Андрей Константинович Сорокин
История одного правления
Сталин в 1917–1953 гг
Книга 2
Часть 1

«Насилие – повивальная бабка каждого старого общества, беременного новым»

Карл Маркс

«Диктатура есть власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами»

В.И. Ленин

«…Страна победившей революции должна не ослаблять, а всемерно усиливать свое государство…»

И.В. Сталин

© Сорокин А. К., 2024

© Фонд поддержки социальных исследований, 2024

© Государственный центральный музей современной истории России, иллюстрации, 2024

© Архив внешней политики Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Государственный архив Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив новейшей истории, иллюстрации, 2024

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2024

© Российский государственный военный архив, иллюстрации, 2024

© Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, иллюстрации, 2024

© Политическая энциклопедия, 2024

Книга 2
Война и мир Сталина
1939–1953

Памяти Анны Ивановны Сорокиной (Захаровой), Константина Николаевича Сорокина, их родителей, братьев и сестер, вынесших на своих плечах испытания ХХ века

Часть первая
«Наше дело правое»
1939–1945

Глава 1
«Война в Европе начнется… в этом не может быть сомнения». Ответы советского руководства на вызовы внешней политики

«Война создала новую обстановку в отношениях между странами». Трансформация геостратегической ситуации в Европе

«Это не мир. Это перемирие на двадцать лет», – так высказался маршал Франции Фердинанд Фош о мирном договоре, заключенном в Версале 28 июня 1919 г. по итогам Парижской мирной конференции между странами Антанты (Великобритания, Франция, Италия, США), с одной стороны, и Германией, побежденной в Первой мировой войне, – с другой[1].

Советская Россия не была приглашена на Парижскую конференцию, а США, подписав договор, так его и не ратифицировали. Вместо этого в 1921 г. между Германией и США был подписан двусторонний договор, не содержащий статей об ответственности Германии за развязывание войны. Не упоминалась и созданная для поддержания нового миропорядка Лига Наций, участием в работе которой США решили себя не связывать. Договоры лягут в основание так называемой Версальско-Вашингтонской системы международных отношений.

Отношение руководителей Советской России, созданной большевиками на руинах Российской империи в результате вооруженного переворота 7 ноября 1917 г., социальной революции и разрушительной Гражданской войны 1918–1922 гг., к этому договору было резко отрицательным. «Это не мир, а условия, продиктованные разбойниками с ножом в руках беззащитной жертве»[2], – скажет вождь большевистской партии В. И. Ленин. «Не нам, испытавшим позор Брестского мира, воспевать Версальский договор», – подтвердит Сталин[3].

Как помнит читатель, в апреле 1922 г. на международной конференции в Генуе Советская Россия, представлявшая интересы восьми советских республик, фактически отказалась от урегулирования отношений с государствами англо-французской коалиции на предлагавшихся ими условиях. Там же в Италии, в Рапалло, советской делегацией был демонстративно подписан договор с Веймарской республикой (такое название получил установившийся в Германии политический режим) о восстановлении дипломатических отношений и урегулировании спорных вопросов двусторонних отношений. Выбор, сделанный советским руководством на этой развилке, во многом определит содержание советской внешней политики на протяжении двух последующих десятилетий. Отношения двух изгоев мирового порядка будут развиваться в целом по восходящей линии в рамках режима экономического, а в отдельные периоды и политического благоприятствования друг другу, несмотря на имевшие место конфликты и потрясения. Эта восходящая линия взаимодействия продолжится вплоть до прихода к власти в Германии национал-социалистов.

Открытие Парижской мирной конференции

19 января 1919

[Из открытых источников]

Неизбежность нового масштабного военного конфликта была очевидной задолго до начала Второй мировой войны для многих современников, включая и представителей советского руководства. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г. Сталин выразит уверенность, что Германия не будет мириться с условиями Версальского мира[4]. Эта уверенность базировалась во многом на постулате о неизбежности захватнических войн при империализме, из которого исходили советские внешнеполитические установки. При этом Сталин был убежден, и не раз в 1920–1930-е гг. заявлял об этом публично, что рано или поздно агрессия будет направлена против СССР. Эту убежденность Сталина, как и других большевистских вождей, нетрудно понять. «Вражеское окружение» СССР совсем не мифологема, но реальная политическая ситуация, в которой оказалась Советская Россия в результате революционных событий ноября 1917 г., последовавшей затем Гражданской войны и иностранной интервенции, создания социалистического, как оно себя позиционировало, государства, демонстрировавшего приверженность идее мировой революции и ниспровержения традиционного миропорядка. Феномен «осажденной крепости», осознанный советским руководством как факт повседневной политической реальности, будет оказывать решающее воздействие на принятие внешнеполитических решений на протяжении последующих десятилетий.

При этом риски и угрозы долгое время виделись советским руководителям исходящими со стороны не разгромленной Германии, а ряда сопредельных государств, за которыми в советском политическом лексиконе закрепилось название «лимитрофы». Их совокупный военный потенциал оценивался как более высокий. К тому же предполагалось, что политическую, военно-техническую и экономическую поддержку в предстоящей войне им окажут англо-французские союзники. Главным источником военной угрозы советское политическое и военное руководство, как мы уже рассказывали ранее на страницах этой книги, считало Польшу, развязавшую в 1919–1920 гг. польско-советскую войну, в которой Советская Россия потерпела унизительное для большевистской элиты поражение. В результате, как мы помним, был подписан так называемый Рижский мир, расценивавшийся советским руководством как грабительский. В начале 1930-х гг. начнется сближение Польши и Германии, которое вызовет серьезное беспокойство советского руководства.

Главным направлением внешнеполитической активности Советской России в 1920-х – начале 1930-х гг. стала борьба за международное признание, которая принесла определенные результаты. Советский Союз не только подпишет ряд двусторонних договоров, но и будет по инициативе Франции в 1934 г. приглашен вступить в Лигу Наций, и даже станет членом ее Совета. На рубеже 1920–1930-х гг. СССР выступит на международной арене с рядом мирных инициатив, направленных на обеспечение коллективной безопасности, с одной стороны, и достижение соответствующего пропагандистского эффекта – с другой. Взаимодействие с Францией и Великобританией в рамках этого курса стало на несколько лет важнейшей компонентой советской внешней политики.

Проблема обеспечения коллективной безопасности станет особенно актуальной после прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 г. Лидерам великих держав предстояло дать ответ на новые внешнеполитические вызовы. Возросшая военная мощь Советского Союза позволит Сталину ввести во внешнюю политику СССР силовую компоненту в качестве одного из ее основных инструментов.

