Сергей Владимирович Татаринов
«Распил» на троих
Барк – Ллойд-Джордж – Красин и золотой запас России

© Татаринов С. В., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2023

© Российский государственный исторический архив, иллюстрации, 2023

© Политическая энциклопедия, 2023

К читателям

Прежде чем вы, мои уважаемые читатели, решите уделить толику вашего драгоценного времени ознакомлению с моей работой, хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями. Должен сразу признаться, что читать вам будет нелегко: моя книга содержит немало цифр и выдержек из документов. Конечно, их значительно меньше, чем бы мне хотелось представить вашему вниманию, но все же кое-кому может показаться, что автор того, слегка «перебрал», в смысле фактуры. Попытаюсь пояснить.

Во-первых, подавляющая часть документов никогда ранее не публиковалась и, скажем прямо, недоступна российскому исследователю сейчас и вряд ли будет досягаема в обозримом будущем. По счастливому стечению обстоятельств, мне в свое время удалось поработать в зарубежных архивах, причем таких, куда и своих историков не очень-то допускают. Во-вторых, моя книга о деньгах, а те, как известно, любят счет. Цифры же беспристрастны и понятны всем, на каких бы языках мы ни говорили или думали. В-третьих, мы живем в такое время, когда понятия лжи и чистоплотности в информационной сфере очень относительны, границы между правдой и неправдой стерлись, а эмоции подменяют факты. Противостоять всему этому потоку откровенного вранья в отношении нашей страны и ее истории можно только с помощью документов, особенно документов тех, кто любит нас учить морали и нормам международного права. Читаешь эти свидетельства ограбления нашего народа, и невольно возникает хорошо нам всем знакомый вопрос: «И эти люди запрещают нам …?» Дальше каждый продолжает сам: либо как у Александра Сергеевича Грибоедова – «А судьи кто?», либо как в известном анекдоте про одного мальчика.

Для более комфортного чтения хотел бы предложить вам, уважаемые читатели, небольшую табличку, которая упростит задачу сопоставления и осознания приводимых показателей. Она очень условно и упрощенно показывает соотношения курсов различных денежных единиц и мер веса, но заметно облегчит вашу задачу пройти через частокол предлагаемых автором документальных материалов.

1 английский фунт стерлингов, а это на тот момент главная мировая денежная расчетная единица, состоял из 20 шиллингов.

1 шиллинг = 12 пенсам. В итоге: 1 ф. ст. = 20 шил. = 240 пенсов. Графически в финансовых документах это выглядело так: 3.17.9 – это 3 ф. ст. 17 шил. и 9 пенсов. Но обычно писали 77 шиллингов и 9 пенсов.

Именно столько составляла в 1914 г. стандартная цена 1 унции чистого золота.

1 тройская унция = 31,1 г. Это и сегодня общепринятая мера веса (массы) для драгоценных металлов.

В итоге для облегчения понимания можно принять, что 1 млн ф. ст. в британских расчетах подразумевает стоимость примерно 8 тонн чистого золота по стандартной цене 3.17.9. за 1 унцию.

1 английский фунт стерлингов = 10 руб. золотом = 1 червонец СССР.

Отсюда 1 шиллинг = 50 коп. золотом. До начала Первой мировой войны золотая монета и банковские билеты в России не различались по курсу.

1 английский фунт стерлингов = 4,8 золотого доллара США.

1 зол. доллар США = 2,1 руб. золотом.

Ну и напоследок: «А пуд, как был, он так и есть 16 килограмм». Эти слова из популярной песенки советского кинофильма не совсем точны, ибо 1 русский пуд – это 16,38 кг. Но нам и этого хватит, чтобы лучше запомнить.

Конечно, любители точности начнут тут же уличать меня в крайней некорректности моей таблички. Но я еще раз повторяю, все данные даются приблизительно, чтобы лучше запоминалось. И главное: все курсы (кроме советского червонца) действительны на начало 1914 г.

Вместо предисловия

Георг V[1]был вне себя от ярости. Казалось бы, рядовое протокольное мероприятие – выход во дворце, куда допускались только мужчины, – вдруг оказалось настоящим испытанием для самолюбия монарха. А во всем виноват самодовольный хлыщ Артур Хендерсон[2], втянувший его в эту авантюру с восстановлением дипломатических отношений с Советами. Недаром специальный отдел Скотленд-ярда («Спешл бранч» – Special Branch) вновь и вновь предупреждал канцелярию короля о том, что лейбористы со щенячьим восторгом идеализируют все происходящее у большевиков. «Хендерсон – тупая задница и тщеславный болван», – как-то помимо воли в раздумье вырвалось у монарха[3]. И в тот же момент Георг V, словно устыдившись секундной слабости, когда он позволил себе на мгновение быть не в меру откровенным, быстро окинул взглядом кабинет, фиксируя в памяти, в силу выработанной за годы привычки, всех, кто мог слышать его не предназначенные для чужих ушей слова. Но все было спокойно. Рядом находился только верный и проверенный годами Артур Стамфордхем[4]– его личный секретарь, один из немногих, кому он еще мог доверять. А главное – говорить при нем то, что действительно думал: иметь такого слушателя – большая роскошь для монарха.

А так, кто еще остался из надежных во всей этой камарилье вертевшихся вокруг него лиц, такой, чтоб наравне с Артуром? Ну, разве что хранитель тайного кошелька и казначей короля[5] Фредерик Понсонби[6]. Правда, Стамфордхем в последнее время что-то сдает, возраст, наверное. Вот и приходится все больше полагаться на Фредерика. Но эти двое всего лишь слуги. И все же Понсонби хорош… Почти как его знаменитый отец, ветеран севастопольской эпопеи сэр Генри. А уж бабушка умела выбирать слуг!

Король Великобритании Георг V

1910

[Из открытых источников]

Хоть и прошло уже немало времени, но Георг V по-прежнему не мог вспоминать без раздражения тот случай, когда Джеймс[7], будучи премьер-министром, вопреки его мнению и без консультаций с кабинетом заявил о признании СССР в 1924 г.[8] И опять здесь не обошлось без Афганистана, поскольку, как подчеркивал премьер, не установив дипломатических отношений с СССР, он не имеет официальных путей для протеста против «большевистской пропаганды» в странах Востока. «Я хочу торговли, я хочу переговоров, – заявил Макдональд. – Я хочу спокойствия повсюду – от берегов Японии до берегов Ирландии»[9].

Тогда король промолчал, не та была ситуация, чтобы ссориться с кабинетом, возглавляемым сыном бедняка из шотландской рыбачьей деревушки. Все, на что хватило духу у Георга V, так это – по мере нормализации отношений с СССР – на упорное уклонение от необходимости соблюдать дипломатический протокол. Когда интересы Москвы в Лондоне представлял поверенный в делах Х. Г. Раковский[10], король относился к этому вполне снисходительно, поскольку по протоколу ему не требовалось пожимать руку дипломату такого ранга.

Когда же после ухода Джозефа Остина Чемберлена[11] с поста министра иностранных дел (да, того самого, помните «Наш ответ Чемберлену»?[12]) в 1929 г. во всей остроте встал вопрос о восстановлении с СССР дипломатических отношений в полном объеме, решение о чем 5 ноября 1929 г. приняла палата общин, и обмене послами, король был потрясен до глубины души известием, что ему придется при вручении верительных грамот пожать руку советскому послу, т. е. человеку, представляющему режим, который «безжалостно убил царя и его семью». «Король умолял Макдональда с Хендерсоном сохранить англо-российские отношения на прежнем скромном уровне». Министры посочувствовали попавшему в сложное моральное положение монарху, но высочайшую просьбу проигнорировали. Тогда принципиальный Георг V решил идти до конца и, сказавшись больным, в день вручения верительных грамот 20 декабря 1929 г. попросил провести церемонию наследника – принца Уэльского, как мы понимаем, тоже представителя все той же королевской семьи.

Увы, монарх не мог бесконечно бегать от судьбы, и сегодня, 27 марта 1930 г., предстояло неизбежное: ему все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем Страны Советов – с послом СССР или, как его, полпредом[13]. И не просто с кем-то из ненавистных ему большевиков, мужланов в смазных сапогах, а с Г. Я. Сокольниковым[14]. Это обстоятельство еще больше угнетало Георга V.

Но деваться монарху было некуда: расширения экономического сотрудничества с СССР требовал в первую очередь крупный бизнес, даже учредивший для этого в Лондоне в феврале 1929 г. специальный Англо-русский комитет. А спорить с большими деньгами, особенно когда у этого полпреда большевиков лежит в кармане список гарантированных заказов минимум на 150 млн ф. ст.[15], как мы все понимаем, слишком рискованно даже для короля.

Окончательно добило волю короля к сопротивлению сообщение военной разведки из Москвы, которое премьер Макдональд на очередном докладе с видом триумфатора положил на стол перед монархом. В нем докладывалось, что в СССР в октябре 1929 г. принята программа развертывания массового строительства танков, согласно которой уже к 1933 г. Красная армия должна будет иметь свыше 3 500 танков, а к концу 1934 г. число бронированных боевых машин должно составлять уже 5 611 единиц! На реализацию этих амбициозных планов выделялись значительные средства, в том числе и в иностранной валюте. При этом в качестве одного из основных партнеров, у кого предполагалось закупать образцы техники и всю необходимую документацию для организации собственного производства, называлась Великобритания. Видя некоторую растерянность короля, которому не удалось скрыть выражение недоумения на лице, премьер сразу же перешел в наступление.

Фредерик Понсонби

1910-е

[Из открытых источников]

«Русская военная делегация уже здесь, в Англии, – жестко произнес он. – Они на фирме “Виккерс Армстронг”. Уже отобрали ряд образцов и готовы закупить, помимо технической документации, танков на целую танковую бригаду. Бригаду! Когда мы не можем позволить своей армии даже батальон»[16].

Георгу V не надо было пояснять, что это значит: огромный заказ для простаивающих из-за отсутствия средств у собственного военного ведомства заводов. И, как следствие, деньги, а точнее золото, которым расплачивались большевики.

Что же, нервозность Георга V перед встречей с советским дипломатом можно понять, ведь именно в этот момент Фредерик Понсонби и привлеченный им к делу Питер Барк, а именно так теперь именовался бывший российский министр финансов Петр Барк[17], усердно занимаются извлечением из Дании драгоценностей, принадлежавших недавно скончавшейся в Копенгагене супруге Александра III Марии Федоровне[18], которые так нравились королеве Марии[19]. А кто, если не Сокольников, чей авторитет как автора, на посту министра финансов, успешной денежной реформы в СССР, позволившей победить гиперинфляцию, в финансовом мире невероятно высок, может знать до тонкостей все вопросы, связанные с судьбой вывезенного из царской России золота. Безусловно, Георгу V оказалось крайне неудобно лично встречаться с таким человеком. Королю было чего опасаться. В общем, круг замкнулся.

Надо сказать, что британская пресса если не с восторгом, то вполне благожелательно встретила назначение Сокольникова послом, а находящийся в эмиграции бывший министр иностранных дел Временного правительства Павел Милюков[20] назвал его «единственным подлинным политиком в СССР»[21]. Сам Григорий Яковлевич пришел в ужас от такого международного признания своих заслуг. И в партии, и в стране уже тогда все знали, что «Сталин никогда никому ничего не забывает»[22]. «Сталин никогда мне этого не простит. И он, без сомнения, однажды отомстит мне», – сказал Сокольников тогда жене[23].

Что ж, думать так у него были все основания: вряд ли Сталин забыл экстравагантную выходку Сокольникова на XIV съезде ВКП(б), когда Григорий Яковлевич в своей часовой речи не только имел неосторожность заявить (пусть и по частному вопросу импорта промышленного оборудования), что «совершенно неправ тов. Сталин», но и поддержал предложение видного партийца Льва Каменева[24] сместить того с поста генерального секретаря ЦК, оставив членом Политбюро. «Я думаю, что влияние и авторитет тов. Сталина, если бы даже он не был генеральным секретарем нашей партии…», – начал Сокольников. Что именно он хотел сказать точно, я не знаю, поскольку яростный шум в зале не дал ему возможности закончить фразу. Но догадаться несложно, тем более что нарком финансов далее предложил Иосифу Виссарионовичу: «…Если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как т. Ленин, пусть он и завоюет такое доверие»[25].

Чем был вызван подобный поступок Сокольникова, какие мотивы им двигали? Сказать трудно. Но очевидно одно – ситуация вокруг самого Григория Яковлевича складывалась непростая. К концу 1925 г. спекуляции на валютном рынке достигли максимума, а учредителем валютной биржи, где имел оборот червонец, считался, как ходили слухи, некий делец по кличке «Бриллиант». Основными центрами валютных операций выступали Одесса и Ленинград. Посылочные операции с золотой монетой достигали 10 млн руб. ГЭУ ОГПУ ранее неоднократно советовало А. Л. Шейнману[26] скупить золотой червонец. Однако тот не реагировал. Возможно, председатель Правления Госбанка СССР не хотел идти на углубление конфликта со своим шефом. Но и после отставки Шейнмана ничего не поменялось. Да, действительно, многие воспринимали Бриллиант как кличку, хотя такова была всего лишь настоящая фамилия наркома финансов. Но это, естественно, не мешало плодиться вокруг имени Сокольникова многочисленным слухам о его участии в незаконных валютных операциях и сказочно стремительном обогащении.

Григорий Яковлевич Сокольников

1927

[РГАСПИ. Ф. 56. Оп. 2. Д. 58. Л. 100]

Надо признать, что Сокольников нажил немало недоброжелателей и среди высших звеньев партийно-государственного аппарата, взять того же Арона Шейнмана – их конфликт имел давние корни. А поскольку, утверждал Григорий Яковлевич, в стране строится «бюрократический социализм» и в столице сконцентрировался «громадный слой государственных чиновников, масса новой и старой буржуазии», то «в такой обстановке ЦК не в силах управлять госаппаратом. Госаппарат пленил ЦК, давит на его и диктует свою политику». В результате чего, подчеркнул Сокольников в своем выступлении все на том же XIV съезде ВКП(б) «не мы ведем за собою чиновничество, а оно вместе с буржуазией определяет наше сознание»[27].

Сокольников и раньше отличался неосторожными выпадами в адрес партийного руководства. Незадолго до съезда, выступая на пленуме правления железных дорог, он заявил: «Паровозные заказы… которые должны были спасти транспорт, а вместе с тем и всю страну, оказались для транспорта ненужными»[28]. Такое не забывается.

Иосиф Виссарионович подобного точно никому не прощал… Да, тогда обошлось: дело закончилось отставкой с поста наркома и ярлыком причастности к «новой оппозиции». Ну, а Григорий Яковлевич, полагаю, впоследствии не раз потом пожалел, что поддался минутному порыву принципиального благородства. И, вполне возможно, вспомнил свою речь на съезде, когда всего через несколько лет, оставшись не у дел, униженно просил тов. Сталина дать ему хоть какую-то работу. «Вы можете быть абсолютно уверены, – писал он уже не партийцу, а вождю 14 мая 1934 г., – что на любой работе, на которую меня поставит ЦК, я сумею подтвердить делом, что старые, печальной памяти ошибки давно и окончательно мною преодолены» [29].

А пока все же, как ни крути, Г. Я. Сокольников занимал воображение короля. Ведь ему фактически удалось невероятное: именно он, «красный Витте»[30], как его зачастую именовали западные газеты, в бытность народным комиссаром финансов провел в 1922–1924 гг. дерзкую по своему замыслу денежную реформу и ввел в оборот в истерзанной войной стране золотую монету – знаменитый конвертируемый «червонец», фактически ставший вровень с британским фунтом стерлингов. Более того, Сокольников даже добился согласия всесильного Политбюро на размещение депозитов Государственного банка за границей[31]. И это было неслыханно, просто ошеломляюще.

В России свободно обращались золото и иностранная валюта! И это когда британский фунт стерлингов достиг своего паритета по золоту только 28 апреля 1925 г. Ранее с 1920 г. действовал закон, запрещающий экспорт золота без особого разрешения Минфина, и исключительно Банк Англии имел генеральную лицензию на торговлю золотом. Лишь в мае 1925 г. был принят закон о золотом стандарте, который предписывал Банку Англии продавать золотые слитки по требованию, но с него снималась обязанность обменивать свои собственные банкноты на золото, что практически пресекало обращение золотой монеты внутри страны. При этом Банку Англии надлежало покупать все предлагаемое ему золото по фиксированной цене.

И это именно в тот момент, когда правительство Великобритании после жаркой дискуссии пришло к заключению о необходимости продолжать политику золотого стандарта в условиях стремительно разраставшейся мировой депрессии. Однако золотые резервы Банка Англии были крайне истощены. Сокольников произвел такое впечатление на Георга V, что уже его сын Георг VI, когда до Лондона дошли новости об осуждении Григория Яковлевича, дал Форин-офису поручение разобраться, в чем же вина бывшего наркома финансов? На запрос британского дипломатического ведомства посол СССР И. М. Майский[32] в письме лорду А. Понсонби[33] от 4 марта 1938 г. четко выразил советскую позицию, представив ее как свою собственную: «…Судебное разбирательство проходит открыто, в открытом суде, и все обвиняемые имеют возможность защищать себя»[34].

Министр иностранных дел Великобритании Артур Хендерсон

1910

[Из открытых источников]

А тем временем в кабинете лейбористов, пришедшем к власти под лозунгом защиты интересов трудящихся, возникли резкие разногласия по вопросу о необходимости сокращения на 10 % и так небольшого пособия по безработице, что в результате привело к его падению. «Россия уже однажды явилась причиной падения [нашего кабинета]. Мы не можем допустить этого еще раз», – жестко заявил тогда Артур Хендерсон, вспоминая провал партии в октябре 1924 г.[35]

Надо сказать, что схожих взглядов придерживался и Макдональд, который после установления дипломатических отношений с СССР в ответ на настоятельную просьбу советской стороны о предоставлении займа сказал, как отрезал: «Кредиты у нас находятся не в правительственных банках, а во вкладах частных лиц, и, пока мы не удовлетворим массы наших граждан, которые действовали правильно и честно, никакое соглашение не может быть действительным, и мы не можем помочь друг другу»[36]. Что ж, оно и понятно: интересы Великобритании и подданных его величества превыше всего.

И советским представителям пришлось взять паузу: никаких упоминаний о кредитах или займах сознательно не делалось, хотя, следуя курсом, определенным в качестве приоритетного еще Красиным, советская сторона видела в этом основную цель переговоров, несмотря на попытки отдельных деятелей большевистской верхушки продвигать политические интересы, в том числе поддержку единомышленников за рубежом.

К сожалению, с тех пор коренным образом поменялась и политика в финансовых вопросах со стороны Кремля. Золотой червонец объективно не позволял осуществлять бесконтрольную эмиссию. А это не отвечало запросам и устремлениям Сталина: неподвластные указаниям партии законы денежного обращения раздражали и тяготили его. Вскоре Сталин предпочел отказаться от конвертируемой валюты. Уж больно много вопросов у населения вызывал полновесный «червонец», сделанный Сокольниковым абсолютно вровень с николаевской золотой десяткой, даже курс к фунту стерлингов точно повторялся: официально Госбанк СССР за валютные кредиты требовал за 1 ф. ст. 1 червонец. И через несколько сталинских пятилеток и войны он неприятно для властей будоражил умы граждан СССР, вольно или невольно напоминая о трагической судьбе своего создателя – Сокольникова. Дело в том, что золотой рубль надолго вошел в жизнь русского народа как наиболее авторитетное мерило благосостояния и успеха дела. Но думать так зачастую было просто опасно для жизни. Уже в далеком от описываемых событий 1947 г., а именно 22 марта, т. е. когда вовсю шла подготовка к послевоенной конфискационной денежной реформе, министр государственной безопасности СССР В. С. Абакумов[37] направил Сталину совершенно секретную докладную, где речь шла об «активном враге советского народа», члене ВКП(б) с 1914 г. профессоре-экономисте И. Е. Ильинском[38]. В документе в качестве одного из основных обвинений, в частности, отмечалось: «В марте с. г. Ильинский говорил: “Недавно я говорил с одним экономистом. Он подсчитал, что бюджет 1913 года в России составлял 3 миллиарда, и вот он разделил эти 3 миллиарда на 120 миллионов человек тогдашнего населения, получилось по 21 золотому рублю на каждого жителя. Теперь мы подсчитали с ним, что если наш многомиллиардный (300–400 миллиардов) бюджет обратить на золотые рубли, то весь наш теперешний ‘огромный’ бюджет будет равен 2,5 миллиарда золотых рублей – меньше, чем бюджет старой царской, отсталой, крестьянской России. Если поделить этот бюджет на 170 миллионов человек теперешнего населения, то выйдет по 11 рублей на голову – вот такая картина”». Ну и, конечно: «МГБ СССР считает необходимым Ильинского И. Е. арестовать» [39].

Да, быть настоящим экономистом в СССР по-прежнему оставалось опасно. Но тогда, в середине 1920-х, происходящие в Советском Союзе трансформации казались для западных бизнесменов и политиков невероятными! В стране, где еще вчера при покупке самых простых вещей счет шел на миллиарды совершенно обесценившихся советских денежных знаков, золотое обращение! К тому же в самом британском хозяйстве дела в тот момент обстояли не очень хорошо: в империи свирепствовал экономический кризис. Пришлось резко, а точнее в четыре раза (!), поднять ставку подоходного налога. Была жестко сокращена эмиссия фунта стерлингов: с 541 млн ф. ст. в 1920 г. до 378 млн в 1923 г. [40]

Получалось, что в нищей, истерзанной войной и революционной смутой России золотое обращение восстановлено даже раньше, чем в Великобритании. Ведь только в апреле 1925 г. У. Черчилль[41] внес на рассмотрение палаты общин бюджет, который возобновлял золотой паритет фунта стерлингов на довоенном уровне: 1 ф. ст.. = 4,86 долл. США[42]. Однако дела в этом вопросе пошли не очень гладко.

В самой Англии под угрозой закрытия сотни заводов, а тут на встрече председателя Государственного банка СССР Пятакова с представительной делегацией британских промышленников, посетивших Москву с деловым визитом в апреле 1929 г., гарантировано размещение российских заказов на 150–200 млн ф. ст. в случае полного восстановления дипломатических отношений. И – о чудо: заманчивое обещание хорошего куша одномоментно превратило 88 ярых капиталистов, но владельцев 230 английских заводов, балансирующих на грани банкротства, в горячих сторонников нормализации связей с СССР. Этот визит стал очень важен в предвыборной кампании лейбористов при подготовке к майским выборам 1929 г., дав им возможность утверждать, что установление связей с СССР позволит увеличить торговлю, а следовательно, занятость, ведь в Москве на высшем уровне подтвердили, что английским промышленникам никто не будет препятствовать вести переговоры с советскими хозяйственниками о заказах.

Конечно, в этом большом деле с Россией не обошлось и без вездесущего Ллойд-Джорджа[43], который все больше раздражал короля своим бесцеремонным поведением и наглыми высказываниями в близком кругу, будто именно ему Георг V обязан тем, что в послевоенной турбулентности, когда рушились вчера еще незыблемые монархии в России, Германии, Австро-Венгрии, сохранил трон. «Спешл бранч», словно издеваясь над самолюбием монарха, регулярно докладывал об этих выпадах маститого политика в адрес короля.

Проклиная в очередной раз Ллойд-Джорджа и этого пройдоху от профсоюзов, министра финансов Роберта Хорна[44], король готовился к выходу. Ведь именно они затеяли эту игру с большевиками, тогда, еще в мае 1920 г., когда в МИД Великобритании поступило обращение от Лондонского отделения Московского народного банка (Moscow Narodny Bank)[45] с предложением о ввозе из России или Эстонии золота и «последующей продаже его Банку Англии без каких-либо ограничений». Хорн здесь, совершенно не ко времени, вылез со своим меморандумом от имени президента Торгового совета буквально с требованием, не дожидаясь достижения политических соглашений, возобновить товарообмен с Россией. Он доказывал, что это поддержит британских промышленников, страдающих от закрытия столь емкого и жадного до давно привычных изделий английской индустрии российского рынка.

Ллойд-Джордж лично вел переговоры с этим, как его, Красиным[46], отвечавшим у Советов за внешнюю торговлю. А Хорн буквально вывернулся наизнанку, чтобы заключить торговое соглашение между правительствами Великобритании и России от 16 марта 1921 г., которое и открыло путь для возвращения на лондонский рынок русского золота. (Но обо всем этом речь впереди.)

Признаем: в общем, Георгу V было от чего занервничать. Но и премьер Макдональд, и министр иностранных дел Артур Хендерсон стояли намертво: Георгу V все же придется обменяться рукопожатием с полномочным представителем большевиков.

Джеймс Рамси Макдональд и Артур Хендерсон

[Из открытых источников]

Обычно в ситуации психологического дискомфорта король старался думать о чем-то приятном, о том, что его всегда захватывало и отвлекало от проблем, которые со всех сторон наваливались на монарха. И это была охота, та страсть, которая позволяла ему создать свой мир, вернуть душевное равновесие и гармонию бытия. Как правило. Он вспоминал свою любимую охоту на куропаток в поместье Балморал[47], и на душе становилось легче.

Георг V питал настоящее вожделение к оружию. Он отлично владел как винтовкой, так и револьвером. Сохранились воспоминания о королевской охоте на пролетных куропаток, которые осенью в огромном количестве мигрировали в Англии. Здесь успехи короля были просто легендарными. Из каждой стаи, которые налетали непрерывно, Георг V выбивал по нескольку особей, зачастую одним выстрелом. «Любая птица, которая попадала на прицел его ружья, была обречена. Когда налетал крупный выводок, а за ним следовал другой, в воздухе одновременно находилось по две, три, четыре убитые куропатки, прежде чем первая сбитая королем птица падала на землю», – писал один из участников охоты[48]. Личный рекорд Георга Виндзорского или будущего короля Георга V составил 1 073 куропатки за один недельный тур «отдыха»[49] в поместье в Северном Йоркшире[50].

Георг V на охоте с махараджей Непала

1911

[Из открытых источников]

В общем, никто не мог (или не решался) сравниться с монархом в точности стрельбы. Но наиболее известен факт, который и сегодня хорошо помнят экологи в Индии, когда Георг V в ходе поездки в эту британскую колонию совершил непродолжительное охотничье сафари на слонах, во время которого были убиты 60 бенгальских тигров и носорогов. И это, не считая медведей и прочей живности.

Английские газеты взахлеб описывали, как король двумя выстрелами насмерть уложил одного крупного носорога и тяжело ранил другого. Также от его руки превратились в прекрасные шкуры для украшения интерьера поместий более 20 тигров. Фотографии с жертвами этих подвигов короля и сегодня можно найти в Интернете. Монарх гордо позирует у туш поверженных гигантов. Обычно в биографии короля эти события скромно называются «наиболее успешной охотничьей экспедицией в Непал»[51]. И все.

Но в тот день даже мысли об охоте не приносили королю успокоения. Хотя это действовало всегда, но не сегодня. Каждый раз откуда-то подсознательно, из глубины прожитого, при воспоминаниях об охотничьих удачах возникал образ человека, который все чаще будоражил его душу. И это был его партнер по многочисленным совместным охотам, дорогой кузен Никки. Так, и только так называли Николая II его многочисленные родственники, начиная со знаменитой бабушки королевы Виктории[52]. А вспомнить было что…

И Георг V, и Николай II, по многочисленным свидетельствам современников, были заядлыми охотниками. Британский монарх очень много времени посвящал охоте и чрезвычайно гордился своими успехами на этом поприще. Так, когда ему удалось добыть трофейного оленя – наиболее крупного из всех, когда-либо убитых на охоте в поместье у замка Абергелди,[53] – он не мог удержаться, чтобы не похвастаться этим в письме к одному из друзей. Но особенно королю нравилось охотиться на пернатую дичь. Эта увлеченность монарха добычей диких животных и птиц вызывала раздражение даже у его именитых гостей, один из которых в сердцах заявил, когда его спросили о времени, проведенном в королевской резиденции Балморал: «Куропатки, куропатки, куропатки – и так целый день»[54].

Однако даже для Николая II столь глубокое погружение в процесс охоты его британских родственников оказалось чрезмерным. «Дядюшки[55] хотели затянуть меня на охоту на grouse [англ. – куропатка]. Но это провалилось из-за погоды». Несколько удачнее обстояло дело с крупной дичью, правда, не для всех: «Для меня охота была неудачна, – пометил Николай II в своем дневнике при посещении Балморала в сентябре 1896 г., – стрелял, но олени проходили слишком далеко. Завтракали на воздухе, погода стала лучше. Всего убито 11 оленей»[56].

Вполне возможно, Георг V сам сознавал порочность своей страсти к убийству дичи, когда в конце одного из своих писем к другу, где рассказывал об охоте на оленей, указал: «Сожги эту макулатуру, как прочитаешь»[57]. Но верный подданный не исполнил просьбы короля, и свидетельство неуемного охотничьего азарта монарха дошло до наших дней.

Должен признаться, я сам с детства пристрастился к охоте. Самым большим наказанием для меня, когда я учился в младших классах, был отказ отца взять меня с собой на охоту. Мое горе не знало предела. Но и мне совершенно не понятна эта жажда массового убийства у Георга V. Я никогда не стрелял по копытным, поскольку уже много лет не ем красного мяса, не охочусь на глухарей, ибо это древняя оседлая птица и стрелять ее для меня – все равно что палить в соотечественника, но я очень люблю охоту на гусей. Мне приходилось добывать их на массовом пролете далеко за Полярным кругом на севере, где стаи идут непрерывно, но я никогда не видел, чтобы мои товарищи по охоте, как и я сам, добывали более десятка птиц: больше и не обработать, и не унести. Потом просто перестаешь стрелять и любуешься этими прекрасными творениями природы. А убивать сотнями – для меня это проявление не совсем здоровой психики человека. Вряд ли Георг V участвовал в мясозаготовках. Никакое количество слуг не смогло бы переработать сразу тысячи гусей в полевых условиях. Значит, убийство вершилось исключительно ради самого процесса убийства. Это приносило королю удовольствие, а может быть, и наслаждение. В такие моменты он переживал состояние душевного экстаза. И в этом суть всей структуры моральных ценностей Георга V – безжалостного ко всем, кроме себя…

Все эти картинки прошлого будоражили воображение Георга V, мешая ему отвлечься. Круг замкнулся. И королю пришлось подчиниться…

Совладав с эмоциями, Георг V послушно протянул руку Сокольникову. Могу только догадываться, что творилось на душе у короля, но внешне все было вполне пристойно. Последовало рукопожатие, и монарх со свитой проследовал дальше. Церемония прошла буднично, даже рутинно-скучновато. Ничего не случилось, гром не грянул. Удручающая монарха миссия была выполнена.

Вскоре, выждав для сохранения чувства собственного достоинства месяц, капитулировала и королева Мария, которая, не в силах уклониться от обязательного дворцового протокола, приняла в Букингемском дворце советского дипломата с супругой[58].

Как проходила эта церемония, мне не известно. Но могу предположить, что не сильно отличалась от того, как королева принимала нового советского посла Майского. «Учитывая опыт моего предшественника Г. Я. Сокольникова, когда английская королева в течение более месяца “забывала” принять его жену, я опасался каких-либо осложнений, – вспоминает И. М. Майский. – Однако на этот раз все обошлось гладко». На следующий день в Букингемском дворце: «Женщины гораздо эмоциональнее мужчин. Поэтому королева Мэри, вынужденная “принимать” советского посла и его жену, не сумела, подобно королю Георгу, скрыть свои чувства. Король, по крайней мере, внешне был корректно любезен. Королева даже внешне была холодно враждебна. Она встретила нас, стоя в своем будуаре, и даже не пригласила сесть. Во время разговора она смотрела на стену поверх наших голов. Да и что это был за разговор! Он состоял из двух ничего не значащих фраз и продолжался не более двух минут. Затем королева поспешила сделать прощальный поклон. Нам тоже незачем было задерживаться» [59].

Надо сказать, неприязнь королевы Марии к большевистским дипломатам совершенно не распространялась на поставляемые из СССР ювелирные изделия хорошего качества, которые королева просто обожала. При этом ее не смущало происхождение украшений. В 1925 г. советское правительство, крайне нуждавшееся в иностранной валюте, отправило для продажи в Англию множество драгоценностей, принадлежавших фамилии Романовых. Королева Мария приобрела очень многие из них, в том числе коллекцию пасхальных яиц работы Фаберже. Среди ювелирных изделий, вывезенных в Англию на продажу, был по крайней мере один предмет, похищенный из петроградского дворца великой княгини Ольги Александровны, находившейся тогда, кстати, в Англии. Но его цена оказалась слишком высока даже для английской королевы. Это один из свадебных подарков великой княгини – изысканный веер, отделанный перламутром и усыпанный алмазами и жемчугами[60]. В общем, маленькие женские слабости. И никакой политики.

Воздадим должное и Сокольникову. С момента той памятной для него церемонии в королевском дворце вел он себя соответственно, ибо, проявляя должное почтение, твердо помнил программную установку Политбюро: «Деловые разговоры о возможных заказах при условии возобновления дипломатических отношений и соответствующей финансовой базы… вести независимо от результатов политических разговоров»[61]. К тому же налаживание деловых отношений с Лондоном на практике означало и нормализацию контактов с его доминионами – Канадой, Австралией, Новой Зеландией, Южно-Африканским Союзом (по сути с ЮАР), Ирландией и Ньюфаундлендом, странами, весьма важными для развития российской торговли и судоходства. А прием королем означал одно – он стал «рукопожатным» и для министров и депутатов парламента, независимо от их партийной принадлежности, не говоря уже о представителях бизнеса.

Королева Мария Текская

[Из открытых источников]

Рукопожатие Георга V и Сокольникова вызвало шок в кругах русской антибольшевистской эмиграции. Эмоции перехлестывали через край: «Окропленная даже совместно пролитой кровью дружба Англии и прежней России существовала недолго. Хотя и не вся Англия, но ее правительство первым из наших союзников пошло на сближение с большевиками, разрушившими нашу родину, признало этих изменников общей цели равноправными с собой и даже с почетом допустило в Букингемский дворец убийц не только двоюродного брата своего короля, но и убийц верного друга и фельдмаршала Великобритании»[62].

Да, автору этих строк, флигель-адъютанту императора А. А. Мордвинову[63], было от чего прийти в ужас. «Я с удовольствием пью за здоровье его величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника»[64], – этот тост, провозглашенный Николаем II на церемонии торжественного вручения ему жезла фельдмаршала британской армии, Мордвинов помнил настолько четко, что иногда ему казалось, будто он слышал его только вчера. Помнил он и напыщенную, преисполненную хвалами в адрес монарха речь специального представителя Георга V генерала Артура Педжета[65].

«Мой августейший повелитель верит, что императорское величество примет этот жезл, как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии», – заливался соловьем этот «полководец» колониальных войн. Наверное, с горечью подумалось Мордвинову, которому пришлось много лично общаться и с Георгом V, и с его папашей Эдуардом VII[66], в том, что Лондон послал с этой миссией в Россию покорителя туземных племен, есть что-то зловеще-символическое.

Но с того момента, когда в ставке царя в Могилеве 1 марта 1916 г. состоялось это награждение, прошло, увы, тринадцать лет. Уже нет в живых ни возлюбленного Николая II, ни этого генерал-попугая Педжета. Жизнь показала, чего в действительности стоят королевские клятвы в верности и дружбе.

Нет, Анатолий Александрович, хорошо изучивший британский высший свет и королевский двор, в целом думал об англичанах как о людях вообще-то отзывчивых. Но «только об англичанах, но не об английском правительстве. Люди, облеченные властью, как, например, Ллойд Джордж, там зачастую теряют общечеловеческие качества»[67].

Но что взять с Ллойд-Джорджа? Он политик, а у политика ничего святого, кроме карьеры и денег, нет. И вот теперь новое разочарование: король! Кто мог ожидать такого предательства памяти «любимого кузена» от Георга V? Это ужасно, но в этом и суть тех, кто занимает британский престол: выгода! Выгода своя личная и трона. А остальное прах… И бывший флигель-адъютант императора был не одинок в таких мыслях.

