Сергей Викторович Шпитонков
Сегодня не умрёт никогда

© Шпитонков С.В., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Предисловие

Знать своё прошлое – священный долг каждого человека. Память – наша история. Но со временем память слабеет, забываются многие факты и обстоятельства, всё меньше остаётся в живых участников Великой Отечественной войны. И всё больше появляется тех, кто хочет забыть, очернить или переписать героическую историю нашего народа в Великой Отечественной войне.

В Европе скоро вообще перестанут праздновать победу над Гитлером, которого того и гляди назовут мучеником в борьбе против звероподобных русских. Сотнями сносятся памятники советским воинам-освободителям, безжалостно оскверняются наши военные захоронения, печатаются лживые учебники и статьи, искажающие историческую правду о войне. В них настоящие герои объявляются фанатиками, а предатели – борцами с тоталитарным режимом.

Так враги пытаются вытравить из памяти современных поколений историю борьбы советского народа с нацизмом, сломать коллективную ментальность и русский дух народа, навязать нам ложные ценности, подчинить своей злой воле, разрушить наше общество и государство.

Константин Симонов писал: «О минувшей войне необходимо знать всё. Надо знать, и чем она была… и каким безмерным счастьем была для нас Победа. Надо знать и о том, каких жертв нам стоила война, какие разрушения она принесла, оставив раны и в душах людей, и на теле земли».

Книга Сергея Шпитонкова «Сегодня не умрёт никогда» помогает узнать больше о войне, сохранить и передать новым поколениям память о её героях: командарме 33-й армии генерале Ефремове и его отважных бойцах. Эта история о тех, кто совершил подвиг задолго до освобождения Красной армией всей Европы и победного взятия Берлина. Кто в самый тяжёлый час испытаний навеки, часто безымянным, остался на полях сражений в вяземских лесах. И кто своей самоотверженностью и мужеством поднял человеческий дух и верность солдатскому долгу на максимальную высоту. Они своим примером показали, что значит советский солдат, перед которым были вынуждены преклониться даже лютые враги.

В вяземских болотах навсегда остался и мой родной дядька, Фёдор Тимофеевич Кондрашов. Недавно я разыскал его документы, где о его отбытии на фронт с места работы сказано: «временно командирован». В 1941 году они ещё верили, что это ненадолго, а растянулось на долгие четыре года!

Книга Сергея Шпитонкова – это правдивый рассказ о жизни и смерти, любви и ненависти, горе и радости, словом, о том, какой была эта война на самом деле, без прикрас.

В этой книге строка за строкой читателя будут сопровождать генералы и солдаты, разведчики и партизаны, старики, женщины и мальчишки. Все, кто встал на борьбу с врагом и прошёл этот великий путь к Победе. Некоторые герои повести имеют реальных прототипов, с их трудной, порой трагической судьбой.

Читая эту повесть, вы не только почувствуете трагедию и ужас войны, узнаете о страшных бедствиях, которые она принесла на нашу землю. Вы будете с напряжением следить за поступками героев, переживать и сочувствовать, негодовать и радоваться. И вместе с автором находить ответ на вопрос, почему же наш народ, вопреки всему, стал победителем в той Великой Отечественной войне.

Мы не можем сегодня отблагодарить тех, кто отдал свою жизнь за спасение нашей Родины. Но мы можем и должны хранить память о них, быть достойными наших героев в своих делах и поступках, в заботе о своей Отчизне.

А ещё – писать книги о героях Великой Отечественной войны и читать их, помня о том, что за свободу и независимость родной страны нужно бороться, не жалея сил и жизни.

Книга Сергея Шпитонкова с таким ярким и глубоким названием «Сегодня не умрёт никогда» – прекрасный подарок всем нам к 80-летнему юбилею Великой Победы.

Александр Сегень, писатель, сценарист, педагог

Стоит ли былое вспоминать,
Брать его в дорогу, в дальний путь?
Всё равно – упавших не поднять,
Всё равно – ушедших не вернуть,
И сказала память: «Я могу
Всё забыть, но нищим станешь ты,
Я твои богатства стерегу,
Я тебя храню от слепоты».

Вадим Шефнер

Глава 1

Весна пришла рано. Таял снег, разлились реки. Но эта ночь выдалась сырой и холодной. Дул свежий ветер. Мутная луна бросала тусклый свет на землю. Где-то впереди небольшая река, в которой остатки льда бугрятся и трещат под напором течения. И до места переправы надо добраться. Пройти через речную пойму с разбросанными комками подтаявшего снега, жёстким, схваченным лохматой изморозью бурьяном, колючим кустарником. Здесь, как на пустой тарелке, спрятаться негде. Нет ни ям, ни канав. Ничего, чтобы укрыться от вражеских пуль и осколков.

Неожиданный выстрел разорвал тишину, и с другого берега реки в чёрное небо, шипя и разбрасывая искры огней, взлетела осветительная ракета. На несколько секунд всё вокруг озарилось сине-белым светом. Тёмная вода отразила световые всполохи.

Уставшие солдаты с опухшими от голода, заросшими щетиной лицами затаились в лесу, вжали головы в плечи, пряча лихорадочно блестевшие глаза. Если их заметят немцы, то накроют миномётным огнём, подтянут танки, артиллерию. Ударят так, что головы не поднимешь. И тогда к реке не подойти, из немецкого капкана не выбраться. До своих не добраться.

С другого берега раздалось змеиное шипение громкоговорителя, послышался голос с акцентом:

– Рус, сдавайся! Спасай свою жизнь!

«Инь-инь-инь…» – эхо пронеслось по воде, гулко отозвалось на берегу, пробежало по поляне, перекинулось на деревья в лесу.

Ракета упала, свет погас, всё вокруг опять погрузилось в темноту.

Пожилой старшина с широким, побитым рябью лицом прошептал:

– Вот гады, всю ночь одну и ту же шарманку заводят. Дать бы им по зубам…

– Не спеши, Пантелеев, – прошептал простуженным голосом политрук Володин, долговязый, давно не бритый, с чёрными живыми глазами. – Они пока не знают, что мы здесь. Пусть болтают.

– Сил нет это слушать, товарищ политрук, – мотнул головой старшина, придерживая рукой каракулевую кубанку с чёрным верхом и двумя пересекающимися светлыми галунами, подаренную ему за храбрость командиром полка ещё осенью.

– На слабость давят, – глухо отозвался Володин. – Ничего. Мы привыкшие.

Он вспомнил, как пару месяцев назад, при наступлении на Наро-Фоминск в армии генерала Ефремова, он и младший лейтенант Новиков, молоденький, шустрый комсорг полка, сидели в окопе в ста метрах от немцев и кричали в жестяной рупор, чтобы те сдавались. Они по очереди брали матюгальник, прижимались губами к узкому, холодному горлу, выкрикивали написанные на бумажке немецкие слова. Немцы слушали несколько минут, а потом строчили из пулемёта. Пули свистели над головой, поднимали брызги снега. Пригнувшись, Володин стряхивал попавшую на шинель промёрзшую земляную крошку, довольно улыбался. Хорошо было наступать. Даже под пулями.

– Эх, нам бы пару пушек, – тяжело вдохнул Пантелеев. – Мы бы под их прикрытием мигом через эту речку перемахнули.

Политрук кашлянул и просипел:

– Не сыпь соль на рану, старшина. Сейчас и пулемёт был бы подарком.

– Это точно. А как думаете, товарищ политрук, миномёты у фрицев есть на том берегу?

– Не знаю, – Володин, поёживаясь от холодного озноба, засунул руки в карманы ватных штанов.

– Уж лучше снаряды, – шумно вздохнул Пантелеев, – от них осколки летят вверх. Уберечься, если повезёт, можно. А вот от мины никакого спасения нет. Эта чума даже траву напрочь выкашивает.

Помолчали. Потом Пантелеев смущённо кашлянул в кулак:

– Всё никак не пойму, товарищ политрук….

– Чего не поймёшь? – насторожился Володин, поправляя рукой воротничок кителя с одной шпалой в петлице.

– Вот вы с образованием, историческую науку изучали в университете…

– На заочном…

– Ну и пусть, – закряхтел старшина, – всё равно грамотнее нас всех будете. Вот объясните мне, как же так получилось. Всыпали мы немцам под Москвой. От них только перья полетели. Так?

– Ну…

– Потом дальше пошли, на Вязьму. Да не тут-то было! Прижали нас немцы, обложили, как волков, со всех сторон. Бьют, гады, и днём и ночью. А мы бегаем от них, по лесам бродим, как призраки, таимся, как мыши, никак к своим не можем выйти…

Володин работал до войны председателем месткома на машиностроительном заводе в Ленинграде и учился на историческом факультете университета. Он допоздна засиживался в библиотеках, ездил в архивы, изучал прошлое, наполненное именами и событиями, цифрами и фактами.

Он и сейчас таскал в вещмешке потрёпанный учебник истории. В редкие минуты затишья он читал, как несколько столетий назад в этих самых местах, на реке Угре, встретила русская дружина Орду во главе с ханом Ахматом. Тогда хан прислал к князю Ивану III Васильевичу, прозванному в народе Великим, своих людей и велел явиться с поклоном и дорогими подарками. Дань готовить, которую Русь уже семь лет Орде не платила. Хотел хан переправиться на другой берег реки, идти на Москву, но русские обрушили на вражеское войско град стрел и ядер из пищалей и пушек. Многих воинов татары на реке потеряли. Да так и не смогли её перейти. А тут доложили разведчики князю, что Ахмат не оставил войска для защиты своей столицы, Нового Сарая. И тогда послал русский князь воеводу Василия Звенигородского с дружиной по Оке и Волге до самого низовья. Тот и разгромил столицу Орды. Военная хитрость сработала. Через Угру врага не пропустили. Ушёл тогда хан обратно, так ничего и не добившись. А Русь скоро от ига освободилась, свободной стала…

И всё в этой истории было для Володина понятным, прямым и ясным, как вот эта сосна перед ним, уходящая макушкой в тёмное небо, прямая, как рельса, без грубых сучков и гнилых желваков. На этом берегу – свои, а на том – враг, и его надо одолеть. А сейчас всё перевернулось вверх тормашками. Где свои, где немцы, не поймёшь. В какую сторону пробиваться из окружения, неизвестно.

«Эх, – в который раз думал Володин, – но страна же готовилась к войне! Да ещё на чужой территории!»

Сам Володин, выступая на собраниях, много раз говорил об этом рабочим, обсуждал с активом на планёрках да на партийных конференциях. А с какой гордостью он ходил на первомайские праздники, высоко над собой держа красный флаг! Он смотрел, как на парадах браво маршируют стройные шеренги солдат с начищенными винтовками, ползут грохочущие танки, катятся грозные пушки! А ещё все почему-то думали, что если случится война, то немецкий рабочий не будет воевать с русским. Его же погонят насильно, и простые немецкие труженики повернут оружие против своих же хозяев. А Красная армия обойдётся малой кровью.

Он не понимал, как так получилось, что Советская армия понесла тяжёлые потери, осталась без танков и самолётов, фашистам сдали Украину и Белоруссию. Враг оказался под Москвой.

Щемящая тоска заполнила сердце, разлилась по всему телу, отозвалась болью где-то под рёбрами.

Но сколько бы политрук ни терзал себя этими мыслями, ответа он не находил. А как он мог что-то объяснить Пантелееву, если сам перестал понимать, что происходит?

– Мы не бродим, – раздражённо бросил Володин, не зная, что ответить старшине, – а сражаемся…

– Да, – задумчиво протянул тот, смахивая с рукава шинели сосновые иголки, – только что-то никак мы врага не одолеем.

Политрук вспыхнул было, но тут же погас, как будто в лампочке оборвалась вольфрамовая нитка.

– Старшина, ты бы меньше языком болтал!

– Трепаться, товарищ политрук, и правда не положено, – с обидой проговорил Пантелеев, отшвыривая от себя кусок мёрзлой земли, – но своим умом жить не запретишь. Да и у кого мне спросить, как не у вас?

– Не наше это дело, старшина, разбираться сейчас в том, «что» и «почему», – Володин закашлялся, задрожал от ломоты в больном теле, пошевелил потрескавшимися губами. – Наше дело воевать. Бить фашистов, пока силы есть. Везде, где увидишь, там и лупить его!

– Так нечем же! – раздражённо произнёс Пантелеев, – патронов и гранат по пальцам пересчитать!

– Нечем? – зло прошептал Володин, запахивая на груди иссечённую осколками старенькую шинель. – А ты руками души его, зубами грызи. Немец ещё силен. Вот и прёт. Только ты, старшина, смотри шире. Если гадов здесь держим, на себя отвлекаем, в землю их кладём, значит, они вперёд не могут пойти. Сил у них нет.

– Это да, – согласился Пантелеев, сдвигая кубанку и потирая пальцами морщинистый лоб. – Вот и я думаю, не просто же так в сорок первом парад на Красной площади сделали.

– Конечно! – отозвался политрук. – Всему миру показали…

Володин понимал, что история состоит из разных больших и маленьких событий. Какие-то из них важные, всем известные. О них не только страна, весь мир знает. Другие могут быть мелкие и на первый взгляд незначительные. Но без них в большой войне не обойтись. История тогда будет неполной и не до конца рассказанной. Даже если им не придётся дожить до победы, может быть, после неё кто-нибудь из оставшихся в живых напишет и про них.

Володин не боялся смерти. Он с первых дней знал, что в вермахте есть приказ о расстреле без суда попавших в плен советских командиров и комиссаров. Политрук привык к тому, что он всегда рисковал больше, чем другие, не раз ставил свою жизнь на кон.

Володин много раз смотрел смерти в лицо. Костлявая каждый раз издевательски смеялась, смрадно дышала в лицо, хватала его за руки, тянула к себе. Он понимал, что страх – большая сила: одних он ломал, прибивал к земле, не давал поднять голову. Других, поборовших его, поднимал на ноги, бросал под вражеские пули. Никогда заранее не скажешь, трус человек или герой. Только бой покажет, кто чего стоит.