* * *

Вторая половина 1930-х гг. характеризовалась нарастанием международной напряженности, прорывавшейся в череде межгосударственных конфликтов. Как уже было рассказано, первое столкновение левых и правых сил состоялось в 1936–1939 гг. во время гражданской войны в Испании. Тогда Германия, Италия, Португалия, как мы видели, поддержали генерала Франко, совершившего государственный переворот, который был направлен на свержение правительства левых сил, пришедшего к власти в 1936 г. в результате легитимных выборов. Великобритания и Франция встанут на позиции невмешательства. Сталин, рассчитывая на укрепление сотрудничества с англо-французскими союзниками, первоначально поддержит эту политику.

Иосиф Виссарионович Сталин

Не позднее 2 января 1940

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1665. Л. 7]

В конечном итоге он, однако, решит оказать поддержку законному республиканскому правительству. Оставшись единственным союзником республиканской Испании из великих держав, 3 февраля 1939 г. Сталин был вынужден подвести черту под советским участием в испанских событиях, наложив на телеграмму временного поверенного в делах СССР в Испании С. Г. Марченко резолюцию: «Тов. Ворошилову. Нужно прекратить посылку оружия»[5].

Война к этому времени республиканцами была уже проиграна. Вскоре генерал Франко завершит победой развязанную им гражданскую войну и в Испании на десятилетия будет установлен режим военной диктатуры.

Создание Антикоминтерновского пакта (1936) и формирование оси Рим – Берлин – Токио, аншлюс Австрии и Мюнхенский сговор (1938), экспансия Италии в Эфиопии (1935–1936) и на Балканах против Албании (1939), территориальные споры между национальными государствами, возникшими на обломках континентальных империй по окончании Первой мировой войны, указывали на зоны турбулентности, формирующиеся на международной арене, и возникновение очагов военной опасности.

Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Испании С. Г. Марченко в Народный комиссариат иностранных дел СССР о переброске оружия

3 февраля 1939

[АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 294. Д. 2032. Л. 326]

События в Европе дополняли общую картину военной угрозы, центральным пунктом которой для советского руководства оставалось происходившее на дальневосточном театре, где Япония совершила вторжение в Китай в 1937 г., захватила Маньчжурию и недвусмысленно демонстрировала Советскому Союзу свои военные намерения в отношении привлекавших ее внимание территорий на севере.

Крупнейшей развилкой исторического развития стал чехословацкий кризис 1938 года[6], разразившийся после предъявления Германией в адрес Чехословакии ультимативных требований о передаче ей Судетской области, населенной преимущественно немцами. Великобритания и Франция проигнорировали предложение Сталина оказать Чехословакии военную помощь. Вопреки мнению ряда публицистов и историков, ставящих под сомнение готовность советского руководства выполнить советско-чехословацкий договор 1935 г. и оказать Чехословакии реальную военную помощь, последние исследования ясно показывают, что советское руководство «не только неоднократно четко заявляло о своей позиции, но и предприняло соответствующие военные меры по подготовке к оказанию помощи Чехословакии»[7]. Советский Союз, однако, был исключен западными державами из числа главных действующих лиц на европейской арене, а его предложения по поддержанию коллективной безопасности фактически отвергнуты. Европейский порядок теперь должен был определяться узким кругом европейских держав, по-своему понимавших принципы, средства и методы достижения безопасности в Европе, включая, разумеется, и вопрос собственной безопасности. Политика «умиротворения агрессора» привела 30 сентября 1938 г. к так называемому Мюнхенскому сговору четырех государств – Великобритании, Франции, Германии, Италии, принудивших Чехословакию принять условия урегулирования, предъявленные Германией. Следует помнить, что «Мюнхенский сговор» четырех европейских держав не был спонтанным, продолжая линию взаимодействия, обозначенную много раньше. Еще в июле 1933-го по инициативе Муссолини те же четыре государства подписали так называемый Пакт четырех. Пактом предусматривалось сотрудничество четырех держав во всех «политических и неполитических» вопросах, в том числе в деле пересмотра договоров[8]. Поучаствуют в «Мюнхенском сговоре» и США. В июне 1942 г. президент Чехословакии Э. Бенеш заявит, что, «вспоминая мюнхенские дни, он не может забыть таких фактов, как две персональные телеграммы Рузвельта ему с требованиями отказаться от военной мобилизации в Чехословакии и подчиниться требованиям Гитлера»[9]. По Мюнхенскому соглашению Чехословакия уступала Германии Судетскую область. Под давлением Польши и Венгрии к этому соглашению были добавлены приложения, требовавшие от Чехословакии скорейшего урегулирования территориальных споров и с этими государствами. Причем действия участников раздела ЧСР не были спонтанными, Польша загодя готовилась к участию в расчленении Чехословакии[10], чем, видимо, и следует в значительной мере объяснить отказ в транспортных коридорах для советских войск, необходимых для оказания помощи ЧСР. 30 сентября, в день подписания Мюнхенского соглашения, Польша предъявила Чехословакии ультиматум и ввела войска на территорию Тешинской области. Правительство ЧСР было принуждено принять и этот ультиматум. Раздел Чехословакии, начатый Германией и продолженный Польшей, довершит Венгрия, получившая «свои» куски чехословацкого пирога.

Между тем наличие договора о взаимопомощи между Францией, Чехословацкой республикой и СССР предоставляло реальные возможности противостоять германскому диктату и обеспечить безопасность в Европе коллективными усилиями. Отказ западных держав от принципов коллективной безопасности приведет к тому, что «Мюнхенский сговор», являющий во всей красе апофеоз политики «умиротворения агрессора», станет прологом ко Второй мировой войне.

Курс англо-французских союзников на обеспечение собственной безопасности на основе двусторонних договоренностей с Германией вскоре найдет свое выражение в подписании ими двусторонних деклараций. В конце сентября 1938 г., на следующий день после подписания Мюнхенского соглашения, такую декларацию подпишут Н. Чемберлен со стороны Великобритании и А. Гитлер со стороны Германии. «Метод консультаций» был объявлен универсальным средством, принятым для рассмотрения всех вопросов, которые могли касаться двух стран. В начале декабря 1938 г. в Париже министрами иностранных дел двух стран была подписана франко-германская декларация. В соответствии с нею стороны констатировали отсутствие территориальных споров друг с другом и признали окончательной границу между собой, обязывались приложить усилия для развития добрососедских отношений, поддерживать контакты и взаимно консультироваться по всем вопросам, интересующим оба государства.