Что же касается И. В. Сталина, то он, несомненно, рассматривал Ллойд-Джорджа как сторонника развития экономических связей с СССР, прямо предписывая Сокольникову «вовлечь [его] в кампанию по расширению наших деловых отношений с Англией». И тот четко выполнил указание, пригласив 19 февраля 1931 г. Ллойд-Джорджа на завтрак в полпредстве. Бывший премьер с удовольствием принял приглашение[68]. Знал бы тогда маститый британский политик, мило беседовавший с советским послом за бокалом хорошего вина, до чего Ллойд-Джордж был ба-а-льшой охотник, что пройдет не так уж много времени, и ему наряду с другими политическими и общественными деятелями из того же советского полпредства пришлют переведенные на английский язык протоколы процесса, где одним из обвиняемых проходил Сокольников[69].

И сделает это новый советский посол И. М. Майский, который 8 ноября 1932 г., т. е. в те дни, когда в Москве бурно и широко праздновали 15-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, вручит свои верительные грамоты все тому же непримиримому борцу с большевизмом Георгу V[70]. А уже в следующем 1933 г. король хотя и обрушится с гневными нападками на премьер-министра, но все же примирительно протянет руку и народному комиссару иностранных дел СССР[71] М. М. Литвинову[72]. Георг V прекрасно знал, от кого зависели поставки золота из Советской России в подвалы английских банков, ведь именно этот человек являлся «особоуполномоченным» по золотовалютным операциям за границей[73]. Так что здесь капризничать было нельзя даже королю… При этом как-то вроде бы и забылся тот не столь давний эпизод, когда Литвинову ранее категорически отказали во въезде в королевство в составе делегации Центросоюза[74]. А ведь в свое время его выслали из Великобритании, и Лондон очень долго не соглашался выдавать ему визу на въезд, вынуждая занимать пост полпреда в такой второстепенной стране, как Дания. А еще через два года состоится первый после 1917 г. визит британского министра в СССР. 29 марта 1935 г. И. В. Сталин примет Э. Идена[75], только что сменившего кресло статс-секретаря по иностранным делам на пост лорда хранителя печати. И сразу же, с порога тот заявит советскому лидеру, «что целость, неприкосновенность и преуспевание СССР являются одним из важнейших элементов сохранения всеобщего мира». Правда, при этом не преминув добавить, ведь все же он консерватор: «Я надеюсь, что и Советское правительство стоит на той же точке зрения в отношении целости, неприкосновенности и преуспеяния Британской империи». На что Сталин, прекрасно осведомленный о реальной политике Лондона и тех переговорах в Берлине, куда перед этим заглянул Иден, поучаствовав в беседе с А. Гитлером, довольно лукаво заметит: «Если это не комплимент, то это хорошо». У меня такое впечатление, что длинное вступление Идена, когда он успел наговорить лидеру коммунистов столько совершенно не характерных для ярого сторонника сохранения британской колониальной империи приятных вещей, можно сказать, слишком пафосных для уровня двусторонних отношений, даже несколько озадачило Сталина. Полагаю, он никак не ожидал услышать: «Британское правительство верит, что и СССР проводит политику мира». Поэтому и заявление Идена, что в таких случаях он «не склонен говорить комплименты»[76], могло вызвать разве что сдержанную улыбку у советского лидера.

И уж никак, даже в кошмарном сне, Георг V не мог себе представить, что 23 февраля 1943 г. в честь героической Рабоче-Крестьянской Красной армии в Альберт-холле – самом большом зале Лондона – в присутствии 10 тысяч гостей состоится торжественное мероприятие, в котором примет участие вся официальная британская верхушка. Но об этом как-нибудь в другой раз.

А началась история, в которой мы попытаемся разобраться, задолго до описываемых событий. Хотя, безусловно, она была их неотъемлемой частью.

Глава 1
В начале

То июньское утро 1914 г. было прекрасно. Небо голубое, безоблачное, как и состояние души Николая II. Событие, которого так долго ожидал император, наконец-то состоялось. Речь шла о визите в Санкт-Петербург внушительной британской, а точнее – теперь союзной, эскадры, что, естественно, случается не каждый день. Ведь не так давно, всего лишь пятьдесят лет назад, во время царствования его прадеда Николая I[77]и Крымской войны, британский флот под командованием адмирала Чарльза Непира[78]прибыл к российским берегам совсем с другими целями: захватить и сжечь столицу империи. Но теперь другие времена: бывшие противники стали добрыми друзьями. Добавляло императору оптимизма и то обстоятельство, что вскоре ожидался приход отряда кораблей Франции с самим президентом республики на борту! Разве же это не наглядное свидетельство того, что не по дням, а буквально по часам крепнет англо-франко-русский союз, когда такая мощь демонстрирует готовность трех держав к полномасштабному сотрудничеству в военном плане. И, конечно, одним из ярких примеров демонстрации показного единства служили визиты союзных эскадр в Кронштадт летом 1914 г.

Важно, чтобы население своими глазами убедилось: Россия не одна, у нее есть надежные товарищи по оружию. А что может быть нагляднее для обывателя, чем силуэты грозных броненосцев в море недалеко от столицы. Петербуржцы могли с набережных любоваться стоящими на якоре в кильватер за Николаевским мостом английскими крейсерами. К тому же и русская экономика росла как никогда стремительно. А наличие в подвалах Государственного банка крупнейших в мире золотых резервов, достигавших в 1914 г. 1 600 т, вселяло уверенность в непоколебимости рубля. Короче, ничто не предвещало беды.

…Мотор быстро домчал императора вместе с девочками в гавань. Княжны были веселы и слегка возбуждены, ведь предстояла встреча с милым юношей, почти их сверстником, прибывшим накануне в Санкт-Петербург в составе британской эскадры с союзническим визитом. К тому же, не будем забывать, у этого юноши имелось еще одно редкое достоинство: он был завидным женихом даже для девушек столь благородных кровей. И все это делало предстоящую встречу куда как более волнительной. Хотя, не будем уж столь циничны, за девичьим радостным возбуждением скрывалось гораздо больше любопытства, чем какого-то корыстного расчета.

И вот к причалу лихо подходит посыльное судно «Разведчик»[79], с которого сходит на берег юный и обворожительный молодой человек. И вы правильно угадали… это принц! Действительно – принц Джордж Баттенберг[80]. Человек, несмотря на свой юный возраст, преисполненный многих похвальных качеств: обладатель разносторонних талантов, позволяющих надеяться, что в будущем он станет выдающимся математиком. Ну, а большие надежды как музыкант он подает уже сегодня. И пусть пока он всего лишь молодой офицер флота его величества короля Великобритании, недавно произведенный в лейтенанты, который служит на крейсере «Нью Зиланд»[81], но достоинств у него предостаточно.

Вся семья радушно расцеловалась с юношей, что, отметим, у англичан в общем-то не принято. Так кем же в действительности был юный гость императора, прибытие которого считалось настолько важным, что удостоилось отдельной записи в личном дневнике государя? «Georgie Battenberg прибыл с эскадрой из Кронштадта и остановился у нас»[82], – коротко пометил в своей рабочей тетради 10/23 июня 1914 г. Николай II. Пусть и принц, но разве этого достаточно, чтобы его лично встречала семья русского царя? Да еще предоставляла ночлег и сажала с собой за обеденный стол? Согласитесь, такие почести были ему явно не по рангу[83].

А пока мы пытаемся разобраться в причинах подобной царской благосклонности к юному британскому офицеру, события на пристани шли своим чередом. Княжны счастливо щебетали, приветствуя Джорджи. Тем более что он, тогда еще курсант военно-морского училища, уже гостил у царской семьи в Петергофе в 1909 г., и старшие девочки его прекрасно знали[84]. Со смехом вспоминали недавнее пребывание у них в гостях его младшего брата, тоже пошедшего по семейной стезе военно-морского кадета Луиса[85], ведь ни для кого не было секретом, что тот безудержно воспылал первой, почти детской любовью к Марии.

Джордж Баттенберг и царская семья в Петергофе

[Из открытых источников]

Николай же с удовольствием вспоминал свою недавнюю встречу с его отцом, заметим, первым морским лордом Адмиралтейства адмиралом Баттенбергом[86], который как-то лично специально вышел в открытое море и сопровождал на крейсере «Инвинсибл»[87] царскую яхту «Штандарт» у берегов Альбиона.

Им было о чем побеседовать: ведь они женаты на родных сестрах, внучках королевы Виктории, Баттенберг на старшей – Виктории[88], а Николай II на младшей – императрице Александре Федоровне[89]. Средняя сестра, к тому моменту уже вдова, великая княгиня Елизавета Федоровна[90] была супругой московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича[91], сына Александра II. Итак, все встало на свои места. Джордж и Луис приходились племянниками Николаю II и Александре Федоровне, а значит, кузенами всем их детям. Полное имя Джорджа, как его все привыкли именовать для краткости, включало и Серж – в честь великого князя Сергея Александровича: George Louis Victor Henry Serge Battenberg. И ни одно из этих имен не случайно. Родство, согласитесь, по династическим понятиям, весьма близкое. Что касается происхождения, то тут все в порядке: мальчики по британским законам являлись прямыми потомками короля Георга III[92].

Сам адмирал Баттенберг приходился племянником императрице Марии Александровне[93] – супруге Александра II, а значит, помимо всего прочего, кузеном Сергею Александровичу.

Мать мальчиков Виктория Баттенберг была очень близка с великой британской королевой Викторией. Именно она с супругом присутствовала на коронации Николая II, о чем и представила той подробнейший отчет из Москвы 26 мая 1896 г. Это простое, наивное и искреннее письмо Виктории настолько тронуло меня, что я решил познакомить с ним и вас, мои дорогие читатели.

Дорогая бабушка,

Коронация только что закончилась. Все прошло восхитительно и выглядело внешне просто великолепно… Без четверти девять тетушка Минни [Мария Федоровна. – С. Т.] в своей короне и мантии проследовала во главе процессии в церковь. Она выглядела очаровательно молодо, но я никогда не видела глаз печальнее ее, и было заметно, что только очень большим усилием воли ей удается удерживать слезы, которые сверкали звездочками у нее в глазах. Это было действительно грустное и трогательное зрелище – видеть ее стоящей в абсолютном одиночестве перед своим троном в ожидании появления нового императора и императрицы… Никки [Николай II. – С. Т.] выглядел очень важным и серьезным. Она была потрясающе красива с ничем не украшенными волосами, и только тонкая нить жемчуга обвивала ее шею. Поначалу она дрожала, и кровь прилила к ее лицу, но постепенно в ходе церемонии успокоилась. Большая, украшенная бриллиантами, корона Никки весила 9 фунтов, и она при надевании пересекала шрам от ранения, полученного им в Японии. Это было довольно болезненно из-за чувствительности мелких нервных окончаний на шраме… Как только он короновал себя сам, Аликс преклонила колени перед ним, и он, сняв корону, едва дотронулся ею до ее лба и вновь водрузил ее себе на голову. Затем он с такой невероятной деликатностью возложил маленькую корону на голову Аликс, что это было очень трогательно видеть…

С огромной любовью остаюсь твоя верная любящая внучка Виктория[94].

Мне это историческое свидетельство той эпохи представляется очень важным для понимания дальнейших действий Виктории в отношении царской семьи, о чем речь впереди.

Но оставим пока очаровательно красивую британскую эскадру жителям столицы и вернемся к делам политическим. Справедливости ради, надо отметить, что англичане уже тогда придерживались многовекторной политики. В тот же день, 23 июня 1914 г., «Вторая эскадра» в составе английских броненосцев подошла к германскому Килю для участия в Кильской регате. На борт британского флагмана «Кинг Георг V»[95] под звуки орудийного салюта с визитом вежливости поднялся сам император Вильгельм II[96], одетый в мундир британского адмирала. Командующий английской эскадрой адмирал Уоррендер[97] тепло приветствовал кайзера и сопровождал его во время осмотра корабля. При снятии с якоря для похода домой, хотя к тому моменту из Сараево уже пришло известие об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда, английские крейсера подали сигнал: «Дружба навек!»[98]

Однако вернемся к российским берегам. Встречали английских моряков в Санкт-Петербурге широко: гуляли знатно. Особенно же запомнился британским морякам прием, устроенный в их честь на борту русского флагмана в Кронштадте. Как вспоминал один из лейтенантов, оставивший подробное описание этого пиршества, он «преисполнился ужаса от этого ужина»: «Взорам английских офицеров предстал роскошный стол, уставленный холодными закусками всех сортов: жареный гусь, дичь, лосось, форель, сервированные сложнейшими гарнирами, и целая батарея бутылок водки и шерри. Основательно поев и хорошо выпив, отяжелевшие англичане принялись благодарить за ужин. В ответ русские воскликнули: “Какой ужин! Это была только закуска, а ужинать мы начнем буквально через минуту!” Союзников провели в следующую каюту, где их ждал стол из семи блюд с шампанским и водкой в неограниченном количестве. Из-за стола поднялись только утром»[99].

Русский морской министр адмирал И. К. Григорович[100] на яхте «Нева» даст прием в честь высших командиров британской эскадры. Звание лейтенанта – первое офицерское – не помешает присутствовать на нем принцу Джорджу Баттенбергу. Еще бы, обладание такой родословной и протекцией на высшем военно-морском уровне открывало перед ним многие двери, куда вход был недоступен многим офицерам, но не ему. Чего стоило только царское внимание!

Николай II тоже не остался в стороне: посетил британскую эскадру на рейде Кронштадта. Лично с домочадцами прибыл на флагманский крейсер «Лайон», где завтракал с британским командующим. Свои впечатления зафиксировал в дневнике, пометив 14/27 июня 1914 г.: «Сегодня Мари исполнилось 15 лет… При ливне уехали на пристань и сели на “Александрию”. При подходе к Кронштадту погода прояснилась. Английская эскадра на малом рейде встретила нас громом салюта[101]. Прошли на паровом катере вдоль линии судов и перешли на флагманский крейсер “Lion”. На нем подняли англ[ийский] адмиральский флаг при салюте. Осмотрел эту громадину в 28 000 тонн[102] и затем завтракал у адм[ирала] Beatty[103]. Англичане были радушны и любезны и показали мне все, что меня интересовало. Оттуда переехали на крейсер “New Zealand”, 19 000 тонн, на кот[ором] плавает Georgie B[attenberg]»[104].

А накануне Николай II принимал Джорджи у себя. «На пристани в гавани нас уже ждал государь со всеми княжнами, – вспоминал впоследствии командир посыльного судна “Разведчик”, – вся семья радушно расцеловалась со своим родственником, что у англичан не принято. Перед отъездом с пристани его величество, этот замечательно деликатный человек, как бы смущаясь, сказал мне: “Вы отвезете принца… – тут государь назвал его по уменьшительному, вероятно, имени, которое я не запомнил, – обратно, – это не будет поздно. Теперь белые ночи. Идти легко…” А кругом, действительно, была красота – штилюющее море, почти дневной свет и над свинцовой водой тяжело сидевшие в дымке мглы очертания Кронштадта» [105].

Николай II и во все последующие дни проявлял к Джорджу Баттенбергу повышенное внимание: лично встречал, провожал, приглашал с собой на конные прогулки. Все отметили искру взаимного интереса, проскочившую между Джорджи и Татьяной Николаевной[106]. Благо прекрасные петербургские белые ночи очень располагали к такому семейному отдыху. Все было мило, по-родственному, безмятежно-счастливо, почти что идиллически… И судьба распорядится так, что Джорджи в 1916 г. действительно женится на русской. Но звать ее будут на английский манер Нада – Надежда Михайловна де Торби – вторая дочь великого князя Михаила Михайловича[107] и графини Софии Меренберг, его морганатической супруги, внучки Александра Сергеевича Пушкина! Уточним: Надежда Михайловна де Торби – правнучка Александра Сергеевича Пушкина и Николая I. Итак, леди Нада Маунтбеттен, маркиза Милфорд-Хейвен[108]. Событие это, несмотря на войну, было столь значимым, что популярнейшая британская газета «Дейли миррор» посвятила ему всю первую полосу, опубликовав снимки церемонии бракосочетания под заголовком «Королевская свадьба»[109]. Особый восторг лондонцев вызвал проезд кареты с молодоженами, которую, по старой флотской традиции, с шутками и песнями протащили на себе по улицам города матросы – сослуживцы жениха. Другая газета, также отведя для этого первую полосу, особо подчеркнула, что принц женится на русской[110]. Тогда это считалось едва ли не символом верности союзнику. Недаром в этом же издании одна из публикаций озаглавлена «Англо-русский союз». Это не о совместной борьбе с Германией, это о бракосочетании. Что ж, символично: когда Лондону особо припекает, он сразу вспоминает о России и вовсю рвется дружить, хотя бы внешне. Такой вот поворот истории. Так Джорджи навеки вошел в пушкиниану. Кто б знал, кто б знал… Но никто не ведает своей судьбы. Царствовало счастье и веселье.

А пока англичане круто ответили на русский вызов. На флагмане был сервирован стол на 2 000 персон. Одного шампанского выпито 100 дюжин бутылок! Празднества и посещения кораблей продолжались. Взаимная любовь била через край. Следует признать, что союзником особенно приятно быть в мирное время, тем более за праздничным столом. Но те, кто платил за эти шикарные банкеты, были уверены, что придет день, когда союзники заплатят за этот кутеж с шампанским своей кровью.

28 июня пришло известие об убийстве в Сараево наследника австрийского престола. Оно особо никого не взволновало: о войне никто всерьез не думал, военная молодежь наслаждалась жизнью. А Николай II записал в дневнике в день теракта в Сараево 15/28 июня 1914 г.: «Дети с Georgie поехали к Ольге… Читал. В 7 ¹/₄ поехал с Georgie в купальню, и отлично выкупались в море при 18 ⁰. К обеду приехала Ольга. В 9 ¹/₂ мы все отвезли его на пристань и простились»[111].

Джордж Баттенберг и Нада Торнби

[Из открытых источников]

«Непричастность сербского правительства к сараевскому преступлению была для нас настолько очевидна, что мы еще не теряли надежды, что австро-венгерскому правительству придется, волей или неволей, отказаться от обвинения сербских правительственных властей в соучастии в преступлении фанатизированного подростка, преступления, из которого Сербия не могла извлечь ни малейшей для себя пользы»[112], – напишет потом в своих мемуарах бывший министр иностранных дел С. Д. Сазонов[113].

Ну уж если это событие не сильно обеспокоило маститых дипломатов, склонных все преувеличивать с точки зрения политических рисков, то чего было тревожиться другим, менее сведущим и осведомленным в тайнах большой европейской политики? Кто из этих полных жизненной энергии, сил и молодого оптимизма блестящих морских офицеров мог знать, что очень скоро в ходе знаменитого Ютландского сражения многим из них предстоит расплачиваться за минуты счастливой беспечности тяжелыми увечьями, а то и самой жизнью. Тогда германский линейный крейсер «Лютцов»[114] влепил в корпус крейсера «Лайон» 13 тяжелых снарядов своих орудий главного калибра в 305 мм. Корабль чудом избежал гибели благодаря самоотверженному мужеству молодого комендора, который затопил пороховой погреб поврежденной орудийной башни, отдав за спасение жизней товарищей собственную. Иначе быть гордости британского флота со всем экипажем на дне. Адмиралу Битти в том сражении даже придется временно покинуть поврежденный «Лайон» и перенести свой флаг на «Нью Зиланд». Но тогда, в момент веселья, этого не мог еще предвидеть никто.

Когда я работал над этим разделом, мне невольно вспомнился мой офицер-воспитатель в Киевском суворовском военном училище Иван Иванович Крамаренко, который постоянно твердил нам: «Офицер должен уметь убивать. Для этого вас всему и учат, в том числе и бальным танцам». А мы, глупыши, в ответ только громко смеялись. Этот совершенно седой, прошедший все круги ада войны майор знал, что говорил. Не минет и десяти лет, и подавляющее большинство моих товарищей будет воевать по-настоящему, ведя в бой роты, а то и батальоны. Им придется посылать людей на смерть и самим идти под пули. Некоторые из них, как лучший солист нашего ротного ансамбля «Шестой океан» Юра Слободенюк, станут легендой Афганистана. Я встречу его через много лет. Все такого же высокого и стройного, но совершенно седого подполковника, командира полка с двумя рядами планок на груди: одних – орденских, других – желтых и красных – за ранения. Но это совсем другая история.

А тем временем к Кронштадту на всех парах уже спешила французская эскадра. И на ее флагмане был очень важный гость – сам Президент Республики! Еще один «верный» союзник России. Но об этом чуть позже.

Глава 2
Большая, но не дружная семья европейских народов. Но ведь действительно семья…

Может быть, в вечер того памятного дня 5 августа 1914 г., когда в войну вступил кузен Георг V, Николай II вспоминал золотые деньки 1909 г., когда еще один член большой европейской семьи Вильгельм II[115]в парадной форме русского адмирала поднимался в Киле на борт царской яхты «Штандарт» с огромным букетом белых роз, или их совместные, с богатыми трофеями охоты? «Как только подали сходни, – писал очевидец тех событий, – император, зажав в сухой руке цветы[116], вошел на палубу и сердечно обнялся с государем. По-видимому, оба императора были душевно рады встрече. Как всегда, императрица обнималась с кайзером, и высокие родственники удалились в царскую рубку»[117].

Конечно, морские офицеры не знали, о чем беседовали их монархи. Но смею предположить, что уж точно не о подготовке к войне друг с другом. Тогда Николай II еще вполне доверял брату Вильгельму. Полагаю, взаимным заверениям в вечной любви и привязанности не было конца: «Ворота шлюза широко распахнулись, с юта показали “чисто за кормой”, и яхта рванула и тихо вышла из шлюза, под звуки “Боже, царя храни”, “Wacht am Rhein”[118] и многочисленные “хохи” свеженьких фрейлин, добрых фрау и почтенных бюргеров, стеной стоявших на откосах [Кильского] канала[119]. Великолепные разъезды бессмертных гусар полевым галопом начали конвоировать яхту по берегам канала. Через известные промежутки времени разъезды эти сменялись кирасирами, уланами, и ехавшие за ними в автомобиле фельдъегеря нашего двора сейчас же передавали офицерам и солдатам ордена и медали от нашего Государя. С их величествами шла вся семья принца Генриха[120]. Дети были очень дружны и все время бегали по яхте, со страхом ожидая прохода под мостами»[121].

Император Всероссийский Николай II и принц Уэльский Георг

1909

[Из открытых источников]

Но такова монаршая дружба: от любви до войны один шаг, а может быть, и меньше. Пройдет всего несколько лет, и тысячи их верноподданных, бывшие свидетелями этой братской встречи двух императоров и с таким энтузиазмом кричавшие «ура» и «хох», с не меньшим энтузиазмом станут убивать и калечить друг друга. И тут выяснится, что «бессмертные гусары» вполне обычные люди из плоти и крови…

Безусловно, вопреки всем немецким заверениям в любви и преданности вечной дружбе, Николай II с каждым годом все меньше и меньше доверял Вильгельму II. Уж больно много было признаков того, что заматеревшая Германия будет не слишком покладистым соседом в будущем, несмотря на все родственные связи двух монархий. А потому креп англо-франко-русский союз. Демонстрировалась готовность сотрудничать в военном плане.

А может, императору вспомнились и незабываемые дни, проведенные в гостях у дядюшки Берти или Эдуарда VII (кому как больше нравится). И здесь, у берегов «туманного Альбиона», его встречали с огромной помпой. И вновь не случайные люди, а члены семьи.

Смею предположить, зрелище единства и величия суверенов двух монархий получилось незабываемое: «На громадном портсмутском рейде императорскую яхту встретил весь английский флот, построенный в каре. На нем было более тридцати английских адмиралов. Здесь же яхту государя встречал король Георг V на своей яхте “Виктория и Альберт” и, пропустив “Штандарт” вперед, пошел сзади нас» [122].

Конечно, такое не забывается. Или забывается?

Но как можно забыть то единение душ, глубокую взаимную привязанность, которые всегда неизменно демонстрировали эти два отпрыска величайших монархий мира. Ведь задолго до того памятного визита, еще в сентябре 1896 г., недавно взошедший на престол Николай II с супругой посетили Великобританию. Королева Виктория принимала российского императора Николая II с императрицей в королевской резиденции Балморал в Шотландии. Именно тогда одна из придворных дам королевы Виктории написала о Николае II: «Совсем как тощий герцог Йоркский – полная его копия». Понятно, что речь шла о Георге V, который тогда носил титул герцога Йоркского. «Однако что-то более, чем внешнее сходство, объединяло будущего короля Георга V и его русского кузена», – отмечает британский историк. И это душевная близость, а не только родство по крови: «Их привязанность друг к другу была неподдельной, искренней»[123]. Поверим.

Безусловно, поразительное внешнее сходство Николая II и Георга V просто бросалось в глаза[124], хотя уже тогда более наблюдательные современники отмечали и различия. «Принц Уэльский в те дни был действительно поразительно похож на нашего государя, – пишет А. А. Мордвинов. – Одетые в одно и то же платье, они казались бы совершенно близнецами, и их нетрудно было бы смешать, несмотря на более темную окраску волос у принца. Но в интонации голоса, манерах, выражении глаз и улыбке чувствовалась уже большая разница; вероятно, различны были их характеры и привычки. Принц Уэльский, по рассказам придворных, очень любил, как и наш государь, море и моряков; говорили также, что он был очень замкнут и неразговорчив. Последнего я лично не заметил. Во время наших совсем кратких неофициальных встреч он всегда был очень общителен, оживлен и весел»[125].

Не отказал себе в удовольствии уколоть царя, пусть уже и покойного, советский дипломат И. М. Майский, полагаю, скорее, следуя большевистскому ритуалу порицания всего, что связано с «кровавым режимом Николашки». «Пожалуй, в осанке и в выражении лица английского короля было больше уверенности, чем в осанке русского царя», – отметил он в своих воспоминаниях, повествуя о церемонии вручения верительных грамот Георгу V[126].

Здесь же в Балморале в 1913 г. гостила Мария Федоровна – вдова Александра III и мать Николая II. Место ей очень понравилось. «Зубчатые стены замка возвышались над зеленью вековых дубов, казалось, тайны прошлого растворены в здешнем воздухе, а тени знаменитых людей бродят вместе с нами по дорожкам парка. Этот замок невозможно забыть»[127], – писала в своих воспоминаниях сопровождавшая императрицу фрейлина высочайшего двора Зинаида Менгден[128].

Следует отметить, что отношения между Россией и Великобританией накануне войны летом 1914 г. оставались по-прежнему весьма непростыми. Конфликты интересов двух империй в Персии, Афганистане, Индии, Средней Азии никуда не исчезли, хотя их несколько смягчило заключение в 1907 г. Англо-русского соглашения, разграничившего сферы влияния России и Британской империи в Средней Азии. В результате Персию поделили, а Афганистан признали зоной исключительных интересов Англии. Несмотря на то, что подписавшие документ российский министр иностранных дел А. П. Извольский[129] и британский посол в Санкт-Петербурге[130], как водится, обменялись крепким рукопожатием и заверили друг друга в чистоте помыслов, подозрительность британцев насчет намерений России в Афганистане никуда не делась. Между Российской и Британской империями в предвоенный период установились отношения, которые современный американский историк Розмари Томпкинс образно характеризует как годы «нелегкой дружбы»[131]. Что ж, Великобритания была готова «дружить» с Россией и даже сражаться на одной стороне, но только до того момента, пока эта дружба не вела к укреплению позиций некомфортного союзника на мировой арене.

Определенно, союзник в лице Лондона при царском дворе нравился далеко не всем. Как напишет в своих мемуарах все тот же А. П. Извольский, «совершенно верно, что императрица Александра недружественно относилась к сближению с Англией и высказывала это мнение совершенно откровенно во время моих переговоров по этому поводу с лондонским кабинетом, но в то время она не играла решающей роли в направлении политики, которую она приняла на себя позже, и я никогда не имел основания жаловаться на ее вмешательство в эти переговоры»[132].

Примечательно, что еще 2 августа 1914 г., т. е. до фактического вступления России в войну, Ллойд-Джордж, обедая в узком кругу наиболее доверенных лиц, «жестко настаивал на опасности укрепления России и тех проблемах, которые это обстоятельство создаст, если Россия добьется успеха». И хотя он прямо не сказал «успеха в войне», но из контекста совершенно очевидно, что именно это он имел в виду. «Как вы будете себя чувствовать, если вы станете свидетелем того, как Германия будет побеждена и уничтожена Россией?» – спросил он собеседника. И при этом добавил: «В 1916 г. Россия будет располагать большей по размеру армией, чем Германия, Франция и Австрия, вместе взятые. Франция предоставила русским миллионные кредиты на постройку железных дорог стратегического значения, необходимых для переброски их армий к германской границе. Их строительство будет завершено в 1916 г.».

И Ллойд-Джордж был не одинок в своем подозрительном отношении к России. Так, присутствовавший на том ужине генеральный прокурор, главный юридический консультант правительства и член кабинета сэр Джон Саймон[133], вспомнив Крымскую войну – эту родовую травму всей британской аристократии, прямо заявил: «Трехсторонний союзный договор Антанты был ужасной ошибкой. Почему мы должны поддерживать такие страны, как Россия?»[134]

И это сказал не кто иной, как Джон Саймон, уже к тому времени опытнейший государственный деятель, которому еще предстояло сыграть важнейшую роль в формировании британской политики на трех министерских постах – внутренних, иностранных дел и финансов.

Глава 3
А кто решает?

По мере обострения международной обстановки резко активизировалась «финансово-банковская дипломатия». И это неспроста. Ведь недаром считалось, что длительные деловые отношения, густо замешенные на взаимном денежном интересе, создают куда как более доверительную обстановку между партнерами по бизнесу, в отличие от чинных, донельзя забюрократизированных дипломатических контактов. И когда официальные дипломаты расписались в собственном бессилии, признав невозможность договориться, в дело вступили пусть не послы, но уж точно атташе толстых кошельков. Фактически в бой был брошен последний, тайный резерв бюрократии – банкиры.

В конце июля 1914 г. в Петербург с особой миссией прибыл сам Роберт Мендельсон[135], старший из братьев-разбойников, владеющих банком. В общем человек в русской столице более чем известный, к тому же, по верованиям царских аппаратчиков, надежный настолько, что через его компанию закупал золото на десятки миллионов рублей сам Государственный банк, не говоря уже о других операциях. Бизнес придворного российского банкира он унаследовал от своего не так давно ушедшего из жизни отца – самого маэстро, подлинного виртуоза банковского бизнеса Эрнста фон Мендельсона[136]. Еще бы, принадлежавший его семье банк уже с конца XVIII столетия вел операции в интересах российской казны. А век XIX воистину стал порой расцвета их бизнеса, когда через этот берлинский банк потекли миллионы фунтов стерлингов золотом, которые шли на финансирование русской армии в ее заграничных походах 1813–1815 гг. во время войны с Наполеоном I. О, это счастливое время! Клан Мендельсонов, активно взаимодействуя с Ротшильдами, плотно осевшими во всех ключевых европейских столицах, хорошо погрел руки на русских облигациях и сложных схемах финансирования победоносных русских армий, увы, испытывавших постоянный, непреходящий недостаток только в одном – звонкой монете. Да и русско-японская война обернулась для Мендельсона золотым дождем, когда он «снял» с займа, предоставленного России в апреле 1905 г., 7 % со всего тела кредита. Это был настолько бесстыдный грабеж, что французские банкиры едва не подавились слюной от зависти и долго не могли успокоиться, пребывая в чрезвычайном раздражении от успеха конкурента[137]. Естественно, в этом вопросе никак не обошлось без содействия министра финансов Коковцова[138].

Итак, уже не очень молодой, но еще энергичный Мендельсон в первую очередь направился к старому знакомому Барку, согласие которого получил еще ранее, направив телеграмму от имени банка из Берлина. Поначалу оба предались ностальгическим воспоминаниям о тех временах, когда Роберт в знаменитой «зеленой комнате» – этом почти священном месте для всех сотрудников банка – посвящал Петра в тонкости европейского банковского бизнеса. Благо Барк, будучи выпускником престижной немецкой гимназии Анненшуле в Петербурге, владел немецким, как родным. Хотя какой язык был для него родным, судить трудно. То ли Петр Львович оказался не в настроении либо почему-то тяготился этими, казалось бы, приятными для обоих днями, то ли Мендельсон уж слишком настойчиво намекал, что его и Барка связывают особые отношения, но российский министр финансов постарался как можно скорее перейти к сути вопроса. Посетитель намек понял, стремительно свернул мемуарную часть и, явно для отвода глаз, незамедлительно поведал, что германские банкиры готовы распространять русский железнодорожный заем, благо денежное положение в стране этому благоприятствует. Но, как всегда, есть нюансы, ибо «политическое положение исключительно тревожно». И здесь он начал «частным образом и строго конфиденциально» излагать главное, поскольку «мы знаем друг друга с давних пор».

Владимир Николаевич Коковцов

[Из открытых источников]

Мендельсон прочно усвоил, что должен сказать русскому министру, ведь буквально накануне его тщательно проинструктировал лично светило германской дипломатии, статс-секретарь по иностранным делам Готлиб фон Ягов[139]. Четко придерживаясь полученных директив, Мендельсон сообщил Барку, что германские финансовые круги, как и публика в общем, «были всегда настроены за сохранение хороших отношений с Россией» и, как результат, «существенные интересы России и Германии нигде не сталкиваются». А посему дело за малым: для укрепления и сохранения этих «хороших отношений» от России требуется совсем немногое – отказаться от союза с Францией и поддержки Сербии в конфликте с Австро-Венгрией. Понятно, что до разрешения ситуации ни о каком размещении займа речь идти не может.

Конечно же, Петр Львович незамедлительно разоблачил (для себя, разумеется) Мендельсона: тот, хотя и уверял, что говорит «совсем частным образом», явно исполнял поручение германских властей. А посему сообразно своему должностному положению профессионального финансиста Петр Львович вежливо, но твердо и прямо указал визитеру на дверь, пояснив, что эти вопросы его «совершенно не касаются» и Мендельсону следует повидать министра иностранных дел Сазонова[140]. Подобный совет выглядел несколько издевательским, ибо последний был хорошо известен как ярый англофил. Конечно, всю эту историю о принципиальности нашего героя мы знаем только со слов самого Петра Львовича. Иные версии нам недоступны.

Надо отметить, что банк «Мендельсон и Ко» (Mendelssohn & Co.) до последнего работал с российскими партнерами. В начале июля 1914 г. благовещенское отделение Русско-Азиатского банка отправило в его адрес бандероль с золотом стоимостью 128 202 руб. в качестве обеспечения аванса этой кредитной организации[141].

В целом следует учитывать, что Германия во второй половине ХIХ в. устойчиво выступала одним из основных торговых партнеров России, несмотря на возникающие время от времени (надо признать, с обеих сторон) протекционистские инциденты. Вполне естественно, что на этом фоне в 1910–1911 гг. наличность в германских банках почти в 4 раза превышала наличность в английских: 206 млн руб. против 54 млн руб. золотом. «Следовательно, – полагают советские исследователи, – в отношении Германии намеченный курс финансовой политики [на диверсификацию размещения резервов. – С. Т.] проводился недостаточно последовательно. Кроме того, Министерство финансов считало, что из имевшихся в Германии сумм 70 млн руб. были предназначены для платежей по военным заказам, а 30 млн руб. поступали в уплату за покупаемое банкирским домом Мендельсона золото, поэтому золотая наличность в Германии должна была уменьшиться на 100 млн руб.»[142].

Петр Львович Барк

[Из открытых источников]

Но войны ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Санкт-Петербурге никто не ожидал. Россия хотя и готовилась к ней, но делала это недостаточно усердно. Тем более что незадолго до начала боевых действий в целях экономии по требованию министра финансов Коковцова, дабы освободить склады, были распроданы и раздарены миллионные запасы винтовок, а резерв боекомплекта на одно полевое орудие определен в размере расхода японской кампании – 720 снарядов. В итоге перед войной имели 850– 1 000 снарядов на одно 76-мм орудие. Полагали, на короткую и, разумеется, победоносную войну хватит [143].

