ксюша работала в поле. Шла уборка урожая, горячая пора. Хотя какой там урожай, если два года подряд засуха? Всюду лютовал голод. На целый день Ксения брала в поле небольшую краюшку хлеба и половину луковицы. В тряпочке – щепотка соли. Запивала водой из бутылки.

Самой приятнаой порой для всех был обеденный перерыв. Настилали свежей, ароматной соломы, садились в круг, каждый со своей едой, и начинался обед. Поначалу Ксения пыталась присоединиться ко всем, но увидев, что рядом с ней никто не хочет садиться, уходила со своим узелком в сторону. Редко к ней присоединялась её давнишняя подруга Зинка. Но в последнее время Зинаида не выходила в поле, наколола ногу – случился нарыв.

Однажды Ксюша привычно, поодаль ото всех, помостила соломы, застелив её фартуком, и приступила к еде. Неожиданно, впервые за последнее время, к ней подошёл Андрей Матюшин. В поле он был уважаемым человеком – работал комбайнёром.

Ксения вся съёжилась, ожидая нападок. Они не замедлили последовать:

– Ну так чем же твой полицай лучше меня?

Во взгляде Матюшина было презрение и злость, что вылилось в его следующую фразу:

– А-а, понятно! Инструмент у него толще, чем у меня! Да, Ксюнька?

Лицо женщины залилось помидорным румянцем. Она давно забыла, как плакать, и лишь пристально, молча глядела в лицо обидчику. Ожидавшему, что Ксения расплачется, будет оправдываться, Матюшину стало неуютно. Пауза затягивалась, и Андрей, решив забить последний гвоздь, протяжно, с нажимом выдал:

– С-с-ука! – и ушёл.

До ушей Ксении донёсся вопрос Володьки Лагутина, подручного Матюшина:

– Что, Андрюха, потянуло на полицайские объедки?

В ответ ему прозвучал отборный мат.

Вышла в поле после болезни Зинаида. Но почему-то также стала избегать Ксению. А та, привыкшая к опале, не стала навязываться, хотя была удивлена. Поведение подруги Зины вскоре объяснилось. Как-то за ужином Лида, Ксюшина сестра, сообщила:

– Слыхали новость? Зинка наша выходит замуж за Андрюху Матюшина. Что только он в ней нашёл? Разве что сиськи – как две тыквы? Девок-красавиц полно, а он кикимору берёт! Она ему совсем не пара.

Александра, убирая со стола, проворчала:

– А то ты – пара? Подрасти ещё маленько такие разговоры разговаривать! – и глянув осуждающе на Ксюшу, добавила, – хватит нам одной замужней!

Ксения от всей души порадовалась за подругу, поздравила. На свадьбу не пошла, хоть и была приглашена, сказалась больной.

С наступлением осени заладили дожди. Иногда в непогоду устраивали выходной, в поле не шли. Для Ксении это была передышка от нападок. Но дома при постоянном брюзжании матери покоя тоже не было.

В один из таких дней Ксюша взяла мешок, приспособив его на голову вместо накидки от дождя, и пошла в поле принести домой соломы. Надо было заготавливать на зиму.

После уборки зерна, когда в поле подобрали все колосья (даже школьники помогали), колхоз выделил на каждый двор подводу соломы на трудодни. Лошадей не дождаться – очередь, и Ксения, договорившись с бригадиром, носила солому сама, благо, поле было сразу за огородом.

В поле – никого, лишь настырный мелкий дождик не прекращался, умывая Ксюшино лицо. Подойдя к скирде, Ксюша первым делом надёргала соломы и наполнила мешок. В образовавшееся углубление залезла сама, отгородившись со всех сторон…

Это были самые приятные минуты для Ксении. Здесь она могла вслух рассказывать своему мужу Алёше все новости. Иногда мечтала, также вслух:

– Ох и заживём мы с тобой, Алёшенька! Только приезжай поскорее. Знаешь, наверное, будет лучше нам уехать. А то многие тебя так и считают полицаем. А сами-то в твой след не достойны вступить!.. Я так уже привыкла ко всем прозвищам и внимания не обращаю. А чтобы тебя обзывали – ни-ни! Боже упаси! Обидно!.. Наталка наша растёт. Мама говорит, что характер у неё твой. А чей же он у неё будет? Конечно, твой!

Очень хотелось Ксюше пожалиться, но не дозволяла себе. А то придёт домой совсем раскисшей.

Сегодня Ксения не мечтала. Она сидела в своём гнезде и упивалась покоем. Солома со всех сторон, если пошевелиться – шуршит. А больше – никого. Никто не крикнет, не обзовёт… Почему-то последние дни нападки участились.

Раньше всё-таки к ней обращались по имени, а теперь иначе, как «полицайка», не называли.

Ксюша закрыла ладонями глаза, чтобы полнее ощутить защищённость и, неожиданно для себя, заскулила. И хлынули слёзы. И казалось, не только из глаз, но и из носа…

Ксения последний раз плакала в разгромленном немцами доме мужа, в Озерках, когда обращалась к Божьему образу. И, видимо, тогда все выплакала: с тех пор её глаза были сухие, ни одной слезы. И сейчас она испугалась, заставила себя замолчать, лишь изредка всхлипывала и подвывала. Затем высморкалась в подол, вытерлась насухо рукавом и со злостью, громко, неизвестно к кому обращаясь, бросила:

– Ничего! Будет ещё у меня всё хорошо! Слышите, вы!?

Где-то там, снаружи послышался шорох. Ксения испуганно замолчала, отняв руки от лица, выглянула из своего укрытия… Над нею высился во всю мощь своего роста Андрей Матюшин. От испуга ладони женщины стали влажными, холодный липкий пот потёк по спине, вдоль позвоночника. Наверное, это отразилось на её лице, потому что Андрей поспешил сказать:

– Ты не бойся. Не трону. Я подумал, щенок забрался в солому, скулит. У нас сучка ощенилась. Только одного и привела. Уполз куда-то… А она ищет, воет всё время.

Безмолвная, оцепеневшая Ксения так и сидела в своём убежище, ждала, чтобы Андрей ушёл, не хотела при нём вылезать. А Матюшин не спеша достал из кармана клочок газеты, насыпал в него табаку и, сделав самокрутку, закурил. Между затяжками, избегая глядеть Ксении в лицо, с натугой произнёс:

– Ты того… Забудь, что я наболтал прошлый раз! Больше не буду… Понимаешь, злость меня разбирает! Всё время перед глазами твоё лицо! Думал женюсь – всё пройдёт. Ни хрена, ещё хуже!.. А Зинка, что?.. Она не виновата, знает всё… С самого начала знала. А в тот день, как тебя обидел – не мог уснуть. Вообще – кранты! Так я полстакана самогона на ночь хватил… Уснул, да-а. Но всю ночь Зинку называл Ксюшей и прощения просил… Представляешь? Утром Зинаида ушла к своей матери, до сих пор у неё живёт. А я не могу глядеть, как тебя обижают. Аж руки чешутся – в минуту бы их разбросал! Это же надо, подлюки! Дитё полицай-кой обзывать!

Матюшин замолчал, самокрутка за время его объяснения додымилась до конца. Андрей по привычке поплевал в ладонь и, потыкав окурком в слюну, бросил на землю, притоптав сапогом. Вытерев руки о полы пиджака, продолжил:

– Я не дам в обиду ни тебя, ни твою малявку! Кто попробует вас тронуть – со мной будет иметь дело!

Ксюша слушала, затаив дыхание: сколько времени её никто не жалел – сто лет, двести? Хотелось, чтобы парень говорил и говорил, не умолкал. Она забыла, что это Матюшин, который недавно издевался над ней. Женщина машинально взяла Андрея за руку, пытаясь не пропустить ни одного слова. Тот перехватил её руку и уже не отпустил. Втиснулся к ней в её убежище и обнял. Не сильно, а нежно, как обнимал её муж Алёша. Ксюшины глаза закрылись. Она ткнулась лицом в грудь Андрея, вдохнув мужской запах, ещё успела подумать: «рубаху надо выстирать Алёшеньке» – и потеряла сознание. Вернее – сознание было, но в другой реальности…

Она была с Алёшей! Растворилась вся в нём, себя не чувствовала… Как же долго она не слышала его голоса, не ощущала его рук… И вот сейчас, наконец-то, они вместе. От счастья поднялись ввысь, облако их подхватило и качает, как в мягкой колыбели… А почему он молчит, её муж? Пусть говорит дальше! Он, будто услышав её призыв, глухим голосом произнёс:

– Так ждал этого дня! – Затем чуть слышно прошептал: – Краса моя…

Услышав слово «краса», женщина встрепенулась. Давно не слышала это от Алёши. Больше её никто так не называл…

– А почему ты так долго не приходил?..

И вдруг стало тихо. Ксения не помнила, сколько длилась пауза, и наконец открыла глаза. Над нею, глаза в глаза виделось лицо Андрея Матюшина. Затем послышалась возня, парень поднял Ксюшу за плечи и посадил рядом, уже крепко прижав к себе.

– Зато сейчас, Ксенька, пришёл! Ты выходи за меня, а? Вот прямо сейчас и выходи! Жалею я тебя сильно, понимаешь? Вот в чём всё дело!

Застёгивая на ней пуговицы от блузки, добавил:

– Хотя и так теперь ты моя жена! – и по-хозяйски отряхнул с плеч женщины солому.

Ксения молча опустила глаза и увидела зацепившуюся за пуговицу красную бусинку… И вдруг протяжно, с переливами завыла: «Не-ет!» Лихорадочно выбралась из убежища и побежала в сторону своего огорода. Бежала неровно, от спешки одну ногу подволакивая. Матюшин, сделав несколько шагов вслед за ней, остановился. Увидев Ксюшин мешок с соломой, хмыкнул, закинул его себе на спину и понёс.

Александра вышла вечером закрыть сарай и увидела рядом с калиткой намокший мешок с соломой. Ругая безалаберность Ксении, она затащила его в сарай, расстелив солому на земляном полу для просушки.

* * *

Матюшин приходил. Много раз. Просил Лидку, чтобы позвала Ксюшу. И даже разговаривал со старой Александрой, склонив её полностью на свою сторону. Не помогло ничего. Ксения не вступала в разговоры, не отвечала на вопросы – она замолчала.

Однажды Лидка вечером возбуждённым голосом сообщила:

– Ну вот, Ксенька, дождалась! Уезжает Андрей со своей кикиморой куда-то далеко. Завербовались на стройку. А могла бы ты с ним уехать! И всем бы стало хорошо, а тебе с Натахой в первую очередь!

Ксюша мысленно ответила вопросом: «А муж мой вернётся, на какой стройке будет меня искать?»

Зинаида с Матюшиным уехали. Со временем к ним переселилась вся родня Андрея. Больше Ксения с ним не виделась. Ещё через полтора месяца она узнала, что беременна.

В положенный срок Ксения родила свою вторую дочку Леночку. Александра взывала к Богу:

– Да что же это творится, Господи? Одни байструки в доме! Второй ребёнок и без отца!

Затем взяла Ксению, что называется «за грудки», и потребовала:

– Немедленно сообщи Андрею, что родился ребёнок! Возьми адрес в сельсовете. Он сразу же примчится, я знаю. Сохнет он по тебе, дуре такой!

Лидка в свою очередь наподдала:

– Ксюш, ну мы-то с мамой знаем, что отец Леночки – Андрей. Чего ты противишься, не понимаю?

Ксения с посеревшим лицом, близко подошла к матери с сестрой и монотонно, будто читала по слогам, произнесла:

– Это Алёшин ребёнок! – и дальше глухо добавила, – скажете кому про Матюшина – повешусь!

Повернулась на угол к образу и перекрестилась. Три раза, как учила мама.

Лида испуганно глядела на сестру, а Александра, замахав руками, будто отгоняя нечисть, приговаривала:

– Свят, свят! Никак девка умом тронулась! Окстись, Ксюня! Убили же его, мужа! Забыла?

Озабоченно повернулась к Лидке и распорядилась:

– Вечером ступай к бабе Фанихе! Пусть придёт да почитает над ней! Скажи, мама просили. Лечить Сеньку надо. Прилестила она этого афериста! Вот мёртвый к ней и ходит!

Оробевшая Лида прерывающимся голосом спросила:

– А что такое «прилестила», мама?

Александра сердито ответила:

– Ни к чему тебе это знать! – Затем, после паузы, видя, что младшая дочка напугалась, добавила, – это, когда думать о мёртвом, как о живом. Тосковать. Вот мертвяк это почувствует и зачастит.

* * *

Баба Фаниха приходила несколько раз. Катала яйцом по голове Ксении, крестилась на образ в углу и начинала скороговоркой нашёптывать заклинания. Иногда Ксюша улавливала отдельные фразы: «Ходи по долинам, ходи по байракам, ходи по лесам дремучим, а к рабе Божьей Ксении повернись спиной!» Затем плевала через плечо три раза, крестила Ксюшу и садилась за стол угоститься, чем Бог послал.

Что же касается рождения Леночки – так только Ксюша может правильно рассказать всё Алёше… Она сумеет. Поэтому ни минуты не сомневалась, что Алёша поймёт и будет девочку считать своей дочкой. К счастью Ксении, девочка личиком пошла в сестру Лидку. Отчество записали ей «Алексеевна». А как иначе? У Ксении в помыслах никого не было, кроме её мужа!.. Ослабела она в тот момент. От одиночества ослабела. Алёша обязательно поймёт всё и простит. Хотя сама Ксюша считала, что и прощать-то нечего!

Странно, но после рождения второго ребёнка у Ксении отношение жителей Зорянска к ней переиначилось. Особенно у мужской части населения, которое признало, что Ксюнька самая казистая девка в селе. Её перестали называть «полицайкой», резонно рассудив, что мужик бабе нужен, а кто он – полицай или красноармеец, ей, то бишь бабе, всё равно. Числится Ксения Яворская одиночкой, но двоих детей родила, значит – сговорчивая. И попытать удачи стоит, авось не откажет. Все сельские бабы ополчились против Ксении и обзывали «шлюхой». «Уж лучше бы полицайкой, как раньше» – горько ухмылялась Ксения и, как могла, отбивалась от ухажёров.

В один из таких тяжёлых моментов женщина вдруг припомнила, что давно не получала вести от мужа. Она пытливо вглядывалась в лицо каждого нового человека, появляющегося в селе, втайне надеясь, что это посланец от её Алёши. Всё было тщетно, и Ксюша запаниковала: «Дошло до Алёши, что родился второй ребёнок! Мой муж уверен, что я изменила ему… Дура я, а как иначе можно это понять?! И что думала я до сих пор?»

Ксения уставилась взглядом в одну точку, затем, делая паузы между словами, вслух произнесла: «Он – ко – мне – не – вернётся!»

* * *

Однажды Александра позвала деда Павла починить в сарае загородку для свиней. Павло приходился Яворским сватом, так что за работу платить не придётся – обойдётся магарычём. Деду помогала Ксения – подавала гвозди, молоток. Когда подносила кусок горбыля, споткнулась и упала, больно ободрав ногу. Дед кинулся её подымать, одёргивая на женщине задравшуюся юбку. Именно в этот момент в сарай зашла жена деда, баба Павлиха с криком:

– Так вот какую работу тут работают! Ну что, старый кобель, попался?. А ты, подлая, хоть юбку одёрни да срам прикрой!

От свалившихся неожиданностей дед скороговоркой частил:

– Фроська, не дури! Не дури, Фроська!

Затем, придя в себя, разгневанный Павло крикнул:

– Ну-ка замолчи! Не позорь наши седые головы, карга старая! Тьфу! Выдумать такое!

* * *

Продумала Ксюша всё тщательно и кое-что подготовила. Вместо лестницы она использовала куриный насест. Но в последнюю минуту шест от насеста не выдержал и оторвался, а Ксения с шумом и грохотом полетела вниз, крепко зажав в кулаке верёвку. Она хотела перебросить конец верёвки через балку и закрепить. Не получилось. Но хуже всего, чего так боялась Ксения, поднялся шум. В темноте всполошились куры, попадали с насеста на землю, хрипло орал петух. Скрипнула входная дверь хаты, и вот уже идёт с зажжённым керосиновым фонарём Александра. Ксения, не дожидаясь вопросов, шагнула матери навстречу с объяснением:

– Хотела собрать яйца в гнезде. Да вот заплуталась в соломе и упала. Смех один! Яйца подавила, вся юбка теперь скользкая!