Экспансионистские устремления на европейской арене, как мы видели, демонстрировала не только Германия. Италия в 1936 г. завершит вторую итало-эфиопскую войну аннексией Эфиопии, а в 1939 г. силовым путем аннексирует Албанию. Венгрия в 1938 г. аннулирует ограничения на вооруженные силы, наложенные Трианонским мирным договором 1920 г., а в феврале 1939 г. присоединится к Антикоминтерновскому пакту. При поддержке Германии и Италии Венгрия получит свои куски чехословацкого пирога, приступив к переделу границ и добившись решения так называемого 1-го Венского арбитража в ноябре 1938 г. о присоединении Южной Словакии и Закарпатской Украины, а затем отторгнет восточную часть Словакии в результате так называемой словацко-венгерской войны в марте 1939 г. Несколько позднее, в сентябре 1940 г., состоятся решения 2-го Венского арбитража об отторжении от Румынии и присоединении к Венгрии Северной Трансильвании. В обоих случаях эвфемизм «арбитраж» прикрывал определяющее поведение сторон «посредничество» Германии в решении территориальных проблем, заложенных в основание европейского порядка Версальским мирным договором и серией последовавших за ним соглашений. Польша не удовлетворится отторжением от Чехословакии Тешинской области в результате «Мюнхенского сговора», ею будет предъявлен, как мы уже видели, и ряд претензий в адрес Литовской республики, в том числе территориальных.

«Проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами». Политика коллективной безопасности или умиротворение агрессора?

Сталин станет одним из первых мировых лидеров, который увяжет события на европейском континенте с тем, что происходило в других регионах мира, в общую картину и представит ее urbi et orbi. Напомним читателю основные моменты его выступления 10 марта 1939 г. на XVIII съезде ВКП(б).

А. А. Андреев, М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов, И. В. Сталин, В. М. Молотов, А. А. Жданов, Л. М. Каганович, Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков (в первом ряду слева направо) среди делегатов XVIII съезда

10–21 марта 1939

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1660. Л. 7]

«Вот перечень важнейших событий за отчетный период, положивших начало империалистической войне, – скажет он. – В 1935 году Италия напала на Абиссинию и захватила ее. Летом 1936 года Германия и Италия организовали военную интервенцию в Испании, причем Германия утвердилась на севере Испании и в испанском Марокко, а Италия – на юге Испании и на Балеарских островах. В 1937 году Япония, после захвата Маньчжурии, вторглась в Северный и Центральный Китай, заняла Пекин, Тяньцзинь, Шанхай и стала вытеснять из зоны оккупации своих иностранных конкурентов. В начале 1938 года Германия захватила Австрию, а осенью 1938 года – Судетскую область Чехословакии. В конце 1938 года Япония захватила Кантон, а в начале 1939 года – остров Хайнань».

Вывод, который сделает Сталин, будет прост: «Речь теперь идет о новом переделе мира, сфер влияния, колоний путем военных действий». Война уже идет «от Тяньцзина, Шанхая и Кантона через Абиссинию до Гибралтара». Сталин напомнит о создании «после первой империалистической войны» государствами-победителями послевоенного «режима мира» и укажет, что «три агрессивных государства и начатая ими новая империалистическая война опрокинула вверх дном всю эту систему послевоенного мирного режима». «Япония разорвала договор девяти держав, Германия и Италия – Версальский договор. Чтобы освободить себе руки, все эти три государства вышли из Лиги Наций. Новая империалистическая война, – резюмирует Сталин, – стала фактом».

Он, однако, не спешил называть ее мировой, поскольку эта война, по его мнению, «не стала еще всеобщей». Он назовет в этой речи Англию, Францию и США неагрессивными странами. Противопоставив их блоку агрессоров, этой характеристикой он как будто пригласит их к продолжению диалога. Сталин, однако, подчеркнет при этом, что проводимая неагрессивными государствами политика невмешательства «означает попустительство агрессии», что повлечет за собой, «следовательно, превращение ее в мировую войну». Развивая эту линию, Сталин задаст риторический вопрос: «Не правда ли, все это очень похоже на поощрение агрессора: дескать, влезай дальше в войну, а там посмотрим». Смысл этой политики Сталин увидит в стремлении «не мешать… Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом… дать им ослабить и истощить друг друга, а потом… продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия». Завершит Сталин предупреждением, что эта «большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства» и приравненная им к политике поощрения агрессора, «может окончиться для них серьезным провалом»[11].

Сформулирует Сталин и четыре принципа внешней политики СССР, которым предстояло пройти испытания уже в ближайшем будущем. «Мы стоим, – скажет он, – за мир и укрепление деловых связей со всеми странами». Специально он повторит эту мантру применительно к соседним странам, имеющим с СССР общую границу, пообещав «стоять на этой позиции, поскольку [до тех пор, пока] эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить, прямо или косвенно, интересы целости и неприкосновенности границ Советского государства». Заявит Сталин и о поддержке народов, «ставших жертвами агрессии». Завершающим станет наиболее известный тезис: «Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ». Четыре принципа Сталина не раз будут поминаться в переговорах с советскими дипломатами их английскими, французскими и польскими визави.

Сформулирует советский вождь и несколько стратегических задач в области внешней политики, из которых мы позволим выделить здесь для читателя две: «1. Проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами; 2. Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[12].

Спустя несколько месяцев, в ночь с 23 на 24 августа 1939-го, во время встречи Сталина с министром иностранных дел Германии Риббентропом Молотов, поднимая тост за здоровье Сталина, специально подчеркнет, что он этой своей речью «начал поворот в политических отношениях»[13]. Этот тезис Молотова, адресованный по случаю германскому визитеру, не должен вводить в заблуждение. Имеющиеся в нашем распоряжении документы не позволяют говорить о какой-то принципиально новой стратегии на международной арене, к реализации которой приступил Сталин. Советский вождь в своей речи тогда дал оценки происходившим событиям и озвучил готовность во взаимоотношениях со всеми государствами следовать собственным интересам Союза ССР без оглядки на предшествующий опыт. Каковы будут перипетии этого взаимодействия и к каким результатам они приведут, знать тогда не мог ни Сталин, ни кто бы то ни было еще из лидеров мировых держав.

* * *

Как бы там ни было, мировая политика со всей очевидностью вступала в новый этап, и на ее вираже Сталин представил свой анализ, правильность которого, как он будет уверен, станет подтверждаться уже событиями ближайших дней и недель.

Чехословакия подвергнется дальнейшей дезинтеграции – 14 марта 1939 г. провозгласила свою независимость Словакия, поощряемая Германией. 15 марта части вермахта вступили на территорию Чехии, на оккупированной территории которой вслед за тем был создан протекторат Богемия и Моравия. Подписав 23 марта со Словакией договор о гарантии и охране, Германия обрела еще одного сателлита.

20 марта Германия предъявит Литве ультиматум о передаче Мемельской области (Клайпедского края) под свою юрисдикцию, 22-го был подписан соответствующий германо-литовский договор, а 23-го в Мемель (Клайпеду) введены немецкие войска. Причем важно отметить, что страны-гаранты так называемой Мемельской конвенции (Великобритания, Франция, Италия, Япония) фактически проигнорируют ее нарушение и не окажут Литве никакой помощи в этом конфликте с Германией[14]. Эти решения создавали новую военно-стратегическую ситуацию на Балтике.