Но все эти проблемы, похоже, особо никого не тяготили, даже военного министра. Впоследствии сам военный министр Сухомлинов[144] признавался, что всего за неделю до начала войны, направляясь 25 июля 1914 г. по срочному вызову царя на совещание в Красное Село, «не испытывал никакого предчувствия относительно надвигающейся катастрофы»: «Я знал личное миролюбие царя и не получил никакого извещения о предмете предстоящего заседания»[145]. А ведь речь пошла фактически о непосредственной подготовке к войне, о начале мобилизации! А военный министр не захватил с собой не то что начальника Генерального штаба, но даже дежурного адъютанта. Однако все это не помешало Сухомлинову, завершая рассказ о том памятном совещании, написать: «В 1914 г. армия была настолько подготовлена, что, казалось, Россия имела право спокойно принять вызов. Никогда Россия не была так хорошо подготовлена к войне, как в 1914 г.»[146]. Хотя, безусловно, военный министр Сухомлинов не мог не знать, что тяжелой артиллерии и боезапаса к ней катастрофически не хватало: каждая германская дивизия имела 14 батарей, в то время как наша только семь. Но в подавляющем большинстве настроение царило такое: чего не хватит – купим. Золотой запас позволяет если не все, то многое.

В высших сферах российской власти, особенно среди дипломатов, летом 1914 г. все же преобладали шапкозакидательские настроения. Так, посол России во Франции «Извольский на всех перекрестках заявляет, что Россия готова к войне и что война неизбежна. Какая глупость, даже если это правда!»[147] Это запись из дневника британского посла в Париже знаменитого Фрэнсиса Берти, более известного как лорд Берти[148]. И сделана она 31 июля 1914 г., т. е. в последний день мира в Европе.

Но совсем иначе реагировали простые люди, которые, в отличие от политиков, куда острее чувствовали угрозу надвигающейся опасности. Наученные горьким опытом последней войны с Германией, когда пруссаки вплотную подошли к Парижу, горожане кинулись спасать свои кровные. Уже к 4 часам утра 29 июля перед штаб-квартирой Банка Франции, известной как Тулузский отель (Hotel de Toulouse), собралась толпа в 30 тыс. чел., жаждущих обменять бумажные деньги на звонкую монету; очередь растянулась почти на два километра – мимо Пале-Рояля и далее по улице Риволи к саду Тюильри[149]. В Банке Франции не оробели и сообщили, что готовы «продолжать выплачивать золото столько, сколько понадобится». Увы, сдержать это смелое обещание не удалось…

Следует отметить, что Банк Франции подошел к началу войны с хорошим запасом прочности: к концу июля 1914 г. резервы золота в слитках в его хранилищах превышали 800 млн долларов. И произошло это именно благодаря его гувернеру: еще «в 1897 г.[150] его новый управляющий Жорж Паллен[151] собрал своих подчиненных и сказал, что банк должен быть готов к “любым непредвиденным обстоятельствам”, имея в виду войну против Германии. При Паллене Банк Франции начал неустанно наращивать запасы золота. Каждый раз, когда золотые резервы Рейхсбанка увеличивались, Банк Франции оказывался на шаг впереди него – своеобразная гонка вооружений, объектом которой было золото»[152].

Не произвело особого впечатления начало войны и на русского императора. По-моему, Николай II отнесся к этому чрезвычайному событию не то что спокойно, а, скорее, равнодушно. 19 июля (ст. ст.) 1914 г. он записал в дневнике: «После завтрака вызвал Николашу[153] и объявил ему о назначении верховным главнокомандующим впредь до моего приезда в армию… Погулял с детьми. В 6 ¹/₂ поехали ко всенощной. По возвращении оттуда узнали, что Германия нам объявила войну. Обедали… Вечером приехал анг[лийский] посол Buchanan[154] c телеграммой от Georgie. Долго составлял с ним вместе ответ. Потом видел еще Николашу и Фредерикса[155]. Пил чай в 12 ¹/₄»[156]. И все! Я понимаю, отложились в памяти важные встречи: с послом Великобритании, новоназначенным верховным главнокомандующим. Но при чем здесь посещение министра двора, далеко не самого важного чиновника, в столь ответственный момент, или надо было уточнить срочный порядок пополнения запасов императорской винотеки, пока у поставщиков не все расхватали?

Как писал в своей статье «Почему Россия вступила в войну» в октябре 1914 г. известный британский военный корреспондент Эмиль Диллон[157], «финансовая и военная политика России была ориентирована на стабильный мир. Три хороших урожая подряд, два из которых были необычно обильными, придали мощный стимул развитию торговли и промышленности. Финансовая ситуация была отличной. Денег было предостаточно во всех отраслях, и только относительно незначительная их часть [выделено мною. – С. Т.] тратилась на армию и флот»[158].

Об этом же пишет в своих воспоминаниях и сам Сухомлинов: «С 1906 года со дня на день выяснялось враждебное отношения Коковцова к бюджету военного ведомства. Когда после японской войны было заявлено, что на восстановление армии требуется два миллиарда рублей, он ответил, что можно требовать и 20 миллиардов, но страна дать их не может: “Из Невы и невского воздуха денег сделать нельзя”[159]. Действенных же шагов для восстановления финансов он, однако, предпринять не смог»[160]. О, мягко выражаясь, натянутых отношениях Сухомлинова и Коковцова, говорившего о военном министре не иначе как о «злополучном для России человеке»[161], хорошо знал весь чиновничий мир, да и сам император.

Мне трудно судить, кто из министров был более прав или не прав. При ограниченных внутренних финансовых ресурсах объемы внешней задолженности России уже тогда росли, как на дрожжах: если государственный долг на конец министерства Вышнеградского[162] в 1892 г. составлял 4,905 млрд руб., то к моменту, когда С. Ю. Витте покинул пост министра финансов в 1903 г., – 6,679 млрд руб.[163] Коковцов получил непростое наследство. Однако, к нашей удаче, оба министра оставили воспоминания, поэтому читатели могут сами составить представление по данному вопросу. К сожалению, из-за возникшей взаимной неприязни именно этот министр финансов, как, следует признать, и большинство его предшественников, был лично особо заинтересован в сокращении военных ассигнований со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Знал ли об этих проблемах Николай II? Безусловно да. Но насколько глубоко вникал в суть проблемы – мне не известно. Почему же так происходило? Один из возможных вариантов ответа на этот вопрос находим в воспоминаниях человека, близко стоявшего к императору в течение многих лет, но буквально накануне войны впавшего в немилость. «Конечно, мои разногласия с Сухомлиновым, а тем более мои настойчивые заявления о том, что в военном ведомстве у нас далеко не благополучно, были ему [царю. – С. Т.] неприятны, а при сравнительно частом их повторении и просто докучали», – отмечал Коковцов. Но главное: «Они лишали государя иллюзии в том, что было наиболее близко его сердцу»[164].

Так вот, полагаю, суть в том, что для Николая II самым болезненным было лишиться именно иллюзии могущества русской армии, иллюзии, что удалось преодолеть позорное состояние, в которое погрузилось российское общество после поражения в русско-японской войне. Этим Николай II во многом напоминает мне своего великого предка Николая I, пережившего тяжелейшее духовное потрясение после того, как стала очевидной полная неподготовленность России к Крымской войне 1853 г. Ведь императора десятилетиями убеждали в непобедимой военной мощи России, «блестящем состоянии дел» в армии, и он свято в это верил. А потом в одночасье его лишили этой иллюзии, которой он жил, ради которой дышал и упорно трудился, и могущественный монарх потерял интерес к жизни, он просто отказался дышать в новой, удручающей реальности, ведь еще так свежи оставались воспоминания о блистательной победе над Наполеоном I и мировой славе России. И вот теперь примерно в подобный капкан иллюзий могущества собственной империи попал и Николай II.

Но оставим гадания и вернемся к фактам. Реальность была безжалостна.

15 августа 1914 г. британские экспедиционные силы в составе 6 пехотных дивизий и 5 бригад кавалерии, организованные в два корпуса, пересекли Ла-Манш и начали высадку во Франции.

Но в Лондоне хорошо знали, что для войны нужны не только, по образному выражению Наполеона I, «большие батальоны», а в первую очередь золото. И еще до того, как первый британский солдат сошел с трапа корабля на французский берег, Банк Англии приступил к лихорадочной мобилизации золотых ресурсов, пылесося драгоценный металл во всех краях империи и за границей. В первую очередь взор лондонских банкиров обратился на Канаду. И пока в Санкт-Петербурге пребывали в расслабленном ожидании вестей о великих победах на фронте, англичане гребли все: американский золотой доллар, слитки, японскую золотую иену. Уже 12 августа 1914 г. на счет Банка Англии в Оттаве поступила первая партия золота от компании «Риддер, Пибоди и Ко»[165], а затем и из Имперского банка Канады[166]. В дальнейшем активизировались поставки золотой монеты в интересах Банка Англии из Нью-Йорка: если в сентябре 1914 г. ее было закуплено на 8,16 млн долл., то в октябре уже на 43,476 млн долл. В один день компания «Дж. П. Морган и Ко» (Messrs. J. P. Morgan & Co.) продала золота на 10,8 млн долл. Из 288 поставок 166 пришлись на Нью-Йорк, 39 – на Бостон, 21 – на Филадельфию, 20 – на Чикаго, 16 – на Сан-Франциско. Незначительные партии приходили также из Австралии через Сингапур и с приисков Бразилии. Пока курс фунта стерлингов к доллару США держался и покупать золото было выгодно, поставщикам выплатили в пересчете на британскую валюту 21,4 млн ф. ст. Всего к концу 1914 г. удалось получить 5 073 944 унции в пересчете на чистое золото на сумму около 105 млн долл.[167] Но это никак не могло удовлетворить аппетиты Лондона. Начался лихорадочный поиск новых источников желтого металла. И, как всегда в сложной ситуации, вспомнили о большой «молочной корове», как еще в XVIII в. британские купцы прозвали Россию.

А в США среди бизнесменов царило приподнятое настроение. Все хорошо понимали: большая война означает большие продажи. А купить можно будет только у Америки – у Европы нет иного выхода. Четко подметив эти настроения, 15 августа 1914 г. наиболее авторитетное деловое издание «Уолл-стрит джорнел», та газета, которую только и читают на бирже Нью-Йорка, цинично, но не без доли юмора, заметила: «По воскресеньям христиане слушают проповедников, молящихся за ниспослание мира, и на следующий же день высылают представителей в воюющие державы, чтобы посмотреть, нельзя ли продать им что-нибудь еще, чтобы продлить войну»[168].

Тем временем русская армия, спасая союзников от полного разгрома во Франции, 17 августа 1914 г. начала наступление в Восточной Пруссии. Но еще 8 августа наштаверх генерал Янушкевич[169] телеграфировал генералу Жилинскому[170]: «Нам необходимо готовиться к энергичному натиску при первой возможности, дабы облегчить положение французов»[171]. Хотя оба военачальника не скрывают своего пессимизма насчет перспектив этой операции, а «генерал Жилинский, главнокомандующий северо-западным фронтом, считает, что всякое наступление в Восточной Пруссии обречено на верную неудачу»[172], русские войска под давлением союзников вынужденно переходят в решительную, кровавую атаку.

18 августа 1914 г. посол Франции Морис Палеолог[173] телеграфировал из Санкт-Петербурга: «Фантастический энтузиазм толпы, – замечает наш посол, – свидетельствует о том, в какой мере эта война популярна в России»[174]. Это был единственный повод для радости у президента Франции. «Да послужит этот фанатизм, эта популярность так долго, как этого потребуют интересы союза», – отметил он в своем дневнике[175].

Но взрыв патриотизма в российской столице аукнулся всеобщей паникой в Париже. Все началось с того, что в тот же день, 18 августа 1914 г., состоялось совещание премьер-министра Ж. Вивиани[176] с министром финансов Жозефом Нулансом[177], управляющим Банком Франции Ж. Палленом и директорами крупнейших банков, на котором обсуждали, как «улучшить условия кредита» во время войны[178].

Но для банкиров прозвучал сигнал тревоги. Немедля ни минуты, уже вечером 18 августа 1914 г., «когда захватчики были еще в двух сотнях миль, в Брюсселе, Банк Франции воплотил в жизнь план, разработанный на случай чрезвычайной ситуации. Не зря Париж за предыдущие 100 лет трижды оказывался в руках неприятеля. Его золотые резервы – 38 800 золотых слитков и бесчисленные мешки с золотыми монетами на сумму 800 млн долларов и весом около 1 300 тонн – были в строжайшей тайне переправлены по железной дороге и на грузовиках в заранее подготовленные безопасные места в горах Центрального массива и на юге Франции. Операция по перевозке огромного количества золота шла без сучка и задоринки, пока один из поездов, перевозящих монеты, не сошел с рельсов в Клермон-Ферране. Чтобы ликвидировать последствия аварии, собрать деньги и не подпускать зевак, понадобилось 500 человек. К началу сентября подвалы Банка Франции в Париже были пусты»[179].

Конечно, информация об эвакуации золотого запаса республики не могла не взбудоражить местные деловые круги: французский финансовый рынок затрещал, все переполошились. Благо народ хорошо помнил ту сумму, в которую обошлось поражение в войне 1871 г. с Пруссией: 5 млрд золотых франков контрибуции.

Но оказалось, что немцы куда проворнее, чем думали в Париже, и 20 августа 1914 г. они занимают Брюссель. В Париже все заговорили о скором поражении. Было очевидно, что у правящей верхушки нарастает чувство неуверенности в собственных силах, переходящее в откровенную панику. «Мы разбиты…» – записал президент Франции Р. Пуанкаре[180] в своем личном дневнике 24 августа 1914 г.[181] А 30 августа новое подтверждение скорого краха французской обороны: немецкие аэропланы появляются над Парижем. Казалось бы, выхода нет…

И среди этого хаоса только одна добрая весть вдохновляет французского президента. И приходит она из Санкт-Петербурга[182]. «В одном практическом вопросе русский министр финансов Барк выступает с очень конкретными проектами, – записывает Пуанкаре в своем дневнике в эти трагические дни августа 1914 г. – Он самым энергичным образом настаивает на том, чтобы мы облегчили французским держателям русских ценных бумаг получение наличными по их купонам. Россия, говорит Палеолог, более, чем когда-либо, заинтересована в том, чтобы доказать непоколебимость своего кредита. Он требует поэтому учреждения во Французском банке специального фонда. Корреспонденты русского казначейства должны вносить в этот фонд суммы, равные полученным ими процентам за каждый месяц прошлого года. Французский банк будет непосредственно обслуживать уплату процентов по займам. Ввиду моратория банк для пополнения необходимых средств должен прийти на помощь упомянутым корреспондентам путем учета под гарантией русского правительства. Другими словами, Россия требует от Французского банка факультативных авансов, которые, несомненно, станут фактом и, быть может, будут расти. Но как отказать? Как оставить неоплаченными во время начавшейся теперь войны купоны, которые во Франции являются доходом столь многих крестьян и мелких буржуа?»[183] Конечно, ну как тут откажешь?

В этой ситуации единственным спасением виделась Россия. «У Англии была идея, несколько фантастическая, – сделал запись в своем дневнике Пуанкаре уже 31 августа 1914 г., – потребовать от России, чтобы она послала нам через Архангельск три армейских корпуса; она предлагала перевезти эти войска на британских кораблях»[184].

Да, не прошло и месяца с начала войны, а союзники уже стали испытывать острое желание спрятаться за спиной русского солдата. При этом британцы, верные себе, решили, как и в наполеоновские войны, прибегнуть к проверенной практике: немного платить, предоставлять транспортные корабли, но стараться держаться подальше от вражеских штыков. И ни Париж, ни Лондон не волновало, что наступательный потенциал русской армии, особенно в плане боеприпасов, на исходе. 28 августа 1914 г. военное ведомство получило первые сообщения из ставки верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича о том, что снарядов не хватает: «Расход орудийных патронов чрезвычайный. Резерв патронов совершенно недостаточен. Положение критическое», – доносили с фронта. Просили отправлять любые партии, даже отдельными вагонами.

Но ни французский президент, ни Генеральный штаб Франции не знали, что через пять дней после ошеломляюще быстрого захвата Брюсселя, а именно 25 августа 1914 г., опасаясь полного разгрома своих войск в Восточной Пруссии, начальник немецкого полевого Генерального штаба генерал-полковник Мольтке[185] отдал приказ снять с направления главного удара на Западном фронте два армейских корпуса и безотлагательно перебросить их на восток.

Вынужденная перегруппировка сил между Западным и Восточным фронтами значительно ослабила наступательный удар германских войск и способствовала успеху англо-французских сил. Многие историки считают, что наступление русских армий тогда, летом 1914 г., предопределило дальнейший ход войны и спасло Францию от неминуемого поражения. За это было заплачено дорогой ценой: гибелью в Восточной Пруссии 2-й армии генерала Самсонова[186], в том числе и жизнью самого командующего. А как же отреагировали на новость об этой трагедии некоторые высшие чиновники России? «После некоторого молчания он продолжает простым тоном: “Мы должны были принести эту жертву Франции, которая показала себя такой верной союзницей”»[187]. «Он» – это министр иностранных дел России Самсонов, а записал его слова посол Франции. Это к тому, чтобы вы, дорогие читатели, принимали во внимание, когда будете знакомиться с дебатами в российском кабинете по поводу вывоза золота за пределы страны.

«Россия не могла оставаться глухой к голосу союзника, столица которого была под угрозой врага, и армии Самсонова был отдан приказ наступать»[188], – так, с патетикой, отреагирует на эти события посол Бьюкенен. Но самопожертвование русских совершенно не мешало Лондону проявлять глухоту к их просьбам, когда англичанам было выгодно прикинуться страдающими от этого недуга. Этакая избирательная глухота…

А на Западном фронте, несмотря на всю официальную браваду Парижа, дела у французов шли из рук вон плохо. Мощный каток немецких корпусов нанес удар такой силы, что фронт союзников затрещал. Только на Марне французская армия потеряла 250 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными.

Свои провалы на фронте высшее командование французской армии сваливало на рядовых солдат, которые якобы не хотят стойко держаться в обороне. 1 сентября 1914 г. военный министр Э. Мильеран[189] издал директиву, коей запрещалось командирам частей передавать на рассмотрение правительства ходатайства о смягчении приговоров военных трибуналов по делам об упадке боевого духа. При этом президент Франции демонстративно отказался от своего конституционного права помилования в отношении осужденных на смерть военнослужащих. В войсках воцарился террор, когда солдат и младших офицеров расстреливали только для публичного примера, чтобы поднять пошатнувшийся авторитет высшего командования.

Но эти строгости не помешали правительству республики 2 сентября выехать, а точнее, бежать из Парижа в Бордо (правительство Франции вернулось в столицу только в начале 1915 г.). Решил не отставать от своих министров и президент Пуанкаре (хотя я не уверен, кто драпанул первым).

По воспоминаниям же самого французского президента, его скромное и вполне понятное французскому сердцу желание быть подальше от войны и связанных с нею опасностей жители столицы восприняли едва ли не с восторгом. Они, пишет он, «приветствуют меня на тротуарах предместья Сент-Гоноре, кричат мне: “До скорого свидания!”»[190] Но это ли парижане кричали вслед убегающему президенту? Просто Пуанкаре, вероятно, не все расслышал.

Конечно, на солнечном юге Франции было куда комфортнее. «Здесь незаметно никаких ужасов войны, нет раненых и нет несчастных беженцев из занятых областей», – зафиксировал свои впечатления о Бордо 9 сентября 1914 г. все тот же лорд Берти[191].

По-видимому, Пуанкаре в дальнейшем очень угнетал этот эпизод с оставлением столицы в момент опасности. Так, его супруга в ходе встречи уже в Париже, куда президентская чета опять-таки вернулась вслед за кабинетом, в феврале 1915 г. с российским министром финансов уделила очень много внимания обстоятельствам того отъезда. «Мне казалось, – отметил П. Л. Барк, – что она своим рассказом хотела объяснить, почему президент уступил настояниям правительства и согласился переехать в Бордо, и она как бы оправдывалась за стремительность такого переезда, который был похож на бегство»[192].

Итак, кругом паника и разгром. Виновата, конечно, во всем Россия. «…Требуется полное напряжение наших сил против Германии, именно в настоящий первый период войны, – пишет 17 сентября посол России в Париже Извольский. – Между тем, как будто выясняется, что мы не выставили против Германии всех этих сил, которыми мы можем располагать при сложившихся благоприятных обстоятельствах – нейтралитете Румынии и Турции и союзе с Японией… Я не считаю себя вправе умолчать об этой критике и не предупредить вас о назревающем, может быть, недоразумении, чтобы не сказать противоречии, между нами и французами, которые убеждены, что в настоящую минуту Франция почти одна выдерживает натиск германского колосса. Недоразумение это следует непременно рассеять и дать французам уверенность, что мы увеличиваем наши силы на германской границе с надлежащей интенсивностью»[193].

Предельно быстро с началом боевых действий стало понятно: ни вооружения, ни боеприпасов императорской армии критически не хватает. Пока были снаряды, наступали успешно – русская артиллерия действовала весьма эффективно. Это признавали и иностранные военные наблюдатели, посещавшие фронт в 1914 г. «Русская артиллерия, – писал 26–30 октября 1914 г. с передовых позиций из района Варшавы корреспондент газеты “Дейли телеграф” Бернард Пэрс[194], – работает с высокой точностью и эффективно. Русская пехота после артиллерийской подготовки переходит в атаку, прорывая позиции… Моральный дух солдат очень высок. Их переполняет высокое чувство доверия к своей артиллерии, хотя с российской стороны в количественном отношении число полевых орудий, приходящихся на одно подразделение, уступает аналогичному показателю у немцев и австрийцев». Он также отмечал, что население оставленных противником районов радостно встречает российские войска. Особо тронуло англичанина то, что один из сибирских полков, несмотря на большие потери и гибель своего командира, долго не отвечал на пулеметный огонь с крыши церкви. Набожные сибиряки не могли стрелять по святому месту[195].

Конечно, какие-то меры по поиску оружия стали предприниматься российским военным ведомством уже буквально в первые недели войны. Бросились купить – англичане, как главные союзники, потребовали тут же золото в качестве обеспечения платежеспособности по сделке. В Петрограде призадумались. Умерив гордость, даже обратились за помощью к недавнему противнику, а теперь формально союзнику – Японии. Однако японцы встретили эту просьбу настороженно. Еще бы, взаимные обиды трудно забыть, когда многие военные с обеих сторон участвовали в недавней русско-японской войне. Взаимная подозрительность сохранялась. С началом войны 1914 г. японский разведчик, специалист по России, генерал Мотодзиро Акаси[196] требовал начать как можно скорее операцию по захвату немецких колоний в Азии, в первую очередь великолепной военно-морской базы в Циндао – главного форпоста Германии, опасаясь, что в противном случае их «оккупируют русские после победы над Берлином»[197].

А в Лондоне времени не теряли: уже 26 сентября 1914 г. министр иностранных дел Э. Грей[198] прислал своему визави в Санкт-Петербурге С. Д. Сазонову официальный меморандум, в котором английское правительство соглашалось открыть кредит в 20 млн ф. ст. при условии высылки Россией физического золота на 8 млн ф. ст. в Великобританию[199]. Объяснение давалось простое и незатейливое: необходимо сохранить на достаточном уровне золотые резервы Банка Англии, гарантировав тем самым стабильный курс английского фунта стерлингов. А это, нажимал британский министр, критически важно для всех стран Антанты и их союзников[200].

Однако даже если исходить из официальной английской статистики, то обеспечение выпуска бумажных денег и после начала войны оставалось в Великобритании вполне адекватным. Так, по данным на 2 сентября 1914 г., вся эмиссия бумажных денег свыше установленного законом лимита в 18,45 млн ф. ст. покрывалась золотом в соотношении 1:1. При этом сам резерв эмиссионного департамента Банка Англии за указанный срок вырос на 8,5 млн ф. ст., т. е. точно на такую же сумму, что и масса бумажных банкнот[201]. Более того, действуя на опережение и предвидя необходимость пополнения резервов иностранной валюты, Банк Англии уже 10 августа 1914 г. заявил о готовности покупать у любых продавцов золото в слитках по цене 77 шил. 6 пенсов за стандартную унцию, а американскую золотую монету – по 76 шил. ¹/₂ пенса за стандартную унцию. Чуть позже согласились приобретать и золотую монету японского чекана по 76 шил. за 1 унцию[202].

Конечно, в охваченной патриотической горячкой первых недель войны стране вопрос столь внезапного требования союзника о высылке золота не мог не вызвать острую дискуссию в кабинете. Возмущению министров коварством англичан не было предела. А вот Барк, несмотря на всю яростно патриотическую риторику с его стороны, с самого начала занял соглашательскую позицию. «Сейчас вопрос о компромиссе: золото – обязательства, – изворачивался он, понимая все непопулярность своего предложения. – Надо до 15 млн фунтов стерлингов кредита, а ¹/₂ обеспечить золотом в натуре… Сейчас 12 миллионов фунтов стерлингов, причем мы должны 8 млн натурой… Есть английский крейсер в Архангельске для конвоирования. Прошу полномочия ускорить переговоры и решить»[203].

Сановники кряхтели, шипели и противились. Но и Барк не уступал. 1 октября 1914 г. на заседании правительства он вновь поднял «вопрос об учете краткосрочных обязательств в Лондоне». И, действуя в привычном для себя стиле, сам сформулировал для себя поручение, которое было удобно всем членам кабинета, ибо снимало с них всякую ответственность, позволяя им сказать себе, что не они в конечном итоге принимали решение о судьбе золотого запаса России. Барк, не мудрствуя лукаво, предложил обтекаемую и беззубую формулировку: «Направить по соглашению министра финансов и министра иностранных дел»[204]. И правительство, выдохнув с облегчением, обреченно согласилось.

Не вызывает удивления тот факт, что министры финансов и иностранных дел быстро пришли к соглашению: золото отгрузить. На это им не потребовалось много времени.

Если же судить по воспоминаниям Барка, то картина его героического противостояния британским притязаниям на русское золото выглядит как борьба одинокого богатыря с вражеской ратью при «довольно равнодушном» отношении других членов Совета министров. Сам он помнит (или делает вид, что помнит) свою пламенную речь так: «…Требование же Англии о высылке ей крупной партии золота в самом начале войны колеблет фундамент нашего денежного обращения и не может быть рассматриваемо как благоразумный акт со стороны союзной державы, заинтересованной, казалось бы, в том, чтобы финансовое наше положение оставалось прочным для доведения войны до победного конца». А что же министр иностранных дел? Его-то Барк и выставляет главным проводником английской идеи прикарманить державное золото. «С. Д. Сазонов, – пишет (по памяти?) Барк, – возражал мне, указывая на то, что Англия предложила нам такую помощь, которая для нее является посильной, и находил вполне правильным, чтобы мы из своего большого золотого запаса подкрепили незначительный сравнительно золотой фонд Английского банка, тем более что Англии придется открывать дальнейшие кредиты союзным странам; и посему британское правительство должно с большой заботливостью охранять свое финансовое равновесие»[205].

Лично у меня подобное изложение Барком своей позиции вызывает определенное недоверие, хотя бы по выбору им выражений[206]. Дело в том, что сама расхожая фраза «война до победного конца» вошла в привычный обиход значительно позже. Тогда, в сентябре 1914 г., пока еще мало кто сомневался в неизбежности победы союзников, и говорить о «войне до победного конца» было просто неуместно. Но это мои рассуждения. И все же ни документы, доступные мне, ни записки участника заседаний Совета министров А. Н. Яхонтова[207] не подтверждают яростной борьбы Барка с соглашателем Сазоновым, что, в принципе, не помешало ему именовать последнего «большим англофилом» и всячески подчеркивать, «что Сазонов находится под полным влиянием англичан»[208].

Но главное в том, что буквально через считанные недели британские крейсера с грузом золота отошли из Архангельска. А ведь сам вопрос доставки, погрузки, согласования условий страховки столь огромной партии драгоценного груза требовал немало времени. Так как же развивались события на самом деле?

Пока в Петрограде русские высшие чиновники состязались в красноречии, в Лондоне шла тщательная проработка условий сделки. Уже 24 сентября 1914 г. постоянный секретарь Казначейства – заместитель министра финансов Джон Брэдбери[209] направил заместителю главы МИД Великобритании письмо следующего содержания (поскольку это основополагающий документ, положивший начало всей эпопее по выдавливанию из России ее резервов золота, приведу его почти полностью)[210]:

Насколько известно господину министру сэру Эдуарду Грею, в настоящее время ведутся переговоры о том, чтобы российское правительство выпустило заем для размещения на Лондонской бирже. При этом подразумевается, что правительство России хочет получить кредит в Лондоне на сумму в 20 млн фунтов стерлингов для выплаты процентов по российским внешним займам, финансирования покупок российского правительства на английской бирже и обеспечения возможности российским членам биржи, желающим ремитировать[211] деньги в Лондон, оплатить их задолженности в отношении как старых, так и новых финансовых операций. Лорды-уполномоченные Казначейства его величества [е. в. далее] понимают, что выпуск такого займа в условиях современного состояния финансового рынка невозможен без содействия правительства е. в. Намереваясь способствовать этой операции, они будут рады, если сэр Эдуард Грей представит следующие предложения на рассмотрение правительства России.

Их светлости предлагают, чтобы сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом была доставлена из России в Банк Англии, по получении которой банк предоставит кредит правительству России на эту сумму, а правительство е. в. в этой связи будет время от времени проводить дисконтирование по российским казначейским векселям на последующую сумму в 12 млн фунтов стерлингов в связи с тем, что средства будут требоваться в течение 12 месяцев.

Предлагается, чтобы эти векселя были представлены в фунтах стерлингов, подлежали оплате в Лондоне и имели срок действия, не превышающий 12 месяцев, и что ставка дисконта будет определяться на базе ставки, по которой правительство е. в. время от времени имеет возможность занимать деньги для собственных нужд. Таким образом, правительству России будут предоставлены все преимущества, которые может дать влияние правительства е. в. на Лондонской бирже.

Темой обсуждения по этому соглашению должен стать вопрос о том, что из общей суммы кредита примерно в 20 млн фунтов стерлингов, которые таким образом будут в распоряжении правительства России, 8 млн фунтов должны использоваться на цели, связанные с развитием торговли и промышленности, т. е. чтобы дать возможность российским биржевикам осуществить переводы своим английским кредиторам. Кроме того, оставшаяся сумма примерно в 12 млн фунтов стерлингов должна быть предназначена исключительно для выплат по купонам российских внешних обязательств (внешнего долга) и процентов по прочим внешним обязательствам российского правительства, которые выплачиваются в Лондоне, а также финансирования закупок российского правительства на британском рынке. Правительство е. в. не готово рассматривать варианты, когда какая-то часть кредита будет использована на цели ремитирования в Россию или финансирования российских закупок за пределами Соединенного Королевства. Это единственная причина, по которой правительство е. в. считает возможным предоставление таких благоприятных условий для предложенного выше займа.

Сумма в 8 млн фунтов стерлингов золотом будет, естественно, доставлена в Банк Англии за счет российского правительства, но правительство е. в. должно быть готово обеспечить для золота страхование по доступной цене Управлением страхования военных рисков Великобритании, равно как и обеспечить любую защиту военно-морскими силами, какую в силах правительства предоставить.

Если сэр Эдуард Грей согласен с этими предложениями, их светлости будут рады, если он окажет содействие в их представлении правительству России[212].

Согласно же воспоминаниям Барка, он требовал, чтобы послу России в Лондоне А. К. Бенкендорфу[213] «были даны инструкции добиться открытия кредита на полную сумму в 200 млн рублей, без высылки золота из запаса Государственного банка. По этому поводу Сазонов заметил, что такие инструкции, конечно, могут быть даны графу Бенкендорфу, но, зная характер англичан, он вперед может сказать, что они благоприятных результатов дать не могут, так как полученный от британского правительства ответ, несомненно, серьезно продуман, все обстоятельства строго взвешены и от своей точки зрения англичане не отступят. Я на это возражал, что если вести переговоры с таким убеждением, будто никаких улучшений в предложенных условиях нельзя добиться, то, само собой разумеется, всякие переговоры окажутся безрезультатными и роль России на дипломатическом поприще сведется лишь к получению соответствующих указаний от других великих держав…»[214]

Конечно, можно еще долго продолжать цитировать пламенную речь Барка в его собственном изложении, написанную им через много лет, но и так совершенно очевидно, что автор помнит только то, что хочет, и так, как он это представляет, собственно говоря, подходящим для реабилитации своего имени в глазах потомков. При этом Барк совершенно определенно намекает на англофильство, которым Сазонов «заразился» во время своей работы в российском посольстве в Лондоне сначала в качестве 2-го секретаря в 1890–1894 гг. при после Стаале[215], а затем уже советника в 1904–1906 гг. все при том же Бенкендорфе. Даже назначение в январе 1917 г. Сазонова послом в Великобританию после отставки с министерской должности и смерти Бенкендорфа Барк старательно увязывает с этим его качеством: «Он [Николай II] считал, что ввиду своего англофильства Сазонов будет очень полезен в Лондоне, однако опасался его чрезмерной уступчивости перед англичанами на посту министра иностранных дел»[216]. Совершенно очевидны попытки Барка отвести от себя подозрения со стороны будущих поколений в работе на англичан и отвлечь внимание от собственной персоны, переведя стрелки на другого человека.

Безусловно, я не могу исключать, что оба упомянутые министра были небезупречны в своих «деловых отношениях» с британцами. Вот, например, как вспоминает об этом впоследствии министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховский[217]: «По вопросу о наших денежных отношениях с англичанами я всегда был в резком разногласии и с Барком, и с Сазоновым. Оба они были под каким-то обаянием перед англичанами и опасались их неудовольствия»[218]. Учитывая тон выступлений князя по этой проблеме не потом, через десятилетия, а в момент обсуждения в Совете министров вопросов об отправке русского золота за границу, я склонен ему верить. Шаховский прозрел не через много лет, уже находясь в эмиграции, а говорил об этом прямо в присутствии и Барка, и Сазонова.

Досталось в мемуарах Барка и бывшему агенту Министерства торговли и промышленности в США Рутковскому[219], который «оказался еще большим англофилом, чем наши дипломаты». В подписанной Бенкендорфом и Рутковским телеграмме, которая, по мнению Барка, имела «характер ультиматума», указывалось, что «англичане оказывают нам огромную услугу, предлагая открытие кредита при условии высылки золота». Таким образом должно обеспечиваться «две пятых» суммы кредита. Притом дипломаты подчеркивали, что «это – основа их предусмотрительной и разумной финансовой политики, и от этого принципа они отойти не могут, условия, предлагаемые нам, чрезвычайно выгодны, и необходимо изъявить наше согласие в возможно скорейшем времени, так как промедление переговоров может лишь вызвать крайне неблагоприятное впечатление» [220].

Безусловно, можно понять и сложное положение Министерства финансов. Ведь уже к концу 1914 г. расходы на военные действия превысили 2,5 млрд руб., «превзойдя издержки на всю русско-японскую войну»![221]

Как помнит Барк, он говорил на заседании правительства, что не считает «отношение к нам британского правительства соответствующим тому, чего можно ожидать от союзной державы. Англия думает и заботится только об устойчивости собственного кредита и совершенно игнорирует наше финансовое положение». И этот вопрос его так волновал, что он, по его словам, «переступил границы обычной своей сдержанности и, пользуясь тем, что дело обсуждалось в среде министров и отсутствии членов канцелярии Совета, совершенно откровенно и в очень резких словах обрушился на политику британского кабинета»[222]. Имело ли место подобное выражение праведного гнева Барком или нет – мы никогда не узнаем. Ибо на таких совещаниях протоколы не велись, а свидетелей, кроме тех самых министров, увы, не было.

Барк настолько подробно описывает свою тираду, что она занимает в его воспоминаниях почти книжную страницу. Я не буду пересказывать все его обличительные выпады в адрес «коварных» союзников, поскольку суть позиций сторон предельно ясна. Но в итоге все же отдать золото предложил, конечно, не Барк, а влиятельный глава аграрного ведомства А. Кривошеин[223]. Последний, если верить незыблемой памяти министра финансов, якобы заявил: «Как ни убедительны доводы министра финансов, нельзя забывать и того, что золотой запас, который стараниями нескольких министров финансов накапливался в течение многих десятилетий, имеет также значение Военного фонда[224], и теперь именно настал момент, когда правительство вынуждено использовать сделанные им сбережения для военных целей». «…И мне пришлось покориться…»[225] – так и хочется написать: со вздохом сожаления выдавил из себя рассказчик. Но этого в воспоминаниях Барка нет.