Володин на своём опыте вник, что без страха командиру невозможно управлять бойцами. Но надо ощущать кожей, нутром, что можно, а чего нельзя требовать от солдат. Военачальник должен понимать, какое место страх занимает в его приказе. Преувеличивая значение страха, можешь не потребовать от подчинённого того, что должен. А преуменьшая, будешь понуждать к лишнему, бесполезному, дров наломаешь, людей зря погубишь.

Володин в свои сорок три года хорошо знал, что человек может быть горьким пьяницей и даже преступником. И в то же время в деле проявить себя бесстрашным героем. Всё это вместе в человеке как-то непонятно умещалось, было неразрывно слито, спаяно. И никому не известно, как и когда могли проявиться в человеческом существе такие разные качества. Круто изменить его судьбу.

В начале войны было особенно тяжело. Солдаты не выдерживали, некоторые стрелялись. С самострелами приходилось разбираться, виновных отдавать под трибунал. Кого-то расстреливали, другие попадали в штрафбат.

Не забыл Володин молоденького лейтенанта, только прибывшего на фронт с ускоренных трёхмесячных командирских курсов. На пятый день на передовой, насмотревшись на смерть и надышавшись пороховой гари, перепачканный чужой кровью и грязью, оглохший от взрывов, этот совсем ещё мальчишка, которому не исполнилось и двадцати лет, в горячке боя не выдержал: прострелил себе руку. Он надеялся вырваться из этого ада, оказаться в медсанбате. При осмотре раненого лейтенанта батальонный врач сразу обнаружил пороховой ожог кожи вокруг раны от выстрела в упор и доложил об этом Володину. Политрук допросил лейтенанта. Тот не отпирался, только нервно передёргивал узкими плечами. Краснея, как ребёнок, от волнения и то и дело заикаясь, он тонким голосом во всём признался.

Володин, оставшись с ним вдвоём, протянул лейтенанту отобранный пистолет ТТ и сказал, что через полчаса будет атака. Приказано выбить немцев с высоты. Если он хочет подохнуть как трус, то его завтра расстреляют как дезертира. Если хочет умереть с честью, то сейчас поведёт свой взвод в атаку. Лейтенант поправил забинтованную руку на повязке, встал, одёрнул гимнастёрку, отдал честь и молча вышел. В этой атаке он повёл солдат за собой, первым ворвался на высоту. И уже там, во вражеских окопах, погиб в рукопашной схватке. Лейтенант с полудетским лицом оказался совсем не трусом. После боя его похоронили как героя и посмертно представили к ордену.

В этот миг Володин чувствовал, что смертельно уставшие, голодные люди устали бояться. Но он не мог им позволить опустить руки. Политрук всё так же призывал их к стойкости в смертельной схватке. Он делал всё, чтобы вырвать их из ловушки равнодушия, заставить драться, не потерять надежду. И тогда у голодного появятся силы, а у труса – смелость.

Политрук приподнял руку, посмотрел на светящиеся стрелки трофейных часов:

– Так что, старшина, мы часик подождём, а перед самым рассветом рванём к реке. И никаких «ура»! Силы надо беречь, а глотку потом будем рвать.

– Понял.

– Про шинели и валенки всем сказал?

Старшина неуверенно кивнул:

– Сказать-то сказал. Только замёрзший и голодный солдат с ними не расстанется.

– Ну и дураки! – политрук ударил кулаком по земле. – Как в воду войдут, так и отправятся на дно раков кормить. Глазом не успеют моргнуть! Я же говорил, тяжёлую одежду снять, сложить на плоту, переправить на другой берег. А на ноги намотать портянки, тряпки. Всё, что есть под рукой…

Пантелеев хрустнул пальцами.

– Нам бы с бродом не промахнуться, товарищ политрук. Река здесь в ширину всего-то ничего. Да вода больно холодная.

– Не должны, – Володин приподнялся. – Лёшка сказал, здесь самое узкое место. Глубина небольшая. Кстати, где он? Ты, старшина, его береги. Он парень бедовый. Пропадёт не за понюшку табака…

Политрук хотел что-то ещё сказать, но в его груди что-то вдруг заклокотало, он, широко раскрывая рот, порывисто закашлялся, его плечи задрожали. Он сорвал с головы шапку, уткнул в неё лицо, заглушая кашель.

Глава 2

Лёшка прибился к отряду в конце зимы. Тогда окружённые части генерала Ефремова скрывались в Шпыревском лесу. Даже днём там было темно, как в печи. Высокие деревья смыкались вверху так плотно, что закрывали небо.

Бойцы набрели на сожжённую карателями деревню. От мрачного пепелища несло горечью и смрадом. Из сугробов торчали останки печных труб, обгоревшие и обуглившиеся брёвна. В овраге валялась убитая лошадь, её чёрно-коричневые внутренности вылезли наружу и застыли студнем. Ветер доносил смрад разлагающейся плоти. Голодные люди, схватив ножи, накинулись на тушу, срезали гниль, смахивая белых извивающихся червей, нарезали мясо на куски, развели костёр, поставили на огонь чугунки, забитые снегом.

В это время на краю оврага, за кустарником, кто-то заметил мальчишку с торчащими во все стороны волосами, точно у осеннего репейника, с поседевшими висками. На его узких плечах висел обтрёпанный мужской пиджак, под ним – рваные штаны с видневшимися синими коленками, в грубых, разбитых ботинках на босу ногу. Одичавший, он дрожал от холода и настороженно смотрел исподлобья большими широко расставленными глазами. Это был Лёшка.

Его позвали, одели, накормили, поручили заботам пожилого, сутулого завхоза отряда дяди Васи, мастера на все руки. Он мог починить сапоги, исправить лошадиный хомут, сшить штаны и смонтировать деревянную подставку для пулемёта.

Дядя Вася, пошевеливая пушистыми усами, нагрел воды в котле, в палатке вымыл мальчишку в большом ведре. Качая головой, вылил под дерево грязную воду, пахнущую чем-то кислым. Укрыв своей шинелью, уложил подростка спать, вложив в его ладошку замызганную, каким-то чудом сохранившуюся карамельку.

Позже в отряде узнали, что в начале зимы каратели сожгли Лёшкин дом в деревне Богородицкое вместе с матерью и двумя младшими братишками. А он спасся. С хромым отцом, у которого был белый билет и освобождение от военной службы по инвалидности, они в тот день, услышав, что должны прийти немцы, ушли за тридцать километров в соседнюю деревню Староселье. Отец боялся, что немцы их угонят на работы в Германию.

– Так чего вы в деревню подались? – недовольно пробурчал дядя Вася. – Здесь же в каждой деревне немец сидит! В лес надо было уходить!

– Так отец так решил, – пожал плечами Воробушек, грызя ногти. – А в Староселье немцы пришли. Кто-то им донёс, что в деревне партизаны прячутся. Так они из пулемётов… Прямо по людям…

Он замолчал, передёрнул плечами:

– Я спрятался за колодец, а отец не успел. В брюхо ему попало…

– Ох, скверно! – покачал головой дядя Вася.

Лёшка наклонил голову. Перед его глазами мелькнуло искажённое лицо отца, его руки, схватившиеся за живот. Батя дико кричал, пытаясь удержать вываливающиеся наружу кишки. Потом скорчился, прижал коленки к груди, затих. Пацан оцепенело сидел на корточках, глядя на растекающуюся под отцом кровавую лужу, его сжатые искусанные губы.

Отец был похож на истерзанного воздушного змея, которого они вместе запускали в начале лета. Тогда до позднего вечера они строгали планки, резали бумагу, клеили листы, рисовали карандашом человеческое лицо с носом, глазами и улыбающимся ртом.

Утром, едва взошло солнце, вышли на луг. Лёшка побежал по росе, разматывая бечёвку, а отец, хромая, засеменил следом, держа змея в руке и подбрасывая его вверх. Резкий порыв ветра сначала поднял воздушного змея на высоту, а потом бросил вниз. Лёшка не смог его удержать. Змей упал на краю деревни на частокол, за который загоняли скотину. Когда он подбежал, перед ним лежала измазанная навозом бумажная голова, на месте глаз – рваная прореха, а вместо смеющегося рта – чёрная дыра.

Очнулся Лёшка, когда увидел, что снежинки, падающие на лицо отца, не тают, а глаза его остекленели. Он испугался, отпрянул. Так и не смог дотронуться до отца, опустить ему застывшие веки. На следующий день он вернулся в родную деревню, от которой осталось одно пепелище. Выжил только дед Матвей, спрятавшись в силосной яме.

Дядя Вася к Лёшке относился как к родному. Это он первым в отряде назвал пацана Воробушком.

– Какой я Воробушек?! – услышав это прозвище, возмутился Лёшка. – Мне уже скоро четырнадцать!

– Ха! – усмехнулся дядя Вася, проводя тяжёлой рукой по непослушным, торчащим в разные стороны жёстким волосам мальчишки. – А кто же ты? Посмотри-ка на себя: от горшка два вершка, тощий, как былинка засохшая. Да ещё взъерошенный, как воробей. На-ка, возьми, – он вытащил из кармана засаленной телогрейки и протянул Воробушку складной перочинный ножик, – подарочек. Мои-то пацаны любили ножички во дворе покидать. Эх, как там они? – выдавил он с тоской. – Уже полгода от них ни слуху ни духу…

– А сколько их у вас?

Воробушек с интересом разглядывал ножик, выбитый на металлической накладке кораблик, плывущий по волнам с надутым ветром парусом. Над ним, широко расставив крылья, парила чайка. У Лёшки никогда не было такого ножа. В деревне складень был только у Мишки. Вот бы ему показать! Сразу перестал бы задаваться!

Дядя Вася погладил паренька по голове:

– Таких, как ты, у меня двое – Вовка и Валька. Они погодки. Старший мой Александр – на фронте. Год себе прибавил и в начале войны на фронт добровольцем убежал. И ещё две девчонки есть: Любка и Людка. Они помладше. Одной десять, другой скоро восемь будет. Мы с матерью старались называть детей именами на одну букву.

– Зачем? – Лёшка вытащил тонкое лезвие, осторожно провёл по нему пальцем.

– Старики говорили, – задумчиво сказал дядя Вася, – что имя – это первое, что слышит ребёнок при рождении. Он ещё не понимает, что означает это слово. Но если имена детей похожи, хотя бы на одну букву, ребятёнок начинает себя связывать со своим братом. Или сестрой. Это потом в жизни им помогает держаться друг за друга.

Воробушек вдруг захлюпал носом. Только сейчас он отчётливо понял, что уже никогда не скажет Мишке о ножике. Что уже нет мамки, отца, братишек Сашки и Ваньки. И нет такой силы, которая бы могла их вернуть. Острая боль резанула по сердцу. Он замер, затих.

– Думали, много у нас будет детей, – продолжал дядя Вася, не замечая, что Лёшка, зажав ножик в кулаке, втянул голову в плечи, затаил дыхание, – как у моих отца и матери. Я был пятый в семье. А всего девять детей нас народили. Да не вышло. Да… Вот так… Ну а тебя, как выйдем из окружения, в тыл отправим. Учиться тебе надо…

– В тыл? – насторожился Воробушек.

– Война – это для взрослых…

– Мне нельзя в тыл!

Дядя Вася улыбнулся в густые пшеничные усы:

– Это почему же?

Голос у Воробушка дрогнул, тонкие губы искривились:

– Я этим гадам… Только бы найти… За всех!

В его глазах обжигающим пламенем вспыхнула ненависть. Он отвернулся, согнул ноги, обхватил руками колени.

В отряде помнили, как однажды бойцы привели пленного немецкого солдата. Володин хотел его допросить, узнать, где немцы устроили засады и расставили минные поля. Но как только оставили связанного немца на минуту одного, никто не успел и глазом моргнуть, как к нему подскочил Лёшка. Он в яростном мороке, со звериным воем, схватил топор из стоявших саней и, размахнувшись, ударил пленного по голове. Во все стороны брызнула кровь, немец захрипел, закатил глаза, свалился на снег. Лёшку затошнило, вырвало.

Володин подлетел к пацану, выхватил у него топор, отбросил в сторону. Молча прижал дрожащего как в лихорадке парня к себе…

– Э, да что же я, дурень старый! – спохватился дядя Вася. – Давай-ка делом займёмся! Надо же скоро бойцов кормить!

Он встал, начал рубить ольховые жерди и подтаскивать их к кухне.

– Огонь надо развести. А ты пока за водой на ручей сбегай.

Воробушек, вставая, спросил:

– Дядя Вась, а где сейчас ваши-то?

– В Ростове. Под немцем.

– А вы не боитесь?

– Как не боюсь? Ещё как боюсь! У немца нет сердца. Вместо него – камень. Никого не щадит. Ни старого, ни малого. Да не мне тебе рассказывать…

Завхоз отложил топор, откинул плащ-палатку у входа в шалаш, вошёл. Через минуту вышел, держа в руке фляжку. Сел у сбитого из грубых досок стола под навесом, сделал глоток. Шумно выдохнул, разгладил усы:

– Хорошее лекарство! Выпьешь – и сразу легче. Тебе не предлагаю. Мал ещё.

Лёшка понимающе кивнул.

Дядя Вася достал из кармана сухарь, потёр его о рукав телогрейки, протянул Лёшке:

– На вот, возьми, погрызи.

Дядя Вася держал Воробушка всё время при себе. Ночью укрывал его тёплой шинелью, на привалах подсовывал лишний кусок, а во время боя старался спрятать в безопасном месте.

Недели через две немцы обнаружили отряд и начали обстрел из артиллерии. Сначала снаряды рвались в стороне, но потом стали лететь всё ближе и ближе. Бойцы разбегались, прятались за деревьями, падали в снег. Лошади вырывались из оглобель, храпели, ломали дышла, вставали на дыбы, опрокидывали сани. Дядя Вася сгрёб Лёшку в охапку, отбежал подальше, упал за деревом, закрыв мальчишку собой. Когда обстрел закончился, солдат остался лежать на кроваво-красном снегу. Осколок попал ему прямо в затылок.