21 марта Германия, продолжая курс на пересмотр Версальского мирного договора, вновь предложила Польше согласиться с передачей ей Данцига (Гданьска), созданием экстерриториальных транспортных коммуникаций в «польском коридоре», а также присоединиться к Тройственному (Антикоминтерновскому) пакту. Еще через два дня будут подписаны германо-словацкий договор о гарантии и охране и германо-румынское экономическое соглашение о поставках нефти и другого сырья в Германию.

Все эти и другие события свидетельствовали о вступлении Версальско-Вашингтонского миропорядка в фазу своего крушения, о наступлении эпохи территориального передела Европы, о нарастании угрозы европейской войны в опасной близости к границам Союза ССР.

Крах мюнхенской политики «умиротворения агрессора», ликвидация Чехословакии и последующие акты агрессии стали катализатором поисков европейскими державами средств обеспечения собственной безопасности.

* * *

Стремительное развитие событий, опрокинувшее прежние расчеты и комбинации, подтолкнет западные державы вновь обратить свой взор на восток. 21 марта 1939 г. британский посол У. Сидс вручит наркому иностранных дел Литвинову проект декларации Великобритании, СССР, Франции и Польши об обязательствах правительств четырех стран «немедленно совещаться о тех шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления действиям, составляющим угрозу политической независимости любого европейского государства»[15]. Уже на следующий день Москва выразит свою готовность присоединиться к декларации, «как только и Франция, и Польша примут британское предложение и пообещают свои подписи». Кроме того, Москва предложит в качестве перспективы рассмотреть присоединение к декларации балканских, балтийских и скандинавских стран[16]. Развить взаимодействие с Москвой по этой линии западным союзникам не удастся, поскольку Польша откажется от подписания четырехсторонней декларации о безопасности[17]. Польское правительство предпочтет принять предложение Великобритании об односторонних гарантиях безопасности. 31 марта эти гарантии были опубликованы.

1 апреля Москва, поддержавшая упомянутую выше британскую инициативу о совместной декларации и не получавшая никакой информации о ее судьбе, устами Литвинова уведомит Лондон, что, поскольку вопрос о декларации, по словам британского посла, отпал, «мы считаем себя свободными от всяких обязательств». На вопрос Сидса о том, намерен ли СССР помогать жертвам агрессии, Литвинов ответит, «что, может быть, помогать будем в тех или иных случаях, но что мы считаем себя ничем не связанными и будем поступать сообразно своим интересам»[18].

14 апреля Москва получит от Парижа и Лондона «послания», переданные министрами иностранных дел Бонне и Галифаксом советским посланникам в этих столицах. Бонне на основе советско-французского договора о взаимопомощи 1934 г. предлагал обменяться письмами о взаимной поддержке в случае, если Франция или СССР оказались бы в состоянии войны с Германией вследствие помощи Польше или Румынии, подвергшимся нападению [19].

В тот же день в Лондоне Галифакс в беседе с совпосланником И. М. Майским запросит, не считало бы советское правительство возможным дать, как это сделали Англия и Франция в отношении Греции и Румынии, одновременную гарантию Польше и Румынии и, «может быть, и некоторым другим государствам». Комментарий, которым ответит Майский, ясно демонстрирует разность подходов двух дипломатий к обеспечению безопасности на европейской арене. Майский методы британцев подвергнет критике и разовьет «наши тезисы о том, что только настоящая коллективная безопасность, а не сепаратные соглашения между отдельными державами может остановить лавину агрессии и открыть путь к прочному миру»[20].

Заявление, сделанное Литвиновым Сидсу 1 апреля, как уже понятно читателю, вовсе не означало намерения советской стороны прервать тройственные консультации. Наоборот, 17 апреля 1939 г. Литвинов передаст британскому послу на рассмотрение британского и французского правительств официальное предложение, которым интегрировались в рамках одного документа инициативы, полученные из Лондона и Парижа. Советское правительство предлагало заключить соглашение сроком на 5–10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленную всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств. Такую же помощь стороны обязывались оказывать восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями, в случае агрессии против этих государств[21]. Двумя днями ранее Литвинов направил соответствующий проект Сталину на согласование и получил одобрение Инстанции. В этой записке Литвинов обосновывал возможность трехстороннего альянса СССР, Великобритании и Франции[22]. Эти советские предложения учитывали чувствительность лимитрофов к вопросам взаимодействия с Москвой и не предусматривали подписания военной конвенции или размещения войск либо военных баз на территории гарантируемых стран. Советская позиция обретет еще более рельефные очертания, если упомянуть о стремлении в отношениях с «великими державами» к предельно конкретным определениям форм и средств помощи, прежде всего военной, странам, подвергшимся агрессии. Литвинов, передавая 17 апреля Сидсу советские предложения, напомнит ему о печальном опыте пактов о взаимной помощи, не подкрепленных уточнениями военных обязательств. «Отсутствие таких уточнений в пактах между СССР, Францией и Чехословакией, несомненно, сыграло отрицательную роль в судьбе Чехословакии», – констатирует он[23].

В одном из писем этого времени, инструктируя совпосланника во Франции Я. З. Сурица, Литвинов резюмирует выводы, сделанные советским руководством относительно контактов с англо-французскими союзниками. «Если расшифровать эти разговоры, – подчеркивал наркоминдел, – то выясняется лишь желание Англии и Франции, не входя с нами ни в какие соглашения и не беря на себя никаких обязательств по отношению к нам, получить от нас какие-то обязывающие нас обещания»[24].

* * *

Помимо Польши, чья позиция относительно советских гарантий безопасности для читателя уже прояснена, еще одной из важнейших зон, вызывавших беспокойство Москвы, являлась Прибалтика, к которой относили тогда не только Литву, Латвию, Эстонию, но и Финляндию. Прибалтика виделась советскому руководству тем плацдармом, с которого потенциальному агрессору было «удобнее» всего угрожать жизненно важным центрам Советского государства. Не приходится в этой связи удивляться, что советская дипломатия, руководимая Сталиным, пыталась с начала 1930-х обеспечить лояльность Прибалтийских государств. Наркомат иностранных дел СССР 28 марта 1939 г. направит Эстонии и Латвии ноты, представленные Литвиновым и согласованные Сталиным, вероятно, по итогам заседания Политбюро, состоявшегося накануне – 27 марта. В них Советский Союз предлагал фактически односторонние гарантии независимости этим государствам. Страны Балтии, договорившиеся между собой в феврале о политике нейтралитета[25], в начале апреля 1939 г. ответными нотами советские предложения отвергнут[26] и не раз на протяжении последующих месяцев подтвердят принципиальное намерение и впредь придерживаться политики нейтралитета[27]. Очень скоро этот нейтралистский курс политические элиты балтийских государств сменят на отчетливо прогерманскую ориентацию[28]. В июле 1939 г. гарантии безопасности со стороны СССР отвергнет и правительство Финляндии, объявив, что при угрозе своей безопасности будет рассматривать любую не санкционированную помощь со стороны СССР как акт агрессии.