Александра полным тревоги голосом воскликнула:

– Какие в темноте яйца? И почему куры орут? Я думала, хорь залез.

Ксюша ухватилась за спасительную соломинку:

– Да, мама, правда! Это точно – хорь! Но теперь он напугался и убежал. – Дочь заискивающе заглянула матери в глаза и предложила: – Давай закроем сарай и пойдём в дом!

Не слушаясь, Александра зашла в помещение. В углу светлым пятном выделялся ворох соломы. Рядом сбились в кучку всполошенные куры. Под насестом торчал конец оторванного шеста. Мать Ксении подозрительно озиралась вокруг. Слабый луч от фонаря скользнул по насесту и высветил верёвку. Один её конец змеёй вился на земле, на втором была завязана крупным, с кулак, узлом петля. Она зацепилась за гвоздь и покачивалась, как живая. Они увидели её одновременно…

Ксюша, пытаясь отвлечь мать, скрутила тугой соломенный жгут и отчищала юбку, приговаривая:

– Вот смеху-то сколько! Упасть юбкой прямо в яйца!

Александра, прикипевшая взглядом к петле, не отрывая от неё глаз, осторожно поставила фонарь на порог. Затем сдёрнула верёвку с гвоздя, с трудом развязав узел, аккуратно свернула её и положила на место в угол. Ксении бросила:

– Иди в дом, я сама закрою сарай!

Дети уже спали. Александра старательно протирала от пыли мокрой тряпкой толстый, из бычьей кожи, ремень. Пряжки не было, давно потерялась. Это был ремень её мужа. Ваня, когда воевал в финскую, на несколько дней попал домой, на побывку. Затем ушёл, а ремень, он у него был запасной, оставил дома. А сам с войны не вернулся…

Александра озабоченно провела рукой вдоль ремня, решив, что всё готово, хотя многолетняя пыль с копотью въелась в кожу и не отчистилась. Ксения завороженно глядела на действия матери, боясь шелохнуться. Александра, наматывая конец ремня на ладонь, спокойно потребовала:

– Сымай одежду! – затем рассудительно добавила: – Выбирай сама, что будешь оголять – спину или зад? Не вздумай отбрыкиваться – позову Петьку!..

Ксения издала только первый то ли стон, то ли взвизг, когда ремень опоясал её спину. Дальше она, закусив нижнюю губу и крепко зажав обеими руками спинку железной кровати, лишь вздрагивала после очередного взмаха ремня.

Мать остановилась, когда увидела на подбородке дочери струйку крови от закушенной губы…

Александра неизвестно кому жаловалась:

– Здесь мужская рука нужна! Раньше-то у меня тоже сила была, а теперь… – она безнадёжно покачала головой и, протиснув руку за печку, повесила ремень на место.

Наверное, от одиночества Ксения с первобытным любопытством заглядывалась на супружеские пары.

Однажды, возвращаясь с поля домой и решив сократить дорогу, женщина пошла тропинкой вдоль берега ручья. Через него был перекинут сколоченный из досок мостик. Для Ксении это место было особенным – целовалась она когда-то с мужем на этом мостике. День тогда был такой же, как сегодня: жаркий, солнечный. И ничего, что шла война…

А не так давно ей бабка Фаниха по секрету нашептала, что когда долго всматриваться в своё отражение в воде, можно увидеть лицо, по которому тоскуешь… А уж сколько раз на денёчку Ксюша вспоминала своего мужа, так, наверное, в арифметике и чисел столько нету!

Сегодня Ксения намерилась проверить, правду ли поведала Фаниха, которую все считали колдуньей.

Подходя к заветному месту, сразу огорчилась – мостик занимали двое, недавно поженившиеся. Хорошо, Ксюша вовремя успела остановиться и спрятаться за куст.

Вот молодуха набирает в ладони воду и со смехом пропускает её сквозь пальцы. Брызги воды сверкают, распространяя вокруг радость. Молодка наклонилась ещё раз за водой, и её трусики сдвинулись в одну сторону. Молодой муж заботливо поправил штанцы на её попке, ласково приговаривая:

– Ну-ка прикройся, а то птенчик вылетит!

Расширенными от зависти глазами Ксения жадно подглядывала за этими двумя, пока прозвучавшее из уст мужика слово «птенчик» не хлестнуло её наотмашь. Это же её слово! Ей принадлежит! Алёша так называл Наталю. Ещё и трусы этой девки в белых ромашках по синему полю! Точно, как у Ксюши фартук, подаренный мужем!.. Кто-то её обворовывает, прямо в открытую, на глазах!

Ксения намеренно с треском обломала толстый сук и под этот шум вышла из своего укрытия. Затем со словами «дайте пройти, а то ещё уляжетесь здесь!» протиснулась мимо счастливой пары, обронив на мокрую землю висевший на ветке, сверкающий белыми ромашками по синему, сарафан. Остолбенелые молодожены постояли какое-то время молча, затем вслед Ксении послышался весёлый смех.

* * *

От Алексея так и не было никаких вестей.

Ксения взяла себе за правило два раза в год, весной и осенью, ходить в Озерки – родину её Алёши и Натали. Родственников осталось мало, и то все троюродные. Тех, кто породнее – выбили немцы. Чудом уцелела Павлинка, сестра Алексея. К ней-то Ксюша каждый раз и стремилась, хотя та вела себя сдержанно. А Ксении так хотелось к ней прижаться, ощутить связь с Алёшей и говорить, говорить о нём! У себя в Зорянском эта тема была запрещена, не говоря уже о том, что те редкие фотографии, которые Ксюша припрятала, Александра нашла и сожгла в печке. В Озерках также не было ни одной фотографии. Была Павлинка – родная сестра Алёши.

Однажды Ксении всё-таки удалось разговорить Павлинку:

– Павцю, ты у нас с Наталей одна осталась! Не отворачивайся, посмотри на меня! Ты мне только скажи – он помнит обо мне? То, что он живой, я знаю. Одно словцо, Павлинка, скажи!

Павлина впервые за время их разговора жалостливо поглядела на Ксюшу и, решившись, выдала:

– Ксюня, мой тебе совет – пока молодая, ищи себе пару. Алёшка не простит тебе второго ребёнка, я знаю.

Ксения схватила женщину за обе руки и потребовала:

– Откуда знаешь? Скажи!

Павлинка расплакалась, затем, вытерев фартуком лицо и считая себя палачом, глухо, чужим голосом выговорила:

– Женился Алёша. А сам сейчас под следствием. Ходит раз в неделю, отмечается в органах… Человек от него приходил. Но где Алёшка живёт, нам не сказал, вроде как – не положено.

Последние слова она выговаривала опять сквозь всхлипывания. У Ксении глаза загорелись сухим блеском. Она не отрывала взгляда от Алёшиной сестры, будто прощалась. Испуганная Павлинка тормошила её, даже начала щипать, выкрикивая:

– Ну не гляди ты так, Богом прошу! Поплачь!

Она не заплакала. Буднично подумала: «Домой надо идти, мать заждалась! Да! И не забыть выйти замуж – сарай совсем набок завалился, мужских рук требует». Машинально взяла со стула свой платок, которым накрывалась в дороге от ветра, затем не спеша вышла из дома. Павлинка дрожащей рукой крестила её вслед…

Она только к утру явилась домой. Чёткого представления, как шла полем ночью, у неё не осталось. Помнится, закинув голову, кричала в небеса: «Но это же неправильно! Так быть не должно!»… И голосила, вздымая руки над головой, грозя кому-то кулаками… Потом припустил дождь, она спряталась в копне соломы, благо, копна оказалась под её огородом. Когда зашла в дом, мать к тому времени растапливала печь, ставила горшки к огню. Дети ещё спали. Старая Александра всполошилась, увидев дочь в такую рань:

– Я думала, будешь ночевать в Озерках! Что же это родственнички выставили среди ночи?

Увидев на Ксении мятую юбку, а на спине приставшие соломины, мать заохала:

– Это где же ты в соломе валялась и с кем? – кивнув на спящих детей, добавила: – Мало двоих?

Ксюша ничего тогда не ответила, лишь долгим взглядом посмотрела на мать, сказав:

– Не валялась ни с кем. Под огородом в скирде дождь пережидала. – После паузы добавила. – Нет больше родственников в Озерках. А я – выхожу замуж.

Александра всплеснула руками, испуганно глядя на дочь, воскликнула:

– Свят-свят, окстись! За кого? И когда?

Ксения, убирая юбку в сундук, деловито ответила:

– Ещё не знаю, за кого. Но скоро. А то сарай совсем завалится.

Мать испуганно молчала и потом долго ещё с опаской приглядывалась к дочери…

* * *

Ксения механически кушала, спала, что-то кому-то отвечала. Единственным живым местечком были дети. На дочках её взгляд задерживался и вроде как оживал. Ради детей Ксения начала обдумывать своё замужество, как если бы приобретала что-то необходимое в хозяйстве.

Оказалось, выбор был небольшой, а если более точно – никакого выбора. Для тайной связи – это всегда и пожалуйста, при условии, что жена не узнает.

Пришлось Ксюше вспомнить, что когда-то советовал брат Коля. К тому времени он был женат, жил в соседнем селе Калиновка. Брат его жены Аньки, Иван, слыл старым холостяком. Лет ему было за тридцать. Причину его холостяцкой жизни знали все, это – скупость. По иронии природы фамилия у него была – Загреба.

Ксения вспомнила, как Николай полушутя предлагал сестре «породниться» со сватами. Значит, так и будет, решила Ксения! Дождалась, когда брат пришёл проведать мать и сестру с племянницами и, отведя Николая на кухню, шепнула: «Помнишь, что говорил насчёт Ивана? Я – согласна». Колька поначалу испугался. Потом увидел, что сестра ведёт себя вполне разумно – обрадовался.

Разладица началась сразу же. Ксения намерилась забрать с собой в дом мужа старшую дочь Наталю, а младшую Ленку оставить с бабкой Александрой. Но Иван упёрся:

– Нет, возьмём с собой младшую Ленку!

Когда Ксюша потребовала объяснения, муж, отводя глаза, промямлил:

– Мама мои сказали, что будут соседи пальцами тыкать, вот, мол, полицайское дитё ходит. А помогать во дворе будет и Ленка, пусть приучается!

Во время этого разговора девочки были здесь же, в комнате. Они тесно прижались друг к другу и во все глаза глядели на «дядю Ивана».

– Меня не берут, – прошептала Наталя на ушко сестре.

– А может, и меня и тебя возьмут, – успокаивала младшая старшую.

Ксения тогда, стиснув зубы, согласилась, но поставила условие:

– Приведём полностью в порядок сарай и только потом поедем в Калиновку!

* * *

В замужестве Ксения пробыла с весны до осени. Иногда честно пыталась быть довольной жизнью, но её усилия разбивались об очередное замечание свекрови:

– Могла бы поласковей быть с Ванюшкой. Он твой позор покрыл, а ты лишний раз добрым словом не обмолвишься! Ходишь – набычилась!

Возмущённая Ксюша пробовала объяснить, что никакого позора на ней нет, но вопрос свекрови «а двое байстрюков бегают без отца – это не позор?» заставлял Ксюшу молчать.

Однажды вечером в дом зашёл брат Ксюши, Николай. Весь какой-то взбудораженный, Ксюша даже испугалась и начала допытываться, тормошить брата – что случилось? Николай отдышался, прикрикнул на сестру: «сиди тихо, сам всё расскажу!» И рассказал:

– В Зорянский сельсовет пришла бумага из области. Там написано, что следствие по делу Бойчука Алексея ещё продолжается. Но пока сообщают, что Алексей Гаврилович Бойчук во время войны выполнял задания подпольного партизанского центра. Во как! Так что – герой наш дядя Лёша! В этой же бумаге сказано и про бабу Любу. Помнишь, Сеня?..

Её награждают орденом, только посмертно. И приписано там, в бумаге, что погибла она в борьбе с фашистами.

Коля всё это выдал одним духом и остановился. Известие было поразительным – какое-то время стояла тишина. Затем засуетилась свекровь, начала собирать сумку Николаю.

– Отнеси Анюсе сметанки баночку. Свежая, сегодня собрала. Она любит.

Похоже, Ксюшина свекровь хотела побыстрее выпроводить Николая. Иван в это время, засунув руки в карманы, мерил шагами комнату от стола до порога.

Ксения неотрывно глядела куда-то в угол, в одну точку. Казалось, на её лицо набежала лёгкая тень, враз отгородившая Ксюшу от всех.

Николай, выслушав на дорогу напутствия: «Не нагружай Аночку, сам больше работу работай! Вон какой здоровый!» – ушёл. Свекровь торжественно села за стол, скомандовала сыну и невестке: «сядьте!» и начала:

– Завтра, раненько идите вдвоём в правление колхоза. Они как раз утром заседают. Смело заходите и просите материала на крышу дома. Давно просится перекрыть! Напишите заяву, если надо. Ты, Ванька, скажи, что воспитываете ребёнка этого самого героя, который партизанские поручения исполнял. Так что от советской власти вам положено. Заодно проси ещё парочку поросят. Не помешают, корма много. Только не проспите утром…

Оторопевшая Ксения растерянно поглядывала на мужа, не зная, как себя вести. Наконец свекровь ушла, а Иван с довольной улыбкой разъяснил Ксении:

– Умная всё-таки наша мама! Ты всегда её слушай, глупого не посоветует. Надо будет побыстрее детей поменять: Натаху привезти сюда, а Ленку отвезём к бабке в Зорянское.

Ту ночь Ксюша не спала. Так до утра и лежала с открытыми глазами. Первые петухи пропели в четыре утра, и Ксения, поднявшись, начала тихонько собираться. Бросала в сумку только самое необходимое, чтобы не вызвать подозрений. К тому времени, как Иван поднялся, Ксюша уже одевала Ленку. Не ожидая вопроса, объяснила:

– Схожу в Зорянское, в сельсовет. Бумага-то туда пришла. А здесь, в Калиновке, никто ничего не знает. Попрошу, чтобы дали копию. Вот тогда и поросят можно просить с бумагой на руках.

– Да нам главное материал на крышу! А поросята, это так, дадут – хорошо! Ну иди. Здесь близко, быстро обернётесь. И сразу же веди сюда Наташку, а Ленку оставляй там!

Ксения, взяв сумку, поспешила с дочкой к выходу.

* * *

Больше она в Калиновку не вернулась. Пару раз приезжал Иван, звал обратно, согласен даже с обеими дочками вместе… А однажды чуть ли не в любви признался, чему Ксюша безмерно удивилась. Жалостливо на него глядела, понимая – не дано ему больше, чем имеет…

После известия о муже, на неё опять возобновились нападки, прямо противоположные тем, давним:

– Это ж надо быть такоей курвой! Муж – герой, защищал нашу Родину, а она двоих байстрюков приволокла в подоле!

Если кто пробовал выразить несогласие, мол, старшая дочка Наташка от Бойчука, сразу возражали:

– А что, со свечкой стояли? Кто это докажет? Посмотрите, вон кудри распустила и выступает, как пава. Такая на всё способна! Хорошо, хоть Бойчук оказался умным – не похоже, чтобы летел на крыльях к своей супружнице.

– Так говорят, у него уже семья давно есть. Жена и дети.

Со временем новость постарела, волновать перестала.

Дочки росли. Наташа после окончания школы устроилась работать в почтовом отделении. Ждала Лену, когда та закончит школу. Спустя какое-то время обе сестры успешно сдали вступительные экзамены в сельхозинститут на бухгалтерское отделение и переехали в областной город. Ксюша осталась с матерью вдвоём. Работала много – стипендии дочкам не хватало, приходилось помогать. Кроме работы в поле, устроилась ещё уборщицей в правлении колхоза.

Образ Алёши постепенно расплывался, заволакивался дымкой. Обновить в памяти было невозможно – фотографии все уничтожены. И только редко, во сне иногда видела совего мужа – яркого, такого красивого, аж глазам больно! После подобного сна она ходила под впечатлением несколько дней.

Ксения прослыла женщиной работящей, бережливой. Несмотря на отсутствие мужских рук, в её хозяйстве был порядок. Нужда заставила Ксюшу делать всё самой.