Яхонтов же в своих записках зафиксировал слова Кривошеина на заседании 25 сентября 1914 г. несколько иначе: «Исполнить ввиду крайности требования англичан, но заявить, что в требованиях этих усматриваем недостаточность внимания к союзной державе в ее военных обстоятельствах… Без расчета на месте, без валюты (фунтов стерлингов) (ибо Лондон всемирный расчетный рынок) – заказов за границей не получим сюда, и фабрики станут (роспуск рабочих)». И чуть позже добавил: «Плачем, а даем»[226].

По воспоминаниям Барка, он все же с ведома царя встретился с британским послом Джорджем Бьюкененом и попытался убедить его в нецелесообразности отправки золота. Ведь даже при получении английскими властями страховых выплат в случае гибели груза это не компенсировало бы реальный ущерб, ибо «все значение посылки звонкого металла заключалось в том, чтобы наше золото пополнило фонд Английского банка, простое же возмещение бумажными деньгами его стоимости нисколько не улучшило бы положения металлического резерва банка»[227].

Однако больше всего Барк в беседе с Бьюкененом напирал на угрозу утечки сведений, поскольку невозможно доставить такое количество золота по железной дороге в Архангельск без огласки, а «германский шпионаж так хорошо был организован во всех странах, что существовала весьма серьезная опасность для транспорта с золотом». «В таком случае потопление судна с драгоценным грузом было неминуемо», – с пафосом закончил свою речь Барк[228].

Бьюкенен, как и положено профессиональному дипломату, «очень внимательно выслушал» и пообещал доложить, куда и кому следует. А через три дня привез Барку в министерство телеграфный ответ от «кого следует»: немедленно высылайте золото. Этим все героическое сопротивление министра и ограничилось, что, впрочем, было понятно заранее. Но, главное, эта встреча дала Барку возможность записать в воспоминаниях: «Таким образом, мною были исчерпаны все средства для изменения условий первого кредита, открывшегося нам британским правительством»[229]. Короче, умываю руки…

27 сентября 1914 г. Барк подписал распоряжение о высылке в Англию 8 млн ф. ст. в английской звонкой монете и слитках[230].

За всеми этими спорами и хлопотами как-то незамеченным в Петрограде прошло одно важное событие, которое в будущем окажет огромное влияние на все зарубежные операции России по финансированию закупок вооружения, боеприпасов и военных материалов за рубежом. В августе 1914 г. британцами было достигнуто соглашение с банком «Морган, Гринфелл и Ко» (Messrs. Morgan, Grenfell & Co.) о представлении интересов Банка Англии в США. Выдвижение «Дж. П. Морган и Ко» на роль монопольного банкира правительства Великобритании в операциях в США в дальнейшем фактически поставило и все сделки и со стороны России в этой стране под контроль указанного банка, за что американским банкирам полагалось «всего» 2 % комиссионных со стоимости заказов[231].

Разумеется, «Дж. П. Морган и Ко» пришел к контролю над всеми финансовыми операциями России в США не одномоментно: «Морган знал, конечно, об игре в нейтралитет, которой правительство США сильно осложнило в те дни положение России на американском денежном рынке, и решил, воспользовавшись этим, набить цену»[232]. Для начала, действуя через консула США в Петрограде, он потребовал вывоза российского золота в Лондон, на крайний случай в Париж, где было бы легче обеспечить контроль над ним. Но, когда это сразу не прошло, стали искать иные пути достижения своей цели.

При этом банк «Дж. П. Морган и Ко» настаивал, что подобные финансовые операции «не являются военными займами», а всего лишь представляют собой «кредитные операции в интересах поддержания международной торговли». Именно так сформулировал подход США в этом вопросе в октябре 1914 г. президент Вильсон. Он пояснил, что продажа облигаций Казначейства США правительствам воюющих стран – это не финансирование войны, а исключительно инструмент «стимулирования торговли»[233]. А раз так, то добро пожаловать, но только с денежками. А лежали они в Лондоне.

А что британцы? Велась ли в Англии подготовка к войне в финансовом отношении, предполагали ли в Лондоне, что придется оплачивать поставки из США? Безусловно, для этой цели был создан специальный фонд в американской золотой монете (в английских документах обычно употреблялось слово «eagles» – «орлы» – для обозначения монеты в долларах). В Банке Англии на сей случай имелся резерв в 71 205 унций золота в монете. Все расчеты и поставки физического золота велись через Банк Монреаля (Bank of Montreal), первоначально в Монреале, а затем в Оттаве. Банк Англии уже в 1914 г. приобрел на местном рынке 794 593 унции золота в слитках на сумму свыше 3 млн ф. ст. и 4 571 872 унции в американской звонкой монете. Примечательно, что в эти же сроки Банк Англии начал там же покупать японскую золотую монету, пусть пока и в ограниченных размерах: всего куплено немногим более 249 тыс. унций золота на сумму свыше 949 тыс. ф. ст. Запомним этот интересный для нас факт из истории Банка Англии [234].

Но в Петербурге оказались не столь предусмотрительны, и теперь за это пришлось расплачиваться. 29 сентября / 12 октября 1914 г. министр финансов П. Барк и директор Особенной кредитной канцелярии министерства Д. Никифоров[235] направляют из Петрограда в Лондон интересное такое письмо за № 532:

Его Превосходительству Управляющему Банком Англии.

Господин Александр Тимковский[236], ответственный за специальные проекты, уполномочен внести в Банк Англии на счет Императорского Правительства России сумму в золоте, составляющую около 8 000 000 (восьми миллионов) фунтов стерлингов.

Буду вам благодарен, если вы передадите г-ну Тимковскому подтверждающую выписку, после того как будут проведены все соответствующие проверки[237].

А тем временем в Лондоне и до этого ни минуты не сомневались в том, что России придется пойти на все условия, выдвигаемые британской стороной по финансовым вопросам. И в тот же день, когда Барк и Никифоров только отписали в Лондон, 12 октября 1914 г., председатель Управления страхования военных рисков[238] Дуглас Оуэн[239] уже адресовал управляющему Банком Англии записку, имевшую пометку «строго конфиденциально». В ней, в частности, указывалось:

Правительство е. к. в. поручило Управлению произвести страхование любых рисков на сумму до восьми миллионов фунтов стерлингов золота, перевозимого из Архангельска в Лондон на кораблях е. в. «Дрейк»[240] и «Мантуа»[241], по всему маршруту. Страхованию подлежат риски, которые могут возникнуть после того, как золото будет по отдельности погружено на борт этих кораблей, и до того момента, когда оно в сохранности прибудет в Банк Англии. Страховая премия составит 1 % (один процент). На каждом из кораблей должно находиться не более половины груза.

Золото должно быть упаковано в ящики, обтянутые стальными обручами, закрепленные в штабели в соответствии с требованиями для транспортировки морем. Каждый ящик должен иметь индивидуальную маркировку и номер; стоимость содержимого каждого ящика также должна быть задокументирована отдельно[242].

Письмо председателя Управления страхования военных рисков Дугласа Оуэна в Банк Англии о страховании доставки золота из Архангельска в Москву

12 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

А уже утром следующего дня (!) в небольшом кабинете, примыкающем к залу заседаний Совета директоров Банка Англии, стены которого украшали портреты предыдущих управляющих этого славного заведения, встретились три человека, от воли и решений которых зависело все или практически все в финансовом центре мира, каковым тогда являлся Лондон. За столом расположились три почтенных джентльмена: сам управляющий Банком Англии, главный кассир сэр Дж. Г. Нэйрн[243] и глава банкирского дома Беринг[244] лорд Ревелсток[245], которого накануне специальным письмом, что делалось только в особых случаях, пригласили на эту чрезвычайную встречу. И хотя лорд Ревелсток был нередким гостем в этой особо закрытой зоне банковского замка, поскольку являлся членом Совета директоров Банка Англии, вопрос им предстояло решить чрезвычайной важности: как убедить русских как можно скорее и безболезненней для английской казны расстаться со своим богатством. Вскоре два лорда и один сэр пришли к согласию, что эту миссию возьмет на себя Ревелсток. Ему, как старинному кредитору царского трона, это сподручней. Тем более что Рутковский уже давненько, как говорится в старинной английской пословице, кормился с ладошек его рук. Корни их взаимного сотрудничества простирались аж к 1905 г., когда Мечислав Владиславович после заключения Портсмутского мирного договора с Японией оказал Ревелстоку существенную услугу, походатайствовав перед Витте о предоставлении банку лорда особой роли в размещении нового российского займа за рубежом[246]. Ведь еще толком не высохли чернила под текстом соглашения с Японией, как все те, кто еще вчера воротил нос от России, кинулись наперегонки предлагать ей свои услуги, пытаясь всучить Санкт-Петербургу новый кредит. Правда, вскоре грянуло восстание, и банкиры опять сразу же позабыли о своем вчерашнем приступе щедрости.

И Рутковский не подвел своего благодетеля. Он незамедлительно телеграфировал в кредитную канцелярию Министерства финансов в Петрограде детали, связанные со страхованием секретного груза. И уже 16 октября 1914 г. Ревелсток из своей резиденции в Лондон-Сити на Бишопсгейт, 8 уведомил Нэйрна, что «Министерство финансов в Петрограде принимает предложенные Управлением страхования военных рисков условия страхования груза»[247]. Единственное пожелание, которое выдвинула российская сторона, состояло в том, что в эту сумму войдет и стоимость доставки золота из Архангельска в Великобританию. Сопровождать ценный груз был назначен сотрудник Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов России Александр Тимковский, уже имевший к тому времени на руках соответствующую доверенность и опись груза, подписанные лично Барком.

Итак, судьба русского золота решена. Но много ли готова Россия отдать вот так вот, разом, Англии драгоценного металла? В 1911 г. в России было добыто 52 т золота, в 1914 г. – 51,8 т[248]. Естественно, часть этого золота шла на ювелирные украшения. Немало уходило и на монету, которая зачастую не возвращалась в закрома родины, а с началом войны вообще мгновенно исчезла из обращения. Так 8 млн ф. ст. чистым золотом – это сколько? Примерно 64 т золота. Много ли это или мало? Если для России, то это примерно объем закупок в казну за два года. А в мировом масштабе? Обратимся к авторитету. Так вот, по оценке известного экономиста Дж. М. Кейнса[249], в то время скромного служащего британского Казначейства, годовое производство золота в мире составляло тогда 90 млн ф. ст.[250]

Так что англичане имели все основания испытать большое чувство удовлетворения, заполучив в один момент в свои погреба почти 10 % всей годовой мировой добычи этого драгоценного металла. И они радостно подтвердили, что стоимость страховки покроет и затраты на транспортировку «от момента погрузки золота в Архангельске до его прибытия в Банк Англии»[251].

Главный кассир Банка Англии, ни медля ни минуты, подписал платежное поручение на перевод 80 тыс. ф. ст. на счет Управления страхования военных рисков. Дуглас Оуэн с облегчением вздохнул. Теперь оставалось только ждать, когда же золотые слитки лягут на полки хранилища в подвалах Банка Англии. Круг замкнулся.

А пока государственный механизм Британской империи прокручивался, прорабатывая многочисленные детали этой важной сделки, безжалостные жернова сражений каждый день перемалывали десятки, а то и сотни орудий, тысячи винтовок, бесчисленные составы боеприпасов. Молох войны требовал все больше и больше ресурсов. Согласно отчету военного министра, к началу войны списочная численность регулярных войск России составляла 1,2 млн чел. После мобилизации к концу 1914 г. армия должна была вырасти до 4,9 млн военнослужащих. Но незадолго до начала войны оружейные заводы свернули производство стрелкового оружия из-за отсутствия государственных заказов и, как результат, финансовых средств на содержание производственных мощностей и оказались не в состоянии изготавливать даже плановые 2 тыс. винтовок в день, хотя только для восполнения текущей убыли оружия требовалось не менее 8 тыс. единиц ежедневно. Уже в октябре 1914 г., т. е. через два месяца после начала боевых действий, дефицит винтовок в армии составил 870 тыс. штук. При этом убыль в ходе боев составляла не менее 200 тыс. стволов в месяц! В результате на три года войны русской армии потребовалось 17,7 млн винтовок[252].

Страховое свидетельство на поставку золота из Архангельска в Великобританию

Октябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Ситуация была критическая. В Петрограде крайне нуждались в средствах и поэтому решили обраться к проверенному партнеру – банку Берингов – за кредитом, который позволил бы продержаться до момента прибытия золота в Англию. В октябре 1914 г. Беринги предоставили российскому правительству «аванс на чрезвычайные нужды» в 2 млн ф. ст. Причем без какого-либо покрытия. «Вы очень обяжете меня, – писал старший партнер этой компании лорд Ревелсток в частном письме к российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу, – если используете ближайшую оказию, чтобы заверить Министерство финансов в нашей готовности полностью предоставить свои возможности в распоряжение правительства России»[253].

Уже 6/19 октября 1914 г. на Кромвель-роуд, 192 Рутковский дрожащими руками взял из рук шифровальщика секретную телеграмму, направленную из Архангельска Тимковским, которой подтверждалось, что «золото в равном количестве погружено на борт кораблей “Дрейк” и “Мантуа”. Общая стоимость перевозимого золота составляет 7 995 723[254] фунтов стерлингов». И главное, содержалась самая важная на тот момент фраза: «Ожидается, что корабли отплывут в Англию завтра, 20 октября»[255]. Примечательно, что эту информацию Рутковский направил в Банк Англии не напрямую, а через лорда Ревелстока. Главное, угодить кормильцу.

Итак, в октябре 1914 г., «всего только через девять недель после начала войны», как особо подчеркивает британский журналист, банкир и историк Уильям Кларк[256], английский броненосный крейсер «Дрейк» и вспомогательный крейсер «Мантуа»[257] под флагом командира 3-й эскадры крейсеров контр-адмирала У. Л. Гранта[258] прибыли в точку на удалении 28 миль от Архангельска. «Затем в полной ночной темноте к ним подошли из Архангельска тяжелогруженные российские лихтера и баржи с золотыми слитками стоимостью около 8 млн ф. ст. (300 млн ф. ст. в современных ценах) и перевалили их на английские корабли»[259]. Так таинственно-романтически описывает эту ситуацию британский автор. На самом деле английские корабли находились в порту Архангельска уже довольно давно. Правда только в том, что «Мантуа» в ночное время принял на борт ящики с золотом на сумму 8 млн ф. ст.

Письмо М.-И. В. Рутковского лорду Ревелстоку, банк Берингов, о согласии с условиями страхования партии золота

Октябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Столь ценный груз впервые перевозился через Архангельск, ибо с началом войны подобным маршрутом шли главным образом поставки английского угля для русского флота. К октябрю 1914 г. сюда прибыло более 120 судов-угольщиков, которые доставили 22 млн пудов угля. Это топливо было крайне необходимо ведущему боевые действия Балтийскому флоту[260].

Телеграмма министра финансов П. Л. Барка в Банк Англии об операциях с русским золотом и полномочиях чиновника Министерства финансов М.-И. В. Рутковского

29 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Однако в конечном итоге увлечение поставками угля привело к тому, что образовались его излишки в порту, тормозившие отправки других грузов, ибо Архангельская железная дорога не справлялась с перевозками. Но чиновников МПС это мало беспокоило: реконструкция дороги велась с ленцой. Дело в том, что до войны Архангельский порт предназначался преимущественно для небольших каботажных судов с осадкой не более 4,87 метра. Он специализировался на обработке мелких грузов местного назначения, в том числе леса и хлеба на экспорт, и был рассчитан на ввоз максимум 6 млн пудов (около 100 тыс. т в год). Поскольку ледокольный флот в порту отсутствовал, то навигация ограничивалась пятью месяцами (с 15 мая по 15 октября)[261].

И гром грянул! В ответ на очередной выпад в адрес моряков со стороны главы МПС на заседании Совета министров замещавший министра начальник Морского генерального штаба адмирал Русин[262] предельно жестко заявил: «Требует не Морское министерство, а требует война; воюет не одно Морское и Военное ведомство, а воюет вся Россия, поэтому все ведомства обязаны напрячь все свои силы к успешному ведению войны». «Мои слова, а вернее тон и громкий голос, произвели действие разорвавшейся бомбы, – вспоминал впоследствии Русин. – Председатель Совета министров, Иван Логгинович Горемыкин[263], в ужасе углубился в свое председательское кресло, а глаза, казалось, выскакивали из своих орбит»[264]. Недаром адмирала «прозвали во флоте “железный клюв”, т. е. за что ухватится, так уже не бросит, не доведя дело до конца»[265].

В этот же день, 6/19 октября 1914 г., когда Рутковский получил телеграмму о погрузке золота на британские корабли, Николай II подписывает указ, позволяющий министру финансов «выпустить краткосрочные обязательства Государственного Казначейства в английской валюте на сумму 12 миллионов фунтов стерлингов, производя уплату процентов по сим обязательствам вперед посредством учета соответственной суммы с нарицательной цены обязательств, на условиях, вами установляемых». Конечно, в этом документе нет ни слова о разрешении вывозить российское золото в Великобританию[266]. Но в реальности речь идет именно об этом. Итак, делу дан официальный ход.

О выходе царского указа Рутковский незамедлительно проинформировал банк Берингов. Естественно, управляющий Банком Англии был тотчас же поставлен в известность о факте выхода судов с ценным грузом из Архангельска в море. Чуть позже в Банк Англии поступили и сами документы. Правда, вновь не из российского посольства, а из банка Берингов: Рутковский не забывал о каждом своем шаге докладывать Ревелстоку[267].

А на следующий день население России узнало о новой беде: 20 октября 1914 г. началась война с Турцией – давним соперником на Востоке. Которая по счету – наверное, никто точно и сказать уже не мог. Но это была война: полномасштабная и кровавая. На два фронта!

29 октября 1914 г. один из новейших немецких линейных крейсеров «Гёбен» подошел к Севастополю и обстрелял его. И пусть этот корабль теперь назывался «Явуз Султан Селим» – это сути дела не меняло. На крейсере были немецкий экипаж и немецкий командир. А всем османским флотом командовал германский адмирал. Той же ночью турецкие миноносцы благодаря расхлябанности в несении службы со стороны наших моряков нанесли удар по гавани Одессы, где им удалось безнаказанно обстрелять военные корабли и торговые суда, потопив при этом русскую канонерскую лодку.

И здесь опять возникает несколько вопросов к нашим союзникам. Дело в том, что тяжелый крейсер «Гёбен» и легкий «Бреслау», несмотря на то что Россия по дипломатическим каналам заранее предупреждала о подготовке данной операции, незадолго до этого смогли прорваться в Константинополь через блокаду со стороны внушительной британской эскадры и французского флота в Средиземном море, которые во много раз превосходили по огневой мощи немецкий отряд. Притом англичане видели германские корабли, сопровождали их в течение длительного времени, но ничего не сделали, чтобы их уничтожить. До сих пор обстоятельства этого прорыва вызывают многочисленные споры историков. Однако ясно одно: тут явно есть подтекст, позволяющий нам обоснованно говорить о наличии подозрительных моментов, позволивших туркам внезапно приобрести внушительную силу на Черном море. «Гёбен» значительно превосходил по всем параметрам любой из русских боевых кораблей. Кстати, «Бреслау» в дальнейшем также использовался для нападений на прибрежные города России. Так, в мае 1916 г., подойдя к Евпатории под русским флагом, открыл огонь. В результате получили повреждения гражданские объекты – больница, гимназия, банк. Затем крейсер беспрепятственно удалился. Другие «подвиги» за ним не числились. В конечном итоге Турция закрыла проливы, а российской экономике был нанесен мощный удар.

Письмо М.-И. В. Рутковского в Банк Англии о готовности Министерства финансов России разместить средства в банке Берингов

30 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Джон Беринг, 2-й барон Ревелсток

11 августа 1898

[Из открытых источников]

Однако даже факт прямого нападения турок на союзника не впечатлил британцев. «Я не считал бы нужным рассматривать нападение турок (немцев) на Одессу, как такое военное действие, на которое мы обязаны отвечать, – пометил хорошо информированный лорд Берти в своем дневнике 30 октября. – Пусть турки нападут на нас или объявят нам войну…»[268] Схожего мнения по турецкой проблеме придерживались и в Париже.

Но вернемся в Лондон, где Рутковский к тому времени полностью попал в зависимость от Ревелстока. Причем лорд все чаще примерял на себя тогу полномочного представителя России, подменяя, а точнее, вытесняя ее формального носителя из сферы общения с британскими ведомствами. Когда в критические моменты Рутковский, сказавшись больным, предпочитал нырнуть в постель, Ревелсток отправлялся в Уайтхолл на переговоры в одиночку[269]. Он упорно гнул свою линию, стремясь не допустить проволочек в предоставлении средств России. Конечно, лорд преследовал в первую очередь свои личные интересы, но все же его знания тонкостей банковского дела, авторитет в деловых кругах и умение отстаивать свою позицию на переговорах не позволяли лондонским чиновникам уж слишком распоясаться.

Позиция Ревелстока в русском вопросе настолько раздражала чиновников Казначейства и Банка Англии, что они предложили российской стороне отстранить его банк от участия во взаимных финансовых вопросах, однако их усилия не увенчались успехом.

Лорд Ревелсток неспроста уверенно завладел ролью главного ходока и арбитра по русским делам в Лондоне. Его знание России, ее экономики и финансов, а главное – связи в правящих кругах страны давали ему на это полное право. Он был накоротке знаком со всеми сколько-нибудь важными сановниками в Санкт-Петербурге и Москве, а те почитали за честь поддерживать с ним отношения. И при дворе его ценили: в августе 1915 г. император наградил лорда Ревелстока орденом Св. Анны I степени, причем с бриллиантовыми украшениями. Особо доверительные отношения сложились у него с В. Н. Коковцовым, с которым он, по собственному признанию, «близко сошелся». «Истинный джентльмен, порядочный до утонченности, сдержанный на словах, но чрезвычайно верный в отношениях, лорд Ревелсток всегда привлекал меня к себе, хотя он не имел большого финансового влияния при ведении переговоров по русским делам и в них всегда шел вслед за своими парижскими друзьями», – вспоминал впоследствии министр финансов[270]. Здесь, конечно, можно поспорить относительно влияния лорда на «русские дела». Но, по-моему, это был действительно достойный уважения человек, искренне расположенный к России, конечно, с учетом меры, какую мог позволить себе банкир, для которого на первом месте всегда стояла прибыль собственного дела. Не буду скрывать, личность лорда Ревелстока мне глубоко симпатична. На мой взгляд, он был одним из немногих настоящих друзей России среди финансовых воротил своего времени[271].

Безусловно, подобной ситуации, когда российские представители оказывались на вторых ролях при решении проблем собственной страны, способствовала слабость российской дипломатической службы, располагавшей во всем мире только 9 посольствами и 24 миссиями, а также рядом консульских учреждений с общим дипломатическим штатом на 1914 г. в составе… 431 чел. Даже трудно себе представить, что столь мизерное количество дипломатов могло эффективно защищать интересы такой огромной державы, как Российская империя.

Примечательно, что официальная секретная телеграмма за подписью директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова о выходе транспортов с золотом из Архангельска была отбита только 22 октября 1914 г.[272]

Не буду вдаваться в детали, но Барк, не в пример строптивому лорду, напротив, проявлял завидную покладистость, сообщив в Лондон, что «предоставляет правительству Великобритании всю свободу действий как в отношении количества, так и номинала векселей», выпускавшихся под русское золото. Кредитная канцелярия Министерства финансов России только робко попросила партнеров перенести дату погашения векселей, поскольку «в соответствии с условиями нашего [российского. – С. Т.] законодательства обязательства могут иметь срок действия максимум в один год»[273].

Прослышав об отправке ценного груза из Архангельска, возбудились и в британском Казначействе. 20 октября 1914 г. на стол управляющего Банком Англии легло письмо Джона Брэдбери: «Я знаю, что банк “Братья Беринг” по поручению российского правительства обратился в Банк Англии с тем, чтобы получить аванс c целью содействия обменным операциям в ожидании вступления в силу договоренностей, официально достигнутых между российским правительством и правительством его величества. Мы считаем чрезвычайно важным содействие любым операциям, которые могут привести к скорейшему улучшению положения с обменом валют. Поэтому, если c неким опережением основного плана могут быть достигнуты договоренности, устраивающие Банк [Англии. – С. Т.], мы будем очень признательны»[274].

А между тем 21 октября 1914 г. в Банк Англии поступил из банка Берингов чек на 79 957 фунтов 4 шиллинга и 7 пенсов, что составляло «согласованную сумму в 1 % (один процент) от стоимости груза, равной 7 995 723 фунтам стерлингов», направленный по указанию Рутковского. Таким образом, еще до прибытия золота в Великобританию Россия уже закрыла и этот крохотный должок перед союзницей. Однако первое, чем озаботились в Банке Англии, – возврат переплаты за страховую премию Управлению страхования военных рисков в сумме 42 фунтов 15 шиллингов и 5 пенсов, ибо, как известно, пенс фунт бережет[275]. Но там заупрямились, ответив, что когда золото прибудет и все проверите, тогда и вернем. А пока пусть эти денежки полежат у нас: никуда не денутся, так надежнее будет.

Письмо Джона Брэдбери из Казначейства управляющему Банком Англии

20 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Пусть читатель не подумает, что я ерничаю. Примерно так можно кратко передать содержание активной переписки между двумя британскими ведомствами, если убрать из текстов бумаг всякие там «с совершенным почтением», «искренне Ваш» и «преданный Вам». Одним словом, не отдали.

Уже 23 октября 1914 г. директор банка Берингов Гаспар Фарре[276] обратился в Банк Англии с просьбой в тот же день выдать аванс в 900 тыс. ф. ст. из согласованной суммы в 2 млн ф. ст. «c целью авансирования правительства России» [277].

А дальше происходит невероятное. В резиденции Рутковского раздается телефонный звонок. Он подходит к аппарату и поначалу не верит в то, что слышит. Ему звонит помощник директора кредитной канцелярии Министерства финансов Никифорова, ответственного за перевозку золота, и сообщает, что, дескать, все в порядке, «оба корабля отплыли вчера, 20 октября, порт назначения кораблей известен британскому Адмиралтейству»[278].

Откровенно говоря, прочитав подобный документ в архиве Банка Англии, я невольно вздрогнул. Из него следовало, что не только сам Рутковский в Лондоне по открытой телефонной линии обсуждал секретную операцию по переброске золота с представителями банка Берингов, но и говорил об этом, указывая конкретную дату отхода судов с золотом из Архангельска, с кем-то из российских чиновников из Министерства финансов в Петрограде. А все телефонные линии, которые тогда действовали между российской и британской столицами, шли через Швецию, власти которой открыто сочувствовали Германии. В Стокгольме вполне вольготно чувствовала себя немецкая разведка, германские офицеры имели очень тесные контакты со шведскими военными, а возможно, и с барышнями на международном коммутаторе, которые «соединяли», втыкая штекеры проводов в нужные разъемы. «Швеция извлекает огромные выгоды из экспорта в Германию разных товаров, особенно же железной руды из своего северного района, обработанного дерева, стали и других товаров», – докладывал в ноябре 1915 г. русский посол Неклюдов[279] из Стокгольма.

Так что, когда в посольство России в Великобритании пришла шифрованная телеграмма, подтверждающая информацию об отправке золотого каравана, то, вполне вероятно, новость эта была известна не только в Петрограде и Лондоне.

Именно в Швеции и Великом княжестве Финляндском, формально входившем уже более века в состав Российской империи, германская агентура имела особенно прочные и, не побоюсь этого слова, всепроникающие позиции. Она опиралась на подполье финских сепаратистов. Уже 6 августа 1914 г. германский посол в Стокгольме Франц фон Райхенау[280] получил указание рейхсканцлера вступить в контакты с организациями финских националистов, пообещав им всяческую поддержку в борьбе против России и подготовке восстания. В Германии создали специальный финансовый фонд для подпитки сепаратистов и оплаты их услуг по предоставлению разведданных. Не будем забывать, что с началом войны тысячи финнов добровольно вступили в германскую армию, где был даже сформирован специальный Прусский королевский егерский (разведывательный) финский батальон № 27, которому еще предстояло сыграть свою роль в грядущих событиях на родине. Переброска сепаратистов в Германию осуществлялась как раз через территорию Швеции, где местные власти этому всячески потворствовали. А пока 1 900 егерей готовились к войне с Россией в лагере Локштедт под Гамбургом. Впереди некоторых из них ждали не только бои 1916 г. против русской армии на Рижском фронте, но и участие в «зимней» войне с СССР – в 1939 г. из 148 генералов финской армии 147 были ветеранами егерского батальона № 27.

На осведомленность немцев об отправке из Архангельска золота указывает в своих воспоминаниях и британский посол в Париже. «Меня удивляет, что, несмотря на вероятность встречи с германскими подлодками, рыскающими на пути к Архангельску, суда идут туда без конвоя: ведь уже более года тому назад немцы выслеживали там судно, везшее из Архангельска 8 миллионов ф. ст. золотом», – пишет лорд Берти. Правда, эта запись была сделана им значительно позже, летом 1916 г., по поводу потопления крейсера «Хэмпшир» (о чем речь впереди). Но, возможно, это только подтверждает верность данного предположения, поскольку, вполне вероятно, к тому времени союзники располагали какой-то дополнительной информацией по данному вопросу[281].

Вполне допускаю, что, если учесть ряд крупных происшествий, в частности разрушительных взрывов, которые имели место в дальнейшем в порту Архангельска, немцы располагали на севере нашей страны агентурными возможностями. Здесь явно нельзя исключать фактор диверсий со стороны специальных служб Германии. Вместе с тем распространенная в отечественной исторической литературе версия, что на обратном переходе в Англию крейсера «Дрейк» и «Мантуа» подверглись атаке немецких подводных лодок, не подтверждается пока никакими документами. Скорее всего, это военные легенды. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь. В октябре 1917 г. недалеко от побережья Северной Ирландии в результате торпедной атаки германской подводной лодки U-79 крейсер «Дрейк» получил повреждения и затонул. И, судя по датам, этот роковой для 11 членов экипажа «Дрейка» поход также был связан с участием в ограблении России: доставив очередную партию русской теперь уже платины в Канаду, корабль следовал обратным курсом к месту базирования. Что же касается агентурных возможностей России, то в начале войны Морской генеральный штаб имел только один разведывательный пункт на Балтике – опять-таки в Стокгольме.

Счет порта Ливерпуля за обработку груза золота из России

31 октября 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Точная дата доподлинно не известна, но, судя по некоторым данным, «Дрейк» и «Мантуа» с первой партией золота на борту прибыли в Ливерпуль 29 октября 1914 г. В тот же день из Адмиралтейства управляющему Банком Англии поступил секретный пакет. Когда его вскрыли, там обнаружилось рукописное донесение капитана 1-го ранга Ричарда Вэбба, который, сославшись на то, что не может дозвониться до управляющего Банком Англии Канлиффа[282], информировал его о проблемах, возникших при разгрузке золота уже в британском порту. «Столкнулись с трудностями в получении исправных тележек и транспорта, – докладывал командующий операцией адмирал с “Дрейка”. – Вес груза, который надо перенести с борта, составляет 10 тонн. Достигнуты следующие договоренности: господин Тимковский и его команда сопровождают слитки. Специальный поезд на Юстон[283] около 6 часов вечера. Если не будут получены другие указания, слитки будут доставлены в Банк Англии в железнодорожном составе [?]. Сопровождение будет предоставлено военными в Ливерпуле и будет обеспечиваться до тех пор, пока груз не будет передан в Банк Англии. Пожалуйста, сообщите в Банк Англии и послу России». Последние просьбы были обращены к Адмиралтейству[284].

29 октября 1914 г. Тимковский прислал директору кредитной канцелярии Министерства финансов лаконичную телеграмму: «Прибыл в Лондон в порядке». Заодно указал и свой лондонский адрес: гостиница «Вашингтон»[285]. А на стол управляющего Банком Англии в тот же день легла телеграмма, подписанная министром финансов Барком: «Прошу вас иметь в наличии в фирме Братья Беринг и Ко., Лтд., сумму, эквивалентную стоимости желтого металла зпт который должен быть поставлен Вашей организации по указанию министерства финансов России тчк Рутковский должен вам сообщить о вышеуказанном тчк»[286].

Спецификация груза золотых монет, полученного от правительства России. Банк Англии

Ноябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Лорд Ревелсток 29 октября 1914 г. направил в Банк Англии проект соглашения о предоставлении кредита правительству России через «Братья Беринг и Ко., Лтд.» (Baring Brothers & Company, Limited). Обращает на себя внимание тот факт, что он подготовлен самим банком и согласован с Банком Англии практически без участия представителей заемщика. Бенкендорф только устно согласился со всеми условиями, которые реально предварительно обговаривались на специальной встрече, состоявшейся 26 октября 1914 г. в британском Казначействе при участии управляющего Банком Англии и лорда Ревелстока от банка Берингов. При этом все вопросы были решены в ходе беседы, без составления каких-либо документов.

И когда в 1943 г. товарищ Сталин поинтересовался историей золотого запаса царской России, поскольку англичане вновь потребовали золота в качестве свидетельства дружеского отношения со стороны СССР теперь уже при борьбе с фашизмом, упомянутые обстоятельства дали основания сотрудникам Наркомфина СССР указать в подготовленной для вождя справке, что «отправка этого золота не была оформлена какими-либо обязательствами со стороны английского правительства или Английского банка». И в будущем это дало Великобритании возможность рассматривать это золото «как проданное ей русским правительством, как вышедшее формально из состава русского золотого фонда и слившееся с золотым фондом Английского банка»[287].

30 октября 1914 г. в Банке Англии банку «Братья Беринг и Ко» был открыт специальный счет «G», куда поступали средства от учтенных в Банке Англии «на основе котировки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлечь аналогичную сумму для собственных нужд на лондонском рынке», краткосрочных казначейских обязательств, полученных банком Ревелстока от российского правительства на сумму до 12 млн фунтов стерлингов. Вроде бы обычная банковская сделка, но эти деньги могли использоваться только для строго определенного круга платежей внутри Великобритании, фактически под контролем Казначейства и Банка Англии [288].

Дж. Г. Нэйрн 30 октября 1914 г. направил в Петроград министру финансов телеграмму, в которой, подтверждая прибытие ценного груза, в частности, отметил, что «даны инструкции перевести сумму стоимости вышеупомянутого золота в банк Baring Brothers & Co., Ltd.»[289]

А дальше происходит, с моей точки зрения, что-то немыслимое. Поскольку Рутковский в своем письме в Банк Англии отметил, что передает указание министра финансов Барка о переводе средств за золото на счет в банке Берингов, полученное по дипломатическому каналу ввиду того, что у банка отсутствует зашифрованная связь с Министерством финансов России, то главный кассир Банка Англии ответил ему, прямо скажем, с явной издевкой буквально следующее: «Хочу поблагодарить Вас за письмо на имя управляющего, подтверждающее из полученной Вами шифрограммы от министра финансов сведения, содержащиеся в телеграмме, полученной нами открытым текстом, адресованной им с этим же указанием непосредственно в Банк [Англии]». Так и написано «a telegram in clear»[290]. Что это: головотяпство, глупость, безответственность или предательство?

3 ноября 1914 г. нотариально заверенная копия вышеупомянутого британо-российского соглашения в связи с выпуском казначейских векселей правительства России легла в сейф главного бухгалтера Банка Англии, о чем аккуратный клерк сделал соответствующую запись в архивном деле.

В тот же день, 3 ноября 1914 г., из банка Берингов в Банк Англии поступили первые 6 российских векселей за номерами 1–6, номиналом 500 тыс. ф. ст. каждый, на сумму 3 млн ф. ст. со сроком погашения 1 ноября 1915 г. Дисконт по указанным векселям в 4 % за 343 дня принес Банку Англии 112 767 ф. ст. 2 шил. и 6 пенсов[291]. 4 и 28 декабря 1914 г. были проведены аналогичные операции на такие же суммы с векселями за номерами 7–12 и 13–18. И каждый раз Банк Англии удерживал свой учетный процент, сокращая таким образом объем средств, доступных правительству России для закупки вооружения и боеприпасов у тех же английских фабрикантов, и увеличивая собственный доход.