* * *

Невнятная реакция на брутальное поведение Германии западных держав, сосредоточивших свои усилия главным образом на достижении двусторонних договоренностей с нею, подталкивали Сталина к выводу о не слишком радужных перспективах взаимодействия с англо-французскими союзниками. Вероятно, присутствовала в его анализе и мысль о том, что неприятие идеи военно-политического сотрудничества с СССР истеблишментом Великобритании и Франции зиждется на антикоммунизме, который оказывался сильнее, нежели опасения по поводу экспансионистских устремлений Германии. «Мюнхенский сговор», создавший, помимо прочего, прецедент достижения европейскими державами договоренностей без участия СССР, ясно означал еще одну перспективу их нового соглашения за спиной, а возможно, и против Советского Союза.

Кардинальные изменения, произошедшие в европейской политике, слом баланса сил станут для советского руководства импульсом к выработке нового внешнеполитического курса. Обеспечение безопасности СССР собственными силами, на основе двусторонних договоренностей, не полагаясь на все менее продуктивные коллективные усилия, выдвинется во внешнеполитическом планировании советского руководства в число первоочередных задач.

Задача обеспечения безопасности требовала достижения максимально выгодных стратегических позиций. Сталин, как и многие мировые лидеры той эпохи, в основу своих представлений о безопасности положил в том числе пространственное измерение этой проблемы. В соответствии с этим подходом он вскоре сосредоточит усилия на территориальных приобретениях как инструменте укрепления стратегических позиций СССР и обеспечения его безопасности, предприняв для достижения этих целей внешнеполитическое наступление. Эти устремления Сталина станут более понятны, если вспомнить о том, что по итогам серии военных конфликтов периода Гражданской войны и военной интервенции территория бывшей Российской империи была произвольно перекроена. В результате государственные границы Союза ССР оказались зафиксированы в непосредственной близости от таких жизненно важных политических и экономических центров, как Ленинград, Минск, Одесса.

По существу, советская политика последних предвоенных месяцев выйдет на траекторию, близкую британской и французской политике в отношении Германии. В обоих случаях будущие партнеры по антигитлеровской коалиции в конечном итоге встали на путь «игры» с агрессором и его «умиротворения» посредством достижения сепаратных договоренностей с ним. Важно, однако, подчеркнуть, что советская разновидность этой политики стала вынужденной производной от линии западных держав, первыми вставших на этот путь и исключивших в Мюнхене Советский Союз из числа гарантов европейской безопасности.

* * *

Между тем к лету 1939 г. советское руководство не раз получит ясные сигналы со стороны Германии о возможности улучшения двусторонних отношений. Во второй половине декабря 1938 г. было продлено действие советско-германского торгового договора, и, кроме того, Берлин предложил Москве возобновить переговоры о 200-миллионном кредите. Советская сторона даст свое согласие 11 января, а на следующий день Гитлер на дипломатическом приеме проявит инициативу и в течение нескольких минут демонстративно проведет беседу с советским полпредом А. Ф. Мерекаловым.

11 апреля Германия предприняла зондаж взглядов Советского Союза по поводу возможного улучшения отношений, но советская сторона не даст определенного ответа, заняв выжидательную позицию[29].

17 апреля, в тот самый день, когда Литвинов, как рассказано выше, предпринимал по согласованию со Сталиным свою попытку подтолкнуть англо-французских союзников к подписанию трехстороннего документа по вопросам безопасности, в Берлине состоялось другое нерядовое событие. В этот день имела место встреча статс-секретаря Министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзеккера с А. Ф. Мерекаловым[30], которой многими историками придается поворотное значение в советско-германских отношениях. На ней Мерекалов подтвердит, что «СССР вообще заинтересован в устранении угрозы войны», а Вайцзеккер заявит о желании германского руководства развить с Союзом ССР экономические отношения.

Так что к весне 1939-го пространство для дипломатических маневров кардинально расширилось и усложнилось. 21 апреля в кремлевском кабинете Сталина состоится четырехчасовое совещание по внешнеполитическим вопросам. Сталин пригласит к участию членов Политбюро В. М. Молотова, А. И. Микояна, Л. М. Кагановича, К. Е. Ворошилова и советских дипломатов: наркома иностранных дел М. М. Литвинова, его заместителя В. П. Потемкина, специально вызванных из-за рубежа послов в Англии и Германии И. М. Майского и А. Ф. Мерекалова, советника полпредства во Франции Крапивенцева. Его протокол историкам неизвестен, но по составу участников нетрудно догадаться, что речь на совещании шла об отношениях с «великими державами» Европы. Зато известны выводы, к которым вскоре придет Сталин. Очевидно, события предшествующего времени подвели Сталина к решению, что ресурсы прежней коллективной политики для обеспечения безопасности СССР стремятся к исчерпанию. С другой стороны, Германия явно приглашала к диалогу, отказываться от которого не было оснований, в том числе и потому, что такие переговоры, помимо прочего, являлись хорошим средством давления на англичан и французов. Фигура наркома иностранных дел, прочно ассоциировавшаяся с близким к исчерпанию курсом на сближение с англо-французскими союзниками, становилась препятствием для осуществления более сложных комбинаций и тактических приемов на европейской арене.

Помимо выводов содержательных Сталин сделает и организационные, решив поменять на посту наркома иностранных дел М. М. Литвинова на В. М. Молотова, что современниками событий и сегодня в литературе расценивается как демонстрация готовности изменить внешнеполитический курс.

Еврей по этническому происхождению, Литвинов выступал последовательным сторонником сотрудничества с великими европейскими державами и, будучи женат на англичанке, слыл, помимо прочего, англофилом. Так что его смещение, конечно, имело и символическое значение. Его перемещение рангом ниже на должность заместителя наркома, очевидно, демонстрировало снижение в представлениях советских руководителей рейтинга партнерства с англо-французскими союзниками. Изменения в составе руководства Наркомата иностранных дел произойдут 3 мая. Сталин примет Литвинова на 35 минут в своем кремлевском кабинете в присутствии членов Политбюро и председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина[31]. В тот же день Сталин направил советским полпредам за границей надиктованную им лично шифротелеграмму. В ней сообщалось: «Ввиду серьезного конфликта между председателем СНК тов. Молотовым и наркоминделом тов. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения тов. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, тов. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела»[32].