Слегла мать – Александра. Поначалу думали: полежит маленько и встанет. Напрасно думали, Александра больше не поднялась. Месяц лежала без движения, не разговаривала. Только водичку тёплую пила из ложечки. Приходили сыновья, дочка Лида с детьми проведать. Уходили, а Ксюша опять оставалась один на один с горем. Как-то зашла соседка, баба Елька, и доверительно посоветовала:

– Ксюню, мне тебя так жалко, сколько ты будешь маяться? Бери топор, пойдём прорубим в сенях потолок, иначе мама не отойдёт! Куда уж теперь правду девать? Знала старая много чего колдовского. Вот и не отпускает её лохматая рука! Пойдём!

Ксюша с ужасом слушала соседку, затем набралась сил и крикнула:

– Ну-ка уходи отсюда, сплетница! Чтоб ноги твоей не было в доме!

Разобиженная баба Елька ушла, а Ксения наконец расплакалась. Приткнулась в углу, закрылась руками и подвывала, как щенок, которому прищемили лапу. Затем уснула.

Во сне Ксюша и не слышала, как Александра отошла в мир иной…

* * *

Наталья Фёдоровна и Ксения Ивановна чинно, под ручку шествовали к месту отдыха. Баба Ксеня под мышкой несла свою заветную сумочку. Фёдоровна озабоченно оглядывалась в поисках кошки, увидев, что та их догоняет, успокоилась.

Когда сели на скамейку, Ксения попросила Наталью Фёдоровну, чтобы та почитала ей письмо из её ридикюля. Кизлякова перебирала пожелтевшие бумажки, затем предложила:

– А, может, это? «Добрый день, а может и вечер мой муж Алёша… квадратно-гнездовой…озимые…овёс… Погоди, ничего не понимаю!

– Фёдоровна, читай только, что написано карандашом химическим. Остальное из книжки, фабричное. Бумаги тогда не было.

С паузами письмо было дочитано до конца: «…писано в пятницу в Петров день».

После чтения установилась тишина. Кизлякова, долго не нарушавшая этого момента, не выдержала:

– А что ты хотела рассказать мужу, Ксения Ивановна?

Баба Ксеня очнулась от задумчивости и легко ответила:

– Правду хотела написать про вторую дочку Леночку. Да всё не знала, как. Не умела. Боялась, что откажется от меня муж. – Помолчав, добавила: – он и так отказался. Донесли ему. Да всё неправильно донесли!

Кизлякова какое-то время озадаченно глядела на товарку, затем, как могла, деликатно спросила:

– Но, Ксюша, скажи – Леночка-то не от твоего мужа? Или как?

– Ну не от мужа, да! Но отчество я ей записала «Алексеевна»! Хотела, чтобы Алёша принял её как родную! Думала, если сама расскажу Алёше, как было дело – он поймёт. Его одного ждала!

Наталья Фёдоровна, пытаясь переварить услышанное и как-то помочь, подсказала:

– Жалко, Ксюша, что ты с ним не встретилась. А то сказала бы ему: «Неважно, чей бычок, важно – телёночек наш!» Думаю, он бы и согласился.

– Теперь-то уже всё равно – у него своя жизнь, – тоскливо продолжила баба Ксеня. – Но он должен прийти. Обещал.

– Скажи мне, Ксеня, а когда ты перестала видеть, ну… совсем?

Баба Ксеня горько усмехнулась, поправив Кизлякову:

– Да спрашивай прямо – когда ослепла. Чего там, – помолчав, добавила: – Катаракту неудачно вырезали. И вот осталась слепой.

Послеобеденный отдых для Ксении Ивановны был волнующим. Она ждала, когда все в палате уснут, чтобы не мешали вспоминать.

«Как я ослепла? Знаю – как! Знаю – когда! Врачи не знают, а я знаю!»

* * *

На дворе стоял 1968 год. Ксения к тому времени жила одна. Дочки повыходили замуж и уехали обе за границу. В поле Ксюша уже не работала. Ходила убирать кабинеты в правлении колхоза. Однажды уборка ещё не была закончена, как в кабинет зашёл главный бухгалтер Максим Павлович. Ксении неудобно стало, что работник пришёл, а она ещё возится с тряпками.

– Я извиняюсь, Максим Павлович, уже всё готово. Только вот тряпочку вам под ноги постелю!

Бухгалтер, пожилой человек, успокоил Ксению и предложил:

– Сядь, Ксеня! Я специально пришёл пораньше, чтобы успеть сказать, пока никого нет. Мой племянник живёт в Озерках. Позвонил мне вчера по одному делу. и заодно вот что рассказал. В их село приехал Бойчук Алексей Гаврилович. Там такое творится, никто не работает – все бегут поглядеть на героя. Говорят, закончилось следствие и Бойчука наградили каким-то орденом. Живёт он у деда Антона, это его родственник. А сегодня будут его чествовать. Говорил племянник, что будет от каждой хаты на улицу вынесен стол или два, покрыты скатертью. Все готовят выпивку, закуску. Режут курей, гусей. А оплачивает всё Бойчук. Ну вот. Всё сказал, а ты, как хочешь, так и поступай. Если спросишь моего совета, скажу: встретиться тебе с ним надо! Как дальше будет – неведомо.

Посмотрев на женщину, Максим Павлович обеспокоенно сказал:

– Ты иди, иди домой! Отдохни, подумай. А там видно будет.

Ксения пошла домой. Как оказалась дома – не помнит. Очнулась сидя на скамье возле стола… Сидела долго – солнце повернуло в кухонное окно, к закату. Бездумно поднялась и машинально начала собираться. Одежду выбирала самую лучшую. Со дна сундука достала крепдешиновую косынку, ещё не одёванную – подарок Наташки, когда та приезжала погостить. Когда оделась, поглядела на себя в зеркало. Испугалась. Оттуда смотрела совершенно незнакомая женщина. Особенно глаза… Почему-то очень строго глядят на Ксению.

Она закрыла висячий замок на двери, положив ключ под старое ведро. Через свой огород, чтобы никого не встретить, направилась на дорогу, ведущую в Озерки.

Шла быстро, стремилась скорее оказаться там, в Озерках, а что дальше будет – не знала.

Жил в Озерках дед Трифон. О его врачевании знали далеко за пределами села, приезжали даже из других областей. Им приходилось ночевать в соседских с дедом домах.

Опустились сумерки, когда Ксения подошла к Озеркам. Она слышала про деда Трифона, но главное, знала, что можно попроситься на ночь к какой-нибудь хозяйке, заплатив деньги.

Получив от Ксюши рубль, ей показали койку, где она может переночевать. Ксения прибегла к хитрости, изображая равнодушие, спросила хозяйку:

– Я слышала, у вас в селе какие-то гулянья на сегодня намечаются?

Хозяйка, моложавая ещё женщина, охотливо ответила:

– Да! Я думаю, дед Трифон и принимать сегодня не будет, потому что тоже пойдёт на пир! Приехал наш сельский герой войны, Алексей Бойчук. Он всё село позвал, будут обмывать орден, наградили его. Там уже накрыли столы. А ещё на каждом столе около тарелки будет лежать в подарок шерстяной цветастый платок. Сюрприз называется. А вы тоже можете пойти, дед сегодня всё равно не примет. Будете уходить, скажете бабушке, она у нас прихворнула, в соседней комнате. Пусть за вами закроет калитку, а я побежала.

Ксения чуть подождала и тоже вышла. Поразмыслив, женщина решила пробираться как-то к дому деда Антона. В любом случае Алёша придёт туда ночевать.

Она не спеша шла по улицам, вспоминая, где стоял дом деда. Всё поменялось, Ксюша с трудом узнавала знакомые места. Чувствовалось возбуждённое настроение людей, все устремлялись в центр села. Ксению это устраивало, не хотелось, чтобы кто-то её признал.

Женщина с трудом отыскала двор родственников. С облегчением отметила, что собачьей будки во дворе нет. Двор освещала электрическая лампочка у входа на крыльцо. Ксения подошла вплотную к дому, обошла вокруг, оглядев все окна, найдя только одно с прозрачными занавесками. Под окном рос огромный куст жасмина. Ксюша под ним спряталась, к счастью, найдя там маленький стульчик.

Она сидела под кустом, слушала звуки баяна, затем сильный женский голос протяжно запел: «Миленькой ты мо-о-й, возьми меня с собо-о-й…» Ксения вспомнила – это была любимая песня тёти Алексея – Антонины. Алёша всегда просил тётю петь эту песню. Наверное, дочка поёт, тёти давно нет, а голос похож.

Неожиданно вблизи послышался разговор. Ксюша притаилась, даже дышать на какой-то миг, перестала – ей послышался голос Павлинки! Сколько лет она не слышала её, а голос не изменился. Второй голос был мужской… Ксения вся напряглась, у неё почему-то по всей коже пошли мурашки, и она быстро зажала руками уши. Разговаривающие приблизились к крыльцу, Ксения разжала руки и услышала уже явно голос Павлинки:

– Алёша, давай присядем на скамеечку у крыльца, а то вечером все сойдутся – будет не поговорить.

У Ксении в ушах несколько раз отдалось слово «Алёша» и какая-то часть разговора для неё выпала. Когда пришла в себя, говорил он, Алёша:

– Павцю, не посылай меня, я туда не пойду! Мне там нечего делать. Не заводи больше этот разговор, а то поссоримся.

Согнутая под кустом Ксюша, с жадностью голодного, ловила каждое слово, совершенно не вникая в смысл. Она наслаждалась звуками голоса и хотела одного – чтобы он не замолкал. Вот после паузы опять говорит. Это уже Ксюша осмыслила:

– Я завтра собираюсь уезжать. Там моя Катя с Дашенькой, знаешь, как меня ждут?

Лучше бы не осмыслила! Это кто такие – Катя, Дашенька?.. А Ксения – кто? Она же живая, Ксения! Куда ей теперь?

Что-то Павлинка отвечала, но Ксюша не слушала. Услышала лишь:

– Она родила себе второго ребёнка. Значит, что-то планировала. Слышал, выходила замуж. Пусть живёт себе с Богом! Зачем я туда пойду?

– Алёшка, никогда не поверю, что не хочешь с Ксюшей увидеться! Вот не поверю и всё! Глянь мне в глаза и скажи, что не так?

Кажется Ксения перестала дышать. А может, дышала, она не знает, потому что её не стало. Сейчас она жаждала услышать ответ. И услышала:

– А этого никому не знать, кроме меня! Не волнуйся, Павлинка, я повидаюсь с ней. – И как бы забывшись, глухо для себя: – Для этого и живу, чтобы повидаться!

– Ну так иди завтра! Что тебе стоит, недалеко! Сходи!

Ксюша еле сдержала слова: «Не надо идти, здесь я!»

– Не пришло ещё время, Павлинка! Я – потом. – Помолчав, добавил – В конце.

– Ты, Алёша, так говоришь, что я ничего не понимаю. В каком конце? В конце чего? То ты не хочешь к ней идти и тут же говришь, что живёшь затем, чтобы свидеться! Совсем меня запутал, – жаловалась Павлинка неивестно кому, потому что Алексей уже зашёл в дом. Стук закрываемой за ним двери ударил Ксению в висок, она встрепенулась, уже не остерегаясь, вышла из-за куста с единственной мыслью в голове: «Я так и не увидела своего мужа! Зачем приходила?!» Ксюша подкралась к окну с прозрачными занавесками и осторожно заглянула сквозь стекло в комнату. Там продолжался разговор, но понять что-либо было невозможно. Но Ксении это и не надо, ей главное – увидеть его! Мелькала Павлинка, постарела, конечно, но узнать можно. Ага, вот появилась большая тень на стене, видимо, выходил кто-то из соседней комнаты… Это был её муж Алексей. Он стоял боком к окну и что-то горячо доказывал сестре. Ксения прилипла взглядом и застыла, не шелохнувшись.

Он тем временем ушёл в другую комнату, где окно было плотно задёрнуто. Увидела Ксюша только плечо и часть головы в профиль, отметив поседевшие волосы, но всё ещё курчавые. Лицо так и не увидела.

Что-то в её сознании произошло – она не ощущала боли, будто её ничего не касалось. Помнила, что ей надо возвращаться домой в Зорянское, и почему-то надо спешить. А вот почему? Ага! Ждать. Алёша сказал, что придёт в конце. Обязательно. Да, может, он и завтра этот конец! Ксюша выбежала со двора, вышла на дорогу и прямиком поспешила за село, в поле.

Дорогу знала по старой памяти. Постепенно в голове успокоилось и вдруг, будто заново, прозвучал голос Алёши: «…Мои Катя и Дашенька!..» Ксения даже остановилась. Небо было всё в звёздах, тишина вокруг. По обе стороны цвела гречиха, пахло вкусно мёдом. Здесь Ксения может всё высказать вслух, даже кричать! И она крикнула:

– Не-е-т! Ты ведь наврал всё, признайся! Катя, Дашенька… тьфу! А я?!

Она заголосила. Потом завыла. Вдалеке ей кто-то ответил ещё более протяжным воем. Ксюша, всхлипнув, замолчала, прислушиваясь. А вдруг волк? Здесь недалеко лес, в котором прятался Алёша от немцев. Ксения сняла свою новую косынку, вытерла насухо лицо и почти побежала по тропинке в сторону своего села. Когда подходила к своему дому, было совсем темно, будто пеленой всё заволокло. Совсем ни к чему вспомнилось, мама говрила, что самое тёмное время – перед рассветом. «Скоро рассвет» успела подумать Ксения и дальше уже ничего не помнила.

Очнулась в доме, на своей кровати. Одежда была вся мокрая от пота. Рядом на стульчике сидела соседка Зина. Увидев, что Ксения пришла в себя, сказала:

– Ну ты и напугала меня! Вся была горячая, прямо жаром несло от тебя! Скажи спасибо своим курям, они закрытые в хлеву кричали, я и пришла. Курей выпустила, а в доме ты здесь, без движения лежишь.

Ксюша, ослабевшая, как после длительной болезни, еле слышно спросила:

– Который час?

– Два часа дня. Скоро мой придёт на обед, побегу. Я тебе занесу горячего поесть, а ты лежи, не вставай!

Зинаида ушла, Ксения водила вокруг глазами, с трудом различая предметы. Она вытерла глаза концом пододеяльника, потом ещё и ладонями потёрла. Поглядела опять – ничего не изменилось. «Наверное, от горячки не вижу. Пройдёт.» – успокаивала себя Ксения.

Время шло, но с глазами у Ксении не становилось лучше. Один раз сходила к врачу, что-то проверяли, показывали буквы на экране, которые Ксения совсем не видела. Выписали капли, в итоге сказали, что ничего не поделаешь – возраст. У кого – раньше, у кого – позже.

Ксения больше всего боялась, чтобы не стало хуже. Сейчас она видит контуры, большие предметы, ориентируется в своём доме и дворе. Пусть так и останется. Она ничего не забыла и ждала, как сказал её муж, конца. «Придёт к ней потом, в конце» – его слова.

Через какое-то время Ксении удалили катаракту, сначала на одном глазу, потом на другом. Когда в положенный срок сняли повязку – она не увидела ничего…. ослепла. Врачи разводили руками, такое бывает очень редко! Это же простая операция, она всегда проходит успешно.

У Ксении успешно ничего не прошло. Она знала – почему.

Помнится, когда они с братом и сестрой Лидкой были маленькими, их покойная мама, когда не была слишком уставшей, рассказывала им на ночь одну и ту же историю, про молодую девушку и парня. Они любили друг друга, но парень погиб на заготовке леса, а девушка ослепла от горя. Ксюша тогда всё спрашивала: «А как это – от горя? Что у неё заболело?» Александра, уже засыпая, ответила: «Душа заболела, а её не излечить».

Приехал брат Николай. Предлагал немедленно вызывать Наташу или Лену. Но Ксюша наотрез отказалась. Потом Николай, предполагая, что сестра сопротивляется, лишь бы не доставить неудобств дочкам, решил тайно вызвать племянниц. Ксюша это почувствовала:

– Коля, ты мой любимый брат и знаешь это. Христом Богом прошу, ничего не сообщай дочкам. Я не хочу никуда уезжать. А вот если определишь меня в приют, отсюда не далеко – буду молиться за тебя до смерти. Братик мой, сделай это для меня. Говорила Зина, что приют называется «Зорька», это в соседнем районе.