Письмо банка Берингов в Банк Англии о кредите под русское золото

28 декабря 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Но и этого британским союзникам кажется недостаточно. Департамент налогов и сборов затевает активную переписку с ливерпульской портовой компанией «Мерси докс энд харбор борд» (Mersey Docks & Harbour Board), требуя уплаты пошлины за 979 ящиков со слитками золота, а «слитки подпадают под обложение пошлиной, т. е. с них взимается портовый сбор по приходу иностранных товаров и городской налог, что составляет, по тарифу, 10 пенсов плюс 10 процентов за ящик». Всего на сумму 44 фунта стерлингов, 17 шиллингов и 5 пенсов. Фирма, поскольку «подразумевается, что они предназначены для Посольства России», требует денег с российской дипмиссии. Однако посольство платить отказывается и пересылает требование в Банк Англии.

И все бы ничего, но вся переписка ведется по открытым телеграфным каналам через «Большое Северное телеграфное общество»[292], а это, ни много ни мало, датская компания, основанная в 1869 г. в Копенгагене и с 1870 г. поддерживавшая телеграфную связь на линии Владивосток – Гонконг. Куда еще попадали копии этих телеграмм, нетрудно догадаться. Тут и шпионы не нужны: читай телеграммки и подшивай в папочку. В германском Генеральном штабе, скорее всего, так и поступали.

К слову, заместитель главного кассира Э. M. Харви[293], демонстрируя независимый статус Банка Англии, отказался оплачивать счет «Мерси докс энд харбор борд», равно как и железнодорожной компании «Лондонская и Северо-Западная железная дорога»[294], и администрации вокзала Юстон. Всего на 502 ф. ст. и 10 шил.[295] Не захотел Банк Англии ни с кем делиться, хотя охочих поживиться за счет русского золота хватало.

13 ноября 1914 г. главный кассир Банка Англии Дж. Г. Нэйрн направил письмо в адрес министра финансов России, в котором подтвердил, что 3 068 золотых слитков весом 1 182 166,074 стандартной унции, стоимостью 4 595 670 ф. ст. 12 шиллингов и 3 пенса при цене 77 шиллингов за 1 унцию и различная золотая монета стоимостью 3,4 млн ф. ст. приняты от представителя России Тимковского и зачислены на счет Министерства финансов Российской империи.

Итак, русские золотые слитки в подвалах Банка Англии: проблема повышения запасов золота решилась.

Письмо портовых властей Ливерпуля в Банк Англии о грузе русской золотой монеты в 979 ящиках

Ноябрь 1914

[Bank of England Archive. Russian Gold to Ottawa via Vladivostok]

Были и другие хорошие новости для союзников: ситуация на Западном фронте к середине ноября 1914 г. вполне стабилизировалась. Немецкое командование не стало терять время и начало переброску высвободившихся сил на Восток, туда, где, по мнению Берлина, просматривалась большая стратегическая перспектива.

А уже 27 ноября 1914 г. Ллойд-Джордж, выступая в парламенте с речью о необходимости увеличения наличной массы денег в обращении вместо золотой монеты, заявил: «Само сознание того, что существует возможность получить наличность, внушала им [банкам] чувство уверенности»[296]. Вполне возможно, прибытие крупной партии русского золота в подвалы Банка Англии добавило уверенности и самому Ллойд-Джорджу.

5 декабря 1914 г., в субботу, за чашкой утреннего дарджилинга, Ллойд-Джордж, развернув лондонскую «Таймс», прочитал со ссылкой на британское Казначейство, что достигнуты договоренности, «в соответствии с которыми правительство России смогло привлечь средства в Лондоне». При этом без упоминания конкретных сроков подтверждался факт доставки в Англию золота на 8 млн ф. ст. «c целью обеспечения дисконтирования Банком Англии под гарантии правительства е. в. российских казначейских обязательств в сумме до 12 млн фунтов стерлингов, ставка дисконтирования при этом установлена на базе ставки, по которой правительство Великобритании может время от времени привлекать средства для собственных нужд». «Таким образом, – продолжала “Таймс”, – правительство России получает средства в Англии в общей сумме до 20 млн фунтов стерлингов. Из этой суммы 8 млн фунтов стерлингов должны быть использованы правительством России в целях обеспечения обмена валюты для англо-русской торговли. Эти обменные операции станут возможными как для новых операций, так и для погашения существующих задолженностей. Остальные средства, в размере 12 млн фунтов стерлингов, будут использованы для выплат по купонам облигаций российского внешнего долга и процентного дохода по другим обязательствам российского правительства, уплачиваемым в Лондоне, а также для финансирования покупок российского правительства в Соединенном Королевстве. Они не могут быть использованы для финансирования покупок за пределами Соединенного Королевства, за исключением случаев, после консультаций с правительством е. в., когда британский финансовый рынок не может предоставить требуемые товары и вследствие этого заказы будут размещены в Соединенных Штатах или Канаде»[297].

Ллойд-Джордж остался доволен работой газетчиков: они точно сформулировали все тезисы, которые, по его замыслу, следовало знать местному бизнесу. Указанная публикация была призвана успокоить англичан, показав, что деньги даются не просто так, а в обмен на реальное золото, поступившее в закрома Банка Англии. А все деньги пойдут исключительно во благо самой Британии: как на выплаты английским купцам еще за довоенные поставки в Россию, так и на новые заказы для национальной промышленности.

Выделение кредита России вызвало заметную обеспокоенность в британском обществе, хорошо осведомленном о тех трудностях, которые испытывал британский экспедиционный корпус во Франции. Успехи немцев фактически лишили многих французских деятелей воли к сопротивлению. Примечательно, что в день выхода упомянутой статьи в лондонской «Таймс», т. е. 5 декабря 1914 г., проходило заседание кабинета Франции. Настроение многих министров иначе, как паническим, не назовешь. Их поведение поразило даже такого прожженного политика, как президент Пуанкаре: «Вивиани не довольствуется уже тем, что думает вслух, он не может удержаться от высказывания своих чувств и даже впечатлений; он переживает вслух свои эмоции. Обеспокоенный известиями из России, он впал сегодня в крайне пессимистическое настроение. Он не видит больше никаких средств спасти Францию кроме следующего: призвать японцев в Европу, чего бы это ни стоило, и уплатить за их помощь любую цену, которую они потребуют [выделено мною. – С. Т.], в случае надобности – Индо-Китай»[298].

Конечно, французы были готовы слегка поделиться с новым империалистическим хищником некоторыми своими колониальными владениями, но все же наиболее подходящий для себя вариант привлечения японских войск ради спасения собственной шкуры они видели в возможности расплатиться с Токио за счет России, точнее за счет ее интересов на Дальнем Востоке. Но для этого, по замыслу Пуанкаре, недоставало самого малого – «чтобы Россия согласилась подписать договор о союзе с Японией и признала бы за ней определенные сферы влияния в Китае [выделено мною. – С. Т.]»[299].

Однако в реальности из 12 млн ф. ст. кредита половина уже была потрачена на оплату военных закупок, а оставшихся 6 млн ф. ст. явно не хватало на покрытие счетов по уже исполняющимся заказам, общая сумма которых превышала на тот момент 10 млн ф. ст. И уже 6 декабря 1914 г. британскому послу в Петрограде вручили меморандум, в котором говорилось о желательности для России размещения долгосрочного займа на 100 млн ф. ст. «Русское правительство желает пользоваться своим собственным кредитом, не затрудняя английское правительство новыми просьбами о кредите», – говорилось в документе. Петроград рассчитывал на доверие английского денежного рынка к эмиссиям русских бумаг, особенно в условиях войны при «общности интересов обеих наций» [300].

Чего больше в этом обращении к союзникам, лукавства или наивности, мне сказать трудно. Ведь сам министр финансов Барк был прекрасно осведомлен, что недавний британский «военный заем в 350 милл. фунт. ст. (3 1/₂ миллиарда рублей), об успешной реализации коего в публике оповестили все газеты», фактически наполовину «остался неразмещенным в английском банке»[301]. И это несмотря на чрезвычайно выгодные для кредиторов условия.

А денег требуется все больше, особенно на оплату заказов за границей, и не только в Англии, где военная промышленность перегружена заказами для собственной армии, а и в США – только там можно быстро получить оружие и боеприпасы. Остается одно – вновь просить у англичан. А те вроде бы и не против дать кредит на 40 млн ф. ст. Но вот одно условие всех смущает: вновь нужно золото. Нет, не на всю сумму, только на половину, под 20 млн ф. ст. Да и то не полностью, а ввозите на 2/5 суммы золото, продавайте его Банку Англии, и вуаля – денежки ваши: тратьте, где хотите. Хоть в США, хоть в Канаде, и пусть это доминион, но мы милостивы – не будем считать его территорией королевства. Ну, а со второй половиной займа – так вообще все просто: сегодня золота не надо, только обязательства Государственного казначейства. Бумага, никаких вроде бы затрат. И деньги на год твои, но тратить только в Англии. А через 12 месяцев будьте любезны, оплатите – в Лондоне и золотом. Но это же целый год впереди! К тому моменту и бошей разгромим. А там – свои люди: сочтемся. Мы же союзники!

Но русским вывозить золота еще на 80 млн рублей или 8 млн ф. ст. как-то не хотелось. Вот вокруг этой суммы и запылали страсти что в Совете министров, что в Комитете финансов. Даже рождественские морозы не могли их охладить. Барк, как всегда, лукавил. Учтем, говорил он, краткосрочные обязательства на 32 млн ф. ст., получим 40 млн ф. ст. и потратим их все на военные нужды в Англии. Поди круто! А в США перехватим у местных, займем. Но надежды российских властей на кредит американских банков таяли, как мокрый снег на жарком весеннем солнце.

Англичане вроде бы и не артачились: ладно, берите 20 млн ф. ст. Но ни в США, ни в Канаде не тратить. Только у нас!

В этой ситуации давления со стороны деловых кругов и прессы правительству Великобритании был необходим очень хорошо понятный всем шаг в сторону налаживания диалога с Россией по финансовым вопросам. Возможно, это и явилось одной из причин того, что 19 декабря 1914 г. британское посольство в Петрограде обратилось в МИД России с предложением созвать совещание министров финансов «для совместного обсуждения различных неотложных финансовых вопросов, связанных с дальнейшим ведением войны»[302]. Причем англичане особо подчеркивали, что хотели бы видеть в Париже, где и предлагали встретиться, Барка лично.

Между тем в столицах западных союзников России нарастало сомнение в возможностях русской армии. «В здешних военных кругах существует мнение, что с русскими, поскольку речь идет о наступательных действиях с их стороны, покончено до июля. Вопрос идет о том, смогут ли англо-французские армии сопротивляться немцам, если последние перебросят значительные подкрепления с русского театра военных действий? Китченер[303] сильно сомневается в этом»[304], – отметил в своем дневнике 19 декабря 1914 г. английский посол в Париже Фрэнсис Берти.

Столь пренебрежительное отношение к русской армии, которая продолжала мужественно сражаться с немцами в ту войну еще два с половиной года, было весьма распространено среди западных политиков и генералов что в 1914 г., что десятилетия спустя. Так, все тот же Ллойд-Джордж, беседуя в ноябре 1941 г. с одним американским писателем, заявил: «Откровенно говоря, я полагаю, что Гитлер победит… Мы получили в союзники Россию. Но затем Россия в течение нескольких последних месяцев понесла крайне серьезный урон: 3 600 000 ее солдат было взято в плен… Две трети промышленного потенциала России попало в руки немцев. Уйдут годы на то, чтобы они возродили свою армию». Но стоило ли британцам беспокоиться? Ллойд-Джордж полагал, что для этого нет никаких оснований: «Я не говорю, что Гитлер располагает потенциалом вторгнуться в эту страну [Великобританию]. Пересечь пролив – крайне сложная задача. Многие пытались сделать это, включая Наполеона». Ну, и главный аргумент, чтобы у американского собеседника не осталось никаких сомнений: «Все, что они [гитлеровцы] хотят, – это Украина. Я даже не уверен, хотят ли они Кавказ»[305].

Тут, как говорится, и комментировать нечего. Замечу только, что Украина плотно занимала умы британских премьеров, что тогда, что сейчас. Впрочем, для объективности: этот разговор двух англосаксов состоялся 25 ноября, а уже 5 декабря 1941 г. Красная армия перешла в решительное наступление под Москвой и нанесла германским войскам первое серьезное поражение за все годы их победоносного шествия по Европе.

А между тем наступил новый, 1915, год – второй год мировой войны. И 4 января 1915 г. в Банк Англии от братьев Беринг поступили очередные шесть векселей российского правительства (№ 19–24) на сумму 3 млн ф. ст.[306] Итак, кредит иссяк, и на счету ноль.

К тому же вездесущая британская пресса не унималась, полагая, что кредитная поддержка России Великобританией ставит английскую торговлю в крайне стесненные условия, позволяя Петрограду использовать средства только для госзакупок, искусственно затрудняя свободу торговли, сохраняя крайне невыгодный для деловых людей обеих стран обменный курс рубля[307]. Подобную реакцию вызвало то обстоятельство, что сообщение о предоставлении кредита привело к скачкообразному росту обменного курса рубля со 116–118 руб. за 10 ф. ст. до 108, хотя ранее временами он опускался и до 135 руб., а затем и к полной неразберихе на рынке. Особенно болезненно сказалось то обстоятельство, что военные действия начались буквально накануне уборки урожая, а российский вывоз оказался парализованным в результате боевых действий на Балтийском и Черном морях[308]. При этом общий среднегодовой экспорт из России зерна перед войной превышал 10,5 млн т[309].

Не могли успокоиться и британские предприниматели. Они продолжали требовать от правительства добиться от российской стороны уплаты по довоенным отгрузкам товаров в Россию. Их недовольство вызывал тот факт, что британский кредит пошел исключительно на финансирование поставок военной техники и материалов. Пресса активно поддерживала такие выступления. «Как результат, для обычных коммерческих целей британская торговля с Россией пришла в состояние застоя, и британские экспортеры не в состоянии получить деньги за товары, проданные до начала войны», – писала газета «Таймс». «Была надежда, – подчеркивается в той же статье, – что восстановление нормального обменного курса последует за недавним размещением в Банке Англии депозита в российском золоте на восемь миллионов фунтов и выпуском в Лондоне российских казначейских обязательств на 12 миллионов фунтов стерлингов»[310]. Увы, она оказалась призрачной.

Но британские купцы, привыкшие за столетия колониальной экспансии империи, что с их мнением считаются, были не намерены так просто смириться с угрозой убытков, которые они могли понести в результате непродуманных, но их мнению, действий собственного правительства. Ассоциация торговых палат Великобритании обратилась к Казначейству с требованием принять срочные меры для изменения сложившейся ситуации. В условиях войны и крайней заинтересованности властей в конструктивном сотрудничестве с представителями деловых кругов подобное положение не могло не беспокоить правительство и Банк Англии. Тем более что официально Великобритания всячески избегала официального объявления о прекращении размена банкнот на золотую монету. Несколько забегая вперед, отмечу, что формально Великобритания не приостанавливала действие золотого стандарта[311]. Даже экспорт золота официально оставался полностью легальным до мая 1917 г. «Данное обстоятельство, – отмечал английский историк Х. Уизерс, – всегда, однако, было предметом гордости и даже кичливости британских банкиров: что любой, кто обратится в английский банк, представит законное требование, незамедлительно и без вопросов сможет обратить его в золото»[312].

На практике декларируемое право на размен обернулось фикцией. Обменять банкноты на золотую монету было крайне затруднительно, даже, скорее, невозможно. Что касается вывоза золота, то из-за угрозы утраты груза в результате действия немецких подводных лодок страхование этой операции, в случае ее коммерческого характера, стало столь дорогим, что утрачивало всякий практический смысл. В результате прекратился отпуск золота даже на зубное протезирование, хотя многие раненые английские военнослужащие в этом остро нуждались. Реальность жизни и деловая практика сильно отличались от провозглашаемого принципа сохранения свободы размена.

Надо признать, что власти союзных стран действовали в отношении своих толстосумов и аристократов куда как более жестко, чем царское правительство. В Париже и Лондоне вполне справедливо полагали, что тяготы военного времени должны нести все классы и сословия. Конечно, на деле это выходило больше на словах. Но все же…

«Сегодня я должен был обедать у Эдмонда де-Ротшильда[313] в его вилле в Булонь сюр Сен[314]; свидание состоялось вместо того в Париже, так как все его лошади и автомобили были реквизированы», – записал уже в первый день войны в своем дневнике британский посол во Франции Фрэнсис Берти[315].

Можно ли себе представить, чтобы у крупнейшего российского банкира в первый же день войны отняли все его транспортные средства? А вот во Франции не считались ни с чем и ни с кем. Даже с представителем могущественного банкирского клана Ротшильдов, столь известным общественным деятелем, как барон Эдмонд де Ротшильд. Для нас же интересен тот факт, что именно с представителем банковского клана, а не с военными встречался тогда посол Великобритании – главной союзницы Франции. Запомним этот факт.

Глава 4
Конференция в Париже

Леонид Красин – стремительный и порывис- тый – вошел в комнату. Он был именно такой, каким его себе и представлял Ллойд-Джордж по фотографиям и рассказам людей, хорошо его знавших. Это их первая личная встреча: на календаре 31 мая 1920 г.

«Вот, – подумалось в тот момент Ллойд-Джорджу, – прошло столько времени, в России уж несколько лет как нет царя и правит шайка политических авантюристов-большевиков, но авантюристов, надо признать, удачливых и даже, видимо, вполне компетентных, раз им удалось удержаться у власти в такой огромной стране, несмотря на войну и все наши усилия их свергнуть, а дороги все равно ведут русских в Лондон. Ничего не изменилось: они вновь здесь, и им вновь нужна помощь – Красин приехал за деньгами. И готов предложить золото. Да, снова золото».

Ллойд-Джордж даже слегка улыбнулся в этот миг: он был доволен собой. Все, чего он так ждал, стало реальностью: непримиримые революционеры пришли к своим смертельным врагам-капиталистам на поклон. Он всегда верил, что этот момент наступит. И он наступил. Конечно, это еще не публичный триумф, но в душе Ллойд-Джордж ликовал: проблемы, его личные, а сейчас он думал только о них, решались сами собой. Он твердо знал: где золото, там и деньги, его деньги, его персональная добыча, заслуженный трофей, а они сейчас ему очень нужны.

И тут он вспомнил, как в первый раз встретился с Барком. Нет, не так, как сегодня с Красиным. Они впервые встретились вдвоем, без свидетелей (на людях виделись и раньше), когда он без приглашения и предупреждения постучал в дверь гостиничного номера в Париже, где жил русский министр финансов. К тому моменту Ллойд-Джордж уже понял: он будет управлять этим человеком. Красин ему тоже в первый же миг понравился, стал симпатичен. Удастся ли подружиться и с ним? И чем этот большевик, ниспровергатель устоев, отличается от Барка – полного и слегка расплывчатого чинуши, у которого на лбу написано, что он рожден для того, чтобы им манипулировали такие, как он, Ллойд-Джордж? Все эти мысли за неуловимое для человеческого глаза изменение мимики пронеслись у него в голове вспышкой молнии, и это было сравнимо даже со своего рода озарением. Но об этом он подумает позже.

Премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж

[Из открытых источников]

А сейчас надо работать. И Ллойд-Джордж первым протянул руку Красину…

Не знаю, думал ли именно так этот великий политик в тот день. Но вполне допускаю, что мог. Не мог он про себя не сравнивать двух столь разных людей, как Барк и Красин. Это очевидно. Но оба, пусть и в разных политических и жизненных условиях, решали одну задачу – помогали выжить своей стране и правящим режимам. Страна у них была вроде бы одна, хотя и совсем иная, а вот уж режимы разные – империя и республика, хоть и назывались кратко одним и тем же словом – Россия. А вот как они ей служили – это уже две истории или одна? Давайте попробуем разобраться…

В трансформации Барка из вполне лояльного императору царского чиновника, пусть и неординарного, но себе на уме, в разряд людей «с двойным дном» особое место принадлежит событиям Парижской конференции, начавшейся в феврале 1915 г. и пролонгировавшейся на Лондон. Именно тогда, по моему глубокому убеждению, и стартовал процесс морального перерождения Петра Львовича в человека, готового предать интересы не только собственного, возвысившего его до заоблачных высот административной пирамиды империи, монарха, но и родины и народов России в целом.

Инициатором созыва конференции представителей «трех великих держав» выступил канцлер Казначейства Ллойд-Джордж. «Я со своей стороны вполне присоединился к мнению, – вспоминает Барк, – что словесные переговоры между руководителями финансовых ведомств трех великих держав, вовлеченных в войну, могут гораздо скорее и лучше выяснить все финансовые задачи, связанные с войной, и привести к более быстрому решению неотложных вопросов, чем подробная телеграфная переписка между союзниками, которая всегда оставляет много недосказанного»[316].

Но тут у Барка и Ллойд-Джорджа явно расхождения в исчислениях. Британский канцлер вряд ли имел в виду именно «три» великие державы: он их насчитывал только две – Великобританию и Францию. Ибо в переписке между Лондоном и Парижем речь шла лишь о таком порядке. А как же Россия? Вот здесь сложный вопрос. Ллойд-Джордж был готов вести речь об оказании «помощи другим, кроме Франции и Англии, союзным с нами странам»[317]. Как ни крути, а России в перечне «равных» и «великих» нет. Желание войти в круг избранных – не более чем амбиции и «хотелки» самого Барка: его с самого начала на Западе не видели в избранном дуэте равных. А отсюда и начало всех проблем. Ну и, определенно, вот это упоминание Петра Львовича о «недосказанном» в значительной степени касалось отправки новых партий русского золота в распоряжение Лондона. Полагаю, именно с этой целью его и хотели видеть в Париже. Остальное – дело техники.

О скорой встрече министров финансов союзных держав в Париже хорошо были осведомлены и деловые круги, у которых тоже накопилось немало нерешенных проблем. «Предполагаемый визит Ллойд-Джорджа, – заметил в своем дневнике британский посол во Франции лорд Берти еще 10 января 1915 г., – ожидается в финансовом мире с интересом»[318]. Многие из представителей французской элиты, в частности Эдмонд де Ротшильд, поддерживали близкий контакт с Ллойд-Джорджем. И пусть этот отпрыск влиятельного клана не особо лично вникал в банковские дела, но отлично ориентировался в вопросах политических и сохранял тесные связи с другими представителями рода, ворочавшими большими деньгами.

Необходимо отметить, что никакой заранее согласованной повестки дня не существовало. Ни российское Министерство финансов, ни послы Великобритании и Франции не располагали какими-либо сведениями о вопросах, обсуждение которых предполагалось на встрече. Да и сам Барк, судя по всему, только и знал, что в Париже встретит Ллойд-Джорджа и Рибо[319].

Вообще-то поражает, с каким легкомыслием подходили в Петрограде к организации столь ответственных международных встреч, особенно когда они касались столь актуальных для России вопросов финансирования военных закупок и ведения войны в целом. На тот момент уже было совершенно очевидно, что государственный бюджет трещит по швам, а валютные ресурсы, как для воюющей страны, явно недостаточны.

Военный историк Ю. Н. Данилов[320], занимавший в начальный период должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба, т. е. на тот момент фактически руководитель военной разведки России, считает большой ошибкой Министерства финансов, что не имелось «заблаговременных финансовых соглашений с заграницей на случай войны»: «Между тем финансовой солидарности союзных государств несомненно надлежало придать столь же большое значение, как и единству в ведении боевых операций»[321]. Конечно, можно сказать, что задним умом все крепки. Однако очевидно, что, в отличие от многих российских министров финансов, начиная с Е. Ф. Канкрина, создавшего специальный военный капитал, и до С. Ю. Витте, постоянно подчеркивавшего, что главной задачей министра финансов являлась подготовка резерва в денежном обращении к войне, Барк, даже с учетом малого времени пребывания на своем посту до начала боевых действий, отнесся к этой важной задаче более легкомысленно.

Как любил впоследствии повторять Барк, перед отъездом в январе 1915 г. в Париж он не получил в Петрограде никаких инструкций. Ничего, помимо недоумения, не может вызвать его утверждение, что «Совет министров предоставил мне полную свободу действий при ведении переговоров, не связав меня никакими указаниями и даже не высказав никакого определенного пожелания»[322]. Все якобы ограничилось краткой беседой с председателем Совета министров И. Л. Горемыкиным. Барк также явно не горел желанием ограничивать свою свободу маневра и фиксировать хотя бы отправные точки позиции России накануне предстоящих переговоров, которые, как он предвидел заранее, потребуют от него значительных уступок. Именно по этой причине он решил не просить о созыве Комитета финансов, но все же решил подстраховаться и зайти перед отъездом к Витте, который формально являлся его председателем. Возможно, Барку было необходимо сверить свои ощущения понимания того, чего ожидают от него на самом верху, с тем, что думает об этом Сергей Юльевич. Барк и Витте прекрасно знали друг друга, поскольку познакомились буквально с первых дней работы Сергея Юльевича в Министерстве финансов, куда оба пришли в 1892 г. Правда, Петр Львович в качестве младшего помощника столоначальника, а Сергей Юльевич… ну, в общем, понятно, какая их разделяла пропасть в служебном положении. Но попасть в Особенную канцелярию по кредитной части – наиболее привилегированное подразделение финансового ведомства – юноше без опыта работы было очень непросто. Так что, очевидно, за юного Петю нашлось кому похлопотать. И этот кто-то пользовался таким влиянием, что уже через три (!) месяца Барка командировали в Берлин, Лондон и Амстердам. Хотя решение об этом было принято еще до прихода Витте в министерство, Сергей Юльевич тоже не обижал Петра Львовича, регулярно отправляя его в 1893–1898 гг. за казенный счет за границу «набираться ума». И вновь юный Барк подолгу стажировался в крупнейших кредитных организациях западноевропейских столиц, включая Рейхсбанк – центральный банк Германии. Правда, к вышеуказанным финансовым центрам добавился еще и Париж. Вскоре Витте настолько проникся доверием к молодому чиновнику, что в 28 лет назначил Барка управлять Иностранным отделом – святая святых Государственного банка с момента его основания. Это подразделение со времен первого управляющего Государственным банком А. Л. Штиглица всегда находилось под особым личным контролем первых лиц министерства и главного банка страны. Так что Барку и Витте, который частенько в узком кругу любил величать Петра Львовича, особенно после того, как тот занял министерское кресло, «моим сотрудником», было о чем поговорить «по душам».

А может быть, Барку просто требовался сам факт встречи в качестве задела на будущее, когда на беседу с Витте можно будет сослаться как на весомый аргумент в ответ на потенциально возможную критику итогов переговоров в Париже. Ведь, подчеркивает Коковцов, «несмотря на то что он был в явной немилости… влияние Витте было значительным. Он был всегда прекрасно осведомлен обо всем, что говорилось наверху, думал только об этом, учитывал каждый доходивший оттуда слух и с поразительным искусством пользовался им»[323].

Как вспоминает Барк, Витте чрезвычайно разволновался, предельно эмоционально заявив, что «лондонский денежный рынок никогда не был склонен к помещению русских займов». Если же и удастся договориться о кредите, то «на очень тяжелых условиях, как можно судить по первому открытому нам военному кредиту, когда английское правительство настояло на высылке в Лондон части золота из фонда Государственного банка»[324]. Так что в чем в чем а в знании психологии и, скажем так, манер наших западных партнеров Сергею Юльевичу никак не откажешь. Ведь явно неспроста на той памятной Барку встрече накануне его отъезда в Париж Витте особо отметил, что «поездка грозит» министру финансов «очень большими неприятностями».

Надо прямо сказать, что личность С. Ю. Витте в значительной степени демонизировалась в европейских столицах. С первого дня войны в нем видели если не серого кардинала, стоявшего за троном и каким-то чудодейственным образом воздействовавшего на формирование политики России, то, по крайней мере, человека, способного одномоментно изменить характер направления вектора внешнеполитического курса страны. И в Лондоне, и в Париже Витте подозревали в тайных симпатиях к Берлину, панически опасались его «тлетворного» влияния на царя. Лидерам союзников почему-то казалось, что одного слова когда-то всемогущего чиновника будет достаточно, чтобы русская армия не только прекратила воевать с немцами и австрийцами, но и повернула штыки против французов и англичан. Особенно усердствовал в создании такого мнения в Лондоне Бьюкенен, который любые критические высказывания Витте в адрес англичан за нежелание считаться с интересами России иначе как «нападками» не называл[325]. Возможно, только президент Франции стоял несколько в стороне от дружного хора разного рода обличителей и обвинителей, все же признавая, что хотя С. Ю. Витте и «защищает немцев и скептически относится к рассказам о зверствах, совершенных немецкими армиями; однако, при всем своем германофильстве, он верит в победу держав Тройственного согласия»[326]. Вероятно, подобное отношение к нему со стороны Лондона и Парижа не было секретом и для самого Витте[327].

Следует признать, что отношения Николая II и С. Ю. Витте к концу жизни последнего обострились до предела. Сам Витте не скрывал этого и весьма подробно описывает в своих мемуарах их разногласия с царем, постоянно сравнивая поступки сына с деятельностью отца, причем итог явно в пользу Александра III, которого Сергей Юльевич именует «моим» императором. Николай II отвечал ему взаимностью, не стесняясь высказываться о нем негативно даже в беседах с иностранными дипломатами. Говоря о смерти Витте, император якобы заявил главе представительства Франции: «Надеюсь, мой дорогой посол, что вы не были слишком опечалены его исчезновением?»[328] Безусловно, подобное поведение царя не способствовало поддержанию международного авторитета России: разве мог позволить себе монарх так говорить об одном из виднейших деятелей своей страны, тем более в беседе с иностранным дипломатом?

Союзники подошли к вопросу куда более серьезно. Не в пример российским ведомствам, они приложили немало усилий для изучения своего будущего партнера по переговорам со стороны России, его характера и волевых качеств, способности отстаивать интересы своей страны, для выявления его слабостей и уязвимых черт личности. Вот что доносил в МИД Франции в январе 1915 г. посол М. Палеолог: «Барк – любезный человек простого и прямого характера. С точки зрения наших интересов я могу лишь хвалить его. В деловых кругах ему недостает авторитета. Знающие люди уверяют меня, что он не обладает пониманием крупных финансовых проблем и что его рассудительный, но ограниченный ум позволяет ему лишь руководить делами министерства. Я знаю, что он не без опасений согласился исполнить важную миссию, которая ему поручена. В самом деле, он опасается мериться силами с такими известными политическими деятелями, как наш министр финансов… Однако он вполне склонен воспринять его советы, он лишь просит, чтобы им руководили»[329].

Вполне допускаю, что опытный бюрократ попытался так, пусть и несколько завуалированно, польстить Рибо, но все же здесь возникает несколько вопросов, которые, вполне вероятно, появились бы и у любого российского контрразведчика, прочитай он тогда, в январе 1915 г., подобную характеристику на министра финансов своей страны в перехваченной и расшифрованной телеграмме посольства пусть союзной, но все же иностранной державы. Во-первых, что значит «с точки зрения наших интересов»? И, во-вторых, почему иностранный дипломат может «лишь хвалить» Барка? Ну и совсем уж подозрительно утверждение посла, что «он [т. е. Барк] вполне склонен воспринять его [т. е. французского министра финансов] советы». И как понимать, что «он [опять-таки Барк] лишь просит, чтобы им [т. е. Барком] руководили»? Какие советы, и главное – кто руководил?

Но, наверное, этот документ русские спецслужбы тогда не перехватили, или, чему есть многочисленные подтверждения, чины разведки просто предпочли не связываться со столь влиятельным министром, да и к кому пойдет с подобными сомнениями какой-то там штабс-капитан или в лучшем случае подполковник? Его дело писарей ловить или подвыпивших прапорщиков, разбалтывающих в порыве влюбленности и легкого алкогольного опьянения «военные тайны» полковым барышням.

И все же хитроумный Барк не был бы самим собой, если ли бы и здесь не слукавил. Так, несмотря на все утверждения о полном отсутствии отработанной повестки дня для встречи в Париже, впоследствии он сам указывал во всеподданнейшем докладе по итогам конференции, что в программе, сообщенной ему предварительно Ллойд-Джорджем через британского посла в Петрограде, содержались два пункта, представляющие для России особый интерес. Это «3) о способах производства расчетов по заказам военного снаряжения как в нейтральных странах и, в частности, в Соединенных Штатах Америки, так и в Англии и 4) об охранении золотых запасов России, Франции и Великобритании». Интерес же России, пишет Барк в своем отчете, заключался главным образом в пунктах «б) изменение условий кредитования в Англии, в основу коего была положена высылка из России в Англию золота, в известном соответствии с размерами кредитов, открываемых императорскому правительству великобританским казначейством, и в) заключение контрактов с союзными правительствами на поставку из России хлеба, в видах восстановления нашего экспорта, прерванного войною, и улучшения курса нашего рубля за границею, сильно понизившегося за отсутствием вывоза товаров из России»[330]. И в этом весь Барк. У него одно высказывание противоречит другому, не говоря уже о мемуарах.

Вот, наверное, на этот самый «ограниченный ум» и рассчитывал Ллойд-Джордж, внося в программу предстоящих переговоров два вышеуказанных пункта, которые представляют для нас особый интерес.

Но здесь меня занимает один вопрос: насколько морально Барк еще до поездки в Париж был готов к капитуляции? Уж больно своевременно, скорее всего с подачи Барка, стал заранее готовить руководство страны к неизбежности вывоза новой партии золота посол А. П. Извольский. Уже его телеграмма министру С. Д. Сазонову от 20 января / 2 февраля 1915 г. о первом дне конференции содержала грустное признание того факта, что золото придется вывозить. «…Я категорически заявил, что мы не можем высылать золота; должны охранять наши золотые запасы. Очень трудно будет найти формулу такого единения наших интересов, – телеграфировал Извольский, – чтобы мы получили надлежащие кредиты за границей, не ослабляя наших золотых запасов»[331].

Барк добирался во Францию через Румынию, Болгарию и Сербию, а затем из греческих Салоник на крейсере «Аскольд»[332] до Тулона.

Франция на конференции была представлена Рибо, Вивиани и Октавом Гомбергом[333]; Великобритания – Ллойд-Джорджем, Монтегю[334] и Канлиффом; Россия – Барком, Федосьевым[335], Шателеном[336] и Рафаловичем[337].

Итак, мы расстались с Ллойд-Джорджем в тот момент, когда он протянул руку Красину, остановив полет своих воспоминаний о первом разговоре с Барком. Еще до начала первой официальной встречи, попирая все правила приличия и делового протокола, Ллойд-Джордж заглянул к Барку «на огонек» в гостиницу. Канцлер сразу взял, что называется, быка за рога и начал с главного (для себя):

– Меня особенно беспокоит вопрос обеспечения золотом выпускаемых Великобританией бумажных облигаций ввиду незначительного золотого запаса Банка Англии, который намного ниже, чем золотые фонды русского Государственного банка и Банка Франции, – с порога ошарашил он Петра Львовича. Тот на мгновение замешкался…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Георг V (George V; 1865–1936) – сын Эдуарда VII, на троне с 6 мая 1910 г. по день смерти.

Вернуться

2

Хендерсон Артур (Arthur Henderson; 1863–1935) – выходец из рабочей семьи, сын служанки, вынужденный с детства работать в связи с ранней смертью отца-текстильщика, стал активистом профсоюзного движения, а затем и депутатом парламента от лейбористов. Был известен в рабочей среде как «Дядюшка Артур». Во время Первой мировой войны лидер лейбористов, с декабря 1916 г. министр без портфеля в правительстве Ллойд-Джорджа. Выступал «за войну до победного конца», хотя и потерял старшего сына – капитана пехоты – на фронте. После Февральской революции 1917 г. приезжал в Россию, вел переговоры с Временным правительством и Петроградским советом. Министр внутренних дел в первом и иностранных дел во втором кабинетах Макдональда (1924, 1929–1931). Поддерживал политику развития отношений с СССР.

Вернуться

3

Rose K. King George V. London, 1983. P. 369.