Максим Максимович Литвинов

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 453. Л. 1]

Вячеслав Михайлович Молотов

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1599. Л. 11]

Как сообщит позднее в своем отчете полпред СССР в Германии, большинство немецких газет квалифицировало замену Литвинова Молотовым «как конец женевской политики и политики союзов с западными капиталистическими державами, проводившейся якобы прежним наркомом»[33].

Вслед за перемещением Литвинова последует новый виток чистки Наркомата иностранных дел, которым был завершен ее трехгодичный цикл. В 1937–1939 гг. были репрессированы 5 заместителей наркома иностранных дел, 48 полпредов, 30 заведующих отделами наркомата, 28 глав консульских представительств, 113 других сотрудников НКИД [34].

* * *

В ходе развертывания европейского политического кризиса Германия станет последовательно повышать ставки. Гитлер, выступая в рейхстаге 28 апреля 1939 г., объявит о денонсации морского соглашения с Великобританией 1935 г. и пакта о ненападении с Польшей 1934-го. 7 мая Германия парафирует, а 22-го подпишет так называемый Стальной пакт с Италией, закрепивший союзнические отношения двух государств.

Телеграмма И. В. Сталина Я. З. Сурицу, И. М. Майскому, К. А. Уманскому, А. Ф. Мерекалову, Л. Б. Гельфанду, К. А. Сметанину, В. К. Деревянскому, К. Н. Никитину, И. С. Зотову, П. П. Листопаду, В. П. Потемкину, О. И. Никитниковой об освобождении М. М. Литвинова от обязанностей наркома иностранных дел и назначении на эту должность В. М. Молотова

3 мая 1939

[АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2154. Л. 45]

7 июня 1939 г. Латвия и Эстония подпишут договоры о ненападении с Германией. Лидеры обеих стран предпочтут гарантии со стороны Германии тем, что предлагались им ранее проектом англо-франко-советского соглашения. Тем самым, как отмечается в современной литературе, была практически блокирована возможность их привлечения к международной системе безопасности[35]. Причем было подписано и секретное соглашение, в соответствии с которым Эстония и Латвия обязывались координировать с Берлином оборонительные мероприятия[36].

Замена Литвинова на посту наркоминдела совсем не означала готовности Сталина броситься в объятия Гитлера. Вслед за этим не последует, как мог бы ожидать читатель, радикального поворота в советской внешней политике. Весной – летом 1939-го продолжится активный обмен мнениями в англо-франко-советском треугольнике.

Развивая советские подходы, 2 июня В. М. Молотов вручил представителям Великобритании и Франции проект трехстороннего договора, который в случае подписания мог предотвратить эскалацию напряженности в Европе и сползание к новой европейской войне. Существо советских предложений сводилось к обязательствам Франции, Англии и СССР оказать друг другу «немедленную всестороннюю эффективную помощь» в том случае, если одна из этих стран окажется вовлеченной в войну с европейской державой в результате агрессии этой державы против одной из договаривающихся сторон либо против Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии. Вторая статья советского проекта договора содержала норму о необходимости трем сторонам договориться «в кратчайший срок о методах, формах и размерах помощи, которая должна быть оказана ими»[37]. Причем применительно к названным странам советское руководство предложит ввести в проект трехстороннего соглашения понятие «косвенная агрессия». Советская формула в конечном итоге приобретет следующий вид: «выражение “косвенная агрессия” относится к действию, на которое какое-либо из указанных выше государств соглашается под угрозой силы со стороны другой державы или без таковой угрозы и которое влечет за собой утрату этим государством его независимости и нарушение его нейтралитета»[38]. Великобритания отвергнет этот подход, усмотрев в нем оправдание вмешательства во внутренние дела третьих стран[39]. При этом, по сообщению советского полпреда в Лондоне И. М. Майского, министр иностранных дел Великобритании Э. Галифакс признавал «правомерность нашего желания иметь гарантии трех держав против прямой или косвенной агрессии в отношении Латвии, Эстонии и Финляндии»[40]. Дебаты по вопросу определения косвенной агрессии станут одним из камней преткновения на пути к достижению трехсторонних договоренностей.

О логичности советского подхода и целесообразности распространения гарантий малым странам и на случай косвенной агрессии заявлял также французский премьер-министр Э. Даладье[41]. Сталин, как мы видели, не верил в нейтралитет малых стран, располагавшихся по периметру границ СССР, и опасался их использования в качестве плацдарма для агрессии против СССР. Борьба за контроль над ними с целью недопущения их участия в антисоветской коалиции выдвигалась, таким образом, в актуальную внешнеполитическую повестку.

Развитие европейского политического кризиса и ход переговоров подробно представлены в историографии[42]. Важно обратить внимание еще на один камень преткновения, обнаруживший себя в начальной фазе тройственных переговоров. В личном архиве Сталина сохранился проект решения Политбюро, датированный 16 июня. В нем содержатся оценки предложений англо-французских союзников, которые были сделаны ими Молотову. Западные партнеры считали, «что Советский Союз должен оказать немедленную помощь Польше, Румынии, Бельгии, Греции и Турции в случае нападения на них агрессора и вовлечения в связи с этим в войну Англии и Франции, между тем как Англия и Франция не берут на себя обязательств по оказанию Советскому Союзу немедленной помощи в случае, если СССР будет вовлечен в войну с агрессором в связи с нападением последнего на граничащие с СССР Латвию, Эстонию и Финляндию». Солидарное мнение советского политического руководства гласило: «Советское правительство никак не может согласиться с этим, так как оно не может примириться с унизительным для Советского Союза неравным положением, в которое он при этом попадает»[43].

Проект решения Политбюро ЦК ВКП(б) с оценкой предложений Великобритании и Франции

16 июня 1939

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 220. Л. 1. Помета-автограф И. В. Сталина]

Сложности переговорного процесса не в последнюю очередь объясняются и тем, что параллельно с тройственными переговорами и Великобритания, и Франция не оставляли надежд договориться с Германией, активизировав с октября 1938 г. торгово-экономические переговоры и политические контакты[44]. Во второй половине июля британское правительство предложит Германии широкую программу сотрудничества в политической, экономической и военной сферах, а 3 августа представит проекты договора о ненападении, соглашения о невмешательстве и предложит переговоры по экономическим вопросам. При этом до сведения германского руководства будет доведено, что переговоры с другими государствами являются «лишь резервным средством для подлинного примирения с Германией и что эти связи отпадут, как только будет достигнута единственно важная и достойная усилий цель – соглашение с Германией»[45]. А британский премьер-министр Н. Чемберлен в своем дневнике 30 июля запишет, что «англо-советские переговоры обречены на провал, но прерывать их не следует, напротив, надо создавать видимость успеха, чтобы оказать давление на Германию»[46].