Так Ксюша оказалась в «Зорьке». О том, что брата Колю, по дороге от Зорянского до Калиновки, сбила машина, и он попал надолго в больницу, Ксении не сказали…

* * *

Где-то за месяц до Нового года баба Ксеня из пятой палаты заболела, да так, что пришлось перевести её в изолятор. Больная начала бредить, возле неё посменно дежурили медсёстры. Настя, привязавшаяся за последнее время к старушке, больше других находилась возле больной. Дни Ксении Ивановны явно были сочтены, и девушка боялась, чтобы несчастье не произошло в её дежурство.

Сейчас Настя тихонько, чтобы не потревожить больную, приноравливала букетик рябины у изголовья Ксении Ивановны. Она его забрала из пятой палаты, где лежала раньше баба Ксеня. Неожиданно больная внятно, спокойным голосом, заговорила:

– Так запахло свежестью. Букет мой принесла, да, Настя? Дай мне несколько ягодок подержать. Когда-то у меня были бусы похожи на рябину.

Услышав голос бабы Ксени, Настя сначала испугалась, потом обрадовалась – наконец-то пришла в сознание больная! Больше двух суток была в беспамятстве. Девушка суетливо вложила в руку старушки выдернутую из букета ветку и заботливо спросила:

– Ксения Ивановна, может, что покушать хотите? Давайте, я принесу вам бульончика, а?

Больная отрицательно покачала головой и тихо попросила:

– Присядь, дочка. У меня просьба к тебе будет.

Настя испуганно села на кровать, взяла старушку за руку, успокаивая:

– Говорите, Ксения Ивановна, я всё сделаю.

Больная вытащила из-за пазухи красноватый камешек на нитке (его Настя видела и раньше) и попросила:

– Настуся, пусть этот камешек со мной останется, чтобы его не выбросили… Ты знаешь, о чём я… Больше у меня ничего такого нету. Колечки, цепочки я при жизни раздарила. И ещё, дочка – в моей сумочке возьми письмо. Такой старый в пятнах листик, тогда бумаги не было. Ты его узнаешь. А остальной хлам выбрось. Придёт человек, будет меня спрашивать – отдай ему это письмо. Для него писано… Ой, мамочки, вот же он! Пришёл! – Баба Ксеня порывисто привстала, облокотившись на одну руку, вторую с раскрытой ладонью протянула вперёд. – Алёша, иди ближе ко мне! О, и мама пришли! А Дарья говорила, что вы умерли. Ведьма старая, нашла чем шутки шутить!.. Да, мама, сейчас пойдём огурцы полоть. Руку только дайте… Вот, спасибочко!

Настя с расширенными глазами слушала, пытаясь взять себя в руки. А больная в горячке продолжала:

– Алёша, не стой, иди ко мне! Наша Павця знаешь, чего отколола? Сказала мне, что ты женился! Вот уж смеху-то было, Алёшенька! Я от Озерков до самого Зорянского всю дорогу смеялась!

Больная откинулась назад на подушку и, зажимая ладонями рот, начала, вперемежку со всхлипами, хрипло хохотать. Перепугавшаяся Настя куском бинта вытирала дрожащими руками капли пота на её лбу, уговаривая успокоиться. Хохот оборвался резко, будто Ксения Ивановна и не смеялась вовсе. Блаженная улыбка разгладила напряжённое лицо бабы Ксени, и она, устремив незрячие глаза вперёд, задушевно молвила:

– Ты уже знаешь про Леночку, да, Алёша? Вот и хорошо! Дождалась я этого часа… Нам с тобой порознь нельзя, мы же друг для друга. Я знала, что ты так же думаешь! Вот только никак ближе не подходишь! Алёша, я рассержусь… Ой, каким ты маленьким стал!.. Где?! Где он?! Совсем не стало! Мама, дайте руку, пойдём быстрее, догоним!..

Последние слова больная произнесла медленно, шопотом и затихла.

Настя в отчаянии и с надеждой поглядывала на дверь – вдруг Варвара Поликарповна не уехала домой и зайдёт сюда?.. Затем девушка решила сходить за лекарством для укола. Врач выписал бабе Ксене на ночь колоть успокоительное. Девушка осторожно, с опаской подобрала с одеяла обронённую ветку рябины, поправила подушку у больной и тихонько вышла…

* * *

Укол не понадобился. Умершая лежала на спине, зажав одной рукой бусинку с ниткой на шее.

Непостижимое таинство смерти обладает многими печатями. На застывшем лице покойной Ксении была печать нерастраченной, так и непрожитой жизни. Всегда покорная при жизни улыбка сменилась на лёгкую, снисходительную усмешку, враз отделившую покойницу от всего земного. Эта усмешка торжествовала! Она говорила: «Мне больше никто не сделает больно!»

Плачущая Настя жаловалась:

– Только пойду за уколом – так и помирают! И всё в мою смену! Баба Миля тогда так же отошла.

Варвара Поликарповна (она не ушла на автобус – дороги занесены снегом) гладила Настю по голове, как маленькую, и уговаривала:

– Успокойся. Иди в сестринскую, поспи на диване. Я сегодня не иду домой, не добраться до автобуса.

* * *

Для дома престарелых «Зорька» районной управой был выделен кусок земли в километре от приюта, прилегающий к ближайшему кладбищу. Хоронили там одиноких, не имевших родственников. С осени заготавливали несколько запасных могилок на зиму, чтобы не возиться с мёрзлой землёй.

Умершая Ксения Ивановна сутки пролежала в покойницкой и забирать её, похоже, было некому. Сельсовет, где жила раньше умершая, мог бы похоронить, но дороги снегом занесены – ни пройти, ни проехать. Поэтому пусть приют сам хоронит.

В пятой палате был траур. Глухонемая баба Аня что-то мычала и скорбно вытягивала руки в сторону койки, где раньше находилась Ксения Ивановна. Теперь там располагалась новенькая баба Оля.

* * *

Дорогу к кладбищу занесло снегом и проехать туда автобусом, как это делали всегда, нечего было и думать. Ещё летом дед Петро смастерил санки подвозить зимой на кухню картошку, мешки с крупой. Сейчас Петро Николаевич спешно прилаживал длинные доски к саням, куда можно было поставить гроб. Решили, что троих мужчин достаточно свезти санки с гробом на кладбище. Нашлось пока два человека – электрик и завхоз. Затем вспомнили о Вадимке – парень крепкий, а его вечное пение не помешает, блаженного Бог простит.

С утра гроб, обложенный вокруг еловыми ветками, поставили в комнате отдыха. Букет из бумажных цветов ярко выделялся на зелени. Пахло хвоей. Ещё во время завтрака было объявлено, что прощание с бабой Ксеней будет в час дня, кто желает – пусть подходят в комнату отдыха проститься.

Обитатели пятой палаты в полном составе пришли первыми. Валентину Петровну везли в коляске баба Вера и новенькая баба Оля. Священник из-за непогоды не смог добраться на отпевание, поэтому баба Вера, единственная, у кого был псалтырь, став у изголовья гроба, напевно читала: «Ещё молимся о упокоении души усопшей рабы Божией Ксении, и о еже проститися ей всякому прегрешению…»

Затем ко всем обратилась Варвара Поликарповна:

– Подходите, прощайтесь! Времени мало, ещё неизвестно, как доберутся до кладбища, – потом, спохватившись, предложила: – Может, кто хочет слово сказать – говорите!

Все молчали. В это время настежь открылась дверь, вошли дед Петро и Вадимка, крепко зажавший рот ладонью, чтобы не петь. У деда под мышкой, рядом с костылём, краснел рябиновый букет. Обрадовавшись деду, старшая медсестра предложила:

– Петро Николаевич, вы всегда помогали покойной, скажите что-нибудь!

Дед Петро, не слушая, положил букет прямо в гроб и по-хозяйски стал поправлять еловые ветки, затем ворчливо распорядился:

– Выезжать надо, вот-вот снег опять повалит!

Мужчины вынесли забитый гроб, поставили на сани, привязав его толстой верёвкой к доскам, а дед Петро велел Вадимке:

– Сбегай в мастерскую, там в углу стоит деревянный крест. Неси сюда, да быстрей!

Крест принесли, закрепив его вместе с гробом. Надпись на прибитой табличке гласила: «Бойчук Ксения Ивановна», и дата смерти. Баба Вера одобрительно шепнула Валентине Петровне: «Когда только успел сделать?»

Петро Николаевич давал последние указания:

– Сначала протаптывайте дорогу и только потом по следам тяните сани, перебежками. Иначе застрянете в снегу. Вадимка, бери шест, сзади будешь подталкивать! Ну, с Богом!

Мужики впряглись в сани, Вадимка, подталкивая сзади шестом, радостно напевал: «Едем на кладбище, на кладбище едем на са-а-нях!» Петро Николаевич, стоя на костылях, с озабоченным видом глядел вслед процессии. Неожиданно из будки выбежал пёс и, заваливаясь на одну сторону, на трёх лапах понёсся за санями. Дед обеспокоенно крикнул:

– Борман, назад!

С трудом выбравшись из снега, пёс виновато, повернул обратно.

* * *

Зима ушла. В воздухе запахло весной. Старики, радуясь весеннему солнышку, начали потихоньку выходить на прогулки. Как-то к деду Петру подошла медсестра Настя с просьбой:

– Петро Николаевич, возьмите, пожалуйста, этот конверт. В него вложено письмо. Если кто придёт спрашивать Ксению Ивановну, ну, которая умерла, отдайте ему этот конверт. Так баба Ксеня просила. А то вдруг человек придёт, когда меня на смене не будет!

Был послеобеденный тихий час, все отдыхали, когда человек пришёл.

В бухгалтерии сидела недавно принятая на работу молодая девица Людка. Остальные ушли по своим делам. Сейчас она составляла перечень жильцов приюта для столовой. Повар попросила к вечеру сделать калькуляцию. И опять в списке, как в прошлый раз числится Бойчук К.И. Она же несколько месяцев назад как умерла! Люда, ворча, старательно вымарывала ошибку, чтобы не повторилась опять. В это время в дверь постучали, и зашёл старик. В руках он держал пластиковый пакет, оттуда виднелась гроздь бананов. Одет старик был в лёгкую куртку, явно импортного производства. Слегка согбенная фигура старика выдавала его высокий рост. На голове ещё достаточно было седых волос, но на лбу блестели две высокие залысины. Он поздоровался и, с любопытством оглядываясь вокруг, спросил:

– Здесь у вас живёт Бойчук Ксения Ивановна. Я могу с нею увидеться?

Девушка Люда, только что убравшая из списка эту запись, сначала издала мышиный писк, потом ойкнула и расширенными глазами уставилась на вошедшего. Затем, вспомнив, что она должностное лицо, придала своему голосу канцелярщины и, для важности заглядывая в список, возвестила:

– Бойчук К. И. (она так и прочла – КАИ) умерла двадцатого декабря прошлого года, – потом, взглянув на старика, смутилась и добавила: – Поэтому вы не можете с нею увидеться.

Зависла тишина, и девушка Люда, совсем глубокомысленно, закончила:

– Потому что её нету. Схоронили.

На какое-то время старик застыл, дальше, повторив слово Людки «схоронили», медленно развернулся и пошёл к выходу. Девушка, пытаясь хоть как-то повлиять на ситуацию, (ещё нажалуется, на нём вон какая куртка!), вслед прокричала:

– Но она здесь была! Вот, в списке – Бойчук Ка И!

Для убедительности Людка потрясла листом бумаги в воздухе, но старик уже вышел. Он медленно шёл по территории приюта, не обращая ни на что внимания. Неизвестно, куда бы так пришёл, но увидел вблизи скамейку и вдруг ощутил, что надо сесть. Подкравшаяся боль уже в открытую грозила расползтись по всей груди, пока что вонзив своё жало в левую сторону…

Несколько раз залаяла собака. Кто-то пытался его тормошить, затем расстегнул на шее пуговицу рубашки. Сидящий последним усилием воли положив руку на нагрудный карман, с трудом, еле шевеля губами, прошептал:

– Там… таблетки…

Петро Николаевич отдыхал в своей пристройке, даже и вздремнул немного, когда его разбудил собачий лай. А потому как Борман редко когда лает, дед суетливо поднялся со своего кресла и с любопытством двинул к выходу. Пёс стоял перед скамейкой и лаял на сидящег мужчину. Дед Петро сердито позвал собаку, загнав Бормана в конуру, а сам приблизился к сидящему. Пожилой мужчина на скамейке явно был чужим – дед всех своих жильцов знал в лицо.

Сидящему было совсем худо – глаза закрыты, восковая бледность разлилась по всему лицу и лишь крупные, как горох, капли пота медленно стекали со лба. Дед растерянно огляделся вокруг – везде тишина, все отдыхают, пока кого найдёшь, мужик может дать дуба! Петро Николаевич слегка похлопал ладонью по щеке мужчину, затем расстегнул пуговицу рубашки у него на шее, и видя, что тот зашевелил губами, наклонился ближе. Услышав про таблетки, расстегнул пуговицу нагрудного кармана. В кармане в глаза бросилась пришпиленная булавкой то ли медаль, то ли орден – деду Петру некогда было разглядывать. Он поискал в кармане и вытащил крохотную пластиковую баночку. Достал оттуда таблетку, засунул её в рот старику.

Увидев, что старик стал проявлять признаки жизни, перекатывая языком таблетку, Петро Николаевич несколько успокоился. Коробочку с лекарством положил обратно в карман, заодно более внимательно разглядел пришпиленную медаль. Она была ему знакома – точно такой медалью с портретами Ленина и Сталина наградили его старшего брата Павла. Это партизанская медаль второй степени. А Павел под конец войны попал в партизаны.

Дед Петро, положив лекарство на место и застёгивая пуговицу на кармане, обратил внимание на нитку с красными камешками, повисшую на коленях старика. Видимо, она вытянулась из кармана вместе с коробочкой. Дед взял её в руки и хотел также засунуть в карман, к медали, и вдруг вспомнил – целая история приключилась с подобным камешком прошлым летом. Баба Ксеня тогда потеряла точно такой камешек, она его носила всегда на шее. Дед Петро случайно его нашёл, Борман помог. Ксения Ивановна тогда даже заплакала от радости…

Из письма, переданного деду Настей, он узнал, почему так дорожила камешком покойная. (Конверт был не заклеенный, и Петро Николаевич почитал его, чтобы знать, кому отдать.)

Сейчас всё это моментально выстроилось в единую цепочку, и Петро Николаевич, глядя на старика, который начал приходить в себя и, забыв, что тот только что чуть не умер, требовательно, громким голосом, спросил:

– Ваша фамилия Бойчук?

Старик вздрогнул, это его окончательно оживило. Он утвердительно кивнул головой и переспросил:

– Откуда вы знаете?

Дед Петро молча сел рядом на скамейку, всё ещё держа в руке нитку с камешками. Затем протянул её старику:

– Это из твоего кармана выпало, когда таблетки доставал. Возьми!.. Я Ксению Ивановну знал, фамилия у неё была – Бойчук. А ещё она носила на шее вместо креста камешек, как у тебя на нитке.

Увидев растерянность на лице старика, Петро Николаевич объяснил:

– Потеряла она однажды этот камешек. Плакала, места себе не находила. Всем приютом искали. Она же слепая, точно не может показать, где потеряла. Пёс помог, Борман, что найдёт во дворе, тащит ко мне в мастерскую…

Сидящий мужчина даже привстал, чтобы глядеть прямо в лицо деду Петру и, полным тревоги голосом, крикнул:

– Кто слепая? Вы о ком говорите?!

– О бабе Ксене говорою. Привезли её в приют слепую… Умерла в прошлом году. Здесь, на приютском кладбище и схоронили. Славная была женщина, редко такие встречаются, – Пётр Николаевич горестно усмехнулся и продолжил: – Всё какого-то человека ждала… Да так бедняга и не дождалась. Её никто ни разу и не проведал. Дочки живут за границей – попробуй в наше время доберись.

Старик тем временем облокотился на колени, закрыв лицо руками, опустил голову. Дед Петро достал из смятой пачки «Примы» сигарету, заложил её в старенький мундштук и не спеша закурил, деликатно отгоняя ладонью дым в сторону. Какое-то время сидели молча. Затем Пётр Николаевич достал из внутреннего кармана пиджака перегнутый пополам конверт, завёрнутый в плёнку: «Я так понял, что человек этот – ты. Возьми, покойная просила передать». Тот с опаской взял конверт в руки и, будто оправдываясь, объяснил:

– Не взял с собой очки, ничего не увижу без них.

– Дома почитаешь, – равнодушно заметил дед Петро. После короткой паузы с сарказмом добавил: – Теперь это роли не играет, раз до сих пор не почитал.