Вернуться

4

Стамфордхем Артур Джон (Arthur John Bigge, 1stBaron Stamfordham, Lord Stamfordham; 1849–1931) – подполковник британской армии, личный секретарь и доверенное лицо короля Георга V вплоть до своей кончины. Являлся также личным секретарем королевы Виктории в течение последних лет ее правления. Приходится дедом Майклу Эдварду Адину (Michael Edward Adeane, Baron Adeane; 1910–1984), с 1953 по 1972 г. – личному секретарю королевы Елизаветы II. Молодым лейтенантом артиллерии будущий лорд Стамфордхем принимал участие в войне с зулусами в Южной Африке. Якобы был вызван лично к королеве Виктории с целью изложить ей обстоятельства гибели в той колониальной войне единственного сына Наполеона III – имперского принца Наполеона (1856–1879), считавшегося бонапартистами Наполеоном IV и состоявшего на британской военной службе в звании лейтенанта. Стамфордхем настолько приглянулся королеве, что она оставила его при дворе, где в итоге он дорос до личного секретаря монарха. После смерти Виктории стал работать с наследником, который и унаследовал престол после Эдуарда VII. Имел огромное влияние на Георга V. Сын Стамфордхема погиб в 1915 г. во Франции, будучи капитаном королевских стрелков.

Вернуться

5

Хранитель тайного кошелька и казначей короля (Keeper of the Privy Purse) несет ответственность за финансовое управление королевского дома, в первую очередь за получение частных доходов семьи от недвижимого имущества и из других источников. Имеет штатного заместителя. Хранитель тайного кошелька встречается с сувереном не реже одного раза в неделю. Должность существует с этим же названием и сегодня.

Вернуться

6

Понсонби Фредерик (Frederick Edward Grey Ponsonby, 1stBaron Sysonby; 1867–1935) – сын видного британского генерала, придворного и личного секретаря королевы Виктории, известный как Фриц (Fritz). По сложившейся в роду многовековой традиции начинал карьеру офицером армии, участвовал во второй англо-бурской и Первой мировой войнах. При этом с 1894 г. состоял на придворной службе: с 1897 г. помощник личного секретаря королевы Виктории, затем короля Эдварда VII (1901–1910), а после Георга V (1910–1914). Далее по 1935 г. занимал должность хранителя тайного кошелька и казначея короля, являясь с 1928 по 1935 г. комендантом и управляющим (губернатором) королевской резиденции Виндзор. Будучи выходцем из знаменитой и влиятельной в империи аристократической семьи и высокопоставленным придворным в третьем поколении, пользовался абсолютным доверием трех монархов. В течение 15 лет вел все личные финансовые дела Георга V. Оставил ряд трудов по военной истории, а также мемуары о службе при дворце «Воспоминания о трех царствованиях» («Recollections of Three Reigns»).

Вернуться

7

Макдональд Джеймс Рамси (James Ramsay MacDonald; 1866–1937) – первый премьер-министр Великобритании из лейбористов (22 января – 4 ноября 1924 г., 5 июня 1929 – 7 июня 1935 г.). Вновь занял кресло премьер-министра после выборов в мае 1929 г., по результатам которых лейбористы получили в парламенте 288 мест, опередив консерваторов и либералов.

Вернуться

8

Признание СССР со стороны Великобритании было настолько важно для советской стороны, что когда 3 мая 1924 г. германская полиция провела обыск в здании советского торгпредства в Берлине и арестовала несколько его сотрудников, то в Москве, а точнее в Политбюро, сочли это попыткой «оказать давление на лондонские переговоры для затруднения положения Макдональда и усиления позиций ведущих на него атак консерваторов». Однако из Лондона случившееся выглядело по-другому. Раковский, наоборот, считал, что эти события укрепили позиции Макдональда, поскольку «подорвали пропагандистский миф о наличии тайного союза между СССР и Германией, направленного против Англии и Франции». Красин же вообще полагал, что не стоит раздувать неприятный инцидент (Политбюро ЦК РКП[б] – ВКП[б] и Европа: Решения «особой папки», 1923–1939. М., 2001. С. 29–30).

Вернуться

9

История дипломатии: в 3 т. / под ред. В. П. Потемкина. М., 1941–1945. Т. 3: Дипломатия в новейшее время (1919–1939). С. 292.

Вернуться

10

Раковский Христиан Георгиевич (Крыстьо Георгиев Станчев; 1873–1941) – советский государственный и политический деятель болгарского происхождения. Участвовал в революционном движении на Балканах, во Франции, Германии, России, на Украине. С 23 июля 1923 (хотя назначен 5 июля 1923 г.) по октябрь 1925 г. полномочный представитель СССР в Великобритании, в 1925–1927 гг. посол СССР во Франции. В 1927 г. исключен из партии и сослан в Астрахань. Затем в 1934 г. покаялся, и его восстановили в партии. В 1937 г. арестован под предлогом участия во внутрипартийной борьбе. С началом Великой Отечественной войны расстрелян. В 1988 г. реабилитирован.

Вернуться

11

Чемберлен Джозеф Остин (Joseph Austen Chamberlain; 1863–1937) – министр иностранных дел Великобритании (3 ноября 1924 – 4 июня 1929 г.), ранее неоднократно занимал министерские посты, в том числе дважды был канцлером Казначейства (министром финансов). Занимал резко антисоветскую позицию, хотя в вопросах торговли выступал за нормализацию связей с Россией.

Вернуться

12

23 февраля 1927 г. министр иностранных дел Великобритании Чемберлен направил советскому правительству ноту, в которой обвинил СССР в ведении «антибританской пропаганды», а также потребовал прекратить военную поддержку гоминьдановского правительства в Китае. В ответ в СССР последовала мощная пропагандистская кампания, вошедшая в историю как «Наш ответ Чемберлену». Эта тема стала предметом многих анекдотов советского времени.

Вернуться

13

22 мая 1918 г. декретом СНК, подписанным Лениным и Чичериным, были упразднены звания послов, посланников и других дипломатических представителей и введены должности полномочных представителей РСФСР, то бишь полпредов.

Вернуться

14

Сокольников Григорий Яковлевич (Гирш Яковлевич Бриллиант; 1888–1939) – советский государственный деятель, талантливый администратор и экономист. В 1917 г. на правах товарища (заместителя) управляющего Государственным банком руководил национализацией банковской системы страны, автор проекта декрета по этому вопросу. Возглавлял советскую делегацию при подписании Брестского мира с Германией 3 марта 1918 г. Активный участник Гражданской войны, занимал должности вплоть до командующего фронтом. С 1921 г. в Народном комиссариате финансов, в 1922 г. фактически возглавил это ведомство, а с осени этого года народный комиссар (министр) финансов (до 1926 г.). Возглавлял Комиссию по делам о смешанных обществах при СТО (создана постановлением СТО от 15 февраля 1922 г.). В ее функции входило и рассмотрение дел об образовании кредитных учреждений. С 4 апреля 1922 г. учрежден Главный комитет по делам о концессиях и акционерных обществах при СТО. В 1922–1924 гг. Сокольников руководил проведением денежной реформы, введением в оборот золотой монеты – знаменитого конвертируемого «червонца». Сторонник жесткой кредитно-финансовой политики. В 1928–1929 гг. председатель Нефтесиндиката СССР. С ноября 1929 по сентябрь 1932 г. полномочный представитель СССР в Великобритании. С 1932 г. заместитель наркома НКИД. Затем на хозяйственной работе. В июле 1936 г. арестован по надуманному обвинению, приговорен к 10 годам тюрьмы. В 1939 г. по наущению администрации убит в местах заключения уголовником. В 1988 г. реабилитирован.

Вернуться

15

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 182.

Вернуться

16

В своем совершенно секретном докладе народному комиссару по военным и морским делам СССР от 6 июня 1930 г. начальник Управления моторизации и механизации РККА И. Халепский по итогам переговоров в Великобритании докладывал, что англичане охотнее всего пошли на контакт и готовы допустить на свои заводы наших инженеров. У фирмы «Виккерс Армстронг» (Vickers Armstrong Ltd.) закуплены образцы 20 танкеток, 15 малых и 15 «мидиум» (так в документе, т. е. средних) танков. «Фирма обязалась продать нам чертежи: а) эскизные, б) сборочные, в) монтажные, г) инспекционно-производственные. Также фирма обязалась из всех купленных танков доставить нам сначала опытную партию по 3 шт. каждого типа, с которыми мы сами произведем испытание, после чего мы имеем право внести изменения в конструкцию по своему усмотрению… Фирма обязалась за особую плату дать все необходимые части по нашим спецификациям» (РГВА. Ф. 31811. Оп. 1. Д. 38. Л. 39–53). Это яркий пример того, на что были готовы идти британцы ради торговли с СССР в условиях кризиса. Советская военная делегация во главе с Иннокентием Андреевичем Халепским (1893–1938), дослужившимся перед репрессиями до звания командарма 2-го ранга (условно соответствует генерал-полковнику), прибыла в Англию 30 января 1930 г. Визит и переговоры получились очень плодотворными. На базе английских танков создавались собственные боевые машины. Звучит ужасающе, но Халепского обвинили в участии в военно-фашистском заговоре в РККА и расстреляли уже в день суда.

Вернуться

17

Барк Петр Львович (1869–1937) – выпускник Санкт-Петербургского университета. Начал службу в Министерстве финансов в Особенной канцелярии по кредитной части. С 1894 г. в Государственном банке, стажировался в Берлине в банкирском доме Мендельсона. С 1897 по 1905 г. в Петербургской конторе Государственного банка, директор конторы по отделу заграничных операций. С 1898 г. председатель Правления Ссудного банка Персии. С 1905 г. управляющий Петербургской конторой Государственного банка. В 1906 г. товарищ управляющего Государственным банком. В 1914–1917 гг. министр финансов России. Личность далеко не однозначная. Оставил обширные воспоминания.

Вернуться

18

Вдовствующую императрицу Марию Федоровну вывезли из Крыма на английском линкоре. Как вспоминал впоследствии британский вице-адмирал Фрэнсис Придхем (Sir Francis Pridham; 1886–1975), тогда – первый лейтенант, на которого была возложена задача эвакуации императрицы, линкор «Мальборо» в апреле 1919 г. принял на борт около 80 чел.: из них 12 являлись представителями рода Романовых, включая двух детей, а также генералиссимуса великого князя Николая Николаевича. Кроме того, на борт попали 25 придворных особ обоего пола, 36 слуг, кухарок, горничных и прочих помощников. И хотя во многих мемуарах, в частности графини Зинаиды Менгден, описывается, как в результате многочисленных обысков и досмотров со стороны революционных властей у беженцев изъяли практически все ценности, Придхем пишет, что главную проблему составило не размещение пассажиров, а «тонны и тонны принадлежащего им багажа». В погрузке в порту Ялты помогала команда из офицеров царской армии примерно в 120 чел., многих из которых он, исходя из воинской солидарности, также взял на «Мальборо». В итоге в результате трехдневных усилий команды и добровольных грузчиков в трюмах и на палубе оказалось не менее 200 тонн багажа беженцев. Возможно, контролеры не так уж тщательно обыскивали царских домочадцев, или те научились хорошо прятать наиболее ценные вещи. В знак благодарности команде «Мальборо» члены императорской семьи оставили свои автографы на фотографии линкора. «В течение всего этого времени, – подчеркивает британский моряк, – на борт прибывали разные люди, которые просили о встрече с императрицей Марией и горячо умоляли ее забрать их с собой. И я боюсь, что ее величество пребывала в депрессии от этих патетических воззваний о спасении, на которые она была не в состоянии ответить» (Pridham F. Close of a Dynasty. London, 1956. [Интернет-ресурс]). Так что, возможно, заблуждается Корин Холл, утверждая, что «только немногим из семьи удалось вывезти из России контрабандой свои ювелирные коллекции и другие ценности. Другие в эмиграции столкнулись с полной зависимостью от щедрости своей более удачливой родни. Многие из этих родственников были внуками британской королевы Виктории, с которыми они вместе играли в Осборне и Балморале» (Hall C. To Free the Romanovs: Royal Kinship and Betrayal in Europe, 1917–1919. Stroud, Gloucestershire, 2018. Р. 16). Очевидно, что у Марии Федоровны нашлось чем поживиться даже британской королеве.

Вернуться

19

Мария Текская (Victoria Mary Augusta Louise Olga Pauline Claudine Agnes of Teck; 1867–1953) – супруга Георга V, мать Эдуарда VIII и Георга VI, бабушка Елизаветы II. Теперь в биографии королевы в Википедии скромно указано: «Мария Текская всю жизнь собирала предметы искусства и драгоценности, связанные с другими королевскими семьями. Благодаря ее усилиям [курсив мой. – С. Т.] в коллекции британского монарха сегодня находятся ювелирные украшения, некогда принадлежавшие российской императрице Марии Федоровне, матери Николая II». Вот так-то!

Вернуться

20

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – историк, публицист, политический деятель, член партии кадетов. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г., после переворота в эмиграции.

Вернуться

21

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. London, 1994. P. 253.

Вернуться

22

Либерман С. Дела и люди: На советской стройке. Нью-Йорк, 1944. [Интернет-ресурс]. Гл. VIII.

Вернуться

23

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 253.

Вернуться

24

Каменев (Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) – советский государственный и партийный деятель, с марта 1919 г. член Политбюро ЦК РКП(б). Я кратко остановлюсь только на тех фактах его биографии, которые важны для нашего исследования. Впервые студент-юрист Розенфельд был арестован по политическому делу в 1902 г. за участие в студенческой демонстрации и выслан в Тифлис. Осенью 1902 г. выехал в Париж, где и познакомился с Лениным. Однако уже на следующий год вернулся в Россию, где вел агитационную работу, подстрекая железнодорожников к забастовке. На момент Февральской революции 1917 г. находился в ссылке в Сибири. В ноябре 1917 г. входил в состав делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске. В январе 1918 г. отправился во Францию в качестве посла, но там отказались признать его полномочия. В марте 1918 г. арестован финскими властями на Аландских островах при возвращении в Россию. Освобожден 3 августа 1918 г. в обмен на задержанных в Петрограде финнов. 14 сентября 1922 г. назначен заместителем председателя СНК и заместителем председателя СТО РСФСР, сохранил эти посты после образования СССР. Был женат на родной сестре Троцкого Ольге Давидовне Бронштейн. Примечательно, что именно Каменев 3 апреля 1922 г. предложил назначить Сталина генеральным секретарем ЦК РКП(б) в связи с болезнью Ленина. Репрессирован в 1936 г.

Вернуться

25

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), декабрь 1925 года: Стеногр. отчет. М.; Л., 1926. С. 331, 335.

Вернуться

26

Шейнман Арон Львович (1886–1944) – родился в Царстве Польском в купеческой семье. В партии большевиков с 1903 г. Подвергался арестам и даже посидел в тюрьме. В 1908–1909 гг. служил в армии в пехоте рядовым. Затем работал конторщиком в банках. Четыре года провел в эмиграции в Германии и Швейцарии. До февраля 1917 г. служил в армии в Финляндии. Обосновавшись там по заданию ЦК партии, с марта 1917 г. являлся членом Гельсингфорсского комитета РСДРП(б). После занятия Гельсингфорса немцами – заместитель наркома финансов РСФСР. Осенью 1918 г. назначен руководителем скандинавской торговой миссии, советским финансовым атташе в Швеции. 24 октября 1918 г. ему предоставлены полномочия для ведения переговоров в Дании, Норвегии и Швеции. Выслан вместе с другими большевиками в начале 1919 г., назначен членом Коллегии Наркомата продовольствия. С февраля 1920 г. член Коллегии Наркомата торговли и промышленности и заместитель наркома. В отсутствие Красина фактически исполнял его обязанности. В июле 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) назначает его полномочным представителем РСФСР в меньшевистской Грузии. В апреле 1921 г. отозван по его просьбе и направлен в Берлин для лечения и участия в переговорах о заключении торгового договора. Подписал ряд соглашений с Германией. Затем член Коллегии Наркомата финансов и заместитель наркома. В октябре 1921 г. назначен председателем Правления Государственного банка РСФСР (с июля 1923 г. Госбанк СССР) и членом Коллегии Наркомфина. Отличался очень скандальным характером. В итоге 8 мая 1923 г., не сработавшись с Сокольниковым, пишет Сталину письмо с просьбой об отставке с поста председателя Правления Госбанка. Но отставка не принята. В январе 1924 г. Шейнман вновь просит перевести его в НКИД или на партийную работу. В 1925 г. назначается наркомом внутренней торговли. А после объединения ведомства с НКВТ с ноября 1925 г. – заместитель наркома внешней и внутренней торговли. С января 1926 г. после отставки Сокольникова вновь председатель Правления Госбанка СССР и заместитель наркома финансов. В июле 1928 г. в официальном отпуске в Германии, куда уехал вместе с женой. В октябре отпуск продлили еще на два месяца, поручив при этом выехать в командировку в США для переговоров с банками. Шейнман пишет письмо Рыкову и просит денег, так как уже вынужден в Берлине жить в долг. В ноябре 1928 г. Политбюро разрешило ему остаться на лечение в Германии. В начале 1929 г. выезжает в США. В апреле 1929 г. выведен из состава Политбюро и освобожден от должности председателя Правления Госбанка СССР. До 1937 г. работал директором конторы ВАО «Интурист» в Лондоне. В 1939 г. стал британским подданным.

Вернуться

27

XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). С. 358.

Вернуться

28

Иголкин А. А. Ленинский нарком: у истоков советской коррупции // Новый исторический вестник. 2004. № 1(10). С. 22.

Вернуться

29

Прокопенко И. Григорий Сокольников: Невыученные уроки нэпа. М., 2021. С. 354.

Вернуться

30

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – российский государственный деятель. Министр путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1906), председатель Совета министров (1905–1906). Член Государственного совета (с 1903 г.), граф (с 1905 г.), действительный тайный советник (1899). Существует обширная литература, посвященная этому выдающемуся человеку. По этой причине такой коротенькой сноской я и ограничусь. Кого интересует личность Сергея Юльевича, тот может обратиться к моей монографии: Татаринов С. В. Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019.

Вернуться

31

Решение Политбюро ЦК РКП(б) от 25 ноября 1924 г. (Политбюро ЦК РКП[б] – ВКП[б] и Европа. С. 52).

Вернуться

32

Майский Иван Михайлович (Ян Ляховецкий; 1884–1975) – советский дипломат, историк, публицист. Учился в Санкт-Петербургском университете, откуда был исключен за политическую деятельность. В 1903 г. вступил в РСДРП. Участник революционных событий 1905–1907 гг. В 1906 г. арестован и отправлен в ссылку в Тобол. В 1908 г. эмигрировал в Германию, где в 1912 г. закончил Мюнхенский университет. Затем перебрался в Англию. В 1917 г. вернулся в Россию, входил в руководящие органы Временного правительства. В феврале 1921 г. после разрыва с меньшевиками принят в РКП(б). С 1922 г. на дипломатической работе: в 1925–1927 гг. советник полпредства СССР в Великобритании, в 1927–1929 гг. – в Японии, в 1929–1932 гг. полпред в Финляндии, в 1932–1943 гг. полпред/посол в Великобритании. Вроде бы и не пострадал в результате первой волны репрессий, но был вынужден каяться и виниться в политической близорукости. Писал в автобиографии, что «проглядел врагов народа в непосредственной близости». Из состава полпредства, например, подверглись репрессиям военный атташе В. К. Путна, торгпред А. В. Озерский, второй секретарь С. П. Столяр (Жигалов Б. С. И. М. Майский: Портрет советского дипломата по материалам его «Дневника», писем и мемуаров. Томск, 2014). В 1943–1946 гг. Майский – заместитель наркома иностранных дел СССР. В феврале 1953 г. арестован, в 1955 г. освобожден, в 1960 г. реабилитирован.

Вернуться

33

Понсонби Артур (Arthur Augustus William Harry Ponsonby; 1871–1946). Родной брат Фредерика Понсонби. Был членом парламента, известным политическим деятелем, парламентским заместителем министра иностранных дел. В этом качестве активно работал с советским посольством в Лондоне, на что и указывает в своих воспоминаниях известный дипломат И. М. Майский.

Вернуться

34

Майский И. М. Избранная переписка с иностранными корреспондентами, 1916–1975: в 2 кн. М., 2011. Кн. 1: 1916–1941. С. 312.

Вернуться

35

Jacobson J. When the Soviet Union Entered World Politics. P. 253.

Вернуться

36

История дипломатии. Т. 3. С. 294.

Вернуться

37

Абакумов Виктор Семенович (1908–1954) – из рабочих, с 1932 г. в органах ОГПУ – НКВД. Во время Великой Отечественной войны заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки «Смерш». Генерал-полковник (1945), министр государственной безопасности СССР (1946–1951). 12 июля 1951 г. арестован, расстрелян.

Вернуться

38

К сожалению, мне не удалось пока обнаружить дополнительные сведения о дальнейшей судьбе профессора И. Е. Ильинского (р. 1893), бывшего преподавателя политэкономии Военной академии им. Фрунзе, на момент ареста безработного.

Вернуться

39

Лубянка. Сталин и МГБ СССР, март 1946 – март 1953: Документы высших органов партийной и государственной власти. М., 2007. С. 44–45.

Вернуться

40

Бокарев Ю. П. Денежные реформы в России и Европе 20-х годов // НЭП в контексте исторического развития России ХХ века. М., 2001. С. 138.

Вернуться

41

Черчилль Уинстон Леонард Спенсер (Winston Leonard Spencer Churchill, Sir; 1874–1965) – премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955). Журналист, писатель, художник. С 1910 г. министр внутренних дел, с октября 1911 по 25 ноября 1915 г. первый лорд Адмиралтейства, затем по май 1916 г. командир пехотного батальона на фронте. С июля 1917 г. министр вооружений, с января 1919 г. военный министр, с февраля 1921 по 1922 г. министр колоний. С ноября 1924 по май 1929 г. канцлер Казначейства. Дальнейшая политическая карьера У. Черчилля хорошо известна.

Вернуться

42

Соколов А. Вопросы денежного обращения и кредита в англо-советских отношениях начала 1920-х годов. [Интернет-ресурс].

Вернуться

43

Ллойд-Джордж Дэвид (David Lloyd George; 1863–1945) – из семьи учителя, адвокат, с 1890 г. депутат парламента от Либеральной партии. В 1905–1908 гг. министр торговли, с апреля 1908 по 25 мая 1915 г. министр финансов, затем по 9 июля 1916 г. министр вооружений, 9 июля – 5 декабря 1916 г. военный министр. Премьер-министр Великобритании с 6 декабря 1916 по 19 октября 1922 г., лидер Либеральной партии в 1916–1922 гг. После выгодного для Турции окончания войны с Грецией, которую поддерживала Англия, 20 октября 1922 г. подал в отставку.

Вернуться

44

Хорн/Горн Роберт (Robert Horne, Sir; 1871–1940) – шотландский бизнесмен, юрист, член парламента и профсоюзный деятель. В 1919–1920 гг. занимал пост министра труда в правительстве Ллойд-Джорджа.; затем с марта 1920 по апрель 1921 г. президент Торгового совета, с апреля 1921 по октябрь 1922 г. министр финансов.

Вернуться

45

Московский народный банк – учрежден в 1911 г. на основании устава, утвержденного Министерством финансов. В Лондоне с 1915 г. действовал как «Moscow Narodny Bank», в 1919 г. преобразован в самостоятельный банк, действующий в соответствии с английским правом, – «Moscow Narodny Bank Limited».

Вернуться

46

Красин Леонид Борисович (1870–1926) – студентом-технологом примкнул к социал-демократическому движению (основной партийный псевдоним «Никитич», но были и другие, весьма даже экзотические: «Лошадь», например). Благодаря своим высоким деловым качествам и хорошему образованию уже в 1905–1908 гг. стал «казначеем» партии большевиков. Являлся приверженцем решительных действий: «Его радикализм граничил с фанатизмом» (O’Connor T. E. Engineer of Revolution. London, 1992. [Интернет-ресурс]). На этой почве у Красина уже в 1907 г. возникли разногласия с Лениным, а это привело к тому, что в 1908 г. его оттеснили от распоряжения финансами. Красин обиделся и полностью отошел от революционного движения. Как квалифицированный инженер-электрик быстро продвинулся в германской электротехнической компании «Сименс-Шуккерт», заняв в 1911 г. пост заместителя директора берлинского филиала. Затем в 1912 г. фирма направляет его в Россию в качестве директора филиала, получив специальное разрешение царских властей. Вскоре он становится ее генеральным представителем в России и владельцем большого пакета акций. С началом Первой мировой войны руководит предприятиями фирмы, поставленными под государственный контроль. Есть сведения, что в октябре 1917 г. Красин присутствовал на заседании ЦК РСДРП(б), окончательно решившем вопрос о вооруженном восстании. Но на службу к большевикам пошел только в конце 1917 г. Семью (жену и трех дочерей) еще в период Временного правительства предусмотрительно вывез в Скандинавию. На XIII и XIV съездах партии (1924 и 1925 гг.) избирался членом ЦК.

Вернуться

47

Замок Балморал (Balmoral Castle) – частная резиденция английских королей в Шотландии, известная с XIV в. Расположен на берегу реки Ди в области Абердиншир. В сентябре 1896 г. там гостил Николай II и встречался с королевой Викторией.

Вернуться

48

Rose K. King George V. P. 288.

Вернуться

49

И данный случай не уникален. Как-то в ходе одного из охотничьих марафонов в декабре 1913 г. было добыто около четырех тысяч куропаток (точнее, 3 937), из которых опять-таки свыше тысячи якобы убил лично король (Doherty P. Their Fate is Our Fate: How Birds Foretell Threats to Our Health and Our World. New York, 2013. P. 51).

Вернуться

50

Поместье Доней (Dawnay Estates, North Yorkshire).

Вернуться

51

Nicolson H. King George the Fifth: His Life and Reign. New York, 1953. Р. 172.

Вернуться

52

Королева Виктория (1819–1901) – по матери немка (мать – принцесса Саксен-Кобург-Заальфельская Мария Луиза Виктория; 1786–1861). На троне с 20 июня 1837 г., где сменила Вильгельма IV. В браке родила 9 детей.

Вернуться

53

Абергелди (Abergeldie) – замок в Шотландии, известный с ХVI в., расположенный недалеко от замка и одноименного поместья королевской резиденции Балморал. Это место очень любил Георг V и всячески его развивал. В сентябре 1896 г. там же охотился и Николай II. Правда, царю тогда не повезло, и, проведя целый день под проливным дождем на охоте, он подстрелил только одного оленя и единственную куропатку. Но все это не помешало ему оставить на чай служащим королевского дворца и егерям 1 000 ф. ст.!

Вернуться

54

The Monarchy and the British Nation, 1780 to the Present. London, 2007. P. 211.

Вернуться

55

Имеется в виду в т. ч. и дядя Берти, Альберт-Эдуард (1841–1910), будущий король Эдуард VII, в то время наследник престола, принц Уэльский (см. ниже, примеч. 66).

Вернуться

56

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 1: 1894–1904. С. 297.

Вернуться

57

Rose K. King George V. P. 288.

Вернуться

58

Правда, королева капитулировала еще раньше, когда приобрела привезенные в Лондон советскими представителями предметы из коллекции Фаберже, принадлежавшие ранее царской семье. Уж больно новые власти России нуждались в твердой валюте.

Вернуться

59

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 120.

Вернуться

60

Кузнецов В. В. По следам царского золота. СПб., 2003. С. 196–203.

Вернуться

61

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 182.

Вернуться

62

Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II: [в 2 т.] М., 2014. Т. 1. С. 309–310.

Вернуться

63

Мордвинов Анатолий Александрович (1870–1940) – выпускник Николаевского кадетского корпуса и одноименных кавалерийского училища и академии Генерального штаба, полковник. Его сближению с царской семьей послужила женитьба на дочери придворного преподавателя английского языка Карла Иосифовича Хиса/Хита (Charles Heath), к которому Николай II был очень привязан. В семье его называли Old Man (Старик). У Мордвинова сложились очень близкие, доверительные отношения с великим князем Михаилом Александровичем, личным адъютантом которого он стал в 1906 г., и его младшей сестрой великой княгиней Ольгой Александровной. После конфликта с великим князем из-за его брака с разведенной женщиной Анатолия Александровича в марте 1913 г. назначили флигель-адъютантом императора. Несмотря на то что у Николая II было около 50 адъютантов, Анатолий Александрович находился на особом положении и много времени проводил с монархом. С началом войны он в личной свите царя. В этот период он особо близок к императору и его семье, вплоть до момента отречения от престола. Так что Мордвинов имел возможность наблюдать многие события, лично принимая в них участие, чем и ценны его воспоминания, хотя, конечно, они далеко не беспристрастны.

Вернуться

64

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 – 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 552.

Вернуться

65

Педжет Артур (Arthur Paget, Sir; 1851–1928) – выходец из знатного рода, дослужившийся до звания генерала, служил в колониях, где участвовал в разных войнах, в т. ч. с бурами. До начала войны занимал пост главнокомандующего армией в Ирландии. Затем состоял на различных второстепенных должностях. Был известен вздорным характером. На русских офицеров произвел впечатление надменного аристократа, чрезвычайно чванливого чинуши, каким, похоже, и являлся.

Вернуться

66

Эдуард VII, дядя Берти, Альберт-Эдуард (Edward VII; 1841–1910) – отец короля Георга V, старший сын королевы Виктории. На троне с января 1901 г. Был женат (с 1863 г.) на Александре, принцессе Датской (1844–1925), родной сестре императрицы Марии Федоровны – супруги Александра III и матери Николая II. На троне с января 1901 г. по день смерти.

Вернуться

67

Мордвинов А. А. Из пережитого. Т. 1. С. 362.

Вернуться

68

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Европа. С. 238.

Вернуться

69

Жигалов Б. С. И. М. Майский. С. 32.

Вернуться

70

1 сентября 1932 г. Политбюро постановит:

«…г) Освободить т. Сокольникова, согласно его просьбы, от обязанностей полпреда в Англии.

д) Предрешить назначение полпредом в Англию т. Майского, со вступлением его в обязанности полпреда не позднее 15 октября с. г.

е) Предложить т. Сокольникову выехать в Лондон и оставаться там до приезда нового полпреда (до 15 октября)» (Политбюро ЦК РКП[б] – ВКП[б] и Европа. С. 286).

Вернуться

71

Rose K. King George V. P. 369.

Вернуться

72

Литвинов Максим Максимович (Меер-Генох Моисеевич Валлах; 1876–1951) – видный советский дипломат и государственный деятель. Родился в Западной Белоруссии в семье торговца. Служил вольноопределяющимся в царской армии. Работал управляющим сахарным заводом в Киеве. Участвовал в социал-демократическом движении с 1898 г. В период революции 1905–1907 гг., находясь во Франции, занимался закупкой и нелегальной поставкой оружия в Россию, получая на эти цели деньги от американских банкиров, в частности Джекоба Шиффа, и японской разведки. После 1907 г. жил в Англии. Работал домашним учителем, агентом туристического бюро, фирмы по продаже сельскохозяйственных машин, в издательстве. Последним местом работы Литвинова перед назначением его советским полпредом якобы была должность секретаря директора Московского кооперативного народного банка в Лондоне. Однако, как утверждал Г. А. Соломон, в годы эмиграции Литвинов трудился также в фирме «Виккерс», одним из владельцев которой являлся знаменитый оружейный король Бэзил Захаров (человек, достойный отдельного рассказа). Удачно женился на дочери видного сионистского деятеля, приобрел состояние и связи на Западе. С 1918 г. на дипломатической работе в Лондоне, хотя британцы не признавали официально его полномочий. С ноября 1918 г. член Коллегии НКИД, с 1921 по 1930 г. заместитель наркома по иностранным делам РСФСР/СССР, в 1930–1939 гг. нарком по иностранным делам СССР. После отстранения от должности в 1936 г. до начала Великой Отечественной войны оставался не у дел. В 1941–1943 гг. посол СССР в США.

Вернуться

73

С 1920 г. сконцентрированным в Гохране золотом распоряжалось Политбюро ЦК РКП(б). Литвинов был назначен СНК РСФСР «особоуполномоченным» по золотовалютным операциям за границей 25 марта 1920 г. и отчитывался непосредственно перед Политбюро ЦК РКП(б) (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 1. С. 165; Т. 3. С. 6). 19 ноября 1921 г. последовало жесткое указание Ленина всем ведомствам, включая ВЧК, сдать в Гохран «все ценные вещи» (Ленин В. И. ПСС. Т. 54. С. 23).

Вернуться

74

Центросоюз – Всероссийский союз потребительских и кооперативных обществ. Необходимо отметить, что во главе этого общества с 1920 г. стоят люди, близкие к Красину, – Лежава (см. примеч. 60 к гл. 18) и затем в 1921–1926 гг. Л. М. Хинчук (см. примеч. 35 к гл. 19).

Вернуться

75

Иден Энтони (Robert Antony Eden; 1897–1977) – британский государственный деятель, дипломат, консерватор. В 1923–1957 гг. член палаты общин, в 1931–1934 гг. статс-секретарь (министр) по иностранным делам, в 1934 г. лорд хранитель печати, в 1935–1938, 1940–1945, 1951–1955 гг. министр иностранных дел. Участник Тегеранской, Крымской и Потсдамской конференций. В 1955–1957 гг. премьер-министр. Убежденный сторонник сохранения британской колониальной империи.

Вернуться

76

Сталин И. В. Сочинения. Тверь, 2006. С. 86–87.

Вернуться

77

Николай I (1796–1855) – император Всероссийский с декабря 1825 по март 1855 г.

Вернуться

78

Непир Чарльз (Charles Napier, Sir; 1786–1860) – британский адмирал, прослуживший в королевском флоте 60 лет, участник многих войн. По результатам участия в сирийской войне 1840 г. награжден Николаем I Георгиевским крестом (III степени). Особую известность получил во время Крымской кампании, командуя до осени 1854 г. балтийской эскадрой. Однако по результатам экспедиции на Балтику, которая кончилась полным провалом, впал в немилость. Ему была отведена, по определению британской прессы, роль козла отпущения из-за отсутствия реальных побед над российским флотом. Но это не помешало Непиру продолжить успешную политическую карьеру, вновь избравшись в парламент уже в феврале 1855 г. Непир яростно защищал свою тактику ведения кампании в Балтийском море. После войны посетил Санкт-Петербург, где встретил благожелательный прием. Очень любопытная личность. (Подробнее см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019. Т. 1.)

Вернуться

79

У кораблей, как и у людей, бывают очень странные судьбы. К крошечному сторожевику «Разведчик» судьба была весьма благосклонна. Он не только пережил множество своих сверстников – грозных броненосцев, но и успел повоевать в составе Ладожской флотилии в советско-финскую войну, принять участие в обороне Ленинграда, боевом тралении в качестве тральщика в Финском заливе и даже послужить гидрографическим судном, завершив свой боевой и трудовой путь только в 1958 г.

Вернуться

80

Баттенберг/Маунтбеттен Джордж Луис Генри Виктор Серж (George Louis Victor Henry Serge Battenberg/Mountbatten, 2ndMarquess of Milford Haven; 1892–1938) – умер от рака костей.

Вернуться

81

Крейсер «Нью Зиланд» (HMS New Zealand; спущен на воду в 1911 г.) был подарен королевскому флоту в 1912 г. правительством Новой Зеландии: длина – 180 м, ширина – 24,4 м, полное водоизмещение – 22 490 англ. т, скорость почти 25 узлов (около 46 км в час), неплохое вооружение, экипаж – 800 чел. Участвовал в заходах с дружеским визитом в Ригу, Ревель, Кронштадт. Во время Первой мировой войны принимал участие во многих морских баталиях, будучи флагманом адмирала Дэвида Битти. Имел прямые попадания снарядов крупных калибров с германских кораблей.

Вернуться

82

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2: 1905–1918. Ч. 2: 1914–1918. С. 37.

Вернуться

83

В воспоминаниях русского морского офицера Н. Саблина, командовавшего судном сопровождения царской яхты «Александрия» «Разведчик», предоставленным в распоряжение гостя, сохранился портрет Джорджа Баттенберга: «Принц был очень красив, мил, элегантен и проявлял такую любезность, что сразу стал вести себя со мной как good fellow [приятель], что так естественно и принято у англичан вообще в некоторых случаях, но, надо сказать, не всегда, потому что англичане большие снобы. А когда они действительно джентльмены, то уже настоящие и природные, и выходит это у них очень естественно» (Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 340).

Вернуться

84

К счастью, история сохранила для нас довольно много снимков пребывания Джорджи в Петергофе. Неизменно в морском мундире, он в кругу царской семьи во главе с императором – полковником гвардии. У всех абсолютно счастливые лица. Так было…

Вернуться

85

Баттенберг Альберт Виктор Николас Луис Фрэнсис (Albert Victor Nicholas Lоuis Francis Battenberg; 1900–1979) – имя Альберт добавлено по просьбе королевы Виктории в память о ее супруге принце Альберте. В дальнейшем мальчику было суждено стать 1-м графом Маунтбеттеном Бирманским. Его ждала интересная и полная событий жизнь. Но об этом я расскажу отдельно. Впрочем, очень скоро.