Вечером Василия Прокофьевича и ещё шестерых бойцов похоронили на поляне в братской могиле. На могильный холмик установили фанерные таблички, на них чёрным химическим карандашом написали имена. Воробушек положил сверху срезанную осколком зелёную еловую ветку и перочинный ножик с корабликом и чайкой.

На следующий день Володин позвал Лёшку к себе, налил горячего чая.

– Пей, Воробушек, грейся. Жаль дядю Васю. Хороший был солдат. Теперь будешь с нами, – Володин кивнул на Пантелеева, сидевшего недалеко. – Мы теперь твои командиры.

– А чего делать надо? – Воробушек нетерпеливо поднял голову.

Политрук хлопнул мальчишку по плечу:

– Помогать нам! Как тимуровец!

– А кто это?

– Ты что, не знаешь, кто такие тимуровцы? Они помогают людям. Борются за справедливость. Командир у них – Тимур. Ты читал книгу Гайдара «Тимур и его команда»?

– Не-а, – шмыгнул носом Воробушек.

– Ну, брат, – развёл руками Володин, – эту книгу тебе обязательно нужно прочесть! А пока нам всем победу добывать надо. Так, чтобы фашистов уничтожить. Ты готов?

– Угу! – кивнул Воробушек.

– Есть для тебя задание, – Володин стал говорить тише. – Понимаешь, разведчиков у нас не осталось. Позавчера последний не вернулся с задания. А ты же здешний, знаешь, что здесь и где. Деревни какие, дороги, болота, реки. Нам данные нужны о немцах. Сможешь?

Воробушек, отпивая горячий чай, кивнул.

– Вот и хорошо! – довольно потёр большие костистые ладони политрук. – Будешь помогать отряду. А это, – он протянул Лёшке пистолет, – тебе. Трофейный. Ты теперь настоящий боец нашего отряда.

Воробушек недоверчиво взял в руки тяжёлую кобуру, открыл, вытащил чёрный пистолет. Его глаза заблестели, он облизал пересохшие губы.

– Это парабеллум, – проговорил политрук, – калибр 7,65 миллиметра. Бьёт на сто метров. А с десяти может немецкую каску пробить.

– Проверено, – довольный прогудел старшина. – В деле опробован.

– А вот здесь, – политрук показал пальцем, – защёлка. Нажимаешь, вытаскиваешь магазин. Если пустой – заряжаешь патронами. И обратно вставляешь. Смотри.

Володин взял пистолет, вытащил магазин, повертел в руке, вставил обратно, защёлкнул.

– Здесь восемь патронов. Чтобы стрелять, нужно снять с предохранителя. Вот, – он повернул пистолет к Лёшке левой стороной, – маленький флажок. Его нужно опустить вниз. Передёргиваешь сзади затвор на себя, нажимаешь спусковой крючок, стреляешь. Понял?

– Ага…

– Старшина, – Володин повернулся к Пантелееву, – как будет случай, потренируйся с Воробушком, постреляйте в дерево.

– Сделаем, – ответил тот.

– Кстати, – политрук покачал оружие на ладони, – называется пистолет «парабеллум». От латинской пословицы «Si vis pacem, para bellum», что значит «Хочешь мира, готовься к войне». Только, – он горько ухмыльнулся уголками губ, – в названии они оставили только конец фразы. Про войну. Ну, что ж… Хотите – получите…

С этого дня Воробушек стал ходить в разведку. Он переодевался в бродягу, перекидывал нищенскую котомку через плечо. В мешок ему клали несколько варёных картофелин, пару кусков засохшего хлеба, тонкое жилистое сало. Деревенское, не армейское.

Перед выходом на первое задание Володин увидел, как пацан прячет пистолет за пазуху. Политрук взял мальчишку за руку, отвёл в сторону.

– Лёшка, ты теперь разведчик, понимаешь? Всё время будешь среди немцев. А если тебя обыщут? Нельзя тебе оружие брать с собой!

Воробушек с вызывающим видом молчал и только сердито сопел.

– Пойми ты, – горячился политрук, – если немцы пистолет найдут, расстреляют на месте. А ты должен добывать информацию и приносить её в отряд. Это будет твоё самое важное сражение. Ну, понял?

Лёшка, нахмурившись, достал пистолет, молча протянул Володину.

В деревнях он ходил от дома к дому, просил еды. При этом смотрел по сторонам, считал, сколько гитлеровцев, танков и пушек, где выставлено охранение. Доставал кое-какие медикаменты для раненых…

Володин наконец-то откашлялся, отдышался. Подумал о раненых в отряде. Уголки его губ дёрнулись вниз, он поморщился, как от зубной боли. Раненых было много. Их разместили в глубине леса. Нарубили еловых веток, сложили черенками к стволам деревьев, обложили по кругу, сверху кинули оставшиеся одеяла, плащ-палатки. Он вернул легкораненых в строй, а тяжёлых решил переправлять через реку на плотах.

Военврача в их полку убило в самом начале окружения. Потом погиб фельдшер. С ранеными осталась одна медсестра Феодора – дочь кузнеца, рослая, с сильными руками и длинной косой, уложенной вокруг головы. В отряде её прозвали Феей.

Давно закончились бинты и медикаменты, но Фея как могла помогала раненым. Кровяные тряпки закоченели, превратились в камень. Их надо было вырубать отбойным молотком. После боя собирала у убитых немцев индивидуальные аптечные пакеты, из нательного белья нарезала тряпки, делала перевязки. Куском солёного сала натирала гноившиеся червивые раны, грела воду и мыла беспомощные израненные тела, срезала секатором почерневшие ногти, наросты на ногах. У некоторых бойцов изо рта шёл сладковатый запах, чернели и расшатывались зубы. Часто больные цингой ночью слабели и утром уже не могли встать, быстро теряли силы и умирали. Фея варила от цинги терпкий и горький настой из хвои.

Глава 3

(ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 159, л. 25)[1]

Шифрограмма

Дата: 9–10 марта 1942 года.

Кому: начальнику Главного Политического управления РККА, армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису Л. З.

От: командующего 33-й армией генерала Ефремова М. Г.

1. Части 113-й, 338-й и 160-й стрелковых дивизий в течение полутора месяцев отрезаны от баз снабжения и, имея большие потери (3 тыс. только тяжелораненых), в настоящее время потеряли пробивную способность.

2. Круговая оборона протяжением 90 км в условиях исключительной малочисленности дивизий (всего в 3 дивизиях 2500 стрелков), острого недостатка боеприпасов и продовольствия, отсутствия фуража, горючего ставит под угрозу разгром наших частей.

3. Наступление 43-й армии с задачей освободить коммуникации 33-й армии успеха не имело.

4. Нас отделяет всего 5 км расстояния, и 43-я армия не может пробиться и соединиться с нами.

5. Докладывая вам об обстановке, прошу принять срочные меры, форсировать наступление 43-й армии в направлении Шеломцы, Кобелево…

Шифрограмма

Кому: тов. Ефремову.

От: тов. Жукова, тов. Хохлова.

Вы жалуетесь в Москву на Голубева на то, что он якобы плохо дерётся и до сих пор не открыл вам коммуникации, просите Мехлиса воздействовать на Голубева.

1. Оценку Голубеву и 43-й армии может давать только

Военный Совет Фронта, Главком и Ставка, а не сосед.

2. 43-я армия действовала и действует лучше 33-й армии.

Что касается Голубева, мы также его ценим очень высоко. Следствие показывает: не Голубев виноват в том, что противник вышел на тылы 33-й армии, а Военный

Совет и штаб 33-й армии, оставивший только 90 человек без артиллерии и миномётов на прикрытие своих тыловых путей, которые при появлении противника разбежались.

3. Вы пишете, что находитесь в 5 километрах от Голубева, а мне вы всё время доносили, что находитесь около

Шеломцы. Видимо, вы не знаете, где ваши части находятся. Где же вы находитесь, и где Голубеву искать с вами соединения?

4. О трудностях могу сказать так: это обычное явление в тылу врага. Белов тоже в тылу врага и недалеко от вас, но он себя чувствует прекрасно и всё время бьёт врага…

5. К сожалению, вяземская группа 33-й армии до сих пор ни на шаг не сдвинулась с места, и это осложняет обстановку для Голубева на правом фланге. Голубеву направлена категорическая задача в ближайшие 1–2 дня с вами соединиться. Это, видимо, 43-й армией будет сделано, если только вы не будете врагу сдавать своих тыловых путей. Боеприпасов по мере возможностей вам будем подбрасывать…

Шифрограмма

Кому: тов. Жукову, Хохлову.

От: тов. Ефремова.

1. Я ни на кого не жалуюсь, а по-большевистски сказал, что есть, и не кому-нибудь, а тов. Мехлису, что очень хочу скорейшей очистки коммуникаций 33-й армии.

2. Находясь под Вязьмой по вашему приказу, я тылы никак не мог прикрыть, что вы прекрасно понимаете: состав дивизий вам был до выхода под Вязьму известен, как и растяжка коммуникаций 33-й армии.

3. Поймите, мы каждые сутки ведём бой вот уже полтора месяца почти без боеприпасов и уничтожили несколько тысяч немцев. Сами имеем 3000 раненых. Воюем.

4. Не могу понять одного – как можно месяцами стоять перед какой-либо деревней? И терпеть не могу, когда свою вину сваливают на других. Эта система приносит огромнейший вред.

5. Подтверждаю, 160-я стрелковая дивизия имеет целью оборону по реке Угре на широком фронте, частью своих сил действует на Шеломцы, Гуляево и находится в лесу.

6. В последний раз вам, как военному совету, докладываю: положение дивизий армий тяжёлое, я сделал и делаю всё, чтобы врага бить и не допустить разгрома нас врагом.

7. Спешите дать боеприпасы, нет у нас боеприпасов.

Глава 4

Под сломанной сосной копошился в ночи рядовой Кудрявцев. Он, кривясь от ноющей боли, никак не мог найти места для раненой руки. Зло чертыхался, морщил скуластое лицо, поросшее рыжей щетиной. Задев неосторожным движением перевязанное замызганным бинтом запястье, сквозь зубы выругался:

– Ай, твою Богу душу!

Из темноты послышалось:

– Не поминай Бога всуе…

– Опять ты, Твердохлебов, как гость незваный, в чужую хату лезешь!

– Господь не мой, а наш общий, – отозвался Твердохлебов по прозвищу Свят.

Невысокий, круглоголовый, с торчащим из-под шапки чубом Василий Зорин вздрогнул, очнулся от сонной дремоты.

– Слышь, правдолюбец, – проговорил он, зевая, – политрук тебя услышит, быстро с небес на землю спустит.

Свят поднял уставшие глаза, спокойно ответил:

– Каждый под Богом ходит. И политрук твой тоже.

– Э, не! – ответил Зорин. – У него свой Бог! Он в Кремле живёт. И рука у него ох какая длинная…

Твердохлебов зашевелил широкими плечами:

– А когда смерть в тебя вцепится, ты у политрука спасение будешь искать или у Бога?

В тревожной темноте все вдруг замолчали.

Пётр Твердохлебов, с грубо тёсанным, как будто из какого-то крепкого дерева, лицом, широким лбом, густыми, словно взлетающими, бровями до войны жил в большой старообрядческой семье на Алтае, в Уймонской долине, окружённой Теректинским и Катунским хребтами. Когда-то из-за гонений властей его предки бежали с берегов Белого моря в эти дикие безлюдные места. Поставили просторную избу-пятистенок, в углу разместили полку с иконами, подсвечником и лампой-керосинкой. Всю мебель сделали сами из дерева. Молились, постились, работали день и ночь и смогли не только выжить, но и вырастить семерых детей.

Твердохлебов был шестым ребёнком в семье. К тридцати годам он успел жениться, родить с женой троих детей и поставить свой дом. К ежедневным молитвам двуперстием, грамоте и честному труду он был привычен, в армии от работы не отлынивал. Только с одним он никак не мог смириться: ему запрещали носить бороду.

– Какой же верующий без бороды? – удивлялся Твердохлебов, рассуждая вслух. – Бритый мужик больше похож на бабу.

Но как он ни просил командиров об этом снисхождении для себя, всегда получал один и тот же ответ: «не положено».

– Вот чудаки! Иисус же носил бороду. А значит, его чада должны следовать этому примеру. Нам его нельзя ослушаться. Так, дай Бог, и спасёмся.

– Спасаться будет каждый как может, – смачно сплюнул Шерстобитов по кличке Кривой. – И нечего пенять на начальников. Все волки. Только одни зубы кажут, а другие морду к земле гнут.

Прозвище Кривой получил за уродливый шрам от глаза до рта, перекосивший его лицо. Об этом Шерстобитов не рассказывал, но все знали, что он вор с уголовным прошлым, обменявший предстоящие годы заключения за тюремной решёткой на добровольную отправку на фронт.

Свят зубами сдёрнул варежку с руки, поднял вверх указательный палец:

– Один всегда слабее пятерни!

– Это у тебя, фраера, может, и так, – пробурчал Кривой, косясь на Твердохлебова. – А у настоящих людей – по-другому.

Шуршали бы червонцы в кошеле! А пока в кармане вошь на аркане…

– Не глупи! Цена человека не в деньгах, а в делах!

– Свят, не мути…

– Ты вроде свой, – продолжал Твердохлебов, подтянув к себе винтовку, – а как начнёшь трепаться, вроде и нет…

– Свой, свой… – ляскнул зубами Кривой.

– Так сейчас на реке и увидим… Как тебе червонцы помогут. Может, спасёшься, а может, нет. Вода – беда! Камень на дно быстро идёт. Хотя и Ной на ковчеге тоже не знал, что его ждёт. Только верил и делал так, как велел Господь.