Увидев на лице старика опять появившуюся бледность, дед предложил:

– Давай отведу тебя к нашей медсестре. Она знающая, может, укол тебе сделает?

Мужчина отрицательно качнул головой, успокаивая деда:

– Не надо. Так обойдётся, не впервой. Ещё немножко посижу и пойду на автобус.

Пётр Николаевич, считая, что надо как-то занимать пришедшего, гость всё-таки, с любопытством спросил:

– Почему медаль в кармане носишь? Чужая, что ль?

– Зачем чужая? Моя! – с ноткой обиды ответил мужчина и потеплевшим голосом смущённо добавил, – Ксюше хотел показать. – И затем опять жёстко: – Сейчас ордена на показ не выставляют. Время такое наступило.

Уйдя взглядом далеко от действительности, мужчина с обидой, будто выплёвывал колкие слова:

– Не знаю теперь, я – враг или – герой? Двадцать пять лет, как один день, выясняли. Вроде выяснили – дали медаль. Даже школу в селе, где родился, хотели назвать моим именем…

Дед Петро с любопытством слушал, глядя во все глаза на старика. А тот продолжал:

– А потом всё опять перевернули с ног на голову! Признали вдруг героями тех, кто воевал против! А я опять оказался в стороне – ни там, ни здесь… Теперь понимаю, лучше бы тогда затаился со своей Ксюшей где-нибудь, переждал, как некоторые… А-а, что говорить? Ни за грош жизнь прошла! Пойду я, бывай здоров!

Старик подал руку деду Петру, заодно представился:

– Алексей Гаврилович!

Тот ответил: «Пётр Николаевич или – дед Петро, так все зовут». Алексей Гаврилович, держа в руке пакет, попросил деда:

– Возьми, передай женщинам, где жила Ксеня. Пусть чай попьют на помин души.

Затем развернулся и широкими шагами, будто убегая, поспешил к воротам. Дед Петро порывался что-то вдогонку сказать, даже тихонько воскликнул: «Эй, погодь!..», но махнул рукой и пошёл выпускать из конуры Бормана.

Находился Пётр Николаевич под впечатлением разговора. Он удивлялся, иногда одобрительно хмыкал, переживая заново услышанное… И опять его отвлёк собачий лай.

– Что за день такой? – удивился дед, прилаживая костыли и выходя во двор, – наверное пришли ещё кого-то проведать.

Но Борман, припадая на покалеченную лапу, лаял на только что ушедшего, Алексея Гавриловича. Тот, оказывается, вернулся. Дед Петро взволнованно спросил:

– Что, плохо? Говорил же – надо в медчасть! Борман, пошёл в будку! Сейчас закрою собаку и пойдём!

Алексей Гаврилович, вытирая платком лицо, извинился за беспокойство и ответил:

– Не надо, Пётр Николаевич, в медчасть. Я вернулся узнать, какие документы надо, чтобы приняли в ваш приют?

Поражённый дед Петро молча уставился на Алексея, но тот избегал его взгляда, глядя куда-то в сторону.

– Неужто сам хочешь сюда, в приют? – недоверчиво переспросил дед.

– Хочу! Только бы приняли… Я ведь один остался.

– Ну, ты – человек награждённый. Должны принять! А бумаги в своём сельсовете возьмёшь. Там знают, какие.

– Спасибо, Николаевич, за всё! Ещё просьба – не говори никому о моей награде. Дай слово, что не проговоришься! А то, мало ли, что?

Дед Петро растерянно кивнул головой:

– Ну, если просишь – не скажу. Мне-то что?

Алексей Гаврилович, заверив, что скоро приедет насовсем, попрощался и ушёл. Пётр Николаевич выпустил в который раз Бормана из будки и тот, благодарно лизнув деда в руку, понёсся на средину двора, вспугнув воробьиную стайку…

2019 г.

Иванова любовь

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно, а если умрёт, то принесёт много плода.

От Иоанна. Гл. 12, стих 24

Каждое утро Галина несла на спине Петьку в школу. Родился Петя, как казалось, нормальным ребёнком. Правда, долго не ходил. Первые шаги сделал, когда ему было около четырёх лет. А где-то к семи годам стал передвигаться на четвереньках. Сколько Галина ни билась, выпрямиться не мог, а если мама слишком донимала, пытаясь Петьку поднять на ноги, плакал – было больно. Повезли в районную больницу, потом в областную, диагноз был одинаковым – запущенный туберкулёз позвоночника.

Никакой надежды врачи не давали, только говорили – эта болезнь развивается при плохих бытовых условиях и от недоедания. Соседка Галины Катерина категорически заявила: бытовые условия в деревне у всех одинаковые, а болезнь Петьки – это грех, что даром не прошёл. Вот теперь Гальке и приходится таскать его на спине. Катерина считала: её Петька родился без отца, значит – во грехе!

Галина молчала. Судьбе она покорилась давно, но греха за собой не чувствовала.

Некрасивая она была. Костистая, нескладная, в селе её прозвали «Коромыслом». Большой нос в форме сливы никак не украшал лица. Вокруг рта у Галины довольно рано образовались горькие складки. Глядя на них, трудно было представить улыбку на её лице. Не ждала Галька для себя пары в этой жизни. Кому она такая приглянется?

Её Петька – дитя войны. В то время через их село немцы гнали пленных, наших, советских. Остановились на двое суток, чтобы жители села подкормили изголодавшихся людей – у немцев было плохо с провизией. Распределили всех по хатам, конечно, с охраной. У Галины оказались на постое немец с двумя нашими пленными. Удостоверившись, что у хозяйки в доме ничего нет, кроме ведра картошки, немец ненадолго отлучился, а вернулся с куском сала и каской, наполненной яйцами.

Вечером Галина их накормила. Всех. Тайком от немца поливала жиром картошку пленников, потом втихаря подкладывала в тарелки шкварки.

А ночью она не помнит, кто к кому подошёл: то ли он – к ней, то ли – она к нему… К утру она знала, что его зовут Алексей. Алёша, её Алёша… Родом он с Урала. Есть там такой посёлок со смешным названием – Пичугино, маленький посёлок, почти такой, как их село… А больше ни о чём не говорили. Ни к чему было.

Так, что её Петька – Алексеевич. А фамилия, как и у Галины – Коломиец. И никакого греха нет, как и нет отца. Наверное, его убили. А может, и нет. Петьке она сказала, что его отец погиб на фронте. Один только раз сказала. Больше разговора с сыном на эту тему не было.

В селе Галька числилась в бедняках. Кроме кур с петухом ничего не было. Ну, и ещё огород. Но даже с этим малым хозяйством она еле-еле управлялась. Ведь Петьку на спине надо было отнести в школу и обратно. И так – каждый день. Предлагали Галине получать в школе домашнее задание и пусть парень дома занимается – матери будет легче. Но Галина встала стеной: её Петька будет учиться, как все – в школе! Ведь занимался мальчик хорошо, особенно успешен был в математике и алгебре!

Храня в голове высказывания врачей насчёт недоедания, Галина решила купить козу. Она была уверена, что Петька станет пить козье молоко и выздоровеет. То ли слышала где о целебности молока, то ли – сама придумала.

В селе люди, которые держат коз, были предметом насмешек. Зажиточные хозяева, как правило, держали коров. Тем не менее, козу Галька купила. Пришлось, правда, расстаться с единственной ценной (по представлению Галины) вещью, которая досталась ей от прабабки – это пять ниток бус из яшмы. Козу она купила дойную, привела домой и сразу надоила кринку молока.

Поначалу Петька был против. Боялся, что над ним будут в школе смеяться. Чего доброго, ещё «козлом» прозовут! Но к счастью, всё обошлось. Коза (ей дали кличку – Монька) была миролюбивым существом, всем пришлась по душе и даже соседка Катерина иногда, чтобы не пропадать добру, бросала Моне через забор свекольные очистки.

Петька становился тяжелее, а Галина всё больше уставала. Особенно трудно было осенью, когда начинались дожди и дороги заливало водой.

Если раньше Галина ничего не боялась – ей просто было некогда – то в последнее время она панически опасалась заболеть. Ведь тогда Петька будет обречён! Кто его отнесёт в школу, а потом обратно – домой? Он ведь до сих пор так на четвереньках и передвигался. Оставить сына без учёбы Галина даже в мыслях не допускала! В мечтах она видела Петьку здоровым, стройным, с образованием и… с профессией.

* * *

В тот год осень была дождливой, а потом внезапно взялись заморозки. В гололёд Галина привязывала к подошвам сапог тряпки, чтобы меньше скользило. Случалось, они с Петькой падали, потом долго подымались, без табуретки взять Петьку на спину было непросто. Один раз не выдержала, заплакала, но стал плакать и Петька… Они тогда не дошли до школы, вернулись обратно. Больше она никогда не позволяла себе плакать.

Однажды вечером Галина с Петькой возвращались из школы. Перед домом во всю ширину дороги образовалась огромная, подёрнутая льдом, лужа. Галина про неё помнила и они благополучно миновали каверзное место, но вдруг услышали непонятные звуки, доносящиеся с середины лужи. В сумерках всего не разглядишь, и Галина, обернувшись назад, крикнула на всякий случай: «Кто там?». Послышалось какое-то барахтанье, потом невнятный голос:

– Помогите, не могу подняться!

По голосу Галина не определила, кто это был, но поняла: человек – нетрезвый и, видимо, промокший. А на дворе – мороз, к ночи он усиливался. Зная, что с Петькой на спине она помочь не сможет, крикнула:

– Подожди немножко, я сейчас ребёнка отнесу и вернусь!

Галина, чуть ли не бегом, поспешила к дому. Потом, оставив в хате Петьку, сняв с сапог тряпки, вернулась обратно. Потерпевший продолжал бултыхаться в воде, но подняться самостоятельно на ноги не мог, был сильно пьян. Подойдя ближе, Галина узнала Ваньку-Микробу, местного алкаша. В том месте, где он ворочался, лёд под ним провалился, хлюпала чёрная жижа и Микроба весь, с головы до ног ею вымазался. Осторожно ступая, чтобы не набрать воды в сапоги, женщина, подойдя совсем близко к потерпевшему, взяла его за руку и стала дёргать, пытаясь поднять.

Спасение продолжалось долго. Хоть Ванька-Микроба не был крупным мужчиной, но пьяного, да ещё в промокшей одежде, поднять Галина не могла. Поэтому, так лежащего, и волокла по замёрзшей земле, часто останавливаясь для передышек. Когда опомнилась, обнаружила, что, видимо, по привычке, притащила трофей под дверь собственного дома. В сарае дурным голосом кричала Моня, требуя, чтобы её подоили. Стемнело, под ногами похрустывал лёд— ночью подморозило.

На Микробе одежда задубела, зубы от холода выбивали дробь. Но подняться на ноги всё равно не получалось. Хмель из его головы выветрился, он понимал: если эта женщина ему сейчас не поможет, до утра он замёрзнет. Микроба, судорожно вспоминая деликатные слова, – их он когда-то нашёптывал своим бабам, торопливо выговорил:

– Ты, того… миленькая, не бросай меня, а? Я в долгу не останусь! Я же тебя знаю, у тебя ребёнок-калека, ты его на спине носишь. Вот только забыл, как тебя зовут…

– Галькой меня зовут. Пить надо меньше, тогда будешь всё помнить!

Ответила Галина сердито, потому, что вдруг поняла: ей никуда не деться от этого алкаша. Не возьмёт же она грех на душу, чтобы он ночью замёрз? Горько ухмыльнувшись, ни к кому не обращаясь, промолвила:

– Видно на роду написано – таскать на себе тяжести!

Она его тогда спасла. Помогла снять задубевшую одежду, взамен дала сухую фуфайку. Вместо брюк Микроба завернулся в рядно. На пол, в углу прихожей, Галька бросила старый, облезший тулуп. Зимой этим тулупом она закрывала от холода входную дверь. Сверху набросила на лежавшего ещё одну фуфайку, хотя Ванька и так уже благодарно храпел. Мокрую одежду развесила около горячей печки.

Утром женщина могла бы дольше поспать, было воскресенье, но вспомнив про Микробу, поднялась. Выйдя в прихожую, она увидела сложенные аккуратной стопкой вещи, которыми обогревался Ванька. Самого потерпевшего не было. Облегчённо вздохнув, Галина пошла доить Моньку.

Позже, сидя за столом в ожидании молока, Петька, недовольно поглядывая на мать, сказал:

– Мам, ты никому не говори, что мы помогли этому пьянице, а то и нас будут называть Микробами!

Галька и думать об этом уже забыла, поэтому ничего и не ответила.

* * *

Хата Ваньки-Микробы стояла на краю села. Его двор соседствовал с кладбищем, что Ваньку нисколечко не тревожило. Жил он в хате один. Уже и не помнит, сколько лет один. Мать умерла, когда Ванька служил в армии. Отец не вернулся с войны. Собственно, прозвище «Микроба» у Ваньки от отца. Когда-то давно, Иван был ещё маленьким, его отец попал в больницу с гнойным нарывом на ноге. В то время оказаться в больнице было редкостью. Вернувшись домой, отец начал щеголять медицинскими терминами, чаще всего звучало слово «микроб». Отец всякий раз напоминал жене и маленькому Ивану – мойте с мылом руки (правда, мыло в доме бывало нечасто), иначе заведутся микробы и заполонят весь дом. Иван ещё помнит, как спросил тогда отца:

– Тату, а эта микроба большая? А где она будет спать?

Мать тогда накричала на отца, зачем учит ребёнка всяким ругательным словам?

Но слово «Микроба» (почему-то ставшее женского рода) пошло по селу и всю семью Ваньки стали называть Микробами.

После армии Ванька женился, даже несколько раз. Жены были все пришлые, из соседних посёлков. Но долго не задерживались, бросали Ваньку, благо детей не было. Любил Микроба выпить. А если более точно – был горьким пьяницей. Сам об этом знал и давно смирился. Имущества у него никакого не было, кроме кур и петуха, оставшихся от последней жены. А в колхозе, что зарабатывал, то и пропивал. Хотя, как говорили сельчане, мог бы жить хорошо, руки у Ваньки— золотые. В столярной мастерской он был подручным Кольки Голодка, а тот – признанный мастер, хотя тоже выпивал.

Очнувшись в чужом доме, Микроба поспешно вскочил на ноги, быстро собрался и ушёл, чтобы не встречаться с хозяйкой – стыдно. Прибежав домой, первым делом опохмелился. Больше пить не стал – был слишком перепуган. Понимал, что если бы не эта Коромыслиха, был бы Ванька сейчас покойником.

Микроба вышагивал по давно неубранной хате, от стенки к стенке, держа руки в карманах штанов, пытаясь осмыслить вчерашнее происшествие.

Вывод был один – бросить пить. Но его натура противилась этому, услужливо предлагая всевозможные лазейки. В конце концов Микроба пошёл на компромисс с самим собой, решив пить меньше. Вот, опохмелился утром, и до вечера— ни-ни! А сейчас он, как порядочный человек, должен эту Коромыслиху как-то отблагодарить! Чтобы такое придумать? Денег у него нет, а то можно бы купить что-нибудь в сельмаге – печенья там, или ещё чего…

Поняв тщетность мыслительных усилий – деньги-то от них не появятся – Ванька стал думать в другом направлении. Кажется, бабы любят цветы. Точно! Когда он служил в армии, помнится, воровал на клумбе в войсковой части розы и ходил на свидание с девушкой! Но сейчас за окном мороз, откуда цветам взяться?

Ванькин взгляд остановился на стенке, где висел засиженный мухами и покрытый пылью образ неизвестного святого, а может и Бога, – понять было невозможно. Сверху за образ был воткнут букет бумажных цветов, предположительно – роз. Из-за плотной паутины определить его цвет было нельзя.

Откуда взялся букет – Ванька не помнил. Он подошёл к иконе и, громче обычного, чтобы взбодрить себя, произнёс:

– Я не все цветы возьму, всего три штучки!

Микроба отделил три пыльных цветка, остальные воткнул обратно, на всякий случай неумело перекрестившись. Потом стал старательно чистить цветки от паутины и пыли. Через какое-то время он решил, что цветы готовы к использованию. В углу, занавешенном рядном, где была свалена в кучу одежда, порывшись, Ванька вытащил рубашку, решив: она – самая праздничная. Одевшись, он спрятал цветы под фуфайку и, уже выходя из дома, увидел около двери трость с отшлифованной ручкой: он делал её во внеурочное время недели две. Во всю длину трости протянулась хитроумная резьба с птицами на завитушках. Получилась она на загляденье – сам Голодок завидовал! Немного подумав, он прихватил трость с собой и двинул в гости.