Вернуться

86

Баттенберг Луис/Людвиг Александр (Prince Lоuis Alexander of Battenberg, Count of Battenberg; 1854–1921) – в дальнейшем Луис Александр Маунтбеттен, 1-й маркиз Милфорд-Хейвен.

Вернуться

87

Крейсер «Инвинсибл» (HMS Invincible) водоизмещением 20 750 т и стоимостью 2 млн ф. ст. спущен на воду в 1907 г. По воле судьбы этому «Непобедимому» суждено было погибнуть в Ютландском сражении. Конечно, тогда еще никто не мог предвидеть, что крейсер взорвется от прямого попадания снаряда крупного калибра в средний пороховой погреб, переломится надвое и уйдет под воду за 90 секунд. Из состава всего экипажа в 1 026 матросов и офицеров, включая адмирала, спасется только 6 чел.

Вернуться

88

Баттенберг/Маунтбеттен Виктория (Victoria Battenberg Mountbatten, Marchioness of Milford Haven; 1863–1950) – урожденная Виктория Альберта Елизавета Мария Гессен-Дармштадтская, внучка королевы Виктории. В 1884 г. вышла замуж за принца Людвига Александра Баттенберга.

Вернуться

89

Александра Федоровна, урожденная принцесса Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская (Alix Victoria Helene Luise Beatrix von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1872–1918) – супруг именовал ее Аликс. Приходилась внучкой королеве Виктории по матери. В браке родила 5 детей: Ольгу (1895), Татьяну (1897), Марию (1899), Анастасию (1901), Алексея (1904).

Вернуться

90

Елизавета Федоровна, урожденная принцесса Елизавета Александра Луиза Алиса Гессен-Дармштадтская (Elisabeth Alexandra Luise Alice von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1864–1918) – в 1884 г. сочеталась браком с великим князем Сергеем Александровичем, братом Александра III, который приходился ей двоюродным дядей. Своих детей не имела. После смерти мужа прославилась благотворительностью. Казнена большевиками.

Вернуться

91

Сергей Александрович (1857–1905) – пятый сын Александра II, великий князь. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., генерал-лейтенант. С 1891 г. московский генерал-губернатор. Убит террористами.

Вернуться

92

Георг III (George III; 1738–1820) – король Великобритании с 1814 г.

Вернуться

93

Мария Александровна, урожденная принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария Гессен-Дармштадтская (Maximiliane Wilhelmine Auguste Sophie Marie von Hessen und bei Rhein [Hessen-Darmstadt]; 1824–1880) – супруга Александра II с 1841 г., императрица (1855–1880). Родила в браке 8 детей.

Вернуться

94

Hough R. Louis & Victoria: The First Mountbattens. London, 1974. P. 182–183.

Вернуться

95

Крейсер «Кинг Георг V» (HMS King George V) начал ходовые испытания в 1912 г. Крестным отцом крейсера был сам Георг V. С июня 1915 г. флагманский корабль британского флота. Этот визит в Германию был его первым заграничным заходом. Празднования посвящались завершению работ по расширению Кильского канала. Стоил крейсер около 2 млн ф. ст. Экипаж составлял 1 114 чел. Принимал участие в Ютландском сражении. Из боя вышел без потерь. «Кинг Георг V» – единственный корабль британского флота, на борт которого поднимался кайзер Германии Вильгельм II. В этом есть своя ирония: Вильгельм II приходился двоюродным братом Георгу V (чей отец был родным братом матери кайзера).

Вернуться

96

Вильгельм II (Wilhelm II; 1859–1941) – последний германский император и король Пруссии с 1888 по 1918 г. Его мать Виктория была старшей дочерью королевы Виктории. Приходился двоюродным братом Георгу V и императрице Александре Федоровне. После отречения проживал в Голландии.

Вернуться

97

Уоррендер Джордж Джон Скотт (George John Scott Warrender, Sir; 1860–1917) – вице-адмирал. Вскоре после визита в Киль назначен командующим флотом. Однако в ходе войны себя не проявил, и его уволили по состоянию здоровья, хотя он был отличным спортсменом-теннисистом. Умер в собственном имении.

Вернуться

98

Таненбаум Б. Гений власти: Великий Черчилль. [Интернет-ресурс].

Вернуться

99

Лихарев Д. В. Адмирал Дэвид Битти и британский флот в первой половине ХХ века. СПб., 1997. [Интернет-ресурс].

Вернуться

100

Григорович Иван Константинович (1853–1930) – русский государственный деятель, адмирал, последний морской министр Российской империи. После окончания Морского училища (Морского кадетского корпуса) служил на разных флотах, командовал кораблями. В 1896–1898 гг. морской агент в Великобритании. Командовал броненосцем «Цесаревич», который был торпедирован в 1904 г. японским миноносцем, но экипаж под командованием Григоровича спас корабль и продолжал бой. Во время осады Порт-Артура – командир порта, где отлично себя проявил. В марте 1917 г. назначен морским министром. Хорошо проявил себя во время Первой мировой войны. После Февральской революции 1917 г. уволен. Работал в архиве. С 1924 г. в эмиграции во Франции. Возможно, выехать из страны помогли родственные связи: был женат на дальней родственнице В. И. Ленина. Его прах, согласно воле покойного, в 2005 г. возвращен на родину: похоронен в семейном склепе на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге.

Вернуться

101

Помимо упомянутых кораблей в состав эскадры входили линейные крейсеры «Принсесс Ройял» (HMS Princess Royal) и «Квин Мэри» (HMS Queen Mary).

Вернуться

102

Действительно, линейный крейсер «Лайон» (HMS Lion; спущен на воду в 1910 г.) впечатлял: длина – 213,4 м, ширина – 27 м, полное водоизмещение – 29 680 англ. т, скорость почти 28 узлов (около 53 км в час), мощное вооружение, экипаж – 997 чел. Непросто сложилась судьба крейсера во время Первой мировой войны. Участвуя в 1915 г. в морском сражении у Доггер-банки, «Лайон» получил от огня германских кораблей серьезные повреждения, что заставило его капитана выйти из боя. 17 снарядов огромного калибра 210, 280 и 305 мм разворотили левый борт крейсера, орудийные башни и надстройки. Пострадали десятки матросов и офицеров.

Вернуться

103

Битти Дэвид (David Beatty; 1871–1936) – наиболее популярный адмирал британского флота в 1914 г., известный флотоводец, первый лорд Адмиралтейства в 1919–1927 гг. Участник колониальных войн в Судане и Китае и многих морских сражений. В ходе визита в Кронштадт выполнял специальную дипломатическую миссию: довел до сведения Николая II, что для короля Георга V условием развития союзнических отношений между Россией и Великобританией является учет «интересов Лондона» в Персии.

Вернуться

104

Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 2. С. 38.

Вернуться

105

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». С. 341–342.

Вернуться

106

Татьяна Николаевна Романова (1898–1918) – великая княжна.

Вернуться

107

Михаил Михайлович Романов (1861–1929) – великий князь, второй сын самого младшего из сыновей Николая I, генерал-фельдмаршала Михаила Николаевича (1832–1909), т. е. внук Николая I. Поначалу у молодого офицера лейб-гвардии Егерского полка все шло хорошо. Друзья по полку его очень любили. Но случилась любовь: в 1891 г., находясь за границей, он вопреки всем канонам женился на графине Софье Николаевне Меренберг (1868–1927, с 1892 г. – графиня де Торби), старшем ребенке в семье принца Николая Вильгельма Нассауского (Nikolaus Wilhelm zu Nassau; 1832–1905) и Натальи Александровны Пушкиной-Дубельт, графини Меренберг (1836–1913), дочери великого поэта. Александр III болезненно воспринял этот брак и запретил Михаилу Михайловичу возвращаться в Россию, уволив его со службы. Только Николай II снял опалу и восстановил великого князя на службе. Но в Россию он так и не вернулся, обосновавшись с 1910 г. в Великобритании, где занимался бизнесом.

Вернуться

108

Де Торби Надежда Михайловна (1896–1963), она же принцесса Нада Баттенберг, леди Нада Маунтбеттен, маркиза Милфорд-Хейвен (Lady Nada Mountbatten, Marchioness of Milford Haven).

Вернуться

109

The Daily Mirror. 1916. Nov. 16.

Вернуться

110

Daily Sketch. 1916. Nov. 16.

Вернуться

111

Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 2. С. 39.

Вернуться

112

Сазонов С. Д. Воспоминания. Минск, 2002. С. 166.

Вернуться

113

Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) – из дворян Рязанской губернии, выпускник Александровского лицея. С 1883 г. на дипломатической службе. В 1894 г. назначен вторым секретарем посольства России в Лондоне. С 1894 г. секретарь русской миссии при Ватикане. С 1904 г. советник посольства в Лондоне. Затем с 1906 г. министр-резидент при Ватикане, с 1907 г. посланник в США. С сентября 1910 по июль 1916 г. министр иностранных дел России. В январе 1917 г. назначен послом в Великобритании, но выехать туда не успел. После октября 1917 г. участник белого движения. В 1919 г. министр иностранных дел в правительствах А. В. Колчака и А. И. Деникина. Потом в эмиграции. Несколько лет жил в Польше, где ему в знак признательности за симпатии к полякам даже вернули поместье под Белостоком. «Я питал большую личную симпатию к Сазонову, – вспоминал П. Л. Барк. – Хотя в моих докладах в Совете министров по поводу английских кредитов я не получал от него надлежащей поддержки, на которую был вправе рассчитывать, это нисколько не отражалось на наших дружеских отношениях» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 2. С. 196). Однако лично у меня это признание Барка не вызывает доверия. Сазонов всегда поддерживал Барка, явно больше переживая за комфортный и понятный для него Лондон, чем за чуждый ему по духу Петроград. Умер в Ницце. Оставил мемуары.

Вернуться

114

«Лютцов» (SMS Lutzow) тогда потопил британский линейный крейсер «Инвинсибл» и участвовал в потоплении крейсера «Дефенс» (HMS Defence), но и сам получил настолько серьезные повреждения, что его пришлось затопить собственному экипажу.

Вернуться

115

Вильгельм II приходился двоюродным братом русской императрице Александре Федоровне (их матери были родными сестрами).

Вернуться

116

Вильгельм II с первых дней жизни имел физический недостаток – левая рука из-за родовой травмы была на 15 см короче правой. Кайзеру пришлось в будущем всячески скрывать это увечье, например, садясь боком к фотоаппарату.

Вернуться

117

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 143.

Вернуться

118

«Wacht am Rhein» (нем.) – «Стража на Рейне», неофициальный гимн Германии.

Вернуться

119

Кильский канал – судоходный канал, соединяющий Балтийское и Северное моря, протяженностью около 100 км, позволяющий сократить путь с плаванием вокруг Ютландского полуострова на 519 км. Канал был открыт в 1895 г. при личном участии Вильгельма II. Помимо гражданского судоходства, имел важное военное значение, позволяя перебрасывать за короткое время между морями боевые корабли, включая дредноуты, по внутренним водам Германии.

Вернуться

120

Дядя Гарри, или Генрих Альберт Вильгельм, принц Прусский (Heinrich Albert Wilhelm, Prinz von Preußen; 1862–1929) – гросс-адмирал, сын императора Фридриха III (Friedrich III; 1831–1888) и Виктории Великобританской, единственный выживший брат Вильгельма II. Выпускник Военно-морской академии в Берлине. Реально командовал многими боевыми кораблями. С 1903 г. во главе германской эскадры, базировавшейся в Циндао. Во время Первой мировой войны командовал немецкими военно-морскими силами на Балтике. Действовал очень умело, был весьма популярен. Меньшими силами фактически блокировал русский флот на Балтике. Имел также воинское звание адмирала флота Великобритании. Представлял брата на церемонии коронации Николая II, с которым, а также с императрицей, поддерживал весьма дружеские отношения. После 1918 г. в изгнании. Умер от рака горла, будучи, как и отец, заядлым курильщиком.

Вернуться

121

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». С. 144.

Вернуться

122

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: в 3 т. Нью-Йорк, 1984–1989. Т. 2: Россия во Франции. С. 229.

Вернуться

123

Rose K. King George V. London, 1983. P. 208.

Вернуться

124

Этот факт особо отмечает и П. Л. Барк: «Король Георг V поразил меня своим сходством с Государем. Я впервые видел его в 1911 г. в Эдинбурге, куда он прибыл вскоре после своей коронации, и тогда уже заметил это сходство, но оно не бросилось мне так в глаза, потому что я видел короля только издали. Теперь же, когда я беседовал с ним, я был изумлен этим родственным сходством; фигура, лицо, глаза, цвет волос и бороды – все напоминало Государя, и будь они вместе и одеты в одинаковое форменное платье, я думаю, издали трудно было их отличить. Государя это сходство очень занимало, и, когда я, по возвращении, докладывал ему о своей аудиенции у Короля Георга V, он спросил меня со своей чарующей улыбкой: “Когда вы беседовали с Королем, вам не казалось, что я сижу против вас?”» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 404).

Вернуться

125

Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II: [в 2 т.] М., 2014. Т. 1. С. 379.

Вернуться

126

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925–1945 гг. Ташкент, 1980. С. 119.

Вернуться

127

Менгден З. Воспоминания княгини Зинаиды Менгден, переданные в разговорах. Копенгаген, 2014. С. 115.

Вернуться

128

Менгден Зинаида Георгиевна (1878–1950) – графиня, фрейлина императрицы Марии Федоровны с 1912 г. Оставалась с ней до конца жизни. Автор мемуаров.

Вернуться

129

Извольский Александр Петрович (1856–1919) – дипломат, министр иностранных дел России в 1906–1910 гг. С 1875 г. в МИД. Работал в дипломатических представительствах в Бухаресте, Вашингтоне, Ватикане, Белграде, Мюнхене, Токио, Копенгагене. С 1910 г. после ухода с поста министра – посол России во Франции по май 1917 г. Об отставке Извольского просто известили запиской в конверте, что он больше не посол. «Он [Извольский. – С. Т.] должен был сделать что-нибудь, чтобы заслужить такого рода отставку от такой сволочи, – которая стоит у власти в Петербурге», – пометил в своем дневнике 2 июня 1917 г. лорд Берти (Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 141). Активно поддерживал белое движение.

Вернуться

130

Николсон Артур (Arthur Nicholson, Sir; 1849–1928) – в будущем лорд Карнок (Lord Carnock), занимал должность посла Великобритании в России с 1906 по 1910 г.

Вернуться

131

«Uneasy friendship» (Tompkins R. C. Anglo-Russian Diplomatic Relations, 1907–1914: PhD thesis. North Texas State University, 1975. P. 313).

Вернуться

132

Извольский А. П. Воспоминания. М., 1924. С. 186.

Вернуться

133

Саймон Джон (John Simon, 1st Viscount Simon; 1873–1954) – член парламента с 1906 г., генеральный атторней в 1913–1915 гг., министр внутренних дел дважды: в 1915–1916 (ушел в отставку в знак протеста против введения обязательного призыва на военную службу) и в 1935–1937 гг. В 1917–1918 гг. заведовал военными закупками во Франции. Министр иностранных дел (1931–1935), министр финансов (1937–1940), канцлер (1940–1945).

Вернуться

134

Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 4–5.

Вернуться

135

Мендельсон Роберт, фон (Georg Alexander Robert von Mendelssohn; 1857–1917) – старший брат Пьера Франца, с 1884 г. являлся партнером в банке. В 1908 г. сменил Эрнста фон Мендельсон-Бартольди на посту главы банка «Мендельсон и Кo» (Mendelssohn & Co.). Являлся членом советов директоров или наблюдательных советов многих других кредитных организаций. Известный коллекционер искусства и меценат.

Мендельсон Пьер Франц, фон (Pierre Franz Walther von Mendelssohn; 1865–1935) – совладелец компании с 1892 г. и старший исполнительный менеджер компании с 1917 г. Приходился младшим братом Роберту Мендельсону. Был членом Совета директоров Рейхсбанка. Занимал высокие посты в различных экономических ведомствах и международных организациях. Покупал русское золото у большевиков (Мосякин А. Г. Золото Российской империи и большевики, 1917–1922: Документы с комментариями и анализом: в 3 т. М., 2021. Т. 2. С. 47).

Вернуться

136

Мендельсон-Бартольди Эрнст, фон (Ernst Moses Felix von Mendelssohn-Bartholdy; 1846–1909) – владелец банка «Мендельсон и Кo», придворный российский банкир. Отец банкира Пауля Роберта Мендельсон-Бартольди (Paul Robert Ernst von Mendelssohn Bartholdy; 1875–1935).

Банкирский дом «Мендельсон и Кo» основан в 1795 г. Просуществовал до 1938 г., когда банк был ликвидирован и его дела переданы «Дойче банку». Активно работал на рынке российских гособлигаций и железнодорожных займов с середины ХlХ в. «Мендельсон и Кo» – придворный российский банк.

Вернуться

137

Романов Б. А. Россия и Маньчжурия (1892–1906): Очерки по истории внешней политики самодержавия в эпоху империализма. Л., 1928. С. 514.

Вернуться

138

Коковцов Владимир Николаевич (1853–1943) – известный государственный деятель, публицист, граф, выпускник Александровского лицея, студент Петербургского университета, министр финансов (1904–1905, 1906–1914), председатель Совета министров Российской империи (1911–1914). Начинал в тюремном ведомстве, изучал положение в этой сфере в ходе продолжительной командировки за границу. Занимал должности товарища государственного секретаря и государственного секретаря, товарища министра финансов. Выполнял важные дипломатические поручения за рубежом. После 1917 г. был арестован большевиками. Бежал за границу. В Париже возглавлял банк. Умер во Франции. Автор обширных воспоминаний. Существует множество оценок его личных и деловых качеств диаметрально противоположного толка.

Вернуться

139

Ягов Готлиб, фон (Gottlieb von Jagow; 1863–1935) – выпускник Боннского университета, известный немецкий дипломат, статс-секретарь (министр) по иностранным делам Германии с января 1913 по 22 ноября 1916 г.

Вернуться

140

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 208–209.

Вернуться

141

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. СПб., 2002. С. 412.

Вернуться

142

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 98.

Вернуться

143

На состоявшемся в 1912 г. в Генеральном штабе совещании представители Главного артиллерийского управления доказывали, «что норма в 1 000 выстрелов на орудие, принятая у нас, совершенно достаточная», тогда как немцы считали, что имевшегося у них запаса в 3 000 снарядов на ствол явно недостаточно (Воспоминания генерала А. С. Лукомского: [в 2 т.] Берлин, 1922. Т. 1. С. 36).

Вернуться

144

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – выпускник знаменитого Николаевского кавалерийского училища и Академии Генерального штаба, участник войны 1877–1878 гг., публицист, генерал от кавалерии, с декабря 1908 г. начальник Генерального штаба, военный министр с марта 1909 по 13 июня 1915 г. После неудач на фронте отставлен с поста министра, а затем и уволен с военной службы и в апреле 1916 г. исключен из членов Государственного совета. В мае 1916 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но с октября находился под домашним арестом. В сентябре осужден и признан виновным в государственной измене. Вновь вернулся в Петропавловскую крепость. Освобожден по амнистии 1 мая 1918 г. и выехал в Финляндию, а затем перебрался в Германию, где и оставался до конца жизни. «Сомнительный человек, этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать лет моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех…» (Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М.; Пг., 1923. С. 103). Якобы запись от августа 1914 г. Следует признать, что характеристика французского посла во многом схожа с широко встречающейся в отечественной мемуарной литературе.

Вернуться

145

Сухомлинов В. А. Воспоминания. Берлин, 1926. С. 222.

Вернуться

146

Там же. С. 224.

Вернуться

147

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 20.

Вернуться

148

Берти Фрэнсис (Francis Leverson Bertie, 1stViscount Bertie of Thame; 1844–1919) – британский дипломат, посол в Италии в 1903–1905 гг. и во Франции с 1905 по 1918 г. Выпускник престижного Итона, пришел в МИД Великобритании в 1863 г.

Вернуться

149

Мне неоднократно приходилось бывать в этом историческом комплексе зданий Банка Франции, работая в его богатых архивах. Тулузский отель, построенный еще при Наполеоне, напоминает скорее крепость. Да так оно и есть: этому зданию неоднократно приходилось выдерживать осады разъяренных парижан, требовавших обмена. Со своей стороны, должен отметить, что в Банке Франции невероятно трепетно относятся к собственной истории, сохранению исторической памяти и богатого национального культурного наследия. Лично я и мои коллеги всегда получали максимальное содействие со стороны сотрудников исторической службы Банка Франции в поиске документов о нашем совместном финансовом прошлом.

Вернуться

150

Здесь Лиакват Ахамед допускает неточность: Паллен стал управляющим Банком Франции в 1898 г.

Вернуться

151

Паллен Жорж (Georges Pallain; 1847–1923) – личность весьма примечательная в истории Банка Франции. Выходец из небогатой семьи, получивший юридическое образование, он принимал участие в обороне Парижа во время франко-прусской войны. Заметно выделялся профессионализмом на общем фоне, чем обратил на себя внимание министра финансов. С 1877 г. руководитель аппарата кабинета министров Франции. В 1885 г. назначен генеральным директором таможенной службы и оставался на этом посту 13 лет. С января 1898 по 1921 г. управляющий Банком Франции. Пользовался огромным авторитетом как умелый управленец в условиях кризисов. Находился во главе Банка Франции на протяжении самого большого срока в его истории.

Вернуться

152

Ахамед Л. Повелители финансов. М., 2010. С. 71.

Вернуться

153

Николай Николаевич (Младший) (1856–1929) – великий князь, генерал от кавалерии, верховный главнокомандующий русской армией со 2 августа 1914 по сентябрь 1915 г. Выпускник Николаевского инженерного училища и Академии Генерального штаба. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., где проявил большую личную храбрость и отвагу. Отстранение Николая Николаевича от должности верховного многие историки считают большой ошибкой императора Николая II. В дальнейшем удачно командовал войсками на Кавказе, добившись успехов в сражениях с турками. После 1919 г. в эмиграции в Италии. Затем в пригороде Парижа.

Вернуться

154

Бьюкенен Джордж Уильям (George William Buchanan; 1854–1924) – британский дипломат, посол Великобритании в России в 1910–1918 гг. До этого работал в Софии и Гааге. После России в 1919–1921 гг. посол в Италии. Почетный гражданин Москвы (1916).

Вернуться

155

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – министр императорского двора (1897–1917), генерал от кавалерии. Пользовался полным доверием Николая II, хотя в политику не вмешивался, занимался чисто хозяйственными вопросами. Перед 1917 г. был тяжело болен и страдал потерей памяти. После революции его почти не тронули, и в 1924 г. советские власти разрешили ему выехать в Финляндию.

Вернуться

156

Дневники императора Николая II (1894–1918): в 2 т. М., 2011–2013. Т. 2. Ч. 2. С. 47.

Вернуться

157

Диллон Эмиль Джозеф (Emile Joseph Dillon; 1854–1933) – сын ирландца и англичанки, полиглот, родившийся в Дублине, большую часть жизни провел в России, где с 1887 по 1914 г. работал корреспондентом «Дейли телеграф». Был другом С. Ю. Витте, которого сопровождал на переговорах в Портсмуте как представитель лондонской «Дейли ньюс». Одно время даже являлся профессором Харьковского университета. В 1928 г. приезжал в СССР. Прогресс в развитии страны произвел на него большое впечатление.

Вернуться

158

Dillon E. J. Why Russia Went to War // Contemporary Review (New York). 1914. Oct. Р. 458–459.

Вернуться

159

Следует признать, что В. Н. Коковцов был также не лучшего мнения о своем оппоненте. «Председатель Комитета министров Коковцов, обычно крайне осторожный в высказываниях, характеризуя политику военного ведомства, однажды заявил в крайне жесткой форме: “Что можно сделать, если военным министром состоит господин, единственным желанием которого является доложить императору своим вкрадчивым баритоном именно то, что тому будет приятно слышать”, хотя он, Сухомлинов, точно знает, что это абсолютно не соответствует реальному положению дел!» (Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. New York, 1920. Р. 79).

Вернуться

160

Воспоминания Сухомлинова. М.; Л., 1926. С. 177.

Вернуться

161

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 733.

Вернуться

162

Вышнеградский Иван Алексеевич (1830/2[?] – 1895) – известный ученый-механик, учился в Германии, Бельгии, Франции и Великобритании, профессор Михайловской артиллерийской академии, член Государственного совета по Департаменту государственной экономии, министр финансов (с 1 января 1887 по 30 августа 1892 г.). Крупный предприниматель в железнодорожной и промышленной отраслях, сделавший состояние на поставках взрывчатых веществ и порохов военному ведомству. Имел не совсем хорошую деловую репутацию. Отличался чрезвычайной работоспособностью. Добился резкого повышения доходов бюджета и накопления золотых резервов государства. Однако его достижения были омрачены голодом 1891 г., в возникновении которого его безосновательно обвиняли – якобы по причине форсирования экспорта зерна с целью увеличения поступления иностранной валюты. (Подробнее о его деятельности см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк: в 2 т. М., 2019.)

Вернуться

163

Russian Public Finance during the War. London; Oxford, 1928. Р. 234.

Вернуться

164

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. С. 699.

Вернуться

165

«Риддер, Пибоди и Ко» (Ridder, Peabody & Co.) – основана в 1839 г. Занималась торговлей золотом, инвестициями в железные дороги, сберегательные банки, страхование, недвижимость.

Вернуться

166

Имперский банк Канады (Imperial Bank of Canada) – создан в 1873 г. в Торонто. Просуществовал до 1956 г., когда слился с другим банком.

Вернуться

167

Bank of England Archive (Архив Банка Англии). M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 248–250. Рукопись не опубликована.

Вернуться

168

Ганелин Р. Ш. Россия и США, 1914–1917 гг. Л., 1969. С. 10.

Вернуться

169

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) – в то время начальник штаба верховного главнокомандующего русской армией великого князя Николая Николаевича. Хотя генерал от инфантерии Янушкевич до начала войны и занимал пост начальника российского Генерального штаба, сам он никакого боевого опыта не имел, крупными войсковыми соединениями не командовал и не знал даже штабной работы, а был чисто кабинетным военным теоретиком, занимавшимся академической преподавательской работой, преуспевшим в службе не военной, а придворной…

Вернуться

170

Жилинский Яков Григорьевич (1853–1918) – генерал от кавалерии, начальник Генерального штаба (1911–1914). С начала войны главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, считается главным виновником гибели 2-й русской армии в Пруссии. С сентября 1917 г. в отставке. Расстрелян большевиками.

Вернуться

171

Стратегический очерк войны, 1914–1918. М., 1920–1923. Ч. 1. С. 53.

Вернуться

172

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 120.

Вернуться

173

Палеолог Морис (Maurice Paléologue; 1859–1944) – французский историк, писатель, пожизненный член Французской академии. С 1880 г. работал в МИД Франции и посольствах за рубежом. С января 1914 по июль 1917 г. посол в России. Своим назначением во многом обязан близким отношениям с президентом республики Р. Пуанкаре, которого знал еще с лицея. Активно поддерживал западную интервенцию в Советскую Россию.

Вернуться

174

Следует отметить, что М. Палеолог явно любил употреблять слово «энтузиазм», описывая реакцию в России на начало войны с Германией. Так, в своих мемуарах он пишет 31 июля 1914 г. о реакции населения столицы на приказ о мобилизации: «Во всем городе, как в простонародных частях города, так и в богатых и аристократических, единодушный энтузиазм» (Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 65). И подобных примеров довольно много. Это явно звучало в унисон ожиданиям его шефов в Париже.

Вернуться

175

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 69. По всей видимости, президент ознакомился с посольской телеграммой из России, где, полагаю, красочно расписывается реакция населения на пребывание в Москве императора.

Вернуться

176

Вивиани Жан Рафаэль Адриан Рене (Jean Raphaël Adrien René Viviani; 1863–1925) – известный адвокат, политический и государственный деятель, премьер-министр, министр иностранных дел Франции с июня 1914 по октябрь 1915 г. Затем министр юстиции (1915–1917).

Вернуться

177

Нуланс Жозеф (Joseph Noulens; 1864–1939) – французский дипломат и политический деятель. Военный министр Франции (1913–1914), министр финансов (1914–1915). По мнению П. Л. Барка, «оказался совершенно неподготовленным к разрешению весьма сложных задач по финансовому управлению, возникших с открытием военных действий» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 379). Летом 1917 г. назначен послом Франции в России. Успел наладить хорошие отношения с А. Ф. Керенским. Проводил политику игнорирования власти большевиков. Но затем пошел на установление контактов. В апреле 1918 г. дал известное интервью, в котором поддержал высадку японских войск во Владивостоке и потребовал вооруженного вмешательства стран Антанты в ход дел в России. Даже когда советское правительство отказалось признать его в качестве посла, не уехал из России и продолжил участвовать в борьбе с большевиками. Был связан с мятежом Чехословацкого корпуса и деятельностью британской агентуры в России. Выдвигал идею финансирования белых войск на Севере России (совместно с Джоном Кейнсом, см. ниже, примеч. 115) в обмен на поставки леса (кредит в 15 млн руб. под обеспечение высококачественной древесиной стоимостью в 20 млн руб.). В 1919 г. возглавил международную ассоциацию кредиторов, требовавшую в качестве условия признания правительства большевиков уплаты новой Россией всех царских долгов. В 1921 г. назначен председателем комиссии международной помощи России, созданной якобы для содействия голодающим, но реально занимавшейся экономической разведкой с целью подготовки новой интервенции.

Вернуться

178

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 70.

Вернуться

179

Ахамед Л. Повелители финансов. С. 73.

Вернуться

180

Пуанкаре Раймон Николя Ландри (Raymond Nicolas Landry Poincaré; 1860–1934) – адвокат, известный французский государственный деятель, президент Третьей республики в 1913–1920 гг., трижды премьер-министр Франции. Дважды посещал Россию с целью поддержания союзнических отношений. Являлся ярым сторонником войны до ее начала, из-за чего получил прозвище Poincaré la guerrе (Пуанкаре-война). Интересно, что в послужном списке Пуанкаре есть также должность министра финансов (1895 г., 1906 г. и после войны в 1926–1928 гг.).

Вернуться

181

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 91.

Вернуться

182

Санкт-Петербург переименован в Петроград указом императора от 31 августа 1914 г.

Вернуться

183

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 56–57.

Вернуться

184

Там же. С. 121.

Вернуться

185

Мольтке Хельмут Иоганнес Людвиг, фон, или Мольтке-младший (Helmuth Johannes Ludwig von Moltke; 1848–1916) – граф, германский военный деятель, генерал-полковник, начальник полевого Генерального штаба, идеолог немецкой стратегии первого этапа войны, племянник знаменитого стратега Мольтке-старшего.

Вернуться

186

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914) – генерал от кавалерии, участник русско-турецкой 1877–1878 гг. и русско-японской 1904–1905 гг. войн, где показал себя с наилучшей стороны. Погиб при выходе из окружения, по некоторым данным, застрелился.

Вернуться

187

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. С. 123.

Вернуться

188

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1925. С. 135.

Вернуться

189

Мильеран Этьен Александр (Étienne Alexandre Millerand; 1859–1943) – военный министр Франции (1914–1915), президент республики (1920–1924). Будучи известным адвокатом, выступал в политических процессах, в частности, в т. н. деле русских анархистов в Париже (1890). Затем занимал должность министра торговли. После войны, начиная с 1920 г., некоторое время был премьер-министром и министром иностранных дел Франции.

Вернуться

190

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 121.

Вернуться

191

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 27.

Вернуться

192

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 367.

Вернуться

193

Стратегический очерк войны. Ч. 1. С. 62.

Вернуться

194

Пэрс Бернард (Bernard Pares; 1867–1949) – британский журналист, публицист, писатель, историк. Впервые посетил Россию в 1898 г. Специализировался на русской культуре. Во время Первой мировой войны корреспондент на русском фронте. С 1919 г. при адмирале Колчаке в качестве представителя правительства Великобритании. Затем преподавал в университетах.

Вернуться

195

Pares B. Day by Day with the Russian Army, 1914–1915. London, 1915. P. 33, 36.

Вернуться

196

Акаси Мотодзиро (1864–1919) – барон, выпускник Императорской военной академии, известный и поныне японский разведчик, дослужившийся до генерала и занимавший в 1918–1919 гг. должность генерал-губернатора Тайваня. До своего назначения в Европу в качестве военного атташе в 1900 г. прошел многие военные конфликты, приобретя значительный разведывательный опыт. Поработав над созданием разветвленной агентурной сети и официальных прикрытий для японских разведчиков в Германии, Швейцарии и Швеции, в 1901 г. был назначен военным атташе Императорской армии при японском посольстве во Франции. Помимо вербовки агентуры из числа иностранцев, активно вовлекал в тайную работу в интересах Токио японских бизнесменов, постоянно проживавших в Европе. В 1902 г. переведен в Санкт-Петербург. Особенно отличился в годы русско-японской войны, организуя разведку для японской армии в Порт-Артуре. Много путешествовал по России, но противодействие русской контрразведки вынудило его в 1904 г. осесть в Хельсинки. Ему якобы даже удалось завербовать уроженца Одессы Розенблюма, в дальнейшем известного британского агента Сиднея Рейли (1873–1925), и направить его для сбора секретных данных в Порт-Артур. Акаси также занимался организацией поставок оружия для русских оппозиционеров, включая анархистов и мусульманских экстремистов на Кавказе, которых щедро финансировал. За особые успехи ему очень рано, по японским меркам, присвоили звание полковника Императорской армии Японии. Как дважды докладывал императору премьер-министр Японии фельдмаршал Аритомо Ямагата (1838–1922), полковник Акаси для победы в войне сделал «больше, чем 10 дивизий в Маньчжурии». В Швейцарии Акаси якобы встречался даже с В. И. Лениным, многими другими российскими деятелями, включая М. Горького, П. Н. Милюкова, а также попа Гапона. Ему приписывают организацию покушения на министра внутренних дел России фон Плеве. Судя по всему, Акаси был весьма одаренным человеком, поскольку являлся довольно популярным поэтом и неплохим художником.

Вернуться

197

Dickinson F. R. Japan: The Origins of World War I. New York, 2003. Р. 325.

Вернуться

198

Грей Эдуард (Edward Grey, 1stViscount Grey of Fallodon; 1862–1933) – выходец из аристократической семьи, располагал большими родственными связями, виконт. Начал свою карьеру после университета в 1884 г. в качестве личного секретаря министра финансов. В 23 года стал самым молодым членом нижней палаты парламента. В 1892–1895 гг. заместитель министра иностранных дел, с 1905 по декабрь 1916 г. министр иностранных дел. Ушел в оппозицию с приходом Ллойд-Джорджа на пост премьер-министра. В 1919–1920 гг. посол в США. Сторонник активной внешней политики и колониальной экспансии в Африке. Заключил соглашение с Россией, способствовавшее оформлению Антанты.

Вернуться

199

Полутов А. В. Перевозка российского золота на кораблях японского военно-морского флота из Владивостока в Японию и Канаду в 1916–1917 гг. // Актуальные проблемы современной Японии. Вып. XXV. М., 2012. С. 157.

Вернуться

200

Барк же утверждает, что эта информация исходила от посла графа Бенкендорфа, который писал из Лондона, что британское правительство готово открыть России кредит на 20 млн фунтов стерлингов «при условии, если Императорское правительство вышлет в Лондон из запаса Государственного банка золота на 8 млн фунтов стерлингов (80 млн рублей)» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 307–308).

Вернуться

201

Withers H. War and Lombard Street. London, 1924. P. 128–129.

Вернуться

202

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 248–250.

Вернуться

203

Выступление Барка на заседании правительства 16/29 сентября 1914 г. (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны: Бумаги А. Н. Яхонтова. [Записи заседаний и переписка]. СПб., 1999. С. 69–70).

Вернуться

204

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 71.

Вернуться

205

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 309–310.

Вернуться

206

Сам Барк весьма ревностно относился к тому вопросу, как он будет выглядеть в глазах потомков. Так, в ноябре 1922 г. он писал из Лондона бывшему помощнику управляющего делами Совета министров А. Н. Яхонтову относительно подготовленных им к публикации записок «Тяжелые дни»: «Я не вполне разделяю ваше мнение, что беспристрастному историку достаточно воспроизвести серию фактов, мне кажется, что собрание фактов без объяснения мотивов, без описания различных инцидентов, которые могли бы дать полную картину известного исторического периода, не представляет полной правды» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 450). Совершенно очевидно, что записи с заседаний Совета министров, сделанные А. Н. Яхонтовым, расходились во многом с воспоминаниями самого Барка, в которых он явно хотел предстать не тем, кем был на самом деле.

Вернуться

207

Яхонтов Аркадий Николаевич (1876–1938) – выпускник Александровского лицея, личный секретарь председателя Совета министров П. А. Столыпина. С мая 1914 по октябрь 1916 г. помощник управляющего делами Совета министров. В 1918–1920 гг. начальник отдела Управления финансов правительства Юга России. Публицист. Автор мемуаров и исторических очерков.

Вернуться

208

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 194–195.

Вернуться

209

Брэдбери Джон (John Swanwick Bradbury; 1872–1950) – известный британский экономист, государственный деятель, выпускник Оксфорда. В 1905–1908 гг. личный секретарь премьер-министра. С 1905 г. на службе в Казначействе, личный секретарь канцлера Казначейства Асквита, затем постоянный секретарь Казначейства (1913–1919). В ходе всей войны оставался главным экономическим советником правительства. Ллойд-Джордж характеризует Джона Брэдбери как «талантливого руководителя финансового аппарата», советами которого он имел возможность постоянно пользоваться (Ллойд Джордж Д. Военные мемуары: [в 6 т.] М., 1934–1938. Т. 1–2. С. 97). Вошел в историю страны благодаря неофициальному названию купюры в 1 фунт – «фунт Брэдбери».

Вернуться

210

Все переводы архивных документов и цитат с английского и французского языков выполнены автором или по его заказу. Возможно, имеются другие версии переводов, однако они автору неизвестны или, по его мнению, не совсем точно передают содержание оригинальных текстов.

Вернуться

211

Ремитировать – переводить деньги посредством векселей, гасить задолженность в иностранной валюте с помощью ремессы.

Вернуться

212

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 47–49. Этот и последующие документы публикуются впервые. Некоторые из них были ранее использованы автором в периодической печати, в частности в журналах.

Вернуться

213

Бенкендорф Александр Константинович (1849–1917) – граф, русский дипломат из остзейского рода Бенкендорфов. С 1868 г. на службе в Министерстве иностранных дел. Состоял при миссии России во Флоренции и Риме. В 1883 г. стал церемониймейстером двора с оставлением в ведомстве иностранных дел. С 1897 по 1902 г. являлся посланником России в Дании. В 1902–1916 гг. бессменный посол России в Великобритании. Принимал участие в англо-русских переговорах 1903 и 1907 гг. относительно политики на Среднем Востоке и в Лондонской конференции послов великих держав в декабре 1912 г. Во время войны неоднократно заключал с российской стороны многосторонние соглашения и декларации, в том числе Соглашение между Россией, Францией, Великобританией, Италией об условиях вступления Италии в войну (1915) и Декларацию между Россией, Францией, Великобританией, Италией, Японией о незаключении сепаратного мира (1915), а также двусторонние акты с Великобританией о принятии соглашения о необходимых мерах для обеспечения военных грузов и об американских поставках (1916). Деятельность Бенкендорфа на посту посла в Великобритании часто вызывала критику в России. Так, влиятельный член кабинета А. В. Кривошеин, говоря о позиции Бенкендорфа по поставкам российского золота в Англию, заявил на одном из заседаний: «Безобразие, что граф Бенкендорф законные интересы не понимает и боится, даже ноты не решился передать. Торгашество» (Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 69).

Вернуться

214

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 310.

Вернуться

215

Стааль Егор Егорович (Георг Фридрих Карл фон Стааль; 1822–1907) – барон, российский дипломат и государственный деятель, чрезвычайный посланник в Вюртемберге (1871–1884), чрезвычайный посланник в Баварии (1883–1884), чрезвычайный и полномочный посол в Великобритании (1884–1904).

Вернуться

216

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 2. С. 195.

Вернуться

217

Шаховский Всеволод Николаевич (1874–1954) – князь, русский государственный деятель, министр торговли и промышленности (1915–1917), действительный статский советник. Окончил Морской кадетский корпус. Служил во флоте, затем в Министерстве финансов (с 1898 г.), Главном управлении торговым мореплаванием и портами (1902–1905), Министерстве торговли и промышленности (с 1905 г.). После Февральской революции 1917 г. арестован. В 1919 г. эмигрировал в Данию. В 1920 г. переехал во Францию.

Вернуться

218

Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. (Так проходит мирская слава.) 1893–1917 гг. Париж, 1952. С. 163.

Вернуться

219

Рутковский Мечислав-Иосиф Владиславович (1853–?) – окончил Институт инженеров путей сообщения. На государственной службе с 1874 г., действительный статский советник, в Министерстве финансов с 1891 г. (Список личного состава Министерства финансов за 1912 г. СПб., 1912. С. 12). С сентября 1914 по октябрь 1915 г. находился в Лондоне в качестве представителя Министерства торговли и промышленности, председатель Англо-Русской комиссии по снабжению, атташе по торговым вопросам посольства Российской империи. В 1897 г. занимал должность коммерческого агента в Вашингтоне, ведая также вопросами развития российской торговли со странами Латинской Америки, в частности Бразилии. До этого, как инженер-путеец, Рутковский был командирован в США для приемки оборудования из заказов по линии МПС. В октябре 1898 г. принято решение «О причислении агентов Министерства финансов к императорским посольствам и миссиям». В 1904 г. Рутковский переведен на работу в Лондон. А в 1912 г. в связи с учреждением должностей агентов Министерства торговли и промышленности за границей аппарат агентов Министерства финансов повсеместно упразднен, за исключением Парижа (ПСЗ III. Т. 32. Отд. 1. № 37148). «Должен отметить, – вспоминал князь В. Н. Шаховский, – что С. Д. Сазонов оказывал всегда свое покровительство Рутковскому, который был агентом и в то время, когда Сергей Дмитриевич служил секретарем лондонского посольства» (Шаховский В. Н. Sic transit gloria mundi. С. 161). Автор ряда работ по железнодорожному делу и международной торговле, в частности хлебной.

Вернуться

220

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 312.

Вернуться

221

Петров Ю. А. Финансовое положение до февраля 1917 г. // Россия в годы Первой мировой войны: Экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 379.

Вернуться

222

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 312–313.

Вернуться

223

Кривошеин Александр Васильевич (1857–1921) – российский государственный деятель (его отец был сыном крепостного крестьянина), выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, главноуправляющий земледелием и землеустройством (с 1908 по октябрь 1915 г.), по существу – министр сельского хозяйства, активный участник воплощения в жизнь столыпинской аграрной реформы. С октября 1906 г. управляющий Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками. Пользовался большим доверием как П. А. Столыпина, так и Николая II, который даже предложил ему в январе 1914 г. пост председателя Совета министров. Кривошеин отказался. С августа 1915 г. возглавлял Особое совещание по продовольственному делу. После октября 1917 г. на антибольшевистских позициях. В декабре 1919 – феврале 1920 г. начальник Управления снабжения правительства при главнокомандующем генерале А. И. Деникине. Уехал за границу, но затем по приглашению генерала П. Н. Врангеля вернулся из эмиграции в Крым, где был назначен и. о. председателя сформированного в Крыму правительства Юга России. Затем эмигрировал, жил в Париже и Берлине.

Вернуться

224

Подробно вопросы создания военного капитала министром финансов России Е. Ф. Канкриным рассмотрены в моей работе: Татаринов С. В. Россия, век XIX. Т. 1. Согласно правилам от 26 февраля 1890 г. был учрежден Военный фонд, в котором накапливались средства на период войны (ПСЗ III. Т. 10. Отд. 1. № 6609).

Вернуться

225

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 313.

Вернуться

226

Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны. С. 75–76.

Вернуться

227

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 317.

Вернуться

228

Там же.

Вернуться

229

Там же. С. 318.

Вернуться

230

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. С. 381.

Вернуться

231

Международные отношения в эпоху империализма: Документы из архивов царского и Временного правительства, 1878–1917. М., 1935. Сер. III. Т. 8. Ч. 1. С. 316.

Вернуться

232

Ганелин Р. Ш. Россия и США. С. 15.

Вернуться

233

US, Senate. Hearings before the Special Committee Investigating the Munition Industry. 73rd–74th Cong., 1934–1937. Pt. 25. P. 7666.

Вернуться

234

Bank of England Archive. M7/156. The Bank of England, 1914–1921. Vol. 2. P. 5.

Вернуться

235

Никифоров Дмитрий Иванович (1866–1966) – выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета. В Министерстве финансов с 1891 г. С 1914 по декабрь 1916 г. директор кредитной канцелярии. После октября 1917 г. перебрался в Крым, где возглавил местное Министерство финансов. В итоге после многочисленных переездов оказался в Добровольческой армии генерала Деникина, где занимал различные должности, в т. ч. с сентября 1919 г. – управляющего Государственным банком. До 1920 г. состоял начальником кредитной части Управления финансов Вооруженных сил Юга России в Новороссийске, откуда эмигрировал в Сербию, затем переехал в Великобританию и окончательно осел в США.

Вернуться

236

Тимковский Александр Корнилиевич (1892–?) – окончил Императорский Новороссийский университет (г. Одесса), на государственной службе с 1908 г., надворный советник. Сотрудник Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов России, с 1915 г. начальник II отделения (вопросы процентных бумаг, надзор за выдачей казенных ссуд) указанной канцелярии (по-видимому, получил повышение по итогам командировки в Великобританию).

Вернуться

237

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 2.

Вернуться

238

Управление страхования военных рисков (War Risks Insurance Office) было создано 4 августа 1914 г., т. е. уже в день, когда Англия объявила войну Германии. Об этом объявил в палате общин канцлер Казначейства (министр финансов) Дэвид Ллойд-Джордж. Данная мера была призвана обеспечить контроль государства над всеми морскими перевозками с целью гарантирования снабжения страны продовольствием во время войны и сохранения в тайне информации обо всех маршрутах движения судов, а привела к тому, что правительство фактически превратилось в главного страховщика и перестраховщика последней инстанции. Это первый опыт британских властей в прямом применении системы страхования для обеспечения усилий государства по ведению войны.

Вернуться

239

Оуэн Дуглас (Douglas Owen; 1850–1920) – являлся авторитетным адвокатом, специализировавшимся на морском праве. Был секретарем компании «Союз морского страхования». Занимал должность председателя Управления страхования военных рисков в 1914 г.

Вернуться

240

Броненосный крейсер его величества 1-го класса «Дрейк» (HMS Drake) построен в начале XX в. в составе серии из 4 единиц. Корабли были спроектированы для противостояния французским броненосным крейсерам в войне на торговых путях. Также они были рассчитаны на противостояние новому русскому броненосному крейсеру «Громобой», пусть не быстроходному, но солидно бронированному и вооруженному, поскольку уже существующим английским крейсерам не хватало скорости для противодействия французам и мощи для противодействия русскому крейсеру. Имел высокую для своего времени скорость в 23 узла. Следует отметить, что в 1916–1917 гг. «Дрейк» привлекался к доставке партий русской платины и золота в Канаду (май, июнь 1916 г. – 434 и 628 ящиков платины соответственно, март 1917 г. – 782 ящика золота, октябрь 1917 г. – 652 ящика платины).

Вернуться

241

Океанский пассажирский пароход «Мантуа» (HMS Mantua) построен в начале ХХ в. С началом Первой мировой войны применялся королевским военным флотом в качестве вспомогательного крейсера, для чего был оснащен артиллерийскими орудиями.

Вернуться

242

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 3.

Вернуться

243

Нэйрн Джон Гордон (John Gordon Nairne, Sir, 1st Baronet; 1861–1945) – начал работу в Банке Англии в 1893 г. рядовым кассиром. В официальном лондонском издании «Газетт» за 14 декабря 1893 г. опубликовано объявление Банка Англии, что Джону Гордону Нэйрну «предоставлено право подписывать счета и ноты по поручению управляющего Банком Англии». В штатном расписании за 1901 г. уже значится как заместитель главного кассира Банка Англии. Главный кассир – с 1902 по 1918 г., а в 1925–1931 гг. является членом Совета директоров Банка Англии По-видимому, это был человек многих талантов и высоких деловых качеств, так как в 1927–1932 гг. он занимал пост члена Совета управляющих британской государственной радиовещательной корпорацией «Би-Би-Си» (BBC). Вероятно, правительство Великобритании высоко оценило вклад Нэйрна в операции с русским золотом, так как в августе 1917 г. он возведен в титул баронета Британской империи (The Gazette. 1917. Aug. 7).

Вернуться

244

Банк братьев Беринг (Barings Bank; 1762–1995) являлся одним из старейших торговых банков мира. Бизнес Берингов был тесно связан с Россией (все, кто интересуется этим вопросом, могут обратиться к моей книге «Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк»). В конце ХIХ в. банк сконцентрировался на операциях с международными облигациями США и Аргентины, что едва не привело его к краху в 1890 г. Компания тесно сотрудничала с королем Георгом V, укрепив таким образом близкие отношения с британской монархией, которые сохранились вплоть до краха банка Берингов в 1995 г. К слову, принцесса Диана была праправнучкой одного из членов семьи Берингов. Потомки пяти ветвей из семейного древа Берингов удостаивались звания пэра: барон Ревелсток, граф Нортбрук, барон Ашбертон, барон Ховик Глендейлский, граф Кромер. Крах банка наступил в 1995 г. в результате рискованных операций на рынке ценных бумаг одного из сотрудников. Дело вышло громкое, поэтому не буду вдаваться в детали. Мне выпала уникальная возможность поработать в архиве банка в Лондоне, где мне удалось обнаружить интереснейшие материалы о связях банка с нашей страной на разных этапах ее исторического пути. Многие из этих документов я использую при написании моих книг.

Вернуться

245

Беринг Джон (John Baring, 2ndBaron Revelstoke; 1863–1929) – потомственный банкир, старший сын лорда Ревелстока 1-го, или Эдварда Чарльза Беринга (Edward Charles Baring, 1stBaron Revelstoke; 1828–1897). Его отец – один из известнейших финансистов своего времени, старший партнер «Братьев Беринг и Ко» (Baring Brothers and Co.) до 1890 г., член Совета директоров Банка Англии (1879–1891), председатель страховой компании «Ллойд» (1887–1892); являлся старшим партнером в семейном предприятии, пока его не вынудили уйти из-за кризиса в банке, имел 7 сыновей и 3 дочерей; прославился огромным вкладом в развитие железнодорожного дела. Человек невероятно одаренный, неординарный. Десятилетиями вел бизнес с Россией. Сам Джон Беринг с 20 лет работал в фирме Берингов: в 1890 г. становится партнером, а затем и старшим партнером «Братьев Беринг и Ко». Директор Банка Англии (с 1898 по май 1918 г.). Здесь не могу удержаться, чтобы повторно не привести один, на мой взгляд, весьма интересный факт, о котором я уже как-то писал. Дело в том, что Джон Беринг с 1904 по 1929 г. проживал в Лондоне по адресу Карлтон-Хаус-террас, 3, т. е. на улице, где в XIX – начале XX в. традиционно селились премьер-министры. В этом же доме после Второй мировой войны находился офис британской разведки МИ-6, который занимался обработкой радиоперехвата и разведывательной информации. Заместителем начальника «Секции Y» МИ-6 был знаменитый советский разведчик Джордж Блейк (р. 1922). После задержания в 1961 г. по подозрению в работе на Советский Союз его туда привезли для допроса. Сейчас в этом здании находится Королевская инженерная академия. Такие вот выкрутасы истории. Кого заинтересует деятельность отца и сына Ревелстоков, смотрите мою книгу «Россия, век ХIХ: Финансово-экономические кризисы и Государственный банк».

Вернуться

246

Романов Б. А. Россия и Маньчжурия. С. 526.

Вернуться

247

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 6.

Вернуться

248

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 98, 105.

Вернуться

249

Кейнс Джон Мейнард (John Maynard Keynes, 1stBaron Keynes; 1883–1946) – потомственный английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической теории. Кавалер ордена Бани. Активно и успешно занимался частными инвестициями, что позволило ему сколотить неплохое состояние (на момент смерти его портфель оценивался в 400 тыс. ф. ст.). С 1906 г. в Департаменте по делам Индии и Королевской комиссии по финансам и валюте колонии. В период с 1915 по 1919 г. служил в Министерстве финансов. Особо не буду распространяться о его взглядах на экономику и научной деятельности, они широко известны. Отмечу только, что Россия плотно вошла в жизнь Кейнса. В 1925 г. он женился на русской балерине из труппы Дягилева Лидии Васильевне Лопуховой (1892–1981), с которой поддерживал отношения с 1918 г. Неоднократно посещал СССР (в 1925, 1928, 1935 гг.).

Вернуться

250

Keynes J. M. The Prospects of Money // Economic Journal. 1914. Dec.

Вернуться

251

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 8.

Вернуться

252

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М., 1937. С. 264–276.

Вернуться

253

Orbell J. A Private Banking House at War: Barings and Russia, 1914–17 // Crisis and Renewal in Twentieth Century Banking: Exploring the History and Archives of Banking at Times of Political and Social Stress / European Association for Banking History. Ljubljana, 2001. [Интернет-ресурс].

Вернуться

254

Уже Наркомфин СССР в 1943 г. оценил стоимость данного золота в 75,3 млн руб. (По следам золота царской России // Исторический архив. 1994. № 1. С. 124).

Вернуться

255

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 15.

Вернуться

256

Кларк Уильям (William Clarke; 1922–2011) – известный британский журналист, банкир и историк, снискавший известность рядом книг, посвященных финансовой истории, экономике и финансам, в первую очередь лондонскому Сити. Имел обширные связи в банковских кругах, особенно в Банке Англии, который считался очень близким партнером газеты «Таймс», где длительное время работал Кларк. Когда в 1966 г. под патронажем Банка Англии и британского правительства был создан Комитет по невидимому экспорту (Committee on Invisible Export), нацеленный на развитие этого вида деятельности, Кларк поначалу возглавил в нем аналитическое подразделение, а вскоре встал во главе всей организации. В конце своей долгой и насыщенной событиями жизни Кларк активно занимался темой русского золота и богатства царской семьи. Опубликовал несколько книг. Последнюю в 2009 г. в возрасте 86 лет.

Вернуться

257

В британских источниках его также именуют вооруженным военным транспортом. Уильям Кларк в своей книге «Золото Романовых: Пропавшее богатство царей» («Romanoff Gold: The Lost Fortunes of the Tsars») называет корабль «P & O liner “Mantois”».

Вернуться

258

Грант Уильям Лоутер (William Lowther Grant, Sir; 1864–1929) – с 1884 г. британский морской офицер, вице-адмирал. В 1918 г. произведен в полные адмиралы.

Вернуться

259

Clarke W. Romanoff Gold: The Lost Fortunes of the Tsars. London, 2007. Р. 258–259.

Вернуться

260

Трошина Т. И. Великая война… Забытая война… Архангельск в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Архангельск, 2008. С. 16.

Вернуться

261

Бодров А. В. Доставка военных грузов через порты Севера России // Порох, золото и сталь: Военно-техническое сотрудничество в годы Первой мировой войны. СПб., 2017. С. 432.

Вернуться

262

Русин Александр Иванович (1861–1956) – из семьи священника, выпускник Морского училища и Николаевской морской академии, которой впоследствии и руководил, одновременно занимая должность директора Морского корпуса. Военный разведчик. Адмирал. С июня 1914 по апрель 1917 г. начальник Морского генерального штаба. Служил на Балтике и Дальнем Востоке. Участник дальних походов. Командовал миноносцами и броненосцем «Слава». В 1899–1904 гг. морской агент в Японии. Входил в состав российской делегации во главе с С. Ю. Витте на мирных переговорах в Портсмуте. Прославился созданием эффективной агентурной сети. Еще в августе 1903 г. предупреждал, что Япония усиленно готовится к войне с Россией. Участник русско-японской войны. Во время Первой мировой войны осуществлял руководство боевой деятельностью российского флота, возглавлял разработку военно-морских операций. Убежденный монархист. Отказался поддержать обращение высших военачальников к Николаю II с просьбой об отречении от престола. С апреля 1917 г. в отставке. Эмигрировал во Францию. В 1939 г. переехал в Марокко. Умер в Касабланке, где и похоронен.

Вернуться

263

Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – российский государственный деятель, последний действительный тайный советник 1-го класса, министр внутренних дел (1895–1899), председатель Совета министров (1906 г. и с января 1914 по январь 1916 г.). Убит бандитами при разгроме имения близ Сочи.

Вернуться

264

Морские записки. Нью-Йорк, 1945. Т. 3. № 1. С. 4.

Вернуться

265

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке (25 сентября 1915 – 2 июля 1916). Пб., 1920. С. 542.

Вернуться

266

Авербах Е. И. Законодательные акты, вызванные войною 1914 г. с Германиею, Австро-Венгриею и Турциею. Вильна, 1914. С. 331.

Вернуться

267

И это при том, что, не будем забывать, Рутковский фактически являлся председателем Англо-Русской комиссии (комитета) по снабжению, призванной ведать всеми вопросами военных закупок в Великобритании и последующих поставок в Россию. Однако, поскольку британские представители так и не были назначены в ее состав, по существу комиссия осталась этаким чисто русским «междусобойчиком», решения которого мало на что влияли (Виноградов П. В. Русско-английское военно-экономическое сотрудничество в годы Первой мировой войны // Великая война, 1914–1918: [Альманах]. Вып. 3. М., 2017. С. 50).

Вернуться

268

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 37.

Вернуться

269

Orbell J. A Private Banking House at War.

Вернуться

270

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. С. 873.

Вернуться

271

Подробнее см.: Татаринов С. В. Россия, век XIX.

Вернуться

272

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 22.

Вернуться

273

Ibid. P. 51.

Вернуться

274

Брэдбери настолько торопился, что письмо написал лично, хотя делал это крайне редко, либо не хотел посвящать секретарей в детали происходящего (Ibid. P. 54–55).

Вернуться

275

Ibid. Doc. 19. P. 26.

Вернуться

276

Фарре Гаспар (Gaspard Farrer; 1860–1946) – был старшим партнером в банке «Братья Беринг и Ко». О его важной роли в этом семейном банке говорит тот факт, что он единственный из сотрудников компании, не член клана, удостоился чести быть изображенным на знаменитой картине известного английского портретиста Эмброуза Макэвоя (Ambrose McEvoy; 1878–1927) вместе с Джоном и Сесилом Берингами и директором банка Альфредом Милдмеем (Alfred Mildmay; 1871–1944). Последний был внуком знаменитого Александра Беринга – члена Совета директоров Банка Англии и партнера в банке с 1824 г. Альфред Милдмей прославился в банковских кругах Лондона знаменитой фразой: «Когда не уверен – не делай ничего» («When in doubt, do nothing»). Все это как-то дало повод известному английскому экономисту и философу XIX в. Уолтеру Бэджету заметить, что в Банке Англии, отвечавшем за финансовую стабильность Лондона, а с ним и всего мира, решения принимали «управляющие, которые то и дело менялись; совет директоров, члены которого избирались слишком молодыми, чтобы оценить их готовность к такой работе; руководящая группа, где определяющим фактором была выслуга лет, а закономерным итогом – преклонный возраст» (Ахамед Л. Повелители финансов. С. 79).

Вернуться

277

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 59.

Вернуться

278

Ibid. P. 19.

Вернуться

279

Неклюдов Анатолий Васильевич (1856–1943) – выходец из семьи с дипломатическими традициями, выпускник Московского университета. С 1881 г. в МИД России. Работал в посольствах в Болгарии, Турции, Сербии, Германии, Франции. В 1914–1917 гг. являлся чрезвычайным и полномочным послом в Швеции. В апреле 1917 г. назначен Временным правительством послом в Испании. Но уже в августе ушел со службы в связи с несогласием с проводимой политикой. В эмиграции во Франции. Оставил воспоминания.

Вернуться

280

Райхенау Франц, фон (Franz von Reichenau; 1857–1940) – дипломат, юрист. Посол Германии в Чили, Бразилии, Югославии, Швеции (1911–1914), Аргентине. Считал, что Швеция может в итоге стать частью Германской империи.

Вернуться

281

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 102–103.

Вернуться

282

Канлифф Уолтер (Walter Cunliffe, Lord, 1stBaron Cunliffe; 1855–1920) – родился в семье банкира, второй по старшинству ребенок в семье из четырех сыновей и двух дочерей. С 1880 г. занимался банковским бизнесом. В 1890 г. совместно с двумя братьями учредил коммерческий банк «Братья Канлифф» (Cunliffe Brothers), который просуществовал как самостоятельная кредитная организация до момента слияния с другим банком в 1920 г. С 1895 г. входил в состав Совета директоров Банка Англии. Занимал пост управляющего Банком Англии с 17 апреля 1913 до 27 марта 1918 г. Имел репутацию жесткого бизнесмена с тяжелым характером, что часто приводило к конфликтам. В 1918 г. возглавил т. н. Комитет Канлиффа (Cunliffe Committee), призванный разработать экономическую политику страны на послевоенное время и в качестве главной меры по успешному развитию страны высказавшийся за скорейшее восстановление золотого стандарта после окончания состояния войны. Страстный охотник на крупную дичь. Был дважды женат (первая супруга умерла). Имел от второй жены трех сыновей и трех дочерей. Проживал в Лондоне по адресу Брук-стрит, 86.

Вернуться

283

Железнодорожный вокзал Юстон (London Euston) – одна из старейших и наиболее крупных железнодорожных станций на пути из Ливерпуля, расположен в местечке Кэмден на северо-западе Лондона. Был открыт еще в июле 1837 г.

Вернуться

284

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 28–29.

Вернуться

285

Несколько иную версию этой операции предлагает в своей книге известный советский историк, директор Института истории АН СССР А. Л. Сидоров. Дабы не растекаться в комментариях, приведу фрагмент из его работы, а читатель, обладающий теперь полной информацией по данному вопросу, уж сам пусть делает выводы: «Отправка золота в Англию на сумму 75,3 млн. руб. (8 млн. ф. ст.) была проведена в обстановке исключительной тайны в октябре 1914 г. Английский крейсер “Дрэйк” и военный транспорт “Мантуа” остановились в море на расстоянии 50 верст от Архангельска. Золото туда доставлялось ночью. “Несмотря на это, немцы оказались осведомленными об этом, и суда эти на обратном пути в Англию подверглись атаке немецких подводных лодок”. Все же золото благополучно доставили в Ливерпуль 29 октября (н. ст.), и, хотя это было еще золото русского правительства, ни посол, ни финансовый агент Рутковский не интересовались его дальнейшей отправкой. Сопровождавший партию золота чиновник Тимковский вынужден был обратиться за содействием к адмиралу Гранту, у которого попросил организовать “прямую доставку золота в Английский банк специальным поездом с военной охраной”» (Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 231).

Вернуться

286

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 31.

Вернуться

287

По следам золота царской России. С. 124.

Вернуться

288

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 31.

Вернуться

289

Ibid. Doc. 27. P. 34–35.

Вернуться

290

Ibid. Doc. 28. P. 36.

Вернуться

291

Ibid. P. 74.

Вернуться

292

The Great Northern Telegraph Company (Limited).

Вернуться

293

Харви Эрнест Масгрейв (Ernest Musgrave Harvey, 1stBaronet; 1867–1955) – c 1902 г. заместитель главного кассира, главный кассир Банка Англии с 9 мая 1918 по 1925 г., заместитель управляющего Банком Англии в 1929–1936 гг.

Вернуться

294

The London and North Western Railway Co. (LNWR или L&NWR) – британская железнодорожная компания, действовавшая с 1846 по 1922 г. В конце ХlХ в. была крупнейшей акционерной компанией в мире. Головная контора находилась на вокзале Юстон.

Вернуться

295

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 38–39.

Вернуться

296

Withers H. War and Lombard Street. P. 33.

Вернуться

297

The Times. 1914. Dec. 5.

Вернуться

298

Пуанкаре Р. На службе Франции. Кн. 1. С. 260.

Вернуться

299

Там же.

Вернуться

300

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 234.

Вернуться

301

Красный архив. 1924. № 5. С. 52.

Вернуться

302

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 240.

Вернуться

303

Китченер Горацио Герберт (Horatio Herbert Kitchener; 1850–1916) – британский фельдмаршал (1909), граф, участник жестоких колониальных войн в Африке, в частности в Судане и англо-бурской, служил главнокомандующим в Индии. С 6 августа 1914 г. военный министр Великобритании. Был близок со многими крупными банкирами, в частности Ротшильдами и домом Морганов.

Вернуться

304

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 40.

Вернуться

305

Sylvester A. J. Life with Lloyd George: The Diary of A. J. Sylvester. London, 1975. Р. 296–297.

Вернуться

306

Bank of England Archive. CS/184, AL 3064/4. Gold from Russia. P. 85.

Вернуться

307

The Times. 1915. Jan. 7.

Вернуться

308

Lawson W. R. British War Finance, 1914–15. London, 1915. Р. 35.

Вернуться

309

Шигалин Г. И. Военная экономика в Первую мировую войну. М., 1956. С. 125.

Вернуться

310

The Times. 1915. Jan. 18.

Вернуться

311

Справедливости ради, необходимо отметить, что подобные настроения в Лондоне были. Впоследствии Ллойд-Джордж утверждал, что Канлифф совершил только одну ошибку, когда, «как началась война… он и его коллеги добивались прекращения хождения золотой монеты (остановки платежей в золоте)». Но Ллойд-Джордж, по его словам, при поддержке Асквита «настоял, что это будет ошибкой» (Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 60–61).

Вернуться

312

Withers H. War and Lombard Street. P. 40.

Вернуться

313

Ротшильд Эдмонд Джеймс, де (Edmond James de Rothschild; 1845–1934) – потомок основателя французской ветви Ротшильдов, известный французский филантроп, организатор и финансист переселения евреев в Палестину. Выделял значительные средства на переезд и обустройство еврейских эмигрантов. Банковскими делами занимался мало.

Вернуться

314

Вилла «Шато де Булонь» в Булонь-сюр-Сене была куплена Джеймсом Ротшильдом в 1817 г. у банкира Жана-Шарля Давилье (Jean-Charles Joachim Davilliers; 1758–1846), который с января по сентябрь 1836 г. являлся управляющим, замещая д’Аргу, а с 1801 г. регентом Банка Франции. Дом стоит посреди парка в 100 акров. Вилла перешла по наследству младшему сыну Эдмонду.

Вернуться

315

Лорд Берти. За кулисами Антанты. С. 21.

Вернуться

316

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи: [в 2 т.] М., 2017. Т. 1. С. 303.

Вернуться

317

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960. С. 240.

Вернуться

318

Лорд Берти [Берти Ф.]. За кулисами Антанты: Дневник британского посла в Париже, 1914–1919. М.; Л., 1927. С. 44.

Вернуться

319

Рибо Александр Феликс Жозеф (Alexandre Félix Joseph Ribot; 1842–1923) – известный французский адвокат, политик и государственный деятель, неоднократно занимавший различные министерские посты и возглавлявший кабинет министров Франции, в т. ч. в июне 1914 г. и с марта по сентябрь 1917 г. С 26 августа 1914 по март 1917 г. министр финансов республики. Сторонник франко-российского сближения.

Вернуться

320

Данилов Юрий Никифорович (1866–1937) – генерал от инфантерии, окончил Киевский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище, Николаевскую академию Генерального штаба. В начале Первой мировой войны занимал должность генерал-квартирмейстера Генерального штаба, но со сменой верховного главнокомандующего служил на командных и штабных должностях в действующей армии. Перешел на службу в Красную армию – возглавлял группу военных экспертов при советской делегации на переговорах в Брест-Литовске, но выступил против заключения Брестского мира и ушел в отставку. Уехал на Украину и служил в дальнейшем в белой армии. После разгрома в Крыму – в эмиграции. Автор исторических трудов.

Вернуться

321

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне, 1914–1915 гг. Берлин, 1924. С. 28.

Вернуться

322

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305.

Вернуться

323

Коковцов В. Н. Из моего прошлого (1903–1919). Минск, 2004. С. 728–729.

Вернуться

324

Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305–306.

Вернуться

325

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1925. С. 138.

Вернуться

326

Пуанкаре Р. На службе Франции: Воспоминания за девять лет: [в 2 кн.] М., 1936. Кн. 1. С. 231.

Вернуться

327

Это подтвердилось и в ходе визита П. Л. Барка в Париж. В телеграмме о своей встрече с Р. Пуанкаре Барк отмечал: «Президента смущают различные выступления и заявления графа Витте и нахождение его во главе Комитета финансов» (Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской империи. Т. 1. С. 305; Т. 2. С. 415). Конечно, здесь надо учитывать и степень искренности в этом вопросе Барка, явно тяготившегося таким опекуном, как Витте, который тенью нависал у него за спиной в качестве главы комитета – влиятельного и с 1907 г. официально утвержденного императором органа государственного управления.

Вернуться

328

Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М.; Пг., 1923. С. 224.

Вернуться

329

Беляев С. Г. П. Л. Барк и финансовая политика России. СПб., 2002. С. 368.

Вернуться

330

Красный архив. 1924. № 5. С. 50–51.

Вернуться

331

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны. С. 245–246.

Вернуться

332

Интересно, что до прибытия в Средиземное море по приказу союзного командования крейсер «Аскольд» действовал совместно с английскими кораблями в Тихом и Индийском океанах, занимался поиском германских крейсеров из эскадры вице-адмирала М. фон Шпее, конвоировал союзные транспорты. В Средиземном море участвовал в обстреле береговых батарей противника в ходе десантной операции в Галлиполи, нес дозорную службу, высаживал диверсионные группы.

Вернуться

333

Гомберг Октав (Octave Homberg; 1876–1941) – французский писатель, политик, банкир, возглавлявший фактически принадлежащий государству Банк Индокитая, занимавшийся колониальными владениями Франции, включая эмиссию местной валюты, и операциями с Китаем.

Вернуться

334

Монтегю Эдвин (Edwin Samuel Montagu; 1879–1924) – заместитель канцлера Казначейства.

Вернуться

335

Федосьев Сергей Григорьевич (1880–1937) – выпускник Александровского лицея, действительный статский советник, с 1914 г. директор Общей канцелярии Министерства финансов. В 1916 г. назначен товарищем (заместителем) министра финансов. С ноября 1916 г. государственный контролер. Участвовал в администрации адмирала Колчака в 1918 г. Затем в эмиграции в Англии и Франции, умер в Париже.

Вернуться

336

Шателен Сергей Андреевич (1873–1946) – выпускник Училища правоведения, действительный статский советник, с 1914 г. занимал должность директора Департамента таможенных сборов, Общей канцелярии Министерства финансов. В 1917 г. назначен товарищем (заместителем) министра финансов. Близкий Барку человек. Затем в эмиграции в Великобритании, где работал в банке (возможно, по протекции Барка).

Вернуться

337

Рафалович Артур Германович (1853–1921) – представитель одесского клана банкиров и крупных торговцев Рафаловичей. Агент Министерства финансов России во Франции в 1894–1917 гг. Экономист, публицист. Располагал широкими связями в деловом мире Франции, США и других западных стран. Как вспоминает издатель и близкий друг Ллойд-Джорджа лорд Ридделл, канцлеру Казначейства запомнился русский переводчик в Париже, в роли которого выступал банкир: «Его лицо показалось Ллойд-Джорджу знакомым. В итоге он оказался братом жены известного ирландского политика-националиста, миссис Уильям О’Брайен» (Lord Riddell’s War Diary, 1914–1918. London, 1933. P. 61–62). Полагаю, вы уже поняли, что этим переводчиком был Артур Рафалович, сестра которого София (1860–1960) вышла замуж за ирландского публициста и общественного деятеля, члена парламента Уильяма O’Брайена (William O’Brien; 1852–1928). Кстати, София помимо того, что принесла мужу огромное приданое, которое английские власти отобрали в виде многочисленных судебных штрафов за политическую деятельность супруга, на новой родине стала известной писательницей и… ярой ирландской националисткой.

Вернуться