– А что он ему велел? – обернулся Кудрявцев, стараясь отвлечься от ломоты в раненой руке.

– Сделать ковчег и во время потопа спасти себя и каждой твари по паре.

– Зачем?

– Известно, чтобы жизнь потом возродилась снова…

– Во-во, – ухмыльнулся Зорин, – мы здесь как раз и есть твари по паре. Кого у нас только нет! И стар, и млад, и верующие, и безбожники. Пока все в одной куче. А потом разбредёмся. Кто в могилёвскую губернию, кто в госпитальную…

– Как Бог даст, – проговорил Твердохлебов. – Всё в его власти.

– Свят, ты как заведёшь проповедь, – отозвался Кудрявцев. – Хоть стой, хоть падай. И чего ты всё за крест держишься?

Твердохлебов дотронулся до груди:

– Потому-то я и жив до сих пор, что за него держусь. Мой батя говорил: «Носи рубаху с крестом, и ничего тебе не сделается».

– Слышь, Свят, – окликнул его Зорин, – мы тоже пока дышим. Хоть и без крестов ходим.

– Ага, – довольно поддакнул Кривой, – не таскаем лишнего.

– Молитесь, чтобы и дальше так было, – вздохнул Свят.

– И потом, скажи мне, – не отставал Зорин, – чего же твоя вера других-то не уберегла? Сколько уже солдатских голов-то полегло. Не сосчитать! От полка за пару месяцев малая кучка осталась.

Твердохлебов сцепил пальцы перед лицом в замок и уткнулся в них подбородком:

– Без веры мы остались. Вот и пришёл к нам дьявол. Да привёл с собой всех тех, кто возлюбил тьму, а не свет. Вот и бьют нас, неверующих, Бога забывших…

Василий потёр губы варежкой:

– Значит, по-твоему, если все будем верить в Бога – сразу победим немца?

– А не нужно на Бога пенять, коли сами кривые! – твёрдо ответил Свят, будто с одного удара вбив гвоздь в доску. – Господь человеку всегда даёт право выбора. А уж что мы дальше будем делать – это уже наша забота, а не его!

Зорин отхаркнулся, сплюнул мокроту:

– Выходит, тот, кто в плен к немцам попал, сам так решил?

– Сам! Он мог убить немца! Или убежать от него!

– Ну ты, Свят, даёшь!

Твердохлебов на миг замолчал, а потом продолжил:

– Бог поможет, если мы сами себе поможем. А вера нужна, чтобы не столько живым сейчас остаться, сколько потом жить вечно. В землю-то, рано или поздно, каждый ляжет. Не это важно…

– А что? – резко спросил Зорин, приподнимаясь на локтях.

– Где наша душа после смерти окажется.

Зорин фыркнул, сорвал сухой стебель, зажал зубами.

– И что же, ты, Свят, выходит, не боишься смерти? – он пристально посмотрел на Твердохлебова.

– А чего её бояться? Жизнь-то вечная…

– Да брешет он всё! – процедил Кривой, – дай только срок…

– Ты бы язык-то свой поганый придержал! – порывисто ответил Свят. – Плетёшь им, хуже германца с того берега…

В глазах Кривого лезвием острого ножа блеснул злой огонёк:

– Пошёл ты на х…! – он злобно выматерился. – Указчик нашёлся! Все так ботают, не я один…

Твердохлебов разжал стиснутые зубы:

– А ты за себя ответ держи! Нечего на других пенять. Мат – это язык бесов. Ругательное слово оскверняет душу. Когда дьявол кого-нибудь хочет от Господа оторвать, матерщину в душу человека вкладывает. И тогда всё – попался ты на его крючок…

Свят громко цокнул языком:

– И если не исправишься, так и будешь теперь мыкаться до конца жизни.

– Ты, как вьюн, всегда вывернешься, – всколыхнулся Кривой.

– Так что ж теперь, не моги и выругаться? – глухо уронил Кудрявцев. – Ты отличай вилку от бутылки! Когда нет терпежу – это одно…

– Да у тебя этого никогда нет! – отозвался Зорин под общий смех.

Он повернулся к Твердохлебову:

– А когда хочется крепким словцом вдарить, что делать? Себе на горло наступать?

Свят тихо ответил:

– Молиться! Молитва избавит от греха, направит в царствие небесное…

Зорин нетерпеливо ударил себя рукой по коленке:

– А я не верю! Хоть убей меня! Нет Бога! Жизнь одна, и больше не будет!

– Если не веришь, то и нет Бога, – ответил спокойно Твердохлебов, повернув к Зорину лобастую голову. – А веришь – есть. Может, поэтому-то зло и побеждает, что мы не видим дальше своего носа. Не хотим жить по заповедям Христовым.

– Так что же ты, – усмехнулся Зорин, – тогда фрицев убиваешь? Они же вроде тоже люди. А ты заповеди нарушаешь?

– Немец – враг. Он к нам в дом пришёл грабить и убивать. А кто к нам с мечом придёт, того мы покараем…

Зорин хитро посмотрел на Свята:

– Ну а как быть с теми, кто из наших к фрицам переметнулся?

– Они – заблудшие овцы, – Свят покачал головой, – их домой надо возвращать…

Василий пожал плечами:

– Запутано у тебя всё. То нельзя убивать, то можно…

– Врага можно, – решительно ответил Свят, – безвинных – нет. А законы Божьи надо блюсти.

– Да не парьтесь! – пробормотал Кривой. – Сильный всегда одолеет слабого! Хоп – и в дамках! Это же закон жизни! Все двуногие или паханы, если силёнок хватает, или дешёвые фраеры, если слабаки.

– Брешешь! – Твердохлебов с силой ударил кулаком по заснеженной земле, – то закон дьявола! А люди живут или с Богом, или с сатаной!

Он перекрестился:

– Господи, спаси нас, сохрани и помилуй!

Зорин сжал кулаки:

– Да брось ты, Свят, свои поповские сказки! Знаем мы это…

Своё отношение к Богу Василий давно уже определил. Ещё до войны в его село Истобенское, что в Кировской области, на левом берегу Вятки, приехал из города чернявый, суетливый, нерусских корней агитатор Исаак Львович Лемах. Он, поправляя круглые роговые очки на переносице, картавя и приподнимаясь на носках, чтобы казаться выше, с таким жаром рассказывал о классовой борьбе, дармоедах попах, выпивших всю кровь из простого народа, что Василий одним из первых вступил в кружок воинствующих безбожников.

Молодые атеисты собирались вместе, читали газету «Атеист», писали антирелигиозные листовки, рисовали плакаты с крупным, красными буквами выведенным словом «Долой». По утрам они ходили к деревянной церкви, построенной на высоком холме на берегу реки, разгоняли собиравшихся там на молитву богомольных старушек. Доставалось от них и безропотному, худосочному, тихо пьющему сельскому дьячку Трифону, всегда одетому в застиранный, давно полинявший суконный балахон цвета варёного картофеля, на котором тускло поблёскивал красновато-коричневый наперсный крест.

После ареста и высылки в Сибирь сельского игумена Варлаама с женой и пятерыми малыми детьми свечница и сторож сбежали из храма. Трифон остался в церкви один. Но каждое утро он открывал скрипучую церковную дверь и зажигал лампадку. Проводить служб ему не полагалось, поэтому он, шепча про себя молитвы, целыми днями тихо сидел в углу, встречая каждого входящего поклоном, лучезарной улыбкой и добрым взглядом.

Когда пришёл из города указ о закрытии церкви, Исаак Львович торжественно объявил об этом на сельском сходе и выгнал дьячка на улицу. Василий под одобрительные выкрики приятелей залез на купол, сломал и сбросил потемневший деревянный крест. Трифон с застывшей на губах виноватой улыбкой стоял в стороне, покорно смотрел слезящимися глазами и молча крестился. Василий не понял тогда, почему плачет этот деревенский дурень, когда наконец-то наступил праздник всеобщей свободы.

На следующий день активисты разломали в церкви иконостас, выбросили иконы и подсвечники, организовали клуб. Туда по выходным набивалась молодёжь, щёлкала семечки, дымила папиросами и слушала пламенные речи Исаака Львовича о наступивших свободе, равенстве и братстве. А потом, проводив докладчика улюлюканием, топотом и свистом, бросалась петь и танцевать. А Трифон после закрытия церкви пропал. В селе больше его никто не видел.

Кудрявцев пошевелил раненой рукой, охнул от боли:

– Эх, сейчас бы сто грамм наркомовских. Всё легче бы стало…

– Да, без ста грамм, товарищ, песню не заладишь…

– Это точно. Водочка, родимая, лечит…

– И сердце смягчает…

Зорин хихикнул:

– А ты Свята попроси причастить. Может, он и нальёт чего!

– Как же! – процедил Кривой. – Он так нальёт, что в штанах не удержишь. Эх, жизнь копейка, судьба злодейка – заест и не заметишь!

Раздался приглушённый голос Твердохлебова:

– Господи, прости болтунам, ибо не ведают, что говорят…

– А на том берегу, слышал, если прорвёмся, и двести дадут, – мечтательно проговорил Зорин, счищая палкой грязь с истоптанных ботинок. – Эх, гармонь моя, сиротинушка…

– Говорят, что кур доят, – прошепелявил в темноте худосочный, невзрачный на вид Шматов. – Вот у немцев медали давали за зимовку в России. С подвигом это дело равняли. Русская зима – это не шутка. А нам что? Мы же тоже люди. Терпелка не из железа сделана, сломаться может.

– Так что же, тебе медаль за это подавай? – выпалил Зорин.

– Может, и медаль, – задумчиво ответил Шматов, – а то и целый орден. Я согласен! Вон сколько натерпелись в снегах да болотах! Сил уже нет никаких. Шинелька-то на нитки расползлась. Из штанов срамота выглядывает. Валенки в прокисшую кашу превратились.

– Знаешь, Шматов, – тихо проговорил Зорин, морщась, как от надоевшей занозы, – ты даже когда на своей заднице клопа увидишь, и то кричать станешь: «Моё!» Присосёшься, как пиявка, не отстанешь! То сухарь тебе лишний дай, то теперь орден подавай…

– Да не нужно мне ничего, – пробурчал Шматов. – Пожрать бы чего. Сальца бы да ржаного хлеба с лучком…

– А я бы кашки ячневой навернул!

– Да хоть и нашей крупяной!

– Это да! – громко сглотнул Кривой. – Сейчас бы и пайке тюремной полыбился. Эх, червонный туз – дальняя дорога!

– А помните, как перед войной сапоги для форса салом натирали?

– Слышь, замолкните! – зло цыкнул Зорин. – Забыли, что о еде нельзя!

Твердохлебов смахнул прилипший снег с рукава:

– Золото и серебро будут бессильны спасти их. Они не насытят ими душ своих…

– Во, слышь, что наш Свят говорит?

– Да балабол он. Всё на Бога нас хочет взять.

– И к своим бы выйти, – упавшим голосом проговорил Шматов. – Да, видать, с ранеными не уйдём мы. Оставили бы их в деревне какой, чего тащить…

– Шматов, а если бы ты был на их месте? – резко повернулся к нему Твердохлебов. – Тебя тоже надо было бы оставить на баб и детей? Чтобы их немцы постреляли и пожгли?

– А я пока на своём месте! – вдруг рявкнул Шматов. – Жив вот и воюю!

– Забыл, что генерал Ефремов говорил? – встрял в разговор Зорин, лягнув Шматова ногой. – В его армии раненых не бросают.

– Как же… – пробубнил Шматов, опасливо озираясь. – А где он сам-то, ваш генерал-то? Не видно его и не слышно…

– Ты генерала не тронь, – тихо проговорил Твердохлебов. – Он солдатские жизни всегда берёг. Просто так немцу их на погибель не отдавал. А если и посылал кого под пули, то, значит, не было у него другого выхода. Его дело военное…

– Верно! – подтвердил Зорин.

Кривой хрустнул костяшками пальцев:

– А ты откуда знаешь?

– От кудыкина! – отозвался Зорин. – Знаю, и всё!

Зорин до последнего времени служил ординарцем у командира полка. Это соединение входило в состав армии генерала Ефремова. Сам командующий несколько раз приезжал к ним в полк, и Василия как самого шустрого и находчивого посылали сопровождать генерала. Он умел быстро найти для важного гостя лучшую землянку для ночлега, поставить в сухом месте палатку, сварить кашу из концентрата, развести костёр, высушить мокрое обмундирование и портянки, найти папиросы. В шапке у него всегда было три иголки с суровыми нитками, а в карманах он носил финку и спички. Ну а если просили, то мог и развести меха гармони, пробежаться по клавишам, наигрывая всеми любимые мелодии. Однажды и для Ефремова сыграл. Тот долго сидел, задумавшись о чём-то, смотря куда-то вдаль, тихо подпевая. А потом улыбнулся, пожал руку Василию, поблагодарил за душевные минуты.

Василий был твёрдо уверен, что нет в армии более осведомлённых людей, чем ординарцы. Они прислушиваются к телефонным разговорам, передают донесения, встречают и провожают командование, знают, кто готовится в наступление, а кто будет в обороне.

– Рус, сдавайся! Сохраняй свою жизнь! – неожиданно раздалось из репродуктора с другого берега.

И чуть позже неожиданно послышался другой, свой, растерянный и испуганный голос:

– Ребята! Я здесь, у немцев. Здесь ничего. Нормально. Жить можно. Кормят, сигареты дают. Сдавайтесь! Хватит вам по лесам бродить! Будем вместе!

Бойцы замолчали, вслушиваясь в тревожную тишину.

– Слышь, Шматов! – тихо позвал Зорин. – Не тебя ли зовут?..

– Да пошёл ты! – огрызнулся тот.

– Да чего с него взять! – кивнул Кудрявцев в сторону Шматова. – Контуженый он.

– Врёшь! – цыкнул тот. – Не было у меня такого ранения!

– А то как же! – закряхтел Кудрявцев. – Акушерка тебя криворукая принимала! Вот и стал ты такой.