Между тем, Галина, накормив Петьку и подложив ему побольше книжек, вышла в сарай к Моньке, пытаясь придумать, как бы утеплить загон, где будет зимовать коза. А как утеплишь, если дверь в сарае висит на одной петле?

Именно в это время во двор и зашёл Ванька Микроба. Выражение лица у него было одновременно торжественное и смущённое, а, увидев Галину, он совсем потерялся. Даже поздороваться забыл. Потом, спохватившись, стал почему-то совать ей в руки трость. От неожиданности Галька тоже стушевалась. Трость оказалась у неё в руках, и она не знала, что с нею делать. Соседка Катерина, увидев через дырку в заборе у Гальки мужика, ещё не зная, кто это (но само по себе диковинно!), захлёбываясь от любопытства, воскликнула:

– Гальцю, а кто там у тебя?!

Галина, придя в себя, нарочито будничным тоном ответила:

– Пришли дверь в сарае ремонтировать!

Потеряв интерес, Катерина исчезла, а Галина с Микробой зашли в дом. Ванька остановился сразу у двери, смяв в руке шапку и не осмеливаясь пройти вперёд. Петька из комнаты крикнул:

– Мам, кто там?

Галина пригласила Микробу пройти дальше, где сидел Петька. Потом подала мальчику трость со словами:

– Это тебе дядя Иван принёс в подарок. Мы вчера вечером ему помогли, помнишь, когда шли из школы?

Но Петька ничего не слышал, он восхищённо разглядывал чудную вещь, примеряя её то – как стрелу, то – как саблю, и приговаривал:

– Вот это да! Во класс! Все обзавидуются в школе!

Потом недоверчиво посмотрев на Микробу, переспросил:

– Это мне? Насовсем, да?

Таких волнительных и одновременно приятных минут Ванька Микроба ещё не испытывал. Он радостно закивал головой, потом, обретя дар речи, заверил Петьку:

– Конечно, насовсем! Я тебе ещё другую сделаю, она будет лучше этой!

Петька, бессознательно прижав трость обеими руками к груди, уверенный, лучше не бывает, испуганно замотал головой:

– Не надо лучше, пусть эта будет!

Микроба со всем соглашался, повторял за Петькой: да, лучше не надо, как Петька захочет, так и будет!

Когда Галина предложила Ваньке снять фуфайку, он вдруг вспомнил о цветах. Ставшие совсем плоскими, они зашуршали у него под полой. Он опять сконфузился, не зная, что с ними делать. Взял цветы обеими руками, оглядываясь вокруг, куда бы их приткнуть. Галька, увидев цветы, сначала откровенно изумилась, потом медленно, начиная понимать суть происходящего, залилась давно забытым румянцем. Она вдруг осознала, что ей впервые в жизни мужчина дарит цветы. Взяв одновременно фуфайку и мятый, неопределённого цвета бумажный букетик из рук Микробы, она поспешила на кухню.

Потом все втроём ужинали, пили молоко. После этого, по просьбе Галины, Ванька отремонтировал дверь в сарае. А потом, уже по собственной инициативе, и дырку в заборе заделал: в неё заглядывала дотошная Катерина.

Вечером Микроба ушёл домой в предвкушении перехватить рюмку-вторую ввиду хорошего настроения.

Рюмка-вторая вылились у Микробы в длительный запой.

Каждый вечер Галина ловила себя на том, что подсознательно посматривает на калитку во дворе. Она знала, что Ванька в запое, слухи в селе распространялись быстро. Видимо, ждала конца запоя.

Он пришёл. Через две недели с опухшим лицом и дрожащими руками. Опять стоял у порога с шапкой в руках, уже без цветов… Галька поставила на стол миску горячего борща. Как на врага, набросился на борщ Микроба: через пять минут миска была пустой. Потом Ванька будет говорить: борщ его Галюни лечит все болезни, при этом щёлкал себя пальцами у шеи.

В этот раз Микроба остался у Галины. После того, как Петька уснул, они долго разговаривали. Ванька съел ещё одну миску борща.

Галина приготовила Микробе постель отдельно, но потом оказались в одной… Клялся Ванька самозабвенно. Чтобы он, когда-нибудь, хоть рюмку? Да никогда в жизни! А если Галюня хочет, он поклянётся и Петькой, и Галей, и вообще, всей их семьёй!

Галька верила, и засыпала со счастливой улыбкой на устах.

Иногда Ванька держался, между запоями не пил по три недели. За это время успевал переделать массу работы. По утрам относил на спине Петьку в школу, давая Гальке отдохнуть. Хотя мальчик жаловался, что в школе его дразнят, говорят: «микроб на микробе едет». Тогда с ними шла Галина и перед самой школой Ванька пересаживал Петьку ей на спину. Смастерил Микроба в перерывах между запоями ручную повозку. Строганные, гладкие доски сияли желтизной, в самой повозке он сделал приспособление, на которое Петька должен опираться, но… не подошла повозка. Больно было Петьке в этом положении, он не выдерживал и пары минут.

Если очередное устройство не подходило Петьке, Микроба не огорчался, начинал мастерить следующее. Однажды Галина, приехав с базара (теперь она могла себе это позволить), застала во дворе целое представление. Петька, наполовину выпрямившись, опирался руками на перекладину, прибитую к толстой палке. Устройство чем-то напоминало руль машины. Внизу к палке было прикреплено деревянное колёсико. Микроба, раскинув руки, как клушка крылья над цыплятами, стоял в готовности, а Петька пытался двигаться к нему. Ванька приговаривал:

– Иди, Петрусь, не бойся, если что – я поймаю!

Онемевшая от испуга, а больше – от неожиданной радости, Галька, стояла у входа во двор, боясь спугнуть сына.

Микроба занимался с Петькой ежедневно, благо – были каникулы. Даже в запой уходить стал реже. К началу учебного года, когда парню надо было идти в седьмой класс, он мог, хоть и медленно, но самостоятельно передвигаться с двумя палками в руках, которые сделал Микроба. Больше Петьку на спине не носили, только, на всякий случай, кто-нибудь его сопровождал.

Галина расцвела. Когда у Ивана подходило время запоя, терпеливо ждала его окончания. Следила, чтобы ночью Микроба был дома. Если же его долго не было, шла искать.

Находила, волокла домой. А Ванька, приходя в себя, просил целебного борща. Петька постепенно выравнивался, уже ходил с одной палкой. Галина стала весело шутить с соседями через забор У неё вдруг смех оказался звонким, заливистым. Катерина пыталась поддеть соседку, выспрашивая:

– Гальцю, признайся, твой Микроба мужчинские обязанности исполняет или же только пьёт, а ты его вонючие штаны стираешь?

Хотелось Катерине побольнее уколоть Гальку, а то поди ж ты – вся так и светится!

А Галина не чувствовала уколов. Ей только неприятно было, когда её Ванюшу называли «Микробой». Поэтому в разговорах она всегда старалась подчеркнуть: «мой Иван». Что же касается «мужчинских обязанностей», Галька сердито ответила:

– Не твоё дело! – больше сказать она не могла ничего.

Она не знала, как выглядят эти самые «мужчинские обязанности». У неё не было сравнения. Как было с Петькиным отцом, она не помнит. Знает только, что есть Петька. А хорошо или плохо ей с Ванюшей – это никому знать не положено.

Теперь Микроба ходил на работу в чистых рубашках. Он полностью перешёл к Галине, свою хату закрыл, взяв с собой кур и петуха. Вся одежда на нём была починена, где надо – стояли заплатки. Колька Голодок был доволен – его подручный стал приличным мужиком, не грех на пару и выпить. Не то, что раньше, когда Ванька был грязным забулдыгой.

Перед выходными Голодок с Микробой всегда распивали бутылочку. Не слишком пьяные, любили пофилософствовать. Голодок обычно начинал так:

– Интересная штука эта жизнь, Иван… Вот, допустим, твоя Коромыслиха. Скажем прямо, на лицо баба неприглядная, неказистая, одним словом…

В этом месте Микроба обиженным голосом прерывал Го-лодка:

– Кому – повитка, а мне, как квитка!

Толкование этой старинной пословицы таково: для кого – загородка с мусором, а для меня— очаровательный цветок.

Голодок согласно кивал головой:

– Вот я и говорю. А душа, видишь, у неё какая? Вон, как тебя отогрела! Ну, давай, ещё по одной!

Микроба честно хотел сегодня придти домой вовремя, выпившим в меру, поэтому, поднявшись, намереваясь уходить, ответил:

– Хватит, Николай, мне надо домой!

Голодку хотелось ещё выпить, тем более, что его Наталка сегодня заночует у сестры, как же не использовать такой момент? Поэтому Колька, зная, что именно действует на Микробу безотказно, торжественно провозгласил:

– Выпьем за Галюню, которая спасла тебя от смерти!

Ванька с готовностью бухнулся на стул, беспрекословно поднял рюмку и медленно выпил.

В тот вечер они пили много и почему-то в разных местах. Так по крайней мере казалось уже позже Микробе. Кажется, к дому его подвели, и он сразу свалился. Услышав возню, Галина вышла и, стараясь не разбудить Петьку, затащила Ивана в дом, кое-как уложив в кровать.

В постели произошёл с Микробой неприятный казус. Как он позже всем объяснил, что только лишь по ошибке использовал собственные штаны не по назначению. Ну и, конечно, ещё в силу слабости духа, в чём душевно раскаивается.

Когда Галька, зажав пальцами нос, попыталась растормошить Микробу, чтобы убрать последствия его «ошибки», Ванька по-военному, как всегда, после второй рюмки, рапортовал:

– В чём дело, Галя?.. Не может быть, Галя! – потом после некоторых манипуляций под одеялом Микроба совсем не по-армейски в панике прошептал:

– Так точно, Галя, есть…

Где-то через неделю эта история, обросшая анекдотическими подробностями, передавалась из уст в уста по всему посёлку. Для Петьки, который и до этого не жаловал Микробу, этот случай стал последней каплей. Больше он не хотел иметь никакого отношения к этому пьянице и матери так сказал.

К тому времени Петька совсем выпрямился, ходил без палки. Все увидели, что он рослый, широкоплечий парень с симпатичным лицом. Закончив среднюю школу, «на отлично», он поступил на бухгалтерское отделение в техникум, который находился в областном городе.

Ванька Микроба после того срамного случая, изгнанный Петькой окончательно, жил в своей хате. Пока держался – не пил. Галина тайком от сына носила Ваньке в кастрюльке целебные борщи.

В день отъезда Петьки на учёбу Микроба выпросил авансом в счёт будущей работы у хозяев большой кусок сала и принёс Галине. Как на зло, во дворе первым его увидел Петька. Загородив собой входную дверь, парень жёстким тоном сказал:

– Нечего вам здесь делать! Не позорьте нас, уходите! И маму не беспокойте, она теперь одна – я уезжаю, но наведываться буду каждую неделю!

Микроба подобострастно закивал головой и с готовностью подхватил слова Петьки:

– Да, Петрусь, я знаю, что ты уезжаешь! Я поэтому и пришёл!

Вдруг он подумал, что Петька может не взять от него сало. Оно, завёрнутое в тряпку, лежало в ведре, поэтому просительно добавил:

– Я уйду, ты только передай маме её ведро, оно было у меня! – поставил ведро на скамейку и поспешно ушёл…

Галине тогда очень помогло это подношение Ваньки. Нечего ей было дать сыну в дорогу, а сало в то голодное время было залогом благосостояния.

Через какое-то время, после отъезда Петьки, Микроба вновь возвратился к Галине. Следили только, чтобы перед каникулами Ванька вовремя уходил в свой дом. Хотя Петьке в первый же день доносили, что в его отсутствие Микроба живёт с его матерью. Когда сын начинал мать отчитывать, та оправдывалась:

– Петя-сынок! А кто же будет чинить сарай, забор? Да и крышу на хате надо ремонтировать… Я уже сама не могу, здоровья нету. А Иван ведь всё делает! – потом, помолчав, униженно заглядывая Петьке в глаза, заканчивала, – он не такой уж плохой, правда…

Петька презрительно хмыкал, обрывал неприятный для него разговор и спешил на свидание. Вот уже полтора года, как он встречается с Маней Широковой. Её имя было – Мария, но сельчане за мягкий нрав и сердобольность любовно называли её «Маней». Хотя Маня была на три года старше Петьки, тем не менее, пришлись они по душе друг другу. Ждали окончания его учёбы, чтобы пожениться.

Ванька Микроба со своей Галюней, да и все соседи привыкли к такому распорядку: когда Петька в отъезде— они вместе, а перед прибытием сына Галька отсылала Микробу в его хату.

Между тем, Петька закончил учёбу и получил направление. Работать предстояло бухгалтером в отдалённом районе области. Маня собиралась переезжать на новое место. Они стали мужем и женой тихо, без шумной свадьбы полгода назад, зарегистрировав брак в сельсовете. Мог бы, конечно, Петька попроситься в свой район и ему бы пошли навстречу, учитывая его инвалидность, но, здраво рассудив, сам не захотел. Здесь он ещё долгое время был бы «Петькой», а что ещё хуже, его имя ассоциировалось с Ванькой Микробой. Если кто не понимал, что за «Петька такой», объясняли – его ещё Микроба на спине в школу носил… На новом же месте жительства его уже называли Петром Алексеевичем! А к матери будет наведываться, оправдывался перед собой Пётр Алексеевич. Супруга Маня поддерживала мужа во всём, даже если думала по-другому.

Поначалу Петька довольно часто проведывал мать. Для Галины более радостного праздника, чем приезд сына, не было. Всякий раз она угадывала день приезда Петьки – перво-наперво отсылала Микробу, чтобы не мозолил Петеньке глаза, потом убиралась во дворе, в хате. Козу Моню тоже приводила в порядок – начёсывала щёткой бока, мыла с детским мылом вымя. Вдруг сынок захочет молочка попить?.. И вот заходит её осуществившаяся мечта в дом: Петенька, высокий, красивый и такой важный – Пётр Алексеевич! И всегда с гостинцами.

Долго никогда не гостил, на второй день уезжал – работа. Оставлял Галине немножко денег: она их в тот же день тратила в сельском магазине. Покупала мужскую рубашку или тёплый шарф и к возвращению Микробы преподносила ему, как подарок от Петьки: он, якобы, просил передать Ивану. Ванька знал, что вещи куплены Галькой в магазине, но делал вид, что верит и благодарил Петю. Потом Петькины визиты прекратились. Манины родственники сообщили: у молодых родилась девочка. Иногда Гальке приходил по почте денежный перевод от сына. Суммы были незначительные, тем не менее, Галине доставляли радость неимоверную. Когда Маня родила второго ребёнка, переводы прекратились.

Микробе уже не надо было уходить в свой дом, бояться было некого. Пить он продолжал, но, как казалось его Галюне, всё-таки меньше. Запои были покороче. А по мнению Голодка, так Ванька совсем стал трезвенником: мыслимо ли, всю неделю до вечера пятницы Микроба рюмку в руки не брал. Но уж за выходные, конечно, навёрстывал за всю неделю.

Силы у Гальки поубавились и волочь Ваньку на себе домой она уже не могла. Ждала, когда сам придёт. Он приходил – посрамлённый, кругом виноватый. Доставал из кармана деревянную поделку и клал ей на подушку очередного журавлика или медвежонка. Нравились Галине его изделия. А Микробе нравилось смотреть на Галину, когда она, как ребёнок, гладит руками его зверушек и улыбается. Тогда начинал улыбаться и Ванька. К тому времени Галина больше лежала, стало прихватывать сердце – перенесла инсульт. Иногда с нетерпением ожидала его прихода: подоить Монь-ку у неё не хватало сил. Приходил Ванька всё ещё пьяненький, одевал Галькину кофту, голову повязывал платком и шёл доить козу. Без этих атрибутов Монька не подпускала к себе Микробу и однажды довольно чувствительно боднула его в плечо. Видя Ваньку в кофте и платке, Галина, несмотря на болезнь, не могла удержаться от смеха. Микроба с удовольствием подметил, что когда его Галюня смеётся, на её лице исчезают морщины, хотя казалось бы, должно быть наоборот.