«Мы предпочитали соглашение с так называемыми демокр[атическими] странами». Англо-франко-советские и германо-советские переговоры летом 1939 г

Будущие союзники СССР во Второй мировой войне никак не могли решиться на альянс со Сталиным, прежде всего по идеологическим причинам. Все очевиднее проявлявшаяся неготовность Великобритании и Франции к партнерству с СССР в рамках системы коллективной безопасности подтверждала для Сталина актуальность решения ключевой внешнеполитической задачи обеспечения безопасности без оглядки на колебавшихся партнеров. Однако Сталин предпримет еще одну масштабную попытку переломить не слишком оптимистическую тенденцию тройственных переговоров. В ходе последнего раунда англо-франко-советских переговоров, состоявшихся в Москве в августе 1939 г., будет упущен последний шанс на достижение трехсторонних договоренностей.

Целью очередного тура переговоров советское руководство видело подписание военных соглашений со вполне конкретными обязательствами сторон. Дав согласие на обсуждение военных вопросов 23 июля, Франция и Великобритания направят на переговоры делегации, фактически не имевшие полномочий и получившие инструкции вести переговоры, синхронизируя их ход с политическими консультациями, исход которых оставался неясным. А британская миссия и вовсе имела при этом на руках директиву о том, что «британское правительство не желает быть втянутым в какое-либо определенное обязательство, которое могло бы связать его руки при любых обстоятельствах»[47]. Делегации торопиться не будут и приедут в Москву лишь 11 августа. По их прибытии французский посол в Москве сообщит в Париж: «Английский адмирал имеет письменные инструкции (которые он мне зачитал), в соответствии с которыми он не должен вступать в конкретные военные переговоры, пока не будут урегулированы последние расхождения во взглядах по политической части соглашения (косвенная агрессия)»[48].

О серьезности намерений советской стороны свидетельствуют документы, разрабатывавшиеся в советском Генштабе к началу военных переговоров с англо-французскими партнерами, которые Сталин сохранит в своем архиве. Речь идет о проектах схемы военных переговоров, подготовленных Б. М. Шапошниковым и направленных в адрес Сталина К. Е. Ворошиловым.

Первый проект, разработанный 10 июля, попал на стол к Сталину 19-го. Второй, в котором были учтены многочисленные поправки советского вождя, датирован 4 августа. Судя по замечаниям, содержащимся и в этом проекте, он также не являлся завершающим и работа по подготовке программы действий советской военной делегации продолжалась вплоть до начала переговоров. В схеме Шапошникова детально рассматривались варианты «нападения агрессоров» Германии и Италии на Англию и Францию и их союзников на различных театрах военных действий, в связи с которыми советский Генштаб предлагал сценарии, «когда возможно вооруженное выступление наших сил». С обоими проектами Сталин придирчиво работал, как свидетельствует о том его правка на полях документов. К многочисленным вариантам Шапошникова Сталин добавит «еще один вариант: нападение Итало-Германии на Турцию и попытка захватить Дарданеллы»[49].

Держал в поле своего зрения советский Генштаб и «вариант военных действий, наиболее для нас актуальный – это когда агрессия Германии, используя территории Финляндии, Эстонии и Латвии, будет направлена против СССР»[50]. Эта проектировка должна многое объяснить читателю при размышлениях о действиях, которые советское руководство предпримет на финляндском и прибалтийском направлениях внешней политики в конце 1939 – летом 1940 г.

И. В. Сталин и начальник Генерального штаба Красной армии Б. М. Шапошников

31 июля 1941

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1687. Л. 9]

Советскую делегацию на переговорах, начавшихся 12 августа, возглавил нарком обороны К. Е. Ворошилов, получивший от советского правительства официальные полномочия на подписание военной конвенции.

Сталин лично дал инструкции Ворошилову, который записал их на листках блокнота с грифом наркома обороны. Ему предписывалось «выложить свои полномочия о ведении переговоров… о подписании военной конвенции, а потом спросить руководителей английской и французской делегаций, есть ли у них такие полномочия… Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и “почтительно” спросить, для каких целей направило их правительство в С.С.С.Р.»[51]. «Если они ответят, – продолжал Сталин, – что они направлены для переговоров и для подготовки дела подписания военной конвенции, то спросить их, есть ли у них какой-либо вариант обороны… против агрессии со стороны блока агрессоров в Европе». Сомневаясь в наличии у западных переговорщиков какого бы то ни было плана, Сталин порекомендует Ворошилову провести в таком случае переговоры по отдельным принципиальным вопросам, среди которых он выделит один-единственный – о свободном пропуске советских войск через территорию Польши и Румынии, поскольку без этого «оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал», а «мы не считаем возможным участвовать в предприятии, заранее обреченном на провал», – подчеркивал Сталин[52].

В проницательности Сталину не откажешь – уже первое заседание подтвердит его сомнения в полномочности приехавших делегаций. Британский адмирал Дракс, в частности, заявит, что «он не имеет письменного полномочия, но он уполномочен вести только переговоры, но не подписывать пакта (конвенции)». Ворошилов позволит себе выразить недоумение, «как могли правительства, генеральные штабы Англии и Франции, посылая в СССР свои миссии для переговоров о заключении военной конвенции, не дать точных и положительных указаний по такому элементарному вопросу, как пропуск и действия советских вооруженных сил против войск агрессора на территории Польши и Румынии, с которыми Англия и Франция имеют соответствующие политические и военные отношения»[53]. Вопрос, как нетрудно догадаться, повиснет в воздухе.

Климент Ефремович Ворошилов

1941–1942

[РГАСПИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 450. Л. 128]

* * *

В это время советское руководство приступило к параллельным переговорам с Германией, готовность к которым не раз продемонстрирует ее руководство, искавшее способы облегчить решение давно уже поставленных перед собой задач. 27 июля временный поверенный в делах СССР в Германии Г. А. Астахов, сменивший отозванного Мерекалова, сообщит в Москву об имевшей место беседе, в ходе которой высокопоставленный чиновник германского МИД заявил о готовности Германии пойти «целиком навстречу СССР» в разговорах об интересах двух государств в отношении Прибалтики и Румынии[54]. 29 июля, откликаясь на это сообщение о зондажах германской стороны, В. М. Молотов проинструктирует Астахова: «…если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение…»[55] Ответ не заставит себя долго ждать. Риббентроп пригласит к себе Астахова и сообщит: «…мы считаем, что противоречий между нашими странами нет на протяжении всего пространства от Черного моря до Балтийского. По всем этим вопросам можно договориться…» Если в Москве желали бы «более подробно обсудить эту тему», «тогда можно было бы поговорить более конкретно, здесь или в Москве»[56]. В тот же день Молотов уведомит германского посла Ф. Шуленбурга о желательности продолжения обмена мнениями об улучшении отношений. Об этом он сообщит Астахову шифровкой на следующий день[57].