– Цыц, вы! – шикнул на них Зорин. – Разболтались! Забыли, что пуля – дура, а расстрел – молодец?

Солдаты притихли. Они хорошо помнили присказку начальника особого отдела, капитана Байкова, невысокого, прямого, как палка, с оловянными глазами. Он всегда ходил с двумя пистолетами: на правом боку начищенный маузер, на левом, на ремне, в кобуре – ТТ.

Особиста в отряде боялись. Однажды кто-то ему донёс о том, что Твердохлебов религиозную агитацию среди солдат разводит. Капитан арестовал солдата, составил рапорт. Твердохлебов в пустой землянке под охраной сутки ждал, когда его отправят на допрос в особый отдел дивизии. Но в это время немцы начали наступление, отправку отложили. А когда армия оказалась в окружении и несла большие потери, генерал Ефремов приказал всех арестованных освободить, вернуть в строй, выдать им оружие. Байков, узнав об этом, ворвался в землянку, дико вращая сухими красноватыми глазами, выхватил пистолет, выкрикивая:

– Ты – враг народа! Фашистам помогаешь! Наших солдат охмуряешь!

И, топнув ногой, выпалил Твердохлебову:

– Беги!

Пётр, понимая, что капитан его застрелит при попытке к бегству, не двинулся с места.

– Я тебе что сказал! – завизжал Байков, тыча дулом пистолета солдату в грудь.

Спас Твердохлебова вбежавший в землянку командир взвода лейтенант Прохоров. Он встал перед Байковым:

– Ты что, капитан, спятил? Приказ командующего нарушаешь? Да тебя самого за это к стенке поставят!

Байков покраснел как варёный рак, глухо рыкнул, смотря на Свята:

– Ну… Я тебе…

И тут же стремглав выбежал.

Прохоров в этот же день отправил Твердохлебова подальше от глаз особиста в дежурное подразделение на работы.

Байков оказался злопамятным. Он преследовал Твердохлебова. То и дело вызывал его на допросы, заставлял писать многостраничные показания. Подговаривал других писать доносы.

В одном взводе со Святом воевали отец с сыном Чугуновы. Отец – бывалый солдат, сержант Иван Чугунов, на фронте с первого дня войны. На требование Байкова написать донос на Твердохлебова послал особиста куда подальше. Байков отомстил ему. Через несколько дней он арестовал его сына, рядового Степана Чугунова. Тот, нарушив строжайший приказ, на привале в лесу разжёг костёр. Никто не мог помешать особисту, и вечером того же дня Байков построил отряд, приказал вывести солдата из строя. Байков объявил приговор, поднял пистолет и выстрелил в осуждённого. Степан с виноватой улыбкой, до конца не веря в происходящее, неуклюже взмахнул руками и упал с широко открытыми глазами. В строю раздался глухой звериный вой.

– Пуля – дура, а расстрел – молодец! – сказал Байков. – Закопайте его где-нибудь.

Вскоре Байкова убили в бою. Говорили, что без отца Чугунова здесь не обошлось. На войне стреляли не только в грудь, но и в спину. Никто не стал проводить расследование. Как бы там ни было, после гибели Байкова многие облегчённо вздохнули. Особенно когда немцы стали бросать с самолётов листовки о сдаче в плен. Бумаги не было, и эти прокламации солдаты тайком собирали и крутили из них самокрутки. Кусок бумаги сворачивали лодочкой, в него насыпали табак, после чего бумагу скручивали в трубочку, а край склеивали слюной. Особист, если бы увидел такую листовку в руках у солдата, не дал бы даже раскурить самокрутку. Расстрелял бы на месте.

Глава 5

Близился рассвет. Володин вглядывался в темноту, где шумела беспокойная холодная река с частыми поворотами. Она то сужалась, переходя в мель, петляла, то расширялась, образуя островки и каменистые перекаты.

«Хорошее место для засады, – подумал политрук. – Мы как на ладони, а самим хоть глаз выколи…»

После гибели командира батальона политрук принял командование на себя. Он собрал бродивших по лесу солдат, организовал их в отряд и начал выполнять запоздавший приказ командарма Ефремова о выходе из окружения. Но время уже было упущено. Немцы окружили остатки армии, подтянули артиллерию и авиацию. Каждый день они всё туже затягивали плотное кольцо, завязывали его мёртвым узлом. И эту удавку просто так было не распутать. Хоть ногти ломай, хоть зубами грызи. И связи между раздробленными частями никакой. В отряде Володина сначала погиб радист, а потом осколками мины разнесло и рацию. А что такое командир без связи? Отрубленная голова без туловища. Она катится в одну сторону, а тело – в другую. Политруку только и оставалось, что посылать разведчиков в пасть врагу за информацией. Но бойцы не знали местность, часто натыкались на немецкие заслоны, погибали.

Политрук с бойцами уже несколько раз пытался переправиться через Угру, но так и не смог этого сделать. Фашисты перекрыли просёлочные дороги и подступы к реке. Сил у бойцов становилось всё меньше. Боеприпасов кот наплакал: на каждого солдата по несколько патронов, по одной гранате, на всех один пулемёт. Последний миномёт разбило несколько дней назад.

– Пора, старшина, – прошептал Володин. – Берём раненых и двигаемся к реке. Тихо ползём, спускаемся к берегу, переправляемся. Если столкнёмся с немцами – принимаем бой…

– Есть, – Пантелеев приподнялся, взялся за автомат, пополз к лесу.

Через некоторое время Володин увидел тёмные фигуры бойцов, быстро бегущих к реке. Не добегая до берега, они упали на землю, поползли.

Политрук вскочил следом, пригибаясь, бросился за ними. Метров за сто до реки он повалился на землю, отдышался, пополз по колючей прошлогодней траве. Мокрый снег забивал рот, слепил глаза. Ветки кустарников цеплялись за одежду, хлестали по лицу, мешали двигаться. Но вот земля пошла под уклон, повеяло холодной влажностью. Добравшись до воды, бойцы, придерживая хлопающие по бокам винтовки, спустили плоты, вошли в ледяную воду, начали грузить оружие и раненых.

Пантелеев с Зориным и Твердохлебовым подкатили приготовленные брёвна, столкнули их в воду, связали поясными ремнями, кальсонами, парашютными стропами.

Володин услышал стон, подошёл. На носилках с искажённым от боли бледным лицом лежал раненый лейтенант Антипов. Политрук нагнулся к нему:

– Держись, лейтенант. Осталось немного. Реку переплывём, к своим выйдем. Рану твою подлечим. В строй вернёшься. Так, сестричка?

Стоявшая рядышком Фея поправила сбившуюся шинель раненого:

– Так точно, товарищ политрук!

Глаза лейтенанта блестели, он лихорадочно облизывал пересохшие губы. Антипов шевельнулся, нащупал руку девушки, обжёг её прикосновением.

Лейтенанта ранило разрывной пулей несколько дней назад. В горячке боя ему наскоро сделали перевязку, и он на время забыл о ноге. Но потом боль взорвалась в его теле, пронзила острыми шипами, забилась неровными толчками. Утром Фея, осматривая рану, заметила, что разорванные мышцы приобрели серо-зелёный оттенок. Она промыла рану тёплой водой, крепко перевязала. Но в неё уже попала грязь. Скоро началось заражение. Через два дня появился синий отёк, по ноге поползли коричневые пятна, вздулись пузыри с мутной жидкостью. Из них сочился густой кроваво-белый гной. У лейтенанта поднялась температура, его то знобило, то бросало в жар. Фея поняла, что происходит, когда при удалении тампона из раны услышала хлопок выходивших газов. Он был похож на звук вылетевшей из бутылки пробки с шампанским. У раненого начиналась газовая гангрена.

Фея, кусая губы, схватила потрёпанную полупустую сумку с красным крестом, побежала к Володину просить стрептоцида или сульфидина. Они всё перерыли, но кроме остатков спирта на дне измятой фляги ничего не нашли. Дали глоток лейтенанту. Спирт огненной волной прокатился внутрь, Антипов поперхнулся, закашлялся. Боль на время притупилась, лейтенант забылся в коротком сне.

Тайком утирая слёзы, медсестра смотрела на пылающие нездоровым румянцем щеки лейтенанта. Ей хотелось провести рукой по ёжику коротко подстриженных волос, заглянуть в его карие глаза. Неожиданно она подумала о своих скатавшихся в колтуны и сосульки волосах, исцарапанных, огрубевших пальцах, поломанных ногтях с чёрной каймой. Она уже забыла, когда последний раз мыла руки горячей водой и расчёсывалась.

Фея с малых лет помогала отцу в кузне не только разжигать огонь, но и таскать тяжёлые чушки, стучать молотом по наковальне. Деревенские ребята сторонились её: попасть под тяжёлую девичью руку никто не хотел. А она, распугивая женихов, не боялась остаться в девках. Ждала и верила, что её суженый рано или поздно обязательно встретится.

И как только в отряде Володина она увидела Игоря, сразу поняла, что это он. В тот день она с ранеными в обозе отстала, заблудилась в лесу. И вдруг они наткнулась на немецкую засаду. Вражеский пулемётчик открыл огонь. На узкой лесной дороге ездовые попытались развернуть повозки, но были убиты. Немцы, стреляя на ходу по беспомощным людям, приближались. Фея и ещё несколько солдат отстреливались из винтовок.

И вдруг сзади немцев раздались автоматные очереди, взорвалось несколько гранат. Это группа лейтенанта, посланная командиром на поиски обоза, ударила немцам в тыл. Бойцы со звериным бешенством кинулись в рукопашную, орудуя штыками и прикладами. Крики, стоны, хрипы наполнили лес. Карателей уничтожили. После боя Фея бросилась к Антипову. Она обняла худого, высокого Игоря и заплакала, прижав мокрое лицо к его груди:

– Родненький ты мой!

С тех пор они часто оказывались вместе, но успели поговорить лишь несколько раз. А после ранения лейтенант, стесняясь своего беспомощного состояния, неприятного запаха от гниющей раны, часто отворачивался от девушки, замыкался.

Фея знала, что спасти лейтенанта может только чудо. Для этого нужно прорваться к своим. Там госпиталь, хирурги и нужные медикаменты. Ногу, скорее всего, придётся ампутировать, но это не главное. Важно другое – чтобы Игорь жил и по-прежнему смотрел на неё своими большими глазами под длинными густыми ресницами.

Солдаты, расталкивая льдины длинными берёзовыми палками, отчалили от берега. Их завертело, закружило течением, понесло по узкому руслу. До противоположного берега оставалось совсем чуть-чуть, когда ночная тишина вздрогнула от заурчавшего в темноте мотора, в небо острым ножом вонзился длинный жёлтый луч прожектора. Он на мгновение замер, потом опустился, метнулся к воде. В чёрное небо взлетели ракеты, осветили людей в воде. Зажглись фонари, раздались крики, по берегу забегали тёмные фигуры. Затрещали выстрелы, ночь разрезали белые, красные, синие трассирующие линии, послышались взрывы.

– Вперёд! – закричал Володин. – Бей фашистов!

– Ура! – чуть слышно подхватили нестройные голоса.

Мир вспыхнул, треснул, раскололся. Трассирующие очереди разорвали темноту пунктирными линиями, подняли фонтаны воды.

– Ох, братцы!

Крики и стоны наполнили реку. Убитые тонули, раненые барахтались в ледяном крошеве, тянулись к спасительному берегу.

Володин, уже почти переправившись через реку, сполз с плота в стылую воду, рванулся к берегу, стреляя на ходу. Стиснутый ледяной оковой, он с трудом передвигал отяжелевшие ноги, то нащупывая дно, то теряя его. Споткнулся о корягу, окунулся с головой, вынырнул, задыхаясь, глотая ледяной воздух.

Политрук сделал ещё шаг, и в этот миг пули ударили его в грудь, разрывая сердце, выламывая рёбра. Внутри что-то заклокотало, забулькало, на губах вздулась розовая пена. Он зашатался и упал на спину.

Время для него остановилось, сжалось, сморщилось. Секунды растянулись в часы, а часы – в годы. Что-то знакомое мелькнуло перед затуманенным взором. Он увидел летнюю речку с прохладной, чистой водой и себя мальчишкой. Раскачиваясь на тарзанке, он с криком прыгал в воду, поднимая серебристо-белые брызги. Река принимала разгорячённое загорелое тело, и он изо всех сил двигал ногами как ножницами, расталкивал короткими взмахами рук мелкую труху, щепки, птичьи перья. Кролем плыл через воронки водоворотов, холодные струи подводных ключей.

На середине реки он нырнул, открыл глаза, вгляделся в мутную песчаную взвесь и поплыл дальше в глубину. Его сильные руки раздвигали водяную толщу, ноги рывками отталкивались от плотной массы. Он опускался всё глубже и глубже, погружаясь в темноту. Стало нечем дышать. Пора было выныривать к спасительному свету и свежему воздуху. Он почувствовал, что не может всплыть. Что-то вязкое обволокло его, связало по рукам и ногам, не давало двигаться. Он сделал несколько рывков, сопротивляясь неизбежному, последний раз дёрнулся, обмяк. Сознание полыхнуло яркой вспышкой, помутилось и растворилось в окружающем пространстве…

Мёртвое тело политрука подхватила холодная вода и понесла вниз.

Огненная очередь толстым сверкающим жгутом пронеслась над головой Твердохлебова, прошила и опрокинула в воду нескольких бойцов на плоту.

– Чёрт! – вскрикнул Зорин, барахтаясь в воде и пробуя уцепиться за небольшую льдину.

– Держись! – крикнул ему Твердохлебов и схватил его одной рукой за ворот шинели.

Другой он цеплялся за рваные края ледяной глыбы, ломая ногти, лихорадочно барабанил ногами по воде.

Через несколько минут они, держась друг за друга, выбрались на берег. Бросились на землю, стали отстреливаться. Здесь же, озираясь по сторонам, с винтовкой в руке лежал Кривой.

Раненых, которых смогли переправить, Фея вытащила на отмель, под козырёк крутого склона. Но не успела она оглянуться, как сверху послышался окрик:

– Хальт! Хендэ хох!

– Скулу тебе в бок! – крикнул Кудрявцев и выстрелил из винтовки, с трудом удерживая её руках.

Фея, подхватив автомат, дала длинную очередь по нападавшим. Сбоку продолжал стрелять Кудрявцев:

– На, получай!

В ответ прозвучали выстрелы, полетели гранаты. Раздалось несколько взрывов, в разные стороны брызнули раскалённые осколки. Кудрявцев схватился за грудь и замертво упал на спину. Фея, раненная осколком в ногу, застонала.

– Игорь! – позвала она на помощь, глотая горький пороховой воздух.

– Фея, – слабо прошептал лейтенант. – Дай гранату… Когда они подойдут… Вместе…

Девушка нащупала в темноте протянутую руку, выдернула чеку из противотанковой гранаты, вложила её в заскорузлую мужскую ладонь.

– Ты моя…

Он не успел договорить. Сверху посыпалась земля, появились немцы. Кто-то из них попытался спуститься вниз. Фея выстрелила по нападавшим. Двое из них согнулись и упали, за ними показались другие. Она стреляла и стреляла, а они падали, отползали, но на их месте появлялись другие.

Пуля пробила правое предплечье, Фея вскрикнула от боли. Рука безжизненно повисла, горячая кровь пропитала рукав шинели. Девушка здоровой рукой сняла ремень с шинели, зажала один конец во рту, другим затянула рану, пытаясь остановить кровь.

От резкой ломоты она на миг потеряла сознание, но быстро пришла в себя. Кусая губы, размазывая по щекам слёзы, она продолжала стрелять. Кончились патроны. Фея отбросила пустой автоматный диск, подползла к лейтенанту, положила голову ему на грудь.

– Игорь…

– Фея…

Стропы на плоту, где был Воробушек, перебило пулями. Брёвна расползлись в стороны. Мальчишка оказался в воде, но успел схватиться за плывущий чурбак. Пулемётная очередь вздыбила воду, обдав его множеством мелких брызг. Какой-то солдат поблизости громко вскрикнул и скрылся под водой.

На берегу с отчаянием обречённых дрались бросившиеся в рукопашную красноармейцы. В один кошмарный и жуткий звук слились яростные вопли, лязг оружия, звериный вой, чей-то победный рёв и предсмертный хрип.

Вдруг в том месте, где оставались раненые, раздался сильный взрыв. Темноту разорвало яркой огненной вспышкой.

Воробушек вздрогнул, прижался к бревну. Взвизгнув, около него ударила пуля, отколола щепку, резанула острой бритвой по щеке. Что-то горячее и солёное полилось по подбородку. Перед глазами всплыли кроваво-красные круги. От холода его тело пронзила судорога, зазвенело в ушах, перехватило дыхание. Казалось, кто-то вцепился ему в горло и не даёт вздохнуть. Лёшка, стуча зубами, обхватил мокрое, скользкое бревно онемевшими руками.

В темноте его крутило течением, уносило в сторону всё дальше от места боя. Вдруг чурбак стукнулся о плавник, Лёшка ударился головой о тяжелое, задубевшее бревно. Из глаз брызнули искры, он разжал руки, свалился в холодную воду. Будто в бреду, он достал ногами дно, последним рывком вытащил своё бесчувственное тело из ледяной воды и в изнеможении рухнул на берег.

Стрельба затихла. В тёмном небе догорали последние ракеты.

Глава 6

Директива № 048/оп (ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 1048, л. 105–108)

Дата: 20 марта 1942 года.

Кому: командармам 43-й, 49-й, 50-й.

Копия: начальнику штаба.

От: генерала армии Жукова Г. К.

1. Ставка Верховного Главного Командования указывает, что ликвидация ржевско-вяземско-гжатской группировки противника недопустимо затянулась. Первый гвардейский кавкорпус, Западная группировка 33-й армии, 4-й ВДК продолжают оставаться оторванными от своих тылов и других армий фронта.

2. Ставкой приказано: – разгромить ржевско-вяземско-гжатскую группировку противника, не позже 20 апреля выйти на линию Белый – Дорогобуж – Ельним – Слоним – Красное.

3. Ближайшая задача Западного фронта – общими усилиями 43-й, 49-й, 50-й армий не позднее 27.03 очистить от противника пути подвоза 33-й армии и группе Белова, соединиться с ними и в дальнейшем уничтожить группировку противника в районе Реляки, Милятино, Вязьма.

4. Приказываю: – командарму 43-й не позднее 27.03 прорвать оборону противника в полосе Валухово – Стар. Лука – Слободка – Красная Горка, очистить тыловые пути 33-й армии и соединиться с группой генерала Ефремова.

После разгрома Юхновской группировки противника иметь в виду наступление во взаимодействии с 33-й армией на Вязьма.

Шифрограмма

Дата: 23 марта 1942 года.

Кому: главкому Западного направления тов. Жукову, члену Военного совета Западного фронта тов. Хохлову.

Копия: тов. Сталину.

От: командующего 33-й армией генерала Ефремова М. Г. за члена Военного совета Владимирова, за начальника штаба армии Киносяна.

1. Докладываю, что части 33-й армии несут значительные потери. Положение стало крайне тяжёлым. Артиллерией маневрировать невозможно, лошади падают, обессилели. Нет фуража, горючего к тракторам также нет.

2. Положение с продовольствием чрезвычайно тяжёлое. В сутки красноармейцы получают 100 граммов хлеба и 200 граммов конины, сухари выдают раненым.

3. Несмотря на ваше запрещение поднимать вопрос о выброске вооружённого пополнения, я вынужден всё же просить дать десантом хотя бы 1000 человек пополнения в целях усиления боеспособности, выигрыша времени до присоединения и тем самым спасти раненых (свыше 3000 человек) и материальную часть.

4. Повторяю: противодействовать наступлению противника нечем, с пассивных участков, которых нет, почти всё использовано. Прошу прикрывать ежедневно авиацией, поддерживать бомбардировщиками по моим заявкам и увеличить подачу боеприпасов, продовольствия, горючего. Все возможности исчерпаны.

5. Положение с каждым часом ухудшается. Часть сил 160-й сд на рубеже Старая Лука, Кобелево и Лес, западнее Шеломцы и Гуляево, отрезаны. Противник занял Новая Лука и распространяется на Буслава.

6. Остановить наступление противника сил нет. Противник развивает наступление, накапливает силы в Мощенки, Реутово, на Федотково.

7. Повторяю, положение серьёзное.

Шифрограмма

Кому: командующему 33-й армией генералу Ефремову, члену Военного совета Владимирову, начальнику штаба армии Киносяну.

От: главкома Западного направления тов. Жукова, члена Военного совета Западного фронта тов. Хохлова.

Дата: 23 марта 1942 года.

1. Авиадесант, ещё раз повторяю, выбрасывать не будем.

2. Вам надлежит усилить 160-ю сд за счёт 113-й сд и 338-й сд и не допустить продвижения противника, иначе 43-я армия не сможет к вам пробиться.

3. О серьёзности положения мне известно. Известно это Верховному Главному Командованию. Всё, что нужно, делается. Вам нужно вселять в людей спокойствие, разъяснять всему личному составу, что противник, добившись окружения, пытается пробиться через наши боевые порядки. Вам надлежит организованно встретить врага и без какой-либо паники разбить его. Если кто-либо поддастся панике, тот будет смят противником, погибнет.

4. Для усиления Голубеву подвозятся тяжёлые и средние танки. Голубев задачу ускорения прорыва имеет давно.

Шифрограмма

От: командарма-33 генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова.

Кому: штаб Западного фронта.

Дата: 3 апреля 1942 года.

1. Германское командование сбросило к нам письмо на моё имя с предложением о капитуляции войск со сроком переговоров 3.04.42.

2. Прошу покрепче продолбить район с врагом: Лосьмино,

Кр. Татарка, Стар. Греково, Кошелево, Ломовка, Еже-вицы, Бесово, Мелихово.

Текст листовки прилагается:

«Ультиматум Главного командования германской армии к командующему 33-й армией генерал-лейтенанту М. Г. Ефремову, командирам 113-й, 160-й и 338-й стрелковых дивизий Красной армии с предложением о сдаче в плен.

Германский солдат и германское руководство питают уважение к мужеству окружённой 33-й Красной армии и подчинённым ей 113-й, 160-й и 338-й стрелковым дивизиям.

Эта армия храбро сражается. Она была окружена с начала февраля благодаря тому, что Советское правительство не сумело оценить значение германской военной мощи. Все попытки вашей армии прорвать образовавшееся вокруг неё кольцо оказались безрезультатными. Они только вызвали огромные жертвы. Также и в будущем этим трём храбрым дивизиям не удастся прорвать германские линии. Эта армия ждёт своего избавления от 43-й армии и остатков 33-й армии, которые, придя с востока, должны прорвать немецкие линии у реки Угры и Вори. Попытки эти потерпели неудачу и принесли много лишних жертв. Так и в будущем они потерпят неудачу. Три дивизии и один полк 9-й гвардейской дивизии окружены с начала февраля. Скудное питание для себя эти дивизии могли брать только из деревни. Германскому командованию известно, что в рядах вашей армии свирепствует голодный тиф, число заболевших тифом уже велико, и оно увеличивается с каждым днём. Кроме того, и раненые имеют за собой плохой уход. Этим самым боевая сила армии с каждым днём слабеет.

329-я стрелковая дивизия, ранее принадлежавшая 33-й армии, была окружена южнее Вязьмы и затем уничтожена.

Командир её, полковник Андрусенко, отклонил почётную капитуляцию. В благодарность за это руководство Красной армии отдало его под суд Военного трибунала. Наверное, этот храбрый солдат, который до последней возможности боролся за безнадёжное дело, уже расстрелян.

Командиры Красной 33-й армии, это также будет и вашей участью, потому что полное уничтожение истощённых и больных дивизий есть только вопрос времени. Германский солдат считает недостойным солдата делом бороться с безоружным противником.

Генерал Ефремов! Командиры!

Подумайте о своей судьбе. Опасная заразная болезнь свирепствует в армии. Голод опустошает ряды солдат изнутри. Эта ваша армия идёт навстречу своему уничтожению. Ничто, никакие ваши усилия не смогут предотвратить вас от неизбежной гибели.

В благодарность за вашу храбрость вам будет устроен военный трибунал. Германское верховное командование армии, которая держит вас в окружении, предлагает вам сдаться.

Жизнь всех командиров и красноармейцев будет гарантирована.

Германский солдат не убивает пленных. Это ложь.

Раненые и больные получат немедленную помощь.

До 18 часов 3-го апреля 1942 года мы будем ждать ваших посредников для переговоров. Они должны идти по дороге от Горбы к Красной Татарке или к Лосьмино. Идти только днём, махая белым флагом».

Резолюция Г. К. Жукова

В штаб Западного фронта, тов. Худяков, 3.04.42.

3.04.42 всю авиацию бросить на указанные пункты.

3.04.42 на Болдина не работать.

Шифрограмма

От: командующего Западным фронтом Жукова.

Кому: войскам 48-й, 49-й армий.

Дата: 12 апреля 1942 года.

1. Ввиду невыполнения 43-й и 49-й армиями поставленных задач по очищению от противника тыловых путей 33-й армии и соединения с группой Ефремова, в связи с отходом 113-й и 338-й сд группы Ефремова из района Тякино, Стуколово, Вяловка на восточный берег р. Угра создаётся угроза изолированного поражения группы Ефремова.

2. В целях недопущения разгрома группы Ефремова приказываю: а) командарму 48-й армии т. Голубеву – в течение 12-го и в ночь на 13 апреля выйти главными силами армии на рубеж Мал. Виселево, Жары и, закрепившись на этом рубеже, в течение 14 апреля захватить Бол. Виселево, Нов. Михайловка; б) командарму 49-й армии т. Захаркину – в течение 12-го и в ночь на 13 апреля захватить высоту 180,5; Стененки и, закрепившись на этом рубеже, 14 апреля захватить Мосеенки, Дегтянка, Тибейково; в) командарму 33-й армии т. Ефремову – в ночь с 12 на 13 апреля скрытно прорваться через завесу противника и нанести удар в направлении Родня, Мал. Буславка, Нов. Михайловка, Мосеенки, где и соединиться с частями 43-й и 49-й армий.

Глава 7

Колонну пленных под лай собак, пинки и крики надзирателей пригнали в деревню Слободка к полуразрушенной, зияющей пустыми оконными проёмами церкви. Толпа оборванных людей застыла в грязи в раскисших валенках, дырявых сапогах, изодранных ботинках и даже лаптях. Сгорбленные спины, небритые, заросшие щетиной лица, обмотанные какими-то тряпками головы, голодные, потухшие глаза.

К изломанному строю, постукивая коротким хлыстом по голенищам сапог, подошёл невысокий, чисто выбритый немецкий офицер с маленькими усиками. Он поправил серую фуражку с черепом и скрещёнными костями. По правую руку от него стояла крупная остромордая овчарка. Немец поднял голову, презрительно посмотрел на толпу грязных, измученных людей, выкрикнул, коверкая русские слова:

– Я есть комендант лагерь лейтенант Дирленгер! Здесь все выполнять мой приказ! Или вы будет расстрелян!

Он бросил взгляд на собаку, хлопнул рукой по бедру. Овчарка послушно подошла к правой ноге коменданта, угрожающе зарычала, её уши напряглись, чёрно-серая шерсть вздыбилась. Дирленгер улыбнулся. Он был доволен послушной собакой, которую ему щенком подарили в мае прошлого года. С тех пор он сам тренировал овчарку, натаскивая её на точное выполнение команд.

Овчарка помогала Дирленгеру наводить порядок среди пленных. Они должны были выполнять все его приказы. А всех, кто будет сопротивляться, он был призван безжалостно уничтожать ради великого рейха.

Комендант не верил ни в бога, ни в дьявола. Он был уверен только в фюрере и своём предназначении чистильщика. Это он был призван избавить мир от жидов, цыган, азиатов и славян. Всех, кто не относился к высшей арийской расе, кто мешал устанавливать новый порядок на земле. Дирленгер неустанно следовал закону природы: выживают только сильные, а слабые идут под нож. И в этом деле он преуспел.

Сначала Дирленгер скрупулёзно вёл подсчёт своим жертвам, осознавая себя могущественным властелином на этой земле, решая, кого казнить, а кого помиловать. Он с немецкой педантичностью записывал в чёрную кожаную книжечку даты, фамилии, имена и национальность своих жертв. Потом – только даты и фамилии, затем ставил лишь инициалы, а в конце концов помечал только цифры. Он помнил, что на последнем листе записал цифру шестьсот с чем-то.

А потом вдруг наступила какая-то пустота, пропал азарт. Настроение не поднимали ни награбленные деньги, ни собранные в тайнике золотые вещи, ни отнятые драгоценные камни. Даже вручённый ему железный крест с серебристой окантовкой второй степени за отличную службу радовал недолго. Просто убивать людей Дирленгеру стало неинтересно.

И тогда расстрелы, повешения и газовые камеры он перепоручил своим помощникам, а сам стал придумывать всё более изощрённые способы умерщвления людей. Один из них – сделать жизнь пленных настолько невыносимой, чтобы они, измучившись до крайности, сами умоляли о смерти. Комендант морил пленных голодом, избивал железными прутьями, не давал сутками спать, травил собаками.

Он наслаждался, когда из-за страха потерявшие человеческий облик люди делали всё, что он захочет: казнили соседа по нарам, мучили женщину, убивали ребёнка. Коменданту доставляло удовольствие наблюдать, как человек ломается, постепенно превращается в животное.

Дирленгер был уверен, что так будет и с этими пленными. Он закурил сигарету, несколько раз смачно затянулся, поправил железный крест на кармане кителя, бросил окурок в толпу пленных. Несколько человек, толкая друг друга, бросились за намокшим в луже бычком.

– Куда, мать вашу! – раздался резкий голос Пантелеева. – Облизывать немецкие ошмётки?

Комендант придержал за ошейник рвущуюся овчарку, повёл по сторонам хищным орлиным носом, несколько раз ударил хлыстом по начищенным сапогам:

– Зольдат! Вы смело сражалься. Но ваш генераль сдалься. Германски армия победить. Будем делать праздник за наш побед! У нас есть мюзик!

Толпа затихла. Пленные молчали, опустив головы.

Дирленгер громко выкрикнул:

– Ганс!

Высокий солдат в шинели змеиного цвета, в каске и коричневых круглых очках, дёрнулся, достал из нагрудного кармана губную гармошку. Он обхватил её мясистыми губами, заиграл немецкий марш.

– Давай! Танци! – крикнул комендант, размахивая хлыстом, как дирижёр палочкой перед оркестром.

Красноармейцы неподвижно стояли, угрюмо глядели исподлобья.

– Шнель! – рявкнул Дирленгер.

Овчарка зарычала и тут же оглушительно залаяла, разбрызгивая тягучую слюну по сторонам, готовая броситься на людей. Фашисты начали избивать пленных прикладами, выкрикивая:

– Tanzen! Tanzen!

Люди, закрывая головы руками и уклоняясь от ударов, медленно зашевелились, покачиваясь из стороны в сторону, тяжело поднимая ноги с налипшей на них грязью.

Ганс, продолжая играть, надувал покрасневшие щёки, покачивая головой в такт музыке. Охранники, размахивая руками и пританцовывая, сгрудились неподалёку.

Вдруг, расталкивая других, из строя выскочил Зорин, крикнул:

– Эх, где наша не пропадала!

Он молодцевато распахнул шинель, скинул на землю помятую шапку, тряхнул чубом, звонко пропел:

– Эх, яблочко, да на тарелочке…

Он лихо присел, вскочил, наклонился, ударил руками по коленям, потом стукнул по пяткам, бросился танцевать вприсядку, припевая:

– Эх, яблочко, да на тарелочке,
Надоела жена, пойду к девочке!

Он быстро приседал, вытягивая вперёд то одну, то другую ногу, то складывая руки, то разбрасывая их в стороны.

– Эх, яблочко, да на тарелочке,
Ко мне в рот попадёшь —
Да не воротишься!

Немцы загоготали, засвистели, окружили танцующего:

– Ком, ком, Иван!

Тот, улыбаясь, подпрыгивал, тяжело дышал, терял равновесие, касался руками земли, чтобы не упасть:

– Эх, яблочко, куда ж ты котишься,
К чёрту в лапы попадёшь —
Не воротишься!

Толпа людей оживилась, кто-то подхватил:

– К чёрту в лапы попадёшь, не воротишься…

Пленные медленно поднимали головы, всё громче подпевали:

– Эх, яблочко, катись по бережку,
Купил товар, давай денежку!

Отчаянное веселье вперемешку со страхом и ненавистью постепенно овладевало заключенными. Их движения становились всё смелее, глаза оживились, в них запрыгали огоньки.

– Эх, яблочко, катись по бережку…

Вдруг Дирленгер перестал взмахивать хлыстом, подозрительно прищурил глаза. Улыбка исчезла с его лица. Он, подтянув чёрную кожаную перчатку на руке, крикнул:

– Хальт!

Ганс перестал играть, опустил руки. Зорин остановился, выпрямился. С трудом переводя дыхание, он поднял упавшую шапку, вытер струящийся по лицу пот. И тут же пригнувшись, быстро, как в омут с головой, нырнул обратно в толпу пленных. Несколько человек перед ним расступились, пропустили его. Колонна пленных колыхнулась, растворила его внутри себя, задрожала, замерла.

Комендант прошёлся вдоль строя, остановился, сложил руки за спиной.

– Зольдаты! Кто хочет сохранять жизнь? Кушать хлеб, иметь сигарет, шнапс? Выходи два шаг!

Толпа настороженно притихла. В тишине раздался чей-то голос:

– А чего делать-то надо?

Дирленгер поднял хлыст, отчеканил:

– Служба великая Германия!

– Да пошёл ты! – глухо отозвался тот же голос. – Чего захотел…

Комендант твёрдо знал ещё по службе в лагере пленных под Брестом: нужно сразу навести порядок среди этих тупых туземцев. И самое лучшее оружие – это страх. Кровь всё смоет. Унесёт весь мусор. Заставит повиноваться, склонить голову. Так, как это уже сделали в Европе поляки, французы, чехи, бельгийцы, датчане и все остальные. Сегодня они все работают на немецкий рейх. Дирленгер твёрдо верил, что немцы будут владеть миром, разделять и властвовать.

Комендант метнул ненавидящий взгляд в толпу пленных:

– Кто сказать?

Он что-то быстро гаркнул охранникам, те выволокли из строя взлохмаченного красноармейца с перебитой рукой, в изодранной гимнастёрке.

– Ти?

– Ну я…

– Ты не хотеть служить Германия?

Солдат отрицательно покачал головой.

Дирленгер, похлопывая хлыстом по ладони, подошёл к красноармейцу, остановил взгляд на его груди. Там висела обожжённая, рваная ленточка от медали «За отвагу».

– Гут! – комендант поджал губы.

Он отошёл в сторону, резко повернулся к овчарке, крикнул:

– Фас!

Собака рыкнула, оскалила острые клыки, сорвалась с места, накинулась на пленного. Она свалила его с ног, вцепилась, разрывая одежду и тело.

– А-а-а! – закричал несчастный, извиваясь на земле.

Несколько минут Дирленгер упивался этим зрелищем, а потом громко скомандовал:

– Хальт!

Овчарка вздрогнула, как от удара током, разжала челюсти, отпустила человека. При этом она продолжала нависать над ним и яростно рычать.

Дирленгер подошёл, вынул из кобуры пистолет, взвёл курок, прицелился в лежащего:

– Ти будет служить Германия?

Солдат, вытирая окровавленное лицо, поднял голову к небу, сплошь затянутому зыбкой серой мглой, хрипло выдавил:

– Да пошёл ты…

Он хотел ещё что-то сказать, но не успел. Раздался выстрел. Пленный содрогнулся, вцепился пальцами в грязь, его тело несколько раз дёрнулось и замерло.

Глава 8

Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь облачную мглу к земле. Воробушек очнулся, попробовал пошевелиться. Мокрая одежда на холоде задубела, ботинки превратились в дерево. Его била мелкая дрожь. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Веки налились тяжестью. Не хотелось двигаться, тянуло ко сну. Воробушек знал, что если он сейчас не встанет, то замёрзнет.

Бойцам в окружении часто приходилось ночевать в зимнем лесу. Они, выставляя ближние и дальние посты, разводили бездымные костры из сухого валежника. За дымом немцы охотились, зная: где появилась гарь, там партизаны. У немцев то и дело в небе летала «рама» – самолёт-разведчик «Фокке-Вульф-189» с причудливым хвостом, похожим на букву П. «Рама» вынюхивала, летая монотонно вперёд-назад, жужжа, как муха с наступлением холодов, которая кружит по комнате и ищет, в какую щель можно забиться, согреться, выжить. Увидев «раму», бойцы замирали, прятались. Если самолёт что-нибудь обнаружит, то по его наводке прилетят бомбардировщики. Юнкерсы закружат, как хищные птицы, завоют, начнут выплёвывать из нутра смертельные бомбы, которые с визгом полетят к земле убивать всё живое.

За дымом партизанских костров охотились и немецкие наблюдатели. Они, закутавшись в тёплые тулупы, забирались на крыши домов или высокие деревья, осматривали ближайшие леса в дальномерные бинокли. Обнаружив что-то подозрительное, передавали координаты, и артиллерия начинала обстреливать этот квадрат. Дыма партизаны боялись. За него можно было схлопотать пулю от своих.

Дядя Вася учил Воробушка разводить костёр без дыма так, чтобы не замёрзнуть в холодном лесу.

– Заруби на носу, – наставлял дядя Вася, – мокрые ветки в огонь бросать нельзя. Дым повалит такой, что за тридевять земель можно будет увидеть. Понял?

– Ага.

– А на морозе, когда устал, из сил выбился, не спи! Иначе, как только присядешь, к дереву прислонишься, пригреешься, то всё, пиши пропало. Холод заберётся внутрь и съест тебя.

– Как это? – недоверчиво округлил глаза Воробушек.

– А вот так! – дядя Вася уставился на Лёшку, зашевелил, как таракан, большими усами, широко открыл рот, будто и вправду хотел кого-то проглотить. И тут же, быстро щёлкнув зубами, закрыл рот.

– Ам! – с шумом выдохнул он. – И нет тебя! Но это не сразу. Сперва начнут замерзать руки и ноги.

– А почему?

– Кровь от них будет уходить.

– Куда? – не понял Лёшка.

Дядя Вася приложил руку к груди:

– Вот сюда, к сердцу. Оно ведь самое важное для организма. Ему кровь нужна в первую очередь. Вот туда она и побежит. И всё время двигайся. Если ничего не будешь делать, замёрзнешь.

– Я знаю! – воскликнул Воробушек. – У меня так было!

Лёшка рассказал дядя Васе, как однажды до войны зимой пошёл за водой на реку и провалился в прорубь. От холодной воды у него перехватило дыхание. Ему повезло, что на этом месте было неглубоко. Он оттолкнулся ногами от дна, подтянулся и выполз на кромку льда. А потом, стуча зубами и задыхаясь, стрелой прибежал домой. Мать, охая и причитая, стянула с него мокрую одежду, растёрла водкой, напоила горячим чаем. Потом велела лезть на печку, укрыла двумя одеялами и тулупом. Ночью Лёшка сильно пропотел, ему стало жарко. А к вечеру он оклемался и на следующий день уже бегал с мальчишками на улице.

– Хорошо, когда дом поблизости, – заметил дядя Вася, – и печка в нём горячая. А если нет? Некуда бежать? Лес да мороз кругом? Что будешь делать?

– Не знаю, – боязливо пожал плечами Лёшка.

Дядя Вася назидательно поднял большой палец:

– Запомни! Сначала скинь мокрую одежду. Переоденься в сухое. Если не во что, снимай мокрую и выжимай. Даже на морозе. Иначе последнее тепло из тебя уйдёт. Если негде сушить, надевай на себя. И ходи. Бегай. Делай что-нибудь. Разгоняй кровь. Суши одежду своим телом. И всегда носи в кармане трут с огнивом. Тогда сможешь разжечь огонь, обогреться.

Опытный солдат, кряхтя, порылся в кармане ватных штанов, достал металлический плотно закрытый цилиндр, протянул Воробушку:

– На, возьми. В нём огниво и трут. Воду не пропускает. Спрячь, авось пригодится.

Лёшка вырос в деревне и умел пользоваться огнивом. Он знал, где найти для трута высушенный гриб, тонкую, как паутинка, берёзовую кору, пучок сухой травы. На худой конец могли сгодиться еловые шишки и сосновые иголки. Дома в сенях, над дверью, у него было спрятано и огниво. Не раз они с мальчишками спорили, кто первый с одного удара высечет искру, разожжёт костёр. Лёшка умел ловко бить кресалом о кремень, высекая горячие искры, и потом любил смотреть, как разгораются рыжие языки пламени.

Воробушек вздрогнул, открыл глаза. Над рекой висел серо-белый туман, похожий на большое разорванное облако. Лёгкий ветерок разносил в стороны обрывки белых хлопьев. Вокруг было тихо. Он подтянул ноги, перевернулся на бок, встал на коленки. Голова закружилась, в глазах замелькали чёрные точки. Провёл рукой по раненой щеке, нащупал засохшую кровяную корку, поморщился. Похлопал по карманам ватника. Металлический цилиндр с огнивом был на месте. Сердце встрепенулось, учащённо забилось.