Изредка приходила весточка от Пети. В преддверии восьмого марта получила Галина открытку с поздравлением. Почерк был Манин, но какая разница Галине? Всё равно от семьи, где живёт её Петя!

Ванька также готовил своей Галюне подарок. Был у него в закромах выдержанный временем кусок кленовой дощечки с чудным узорчатым срезом. Его-то Микроба и использовал. В итоге получились две обнявшиеся фигуры, а над ними распростёртое крыло, надо полагать, ангела.

Очень Ванька хотел, чтобы фигурки получились похожи на них: его и Галю. Даже настрогал ольховой коры, сделал настой, чтобы покрасить одну фигуру под цвет (как он думал) Галиной кофты. Когда понял, что сходства ему не добиться – добавил к поделке фигуру козы Моньки – она ему всегда удавалась, особенно деревянные глаза-кругляшки, выкрашенные бузиновым соком. Ну, а рядом с козой, ясное дело, могут быть только Галина и Иван.

Микроба завершил работу над поделкой, и Колька Голодок сразу узнал в фигурах Коромыслиху с Иваном. Восьмое марта будет через два дня, но Ванька сегодня вручит Галюне подарок. Не терпелось ему увидеть, как Галюня будет радоваться.

Вечером, закончив работу в мастерской, Голодок с Микробой, как всегда перед выходными, выпили. Заодно и подарок Галюне обмыли. Остановились вовремя (по крайней мере – так им казалось) и, уважая за это каждый себя и друг друга в отдельности, разошлись по домам.

По дороге домой Ванька с удовлетворением ощупывал в одном кармане подарок для Галюни, а в другом бутылку, припасённую на утро для опохмелки. Зайдя во двор, он решил ещё немножко подкрепиться, с тем, чтобы уже в доме – ни-ни, не расстраивать Галюню. Отхлебнул на глазок прямо «из горла» и зашёл в дом. В прихожей стал раздеваться. В доме было тихо, видимо, Галюня спит, и остановился в нерешительности: будить её или дать поспать. Утром, когда уходил, она плохо себя чувствовала. Пришла Ваньке на ум фраза: «сон – лучший лекарь», и он тихонько опустился на стул, вынув из карманов бутылку и подарок. Бутылка была наполовину пустая, чему Микроба искренне удивился, а потом, подумав, что водка пролилась по дороге, оставшуюся выцедил в стакан, решив, что так будет сохраннее. Тишина продолжалась, и Микроба, поднявшись, нетвёрдой походкой пошёл в комнату, где спала Галина.

Она почему-то лежала около кровати на полу. И ничем не укрытая!

– Галюню, ты же замёрзла! Сейчас, подожди, я тебя укрою!

Микроба стащил с кровати одеяло, наступил на его край и упал вместе с одеялом рядом с лежавшей Галиной. Ещё попытался укрыть Галю свободным концом. Случайно коснулся её руки, которая была совсем холодной.

– Видишь, как замёрзла! Сейчас я тебя согрею, моя пташечка…

Так бормотал Микроба, засыпая, но всё ещё честно стараясь натянуть одеяло на Галюню. В конце концов его храп привычно разнёсся по всему дому.

Пробудился Ванька на полу от громких голосов и холода. Рядом с ним, под скомканным в кучу одеялом, лежала Галина. Обнявшая её под одеялом рука Микробы онемела от холода. Он поднял руку и с трудом начал разминать пальцы. Почему-то вокруг суетились Колька Голодок и соседка Катерина. Катерина возмущённо выкрикивала какие-то непонятные для Ивана слова:

– Я так и догадывалась, что этот пьяница угождал ей в постели! А покойница-то, видишь, тихоня-тихоней, а до этого дела была вон какая охочая!

Голодок пытался остановить Катерину, в замешательстве повторяя:

– Ну что ты, Катя, право? Что теперь уже говорить, молчи! Откуда нам знать, как промежду них было?

Катерина не сдавалась:

– А чего тут знать? Душа на ладан дышала, а она – с мужиком, да ещё на полу! Тьфу! Прости, Господи!

Под эти вопли Микроба поспешил встать, его поразило слово «покойница»:

– О какой покойнице они говорят?! И что происходит? Почему Галюня лежит до сих пор и молчит?

Ванька рывком стащил одеяло с Галины, она лежала неподвижная с закрытыми глазами. Одна рука вытянулась вдоль тела, а другая, которую Микроба ночью пытался отогреть, как вылепленная из воска, лежала на груди покойницы. Он оглянулся вокруг, потом с одеялом в руках опустился на колени. Наклонившись над телом, взял её восковую руку в тёплые ладони и стал дышать на неё, как зимой в мороз, приговаривая:

– Сейчас, пташечка, я согрею тебе ручки, подожди немножко! Вот так, вот так!..

Катерина и Голодок в смущении замолчали. Потом Микроба вдруг вскочил и с криком: «ты же ещё подарок не видела!» – выбежал в прихожую. На столе стояли пустые бутылка и стакан, а рядом лежала Ванькина поделка. Он схватил её, метнулся обратно, опять встал на колени и положил деревяшку на грудь покойницы рядом с застывшей рукой.

Катерина и Голодок в растерянности украдкой вытирали слёзы. Микроба хотел рассказать, как сначала не получались фигурки, но на полуслове замолк. Он вдруг увидел горькие складки вокруг рта Галины. Их в последнее время не было… Он медленно поднял голову и, глядя на стоявшего рядом Голодка, ровно проговорил:

– А моя Галя умерла, – потом, помолчав, добавил, – а говорила, что будет сегодня борщ варить.

Затем, рассудительно забрав с груди покойницы деревянную поделку, поднялся и медленно вышел из дома.

Через два дня Галину Коломиец хоронили. Приехал сын Петька, Маня не смогла – осталась с детьми. Хоть Голодок и приказал Катерине молчать о подробностях смерти, слухи, да ещё извращённые, бродили по селу. Видимо, дошли до Петра Алексеевича, иначе почему бы он предупредил Голод-ка, чтобы Микробы на похоронах не было!

Между тем, Ванька в день похорон сидел за столом в своей хате и никак не мог напиться, тупо уставившись в наполненный стакан. Иногда переводил взгляд на фигурки и начинал гладить поделку руками.

Поздно вечером, в сумерках, пошёл на кладбище. Свежую могилу нашёл быстро. Присев на корточки, брал руками свежие комки земли и старательно размельчал их.

Не помнит, сколько этим занимался.

Потом поднялся и в недоумении оглянулся вокруг – он не знал, куда жить?.. Неожиданно из его горла вырвался какой-то клокочущий звук – постепенно он перешёл в завывание. Совсем рядом, ему в унисон, протяжно завыла собака. Собачий вой отрезвил Ваньку, и он, протерев грязными руками мокрое лицо, побрёл домой. Благо его хата стояла совсем рядом с кладбищем.

Пётр Алексеевич забил горбылём окна и двери опустевшей хаты. Козу Моньку и кур забрали Манины родственники. Передал Петька через Голодка, чтобы Микроба забрал своих пятерых куриц и петуха. Не хотел Пётр Алексеевич иметь с Ванькой ничего общего. Ванька забрал. Он делал всё, что ему говорили. Только молчал. Казалось, – это навсегда. Голодок жаловался:

– Совсем Иван бирюком стал! За целый день не услышишь от него слова!

Но однажды Голодок удивился – его помощник подошёл к нему с блестящими от возбуждения глазами и заискивающе попросил:

– Николай, можно, я возьму тот дубовый брус в кладовке? А ты высчитаешь у меня с зарплаты, хорошо?

Конечно же, Николай согласился. А Ванька вдруг ожил. На работу бежал ни свет – ни заря, а вечером – дотемна работал. Задумал Микроба сделать крест на могилу своей Галюни.

Захлёбываясь от волнения, брызжа слюной, он делился с Голодком планами:

– Понимаешь, Николай, Галя не успела получить мой подарок. Ну, тот, где две фигуры… ты знаешь. Значит, я должен их как-то перенести на крест. Кроме козы, конечно. Как ты думаешь, это не грех?

Голодок понятия не имел, грех ли это, тем не менее, авторитетно отвечал, что не грех.

Закончил работу Микроба к концу лета. У края могилы он залил маленький фундамент, а затем установил на него крест.

По посёлку разошёлся слух: на могиле Гальки Коромыслихи Ванька поставил какой-то удивительный крест, не похожий на другие. Все ходили на кладбище посмотреть – что за диво сотворил Микроба. Приходили, долго глядели. Кое-кто говорил: негоже на святой крест лепить всякую любовную чепуху – разных там голубков, птичек. Постояв, люди замолкали и покидали кладбище в раздумьях.

А потом он опять запил. Сначала надо было отметить окончание работы, как говорится – «обмыть». Обмывали два дня вместе с Голодком. Дальше Ванька пил один, потому как Наталка, жена Голодка, пригрозила мужу – разведётся с ним, если тот не остановится.

Умер Ванька Микроба для всех неожиданно. Всего на каких-то полтора года пережил свою Галюню. На ногах был до последнего дня.

Ещё с вечера они с Голодком, как всегда, выпивали. Правда, Иван слишком рано, как показалось Кольке, предложил расходиться. Выпито было всего полбутылки. Не помог даже безотказный тост «в память о Гале». Микроба решительно спрятал оставшиеся полбутылки в тумбочку, резонно заметив, что им с Колькой будет в аккурат на завтра для опохмелки. А Галюню он и без выпивки помнит – она у него в душе. Голодку ничего не оставалось, как, ругнувшись вполголоса, уйти.

На второй день с утра Колькина жена Наталка заставила мужа починить в конце концов насест для кур, пригрозив: иначе выгонит Голодка и на порог больше не пустит. Привыкший к подобным угрозам и не реагировавший на них, Колька в этот раз ретиво взялся за дело и уже ближе к обеду в сарае стоял новый куриный насест, сверкая аккуратными строганными рейками.

Пока Наталка, расчувствовавшись, побежала в дом приготовить что-нибудь вкусненькое к обеду непутёвому мужу, Голодок, вспомнив о недопитой водке у Микробы, решил перед обедом пропустить рюмочку, уверенный, что жена не узнает. В предвкушении приятных минут, он живо припустил к Ивановой хате Зайдя во двор, Голодок удивился: сарай Микробы закрыт и оттуда доносится осипший петушиный крик и громкое кудахтанье кур. Проходя мимо, он машинально поднял крючок на двери, открыв сарай. Петух и куры с растопыренными крыльями устремились во двор.

Входная дверь в дом Микробы была не заперта, и Голо-док привычно зашёл в комнату. Видя, что хозяин ещё лежит в кровати, Колька громко поздоровался и, деловито открыв тумбочку, достал вчерашнюю бутылку, с удовольствием отметив, что водки не убавилось. Поставив на стол рюмки, Голодок поспешил налить себе и выпить, справедливо рассудив, что ему надо быстрее, иначе Наталка заметит его отсутствие. Безнадёжным взглядом окинув стол в поисках закуски, он налил водки в Иванову рюмку и, обернувшись к кровати, где лежал хозяин, сказал:

– Заспался ты сегодня, Ванька! Я уже кур твоих выпустил. Вставай, да выпей для бодрости!

Микроба молчал и не шевелился. Колька с Ивановой рюмкой в руке подошёл к кровати и взглянул в лицо хозяина. Оно напоминало скульптуру. Заострённые нос и подбородок резко выдавались вперёд. Колька в панике вылупил глаза и испуганно опрокинул Иванову рюмку себе в рот. Потом, ничего не сознавая, попытался трясти Микробу за плечо. Потрясти не удалось – плечо было единым целым с окоченевшим трупом. Рюмка из руки Голодка выпала, а сам он стрелой вылетел во двор…

Всё это Колька Голодок уже в который раз рассказывал соседям, не забывая в особо волнительных моментах (а их было много!) опорожнять рюмку. Ближе к вечеру тоже самое рассказывала его Наталка, потому как Голодок не выдержал – слёг, Из окна раздавался его мощный храп.

Хоронить Ваньку Микробу оказалось некому. Родственников не было. Вся надежда была на Петра Коломийца, как-никак, а Микроба его растил. Дозвонились в посёлок, где жил Пётр Алексеевич с семьёй. Дома его не оказалось, был в отъезде, на курсах повышения квалификации. Сама Маня приехать не может, не с кем оставить деток, но позже они обязательно приедут.

Расходы на похороны взял на себя сельсовет. Да и соседи все враз сдружились. Баба Полька принесла из узла, приготовленного, как она выражалась:»на смерть», пару полотенец и кусок полотна для обивки гроба. После её почина в дом покойника, не переставая, несли вещи, необходимые для похорон.

Сам председатель сельсовета не мог присутствовать на них – перевозил сына с семьёй и имуществом в новый дом. И лошадей он использовал тех, что обычно везли гроб. Поэтому послал пару гнедых с добротной повозкой: он на них ездил к начальству. Не забыл председатель и об официальной скорбной речи: её надо произнести у могилы. Исписанный от руки листок, много раз почёрканный, он дал Зинке-секретарше (она же и посыльная), приказав почитать у могилы. Кладбище находилось вблизи Ванькиной хаты, и мужики решили: грузить на повозку гроб с покойником нет смысла. С лошадьми на кладбище всё равно не проедешь, будем гроб нести попеременно на плечах.

Из-за торжественности момента повозка с парой гнедых, вымощенная соломой, прикрытой байковым одеялом, медленно катилась вслед за процессией до ворот кладбища.

В центре повозки на подушку Наталка поставила увеличенную фотографию в рамке, где были в обнимку сняты Иван и Галька. Это была единственная фотография в доме покойного. Была мысль разрезать фотографию – оставить одного Ивана, но Голодок не разрешил.

Яму выкопали рядом с могилой Галины Коломиец. Небольшой кусочек земли треугольной формы, упиравшийся одной стороной в ограду кладбища, другой— в захоронение Галины – был неудобным. Все от него отказывались, как-будто специально приберегая для Ваньки Микробы.

Когда процессия с покойником остановилась у выкопанной ямы, Зинка-секретарша, волнуясь и запинаясь, громко начала читать с листка. В очередной раз сбившись, она решительно сунула листок в карман и совсем другим голосом тихо сказала:

– Мы сегодня хороним дядю Ивана. Он никогда никому не делал зла. А ещё он носил Петьку Коломийца на спине в школу…

В этом месте Зинка захлюпала носом и после паузы добавила:

– Я это очень хорошо помню, сама видела!

Зинка вытерла платком лицо и отошла, закончив официальную часть. Гроб стали опускать в яму. Плакать было некому. Всплакнула баба Полька, – представила собственные похороны.

Когда яму заровняли землёй, вдруг сыпанул дождь, восполняя недостаток слёз по умершему… Но тут же прекратился. На свежий холмик положили яркие цветы – на дворе стоял конец августа.

Колька Голодок достал из повозки гладкую дощечку, специально им припасённую, попросив у Зинки карандаш, начал было писать:»Микроба Ив…». Рядом стояла почтальон Оксана, разносившая старикам пенсию. Увидев, что пишет Голодок, она негодующе проговорила:

– Что вы пишете?! Его фамилия – Черницын. Черницын Иван Антонович. А «Микроба» – это по-уличному.

Всем стало неловко. Наталка концом фартука попыталась стереть написанное, но карандаш был химическим, стереть было невозможно. Голодок перевернул дощечку другой стороной и старательно вывел: «Черницын И.А.», а потом громко объявил, что это временно. Он поставит крест на могилу и сделает для фотографии такую рамку, куда не затекала бы вода. Соседи посоветовали с фотографией подождать, пока не приедут Галины дети – Петя с Маней. На снимке запечатлена их мать, Галина вместе с Иваном. И неизвестно, разрешат ли они ставить фотографию на могилу Микробы.

Все согласились.

Когда отмечали девять дней, приехала Маня с детьми. Пётр не приехал. Возможно, ещё не вернулся с учёбы, жена как-то невнятно об этом говорила. Конечно же, она согласилась, чтобы совместную фотографию с её свекровью и дядей Иваном поставили на могилу Ивана Черницына.

Наталка с Голодком пытались отдать Мане кур и петуха, как единственной наследнице. Если же она не может взять их в дорогу, пусть оставит у родственников. От наследства Маня наотрез отказалась, оставив его дяде Николаю в благодарность за то, что он сделает на могилу крест.