2 августа во время одной из встреч с Астаховым уже известный читателю Вайцзеккер сообщит советскому собеседнику, что в соседнем помещении оказался Риббентроп, который хочет сказать несколько слов. Месседж Риббентропа был простым: «по всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться».

Таким образом, обнародованные документы, кажется, позволяют ответить на вопрос об инициаторе германо-советского сближения и последовавших вслед за ним договоренностей, состоявшихся в конце августа 1939-го. Консультации, как мы видим, были инициированы Германией, от бонз которой исходила и пространственная проекция предстоявших политических переговоров.

Шифротелеграмма В. М. Молотова временному поверенному в делах СССР в Германии Г. А. Астахову о желательности продолжения обмена мнениями по вопросу улучшения советско-германских отношений

4 августа 1939

[АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 295. Д. 2038. Л. 101. Автограф В. М. Молотова]

За день до начала трехсторонних англо-франко-советских переговоров в Москве советская сторона примет предложение Берлина о проведении советско-германских консультаций. Разговоры о предметах, составляющих обоюдный интерес, «требуют подготовки», телеграфировал Молотов Астахову в Берлин, «и некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Вести переговоры… предпочитаем в Москве»[58]. 13 августа в Москву из Берлина полетит шифровка, извещающая о готовности Германии направить в Москву делегацию для переговоров[59]. Как свидетельствуют шифровки, отправленные Астаховым и советскими военными атташе в Москву, военные приготовления Германии к этому моменту не вызывали никаких сомнений, как и вероятное направление их применения – Польша[60].

15 августа состоится беседа Молотова с немецким послом Ф. Шуленбургом. В ее ходе Молотов, сильно смутив собеседника, обнаружит знакомство советской стороны с его планом улучшения советско-германских отношений. Первым пунктом этого плана значились содействие Германии урегулированию советско-японских отношений и ликвидация пограничных конфликтов с Японией, заключение пакта о ненападении и совместное гарантирование прибалтийских стран; заключение широкого хозяйственного соглашения. Молотов фактически солидаризуется с планом Шуленбурга, выдвинув, однако, на первое место советско-германские экономические переговоры, на успех которых, как подчеркнул советский премьер, рассчитывала советская сторона[61].

Через два дня во время следующей встречи Молотов вручит Шуленбургу «ответ на германские предложения 15 августа», предупредив посла, «что т. Сталин находится в курсе дела и ответ с ним согласован». Излагая содержание советских предложений, Молотов вновь подчеркнет приоритетность экономических вопросов, заявив, что завершение переговоров о кредитно-торговом соглашении «будет первым шагом, который надо сделать на пути улучшения взаимоотношений». Вторым таким шагом Молотов назовет «либо подтверждение договора 1926 г., что имел, очевидно, в виду Шуленбург, говоря об освежении договоров, или заключение договора о ненападении плюс протокол по вопросам внешней политики, в которых заинтересованы договаривающиеся стороны»[62].

Шуленбург, проконсультировавшись с Берлином, 19 августа запросит аудиенции у Молотова и, получив ее, станет настаивать на скорейшем приезде Риббентропа «перед наступлением событий» в Польше и заявит о готовности «идти навстречу всем желаниям Советского правительства». Молотов подтвердит необходимость подписания торгово-кредитного соглашения, опубликование соответствующего сообщения в прессе и при соблюдении этих условий даст согласие на приезд Риббентропа в промежутке между 26 июля и 2 августа[63]. Соратник Сталина основательно подготовился к встрече с Шуленбургом и в завершение передал ему текст проекта советско-германского пакта[64]. В тот же день в Москве будет подписано советско-германское кредитное соглашение, на которое делало упор советское руководство. Так что, увидев долгожданную синицу в руках, теперь можно было думать и о журавле в небе.

Обе стороны договорятся о публикации сообщения о подписании кредитного соглашения, очевидно, считая целесообразным продолжать оказывать давление на Великобританию и Францию, соглашение с которыми, кажется, оставалось в числе приоритетов едва ли не в равной степени и для Германии, и для СССР.

* * *

Исторический процесс двигался к одной из своих кульминационных точек. 21 августа Шуленбург передал Молотову для Сталина телеграмму Гитлера, в которой тот приветствовал заключение германо-советского торгового соглашения, сообщал о согласии с советским проектом пакта о ненападении и готовности выработать дополнительный протокол, «желаемый правительством СССР… в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично». Гитлер «вторично» предложит принять министра иностранных дел Германии со «всеобъемлющими и неограниченными полномочиями», чтобы «составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол»[65].

Через два часа Молотов передаст Шуленбургу ответ Сталина с согласием «на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа». Сталин выразит надежду, что «германо-советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами. Согласие германского правительства на заключение пакта ненападения создает базу для ликвидации политической напряженности и установления мира и сотрудничества…»[66]

Телеграмма А. Гитлера И. В. Сталину о заключении германо-советского торгового соглашения и визите И. фон Риббентропа в Москву

Не ранее 21 августа 1939

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 296. Л. 2–5. На русском и немецком языках]

Письмо И. В. Сталина А. Гитлеру о согласии советского правительства на приезд И. фон Риббентропа в Москву 23 августа для заключения пакта о ненападении

21 августа 1939

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 296. Л. 1]

Тайны из визита Риббентропа Сталин делать не собирался. 22 августа «Правда» опубликует сообщение ТАСС «К советско-германским отношениям», отредактированное Сталиным. В нем будут обнародованы не только план приезда Риббентропа, но и намерение «заключить пакт о ненападении» [67].

Картина событий будет не полна, если не сказать о том, что в те же самые дни и часы кульминации достигли и германо-британские консультации. 21 августа Гитлер предложит не только Москве принять для переговоров Риббентропа, но и Лондону – второе лицо германского рейха Г. Геринга, приезд которого сторонами будет согласован на 23 августа, то есть на ту же дату, что и приезд Риббентропа в Москву. Гитлер в своих внешнеполитических комбинациях оказался более успешен, чем члены будущей антигитлеровской коалиции. Именно в Берлине примут окончательное решение о том, с кем выходить на судьбоносные для Европы переговоры. Получив согласие Москвы, Гитлер сделает ставку на достижение договоренностей с Советским Союзом и 22-го отменит визит Геринга, о чем Лондон будет уведомлен лишь 24-го[68]. Так что подозрения Сталина насчет готовности западных партнеров к новым договоренностям с Гитлером имели под собой достаточные основания.

Между тем в ходе трехсторонних англо-франко-советских переговоров генерал Думенк получит указание своего правительства, выработанное, очевидно, под влиянием информации о визите в Москву Риббентропа. Думенку предоставлялось «