Недалеко Воробушек увидел поваленное дерево. Огромные узловатые вывороченные корни вздымались над землёй. Он медленно поднялся, сделал несколько шагов. Согреваясь, замахал руками, несколько раз присел на непослушных ногах. Собрал сухие ветки, подошёл к корневищу дерева, сполз в яму. Здесь было тихо. Он достал трут, высыпал на плоскую щепку. Дрожащими руками несколько раз ударил о кремень, высек искру. Сухая смесь сразу загорелась. Лёшка нетерпеливо положил сверху несколько веток. Они затрещали, задымились. Языки пламени поднялись вверх, закачались из стороны в сторону. Он подбросил охапку веток, сел на корточки, протянул дрожащие руки к огню. Вязкое, приятное тепло проникало внутрь, растекалось по телу, согревая каждую клеточку, до самых кончиков пальцев.

На Воробушка навалилась слабость. Он прикрыл глаза, задремал. Сколько он просидел около костра, то проваливаясь в пустоту, то выныривая из неё, он не помнил. Когда огонь угасал, он вставал, собирал хворост, подкидывал в костёр. В руках и ногах приятно покалывало, замёрзшее тело согревалось.

Мальчишка расстегнул ремень, снял кобуру, достал пистолет. Покрутил его в руке, вытащил магазин, передёрнул затвор. Несколько холодных капель воды стекли с рукоятки парабеллума на руку. Ночью во время боя он так и не успел ни разу из него выстрелить.

Воробушек провёл по пистолету рукавом, сунул его за пазуху. Тряхнул висящую на боку сумку от противогаза. Нащупал что-то твёрдое, достал. Это была граната. Ребристая лимонка с взрывателем и предохранительным кольцом. Как граната оказалась в его сумке, он не помнил. Воробушек бережно протёр её рукавом и убрал обратно.

Нужно идти. Оставаться опасно. Скоро немцы начнут прочёсывать местность, искать уцелевших после боя солдат. В нескольких километрах вверх по течению реки была деревня Тарасовка. Перед войной Лёшка заезжал туда пару раз с отцом. Там жила его дальняя родственница тётка Прасковья Каретникова.

Он встал, затушил костёр, забросал угли землёй. Нашёл переход в пойме реки, перешёл по брёвнам. Увидел убитого солдата, обыскал его карманы, нащупал сухарь, щепотку соли. Зачерпнул каской воду из реки, сгрыз сухарь, выпил подсоленную воду.

В одном месте ему пришлось спрятаться в придорожные кусты, когда на дороге показались бронетранспортёр и немецкая грузовая машина с солдатами в кузове.

«Ягдкоманда, – подумал Лёшка. – К реке едут, облаву делать».

Володин рассказывал ему об этих «охотниках» из специальных немецких команд, предназначенных для борьбы с окружёнными красноармейцами и партизанами. Каратели, в рядах которых было много штрафников и уголовников из немцев, дезертиров из Красной армии, устраивали засады на дорогах и около мостов, прочёсывали деревни, убивали раненых советских солдат, а дома сжигали. Часто вместе с мирными жителями. Иногда для расправы им хватало найденных нескольких следов на снегу, ведущих из леса в деревню. В глуши же всех, кого каратели встречали, считали партизанами и сразу расстреливали. Часто такие команды переодевались в советскую военную форму, выдавали себя за красноармейцев.

Воробушек хорошо помнил, как уцелевший дед Матвей рассказал ему, что, когда в деревне полыхали дома с людьми, сквозь крики и ружейный треск он слышал громкую русскую речь.

– Немцы стояли в сторонке и покуривали, – слезливо кряхтел седой как лунь дед, – а эти нехристи, полицаи, жгли своих! Среди них был один верзила в чёрной шинели, – дед Матвей поднял слеповатые, по-щенячьи добрые глаза к небу, – здоровый, как боров, выше других. А у самого головка крошечная, будто тряпичный мячик. Ей-богу, уродина, а не человек. В одной руке он держал автомат, в другой – наган. Стрелял то с одной руки, то с другой. Орал всякую похабщину и ржал, как лошадь. За ним телега ехала. Полицаи туда еще до поджога добро всякое из домов тащили: скатерти, самовары, вышитые полотенца, кофты, шали, тёплую одёжку. Вожжи держал какой-то шкет, маломерок, не то мужик, не то пацан, в маленьком мундирчике и игрушечных сапожках. Совсем карлик, с короткими толстыми ногами и похожими на обрубки руками. Под рукой у него стояла бочка с самогоном.

Тихие слёзы сбегали по дряблым щекам деда Матвея, капали с большого покрасневшего носа на давно не стриженную бороду.

– Подошёл этот верзила, зачерпнул кружкой из бочки с самогоном, опрокинул внутрь, сглотнул, рыгнул, рот пятернёй вытер. Заржал, прыща того лупанул по спине так, что тот подпрыгнул. А в это время во дворе дома бабки Степаниды мальчонка лет трёх заходился в плаче около убитой мамки. Ревел малец во весь голос. Так этот нехристь взял малого за ноги, да об угол дома со всего размаха…

Дед Матвей захлюпал носом, засморкался в серую замызганную тряпку:

– Могилой, слышал, кликали его… Ох, и как земля таких носит…

Воробушек нервно сглотнул, до боли сжал зубы. Перед глазами встало распахнутое окно, в нём показались лица матери и братишек. У него закружилась голова, по телу разлилась слабость, на лбу появилась испарина.

В отряде Лёшка расспрашивал бойцов о Могиле. Когда приводили пленных, сам бегал смотреть на них. Присматривался к полицаям в деревнях. Но найти Могилу тогда он так и не смог.

«А может, он сейчас в этой машине?» – мелькнула догадка в голове Воробушка.

Лёшка сунул руку за пазуху, нащупал пистолет, вынул из сумки лимонку. Нужно было лишь сорвать чеку да бросить что есть силы гранату. А потом стрелять в гадов, пока не кончатся патроны. Успеет нескольких уложить. Лёшка вытащил парабеллум, снял с предохранителя, поднял глаза… и только тут понял, что дорога пуста. Машина уже проехала.

Воробушек уныло встал, побрёл через поле к деревне. В Тарасовке было тихо, но на улице около бывшего сельсовета он увидел полицая в чёрной шинели. Лёшка спрятался за забором, пробрался огородами к дому бабки Прасковьи.

Прежде чем зайти в дом, заглянул в амбар, поднялся по скрипучей лестнице на чердак, нашёл в углу незаметный проём между стропилами и крышей, спрятал туда пистолет и гранату. Спустился вниз, поднялся на крыльцо. Остановился, потоптался, прислушался. В доме было тихо. Потянул на себя незапертую дверь, вошёл. В сером сумраке Воробушек разглядел почерневшие стены, рваный тюфяк на облезлой печке, пустую миску на колченогом столе около замызганного окна.

На лавке за столом сидела маленькая ссохшаяся старушка в чёрном платке. Услышав, как скрипнула дверь, старуха повернулась, сверкнула испуганными глазками:

– Ты кто? Чего тебе?

– Тётка Прасковья, это я, Лёшка. – Он снял шапку, пригладил рукой торчащие волосы.

– Какой это Лёшка? – Она встала, взяла ухват, угрожающе выставила его перед собой.

– Сын Мирона из Богородицкого. Помните, мы с отцом к вам приезжали…

Тётка прищурилась, вглядываясь в лицо Лёшки. Потом опустила ухват, подошла ближе.

– А… Вырос ты, не узнаешь… А отец-то где?

– Убили.

Она покачала головой, прикрыв рот сухой ладошкой.

– А мать?

– И матери нет.

– Ох, горе-то какое, – бабка Прасковья пошамкала беззубым ртом. – Сирота ты, сирота…

Она осторожно провела пальцами по поседевшим вискам Лёшки, взяла его за руку, подвела к столу.

– Что-то одёжка у тебя сырая…

– Да, оступился в канаву…

– А… Ну ладно… Скидай одёжку, пока печь тёплая, высушу.

Она достала из сундука ношеную, но чистую рубашку, широкие штаны, серый заштопанный свитер.

– Переоденься. Это сынка моего, Сашки, – она встряхнула одежду. – Он, соколик, как ушёл на фронт прошлым летом, так ни слуху от него, ни духу. Может, уже и косточки его давно сгнили…

Она тихо всхлипнула, усадила Воробушка за стол. Поставила перед ним варёную картошку в миске, солёные огурцы, положила горбушку хлеба.

– Поешь пока.

Воробушек сглотнул слюну, только сейчас почувствовав голодное подсасывание под ложечкой. Он жадно накинулся на еду, набил рот, быстро зажевал, задвигал ртом и тут же закашлялся.

– Куда бежишь? – проворчала бабка. – Чай не холодец. Прожевать надо.

Лёшка вспомнил, как в прошлом году, когда он с отцом был у бабки Прасковьи, они ели вкуснейший с луком и чесноком студень. В избе пахло прелым мясом, подгорелой шерстью и варёными костями. Проголодавшиеся в дороге, они громко чмокали, всасывали желеобразные куски губами, урчали, словно довольные коты, смакующие свежую сметану.

Вечером Воробушек рассказал бабке Прасковье о погибшем отце, сожжённой деревне, матери и братьях. О том, как ходил по деревням, побирался, спасаясь от голода, спал то в сараях, то на сеновалах. Умолчал он только про отряд Володина и ночной бой на реке.

Тётка Прасковья слушала молча, поджав губы. А потом неожиданно спросила:

– А ты чего в моём сарае-то спрятал?

Воробушек вздрогнул, заморгал глазами.

– Ладно, – примирительно проворчала старушка, – это не моё дело. Но не думай, что я слепая. Видела, как ты по двору шастал, в сарай заходил. А прошлой ночью слышала, как на Угре стрельба сильная была. Говорят, бой там был. Окруженцы к своим прорывались. Полицаи уже бегают по округе, уцелевших солдат ищут. И тебя вон как приложило, – бабка кивнула на кроваво-красный шрам на щеке мальчишки. – Не посмотрят, что ты мал и худ. И не поверят, что щепкой оцарапался. А найдут, что в сарае спрятал, сразу вздёрнут на воротах. Да и меня вместе с тобой…

Она громко сморкнулась в край платка, растёрла рукой раздутые под коленами вены, свитые в тёмно-синий набухший клубок:

– Хотя и не впервой мне. В начале зимы недалеко, на поле, четырёх солдатиков на месте боя нашла. С добрыми людьми притащили их на санях в избу, выхаживала больше месяца…

– Как же вы их нашли?

– Как-как, – вздохнула тётка. – Ходила, смотрела. Под кем снежок тает, тот, значит, жив ещё. Их и собирала. А потом немцы пришли в деревню. По дворам шастали, хлеб да скот забирали. Ох, страху-то натерпелась! Пришлось на двери писать: «тиф». Они этой болезни дюже боятся. Но да Бог уберёг. Касатики мои оправились, к партизанам ушли.

Она, охая, наклонилась, достала из-под лавки закупоренную бутылку.

– Немного травяной настойки на спирту осталось. Давай рану твою промою. Пока у меня побудешь. А потом к моим знакомцам в лес пойдёшь. Ко мне они уже не раз заходили. Переночуют, погреются, но ничего не отбирают. А последний раз даже полмешка картошки мне притащили.

Тётка Прасковья кивнула на тарелку:

– Ничего картошечка. Не мороженая. А главный у них Потапыч. Бывший председатель колхоза. Боевой! Хоть и не военный.

Глава 9

(ЦАМО РФ, ф. 208, оп. 2511, д. 157, л. 80)

Шифрограмма

От: начальника штаба Западного фронта генерал-майора В. С. Голушкевича.

Кому: командующему Западным фронтом Г. К. Жукову.

Дата: 15 апреля 1942 года.

Сообщаю, что по окружённой под г. Вязьмой 33-й армии генерала Ефремова противник нанёс фланговые удары с использованием танков, авиации и артиллерии. Армия оказалась расчленена на части.

По нашим сведениям, боевое управление армией потеряно. С вечера 13 апреля 1942 года связь со штабом 33-й армии отсутствует. Последнее местонахождение штаба армии – деревня Желтовка, Знаменский район, Смоленская область.

Настоящее местонахождение генерала Ефремова и его штаба неизвестно.

Шифрограмма

От: командующего Западным фронтом Г. К. Жукова.

Кому: начальнику штаба Западного фронта генерал-майору В. С. Голушкевичу.

Дата: 15 апреля 1942 года.

В связи со сложившейся обстановкой вокруг командующего 33-й армией генерала Ефремова приказываю создать группу из офицеров штаба Западного фронта для расследования всех обстоятельств его исчезновения. А также принять все меры к установлению местонахождения М. Г. Ефремова.

Для чего задействовать:

– контрразведку армии,

– разведывательные самолёты ВВС Западного фронта,

– прифронтовую разведку 43-й армии генерала К. Д. Голубева.

Забросить в район деревень Горное, Михайлово, Слободка Вяземского района несколько разведгрупп.

Использовать партизанский отряд майора В. В. Жабо, действующий в данном районе.

Провести специальную военную операцию по выброске авиадесанта в район деревень Тетерино, Дмитровка, Жулино, Манулино.

В случае обнаружения командующего 33-й армии генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова принять все меры для его эвакуации в тыл.

Военнослужащие, которым удастся установить местонахождение генерала М. Г. Ефремова, будут немедленно представлены к правительственной награде – званию Героя Советского Союза.

Глава 10

Ночью самолёт с разведгруппой, уходя от огня вражеских зениток, пересёк линию фронта, сделал разворот и приблизился к месту выброски. Лётчик включил мигающую красную лампу, подавая командиру группы Бодрову сигнал приготовиться к десантированию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее использованы обозначения ЦАМО РФ – центральный архив Министерства обороны Российской Федерации; «Ф» – фонд; «Оп» – опись; «Д» – дело, «Л» – лист)

Вернуться