В день отъезда Мани запыхавшийся Колька Голодок подбежал к автобусу и успел через окно сунуть ей, завёрнутую в тряпочку поделку Микробы – вырезанную из дерева фигурку, напоминающую козу с покрашенными бузиновым соком глазами.

Могилы Ваньки и Галины всегда были ухожены, кто и когда ухаживал – никто не видел. Поговаривали, что кто-то получает за это деньги по почте и посматривали на почтальоншу Оксану, но та молчала.

Баба Полька, уже совсем ветхая, утверждала, что за сиротскими могилами ухаживают небесные слуги.

2017 г.

Вечер на двоих

На столе, под яркой люстрой, всё сверкало – ножи, вилки, фужеры. В новогоднюю ночь как-то по-особому всё сияет, брызжет радостью.

К этому празднику у неё особое отношение – он переносил её в детство. Сколько себя помнит – искренне верила в деда Мороза, во всемогущую волшебницу, добрых гномов. Гномики у неё ассоциировались с котятами, бегающими по двору в великом множестве – в хозяйстве водилось две кошки.

В новогоднюю ночь она всех ждала к себе. И те приходили. О чём долго потом рассказывала маме и бабушке, что ей поведала волшебница, у которой платье – будто из тумана, а подпоясано поясом, похожим на радугу… Один гномик ей подарил колдовскую конфетку. Вот, фантик остался. И показывала маме яркую конфетную обёртку. А после съеденной конфеты она ничего не боится. Пусть теперь Анька во дворе попробует её обидеть или подразнить!

Проходили годы, уходила жизнь. Выросли дети, сын и дочь. Завели свои семьи, жили отдельно. Какое-то время дети и внуки приходили на Новый год к ним. Под большую ёлку клались подарки. Всякий раз она, стоя на стремянке, крепила на верхушку звезду. Муж страховал снизу – держал обеими руками её за колени. Затем с утра варился холодец, готовили салат оливье. Все садились за праздничный стол. Ели, смотрели по телевизору «Иронию судьбы»… Хорошо было!

А потом не стало того, кто поддерживал её, когда крепилась на верхушку звезда. И… она больше не покупала ёлку. Зачем она без звезды?

Дети звали её к себе встречать Новый год. Сходила один раз, но не смогла ночью уснуть на новом месте, хотя была одна в комнате. А так надеялась, что именно в эту ночь ей во сне подскажут, куда, в какую сторону дальше жить?

Сегодня Новый год опять звонко щёлкнет косточкой, займёт своё место на старых счётах. Надумала в этот раз купить маленькую еловую ветку с шишечкой вместо звезды. И поставить в большую вазу. Может на лесной дух явится кто-нибудь из этих, новогодних? Хорошо бы – волшебница…

А пока постарается жить, как прежде, будто ничего не случилось. Боль внутри забилась в уголок, присмирела. Сама она смирилась, подчинилась единственно— незыблемому закону: никто ещё не задержался в этом мире. Все уходят. В квартире всё стоит на тех же местах, как и раньше. Вид из окон – тот же. А разговаривать можно! Кто ей запретит? Да, знает, что разговаривать с собой плохой признак. А лучше было, когда выла? Как собака, потерявшая щенков. Кажется такой вой у Джека Лондона описан. Даже соседи в стенки стучали. Больше это не повторится. У неё всё хорошо! С утра позвонила дочь, узнать, придёт ли мама к ним.

Она, как могла беззаботно, ответила:

– Рыбка моя! В этот раз не поеду к вам. Мне столько приглашений поступило от бывших коллег. Выбираю, где будет веселее и ближе к дому. Так, что – извини! И Андрюше тоже передай. – Не удержалась, добавила, – Но позвоните всё-таки, я буду ждать…

Дочь с облегчением простилась, заверив «им очень жаль, что мамы не будет с ними». Мама поверила…

Ещё раз оглядела праздничный стол – посредине стояла небольшая плошка с, её когда-то коронным блюдом, холодцом. А почему когда-то? Теперь – тоже! Ведь решила, будет всё, как прежде. У неё сегодня вечер на двоих.

– Милый, располагайся, садись! Я пошла в спальню переодеться.

Раньше он отвечал: «Да ты и так у меня красавица!». И сейчас она ответила, как раньше: «Я буду ещё краше!»

Она долго глядела в зеркало. Не на лицо, нет! Ей нравился наряд. Это платье, туфли… Сколько времени она их не обувала? А ведь неплохо!

Затем села за стол. Есть ничего не могла – лечебная диета. Взглянув на пустую тарелку и фужер напротив, поднялась. Вынула из шкафа мужской пиджак и повесила его на спинку стула. Так легче вести беседу.

– Ну, рассказывай, как тебе там? Ты не зови меня к себе, ладно? Дети ещё не готовы. Дай им от тебя отойти. Я потихоньку приспосабливаюсь. Вот, ветку сегодня купила. Шишка вместо звезды. – Помолчав, продолжила:

– Ну, давай проводим старый год!

Она наполнила фужеры красным вином и осторожно коснулась своим бокалом стоявшего напротив. Пить не стала, лишь пригубила, продолжая играть:

– Сейчас я тебе спою. Послушай, чего сочинила только что: «Кабы быстра реченька назад побежала, кабы можно было жить начать сначала…» Пела по-деревенски, с надрывом. Он тогда любил такое пение. Оборвала себя на полуслове, поняв – не пошла песня. Ну, надо думать: «…начать жить сначала…». Она – может и пробует это уже сегодня. А он?! Вот, то-то же!

– Извини, не подумала.

Какое-то время помолчала, потом оживлённо продолжила:

– А ты помнишь, как мы с Воронковыми под Новый год застряли в лифте? Ты прижимал двумя руками миску с салатом, у Генки в пакете были бутылки, у меня – посуда, а Наташка держала завёрнутую в халат кастрюлю с горячей картошкой. Мы тогда на седьмой этаж к Насоновым подымались. Милый, ты только на минутку вспомни наши оторопелые лица! Тогда же мобильных не было. А я радовалась – дети находились у Насоновых, я их отвела раньше. Помнишь, мы стучали кулаками в стенки, в дверь лифта. А все уже сидели за столами, никто не слышал. Потом Генка от безнадёги открыл шампанское, и мы, глядя на наручные часы, ровно в двенадцать поздравлялись. Салат ты нам не дал, так и держал двумя руками, а Наталья дала по картошине. Через час нас всё-таки выпустили. Долго потом на работе об этом вспоминали.

Закончив монолог, поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Не получалось, как прежде. Вообще, никак не получалось! У соседей за стенкой слышались смех, громкие голоса – там уже давно провожали старый год. Что делать дальше, не знала. Устала она. От жизни устала. Жаль, не даёт жизнь отпусков. Разве что – увольняет, и то, не по собственному желанию…

Телевизор включать боялась – вдруг идёт «Ирония судьбы»? Она в одиночестве ещё ни разу её не смотрела…

Машинально обула сапоги, одела пальто. Затем нашла большой, разрисованный почему-то красной клубникой, пакет, сунула в него ветку с шишкой и, прихватив телефон и ключи, вышла, закрыв дверь квартиры. Шла целенаправленно, к помойным ящикам, выбросить ветку. Нечего на неё любоваться, раз не получается жить, как прежде!

Подойдя, положила пакет с веткой рядом с помойкой, не стала пачкать руки, открывая крышку. Между домами и вдоль улицы пустынно, все сидят за столами, закусывают салатом оливье. У неё на столе тоже есть салат. Готовила целый день. Зачем? Что имела ввиду? Сама-то не ест. Может дети завтра заедут, мелькнула мысль.

Домой идти не хотелось. До боя курантов ещё много времени (впрочем, ей-то какая разница?), и она подошла к скамейке, присела. Сейчас в самый раз прогуляться, подышать воздухом. Не встретишь любопытных знакомых – все окунулись в праздники, которые будут длинными, аж до Нового года по-старому.

Сидя на скамейке, бездумно глядела на тихо падающие махровые снежинки, так и не решив, что предпринять, дальше. Она так погрузилась в свои мысли, что не слышала, как подошёл человек и сел на краешек скамьи. Вернул её к действительности хриплый кашель мужчины.

Удивление было настолько сильным, что она даже не испугалась и не поднялась сразу уйти. А тот старательно что-то заворачивал в пакет, не обращая на неё внимания. Осознав, что ей ничего не грозит, она с интересом исподтишка наблюдала за человеком. На его заросшем лице явно виднелись следы тяжёлой жизни. На голове спортивная, не по сезону вязанная шапка. Большой, лохматый помпон от шапки опускался почему-то на лоб, но мужчина, занятый своим делом, не обращал на это внимания.

В конце концов он справился с пакетом, бережно положив его на скамейку, рядом с собой. Она взглянула на пакет, разрисованный красной клубникой. Из него виднелась еловая ветка с шишкой на верхушке, которую она выбросила к помойке. От мужчины несло грязной одеждой и немытым телом. Это отразилось у неё на лице, а мужчина, ни к кому не обращаясь, недовольным тоном жаловался:

– Обещали сегодня баню бесплатную открыть. Через весь город шёл пешком и напрасно. Закрыто.

Если бы от него несло алкоголем, она бы поднялась и ушла. Этого не было, поэтому так и сидела молча, наблюдая за ним. А он всё сетовал в пространство, всем своим видом говоря, что уже не спешит, баня всё равно закрыта. А больше ему спешить некуда.

– Думал, пойду в баню, и будет для меня настоящий Новый год, как в кино «С лёгким паром»! Не получается…

Мужчина безнадёжно махнул рукой, заботливо поправил в пакете еловую ветку, особенно беспокоясь о шишке и обратился к соседке по скамейке:

– Но вот веточка, нашёл только что. Смотрите, какая красивая! Чем не Новый год? Особенно славная шишечка! Так что, всё хорошо!

Мужчина более внимательно взглянул на женщину, какое-то время помолчал и будто на что-то решившись, неожиданно выпалил:

– А хотите, я вам подарю ветку? – потом добавил, – И шишечку тоже!

Он живо поднялся со скамьи, как мог деликатно, склонив голову перед нею, протянул ветку. Затем отбросил со лба грязно-серый помпон от шапки, произнёс:

– Вот, берите! – Затем продолжил, – Меня зовут Елисей! – увидев её изумлённые глаза, добавил – Иванович. Елисей Иванович! Хотя всю жизнь меня зовут Иваном, потому что смеялись многие, вроде как, «королевич Елисей». А в паспорте я записан – Елисей.

Неизвестно, сколько бы он ещё говорил, но она вдруг порывисто встала и резко произнесла:

– Пойдёмте! – и прошла мимо него.

Тот вслед переспросил: «Куда», на что она, так же резко ответила: «В баню».

Мужчина в растерянности сначала поглядел ей вслед, затем покорно потопал за нею, зажав подмышкой ветку в пакете и бормоча про себя: «Перепутал адрес. Значит баня на другой улице».

А она спешила. Чтобы не упустить это чувство – ей вдруг показалось, что она, зависнувшая в последнее время между пространствами и уже не ощущающая жизни, может кому-то, что-то дать, просто так. И этот кто-то испытает радость! Она ведь забыла, какая она на лицо, радость!

И почти бежала, лишь бы не передумать. Раскрасневшаяся, остановилась перед подъездом своего дома, в нетерпении оглянулась. Мужик, запыхавшись, еле поспел за ней, оглядываясь вокруг, всё ещё надеясь увидеть вывеску бани. Но женщина открыла подъезд, посторонилась, пропуская его вперёд.

Она говорила отрывисто, отдельными словами.:

– Раздевайтесь здесь, в коридоре! В этот пакет – всю грязную одежду. Сейчас наберу воды в ванную!

Когда вышла из ванны, мужик стоял в углу около входной двери, ссутулившись, прикрыв двумя ладонями что-то похожее на трусы цвета асфальта. Она коротко бросила:

– Ванна полная, заходите, мойтесь! Дверь не закрывайте – я должна положить чистое бельё.

Мужик шмыгнул в ванную, а она брезгливо подвинула ногой к двери пакет с его одеждой. В противоположном углу стоял пакет с еловой веткой, аккуратно прислонённый к стенке.

* * *

Женщина приготовила полный комплект одежды, начиная с нижнего белья и заканчивая пиджаком. Пиджак сняла со стула, с которым разговаривала. Сложила всё стопочкой и сунула в ванную, приоткрыв дверь. Оттуда слышался плеск воды и довольное фырканье. Сама села у края стола, ожидая окончания своего благотворительного действа. Чёткого представления, как поступить дальше, у неё не было. Видимо поэтому, вдруг поймала себя на мысли, что сегодня, вот сейчас сделала непозволительную для её жизненного опыта, глупость. Это – мягко говоря. Короче, отсутствие всякого присутствия. Ведь эта особь выйдет сейчас из ванной и может, в лучшем случае, её связать и забрать из квартиры всё, что ему понравится! Ежели она попытается кричать – её просто тюкнут по голове.

Между тем, шум воды в ванной прекратился, слышны были сопение и шорох. Воображаемая детективная сцена оборвалась фразой:

– Ох, хозяйка, не знаю, как вас благодарить! Прям, как заново на свет родился! Почаще так, во, была бы житуха!

Она во все глаза глядела на совершенно преобразившегося человека, вышедшего из ванной. Он, оказывается, был светловолосым, с мелкой проседью. Одежда с чужого плеча ему подошла. Это она отметила с удовлетворением – не надо будет выносить на помойку, жалко. Пиджак в плечах в самый раз. Заросшее лицо не было отталкивающим – такая небритость сейчас даже модно.

Потом поднялась со стула и, неожиданно для себя, но также отрывисто, бросила:

– Садитесь, ешьте! – И, как бы, оправдываясь, – Вон сколько всего на столе. Дети вряд ли заедут.

Он был голоден, поэтому не стал ждать повторного приглашения, уселся на ближайший стул и начал есть. Сначала медленно, стесняясь, но затем, забывшись, набросился на холодец, как голодный пёс на кость. Даже слышались звуки, похожие на урчание. Утолив первый голод, он спохватился и в замешательстве спросил:

– А вы что же не кушаете? – Затем вспомнив своё положение, смущённо проговорил, – Ах да, забыл. Я уйду сейчас. Извиняюсь, пожадничал – весь холодец съел. Не оторваться было, такой вкусный!

Его взгляд скользнул по бутылке с вином и пугливо метнулся в сторону. Он поднялся из-за стола, вытерев ладонью рот, потом, увидев бумажную салфетку, взял её и ещё раз вытер губы. Смятую салфетку держал в руке, не осмеливаясь положить на стол. Женщина тоже поднялась, провожая его в коридор. По пути решала: «Может ему предложить переночевать до утра? А то ещё разморит на морозе – напарился в ванной, наелся. Грех большой будет на мне, в случае чего… Правду говорят: не хочешь грешить – не делай добра, если не просят! Он же меня не просил! Ладно, пусть остаётся. Маленькая комната всё равно пустует».

Ухмыльнулась про себя – всё получается, как в сериале. Не хватает только, чтобы её гость оказался успешным бизнесменом, которому захотелось экстрима – вот и вырядился под бомжа.

В это время предполагаемый бизнесмен, держа в руках свою старую куртку, с удивлением разглядывал себя в зеркале, будто видел там незнакомца. «Завтра будет уходить, дам ему другую куртку. Висит в шкафу, место занимает. И ботинки тоже обует. Кажется – подойдут.»

Она уже представляла себе, как он завтра будет выглядеть в чистой куртке и ботинках. Слава Богу, что он оказался не тем, кого она в панике вообразила! А после мытья, так и вовсе на порядочного человека стал похож. Может и в гости потом будет заходить, что-нибудь помочь. Мужские руки в доме ой, как нужны. Сын загружен работой – некогда, зятю – тем более. А вешалка в коридоре еле-еле держится, так и гляди – упадёт!

Мысли её устремились далеко вперёд и неизвестно, на чём бы остановились. Но, уже одетый, обладатель мужских рук, вернул её к действительности:

– Хозяйка, если вы не хотите эту ветку, я её заберу. Пойду сегодня к своей Танюхе, а с пустыми руками – неудобно. Может примет меня обратно? – Он взглянул ещё раз на себя в зеркало, поправив воротник, безупречно чистой рубашки и добавил, – А вам спасибо!

И заторопился. Зажав подмышкой еловую ветку и прихватив пакет с грязной одеждой, открыл дверь и вышел, повторив ещё раз, на ходу, «спасибо!».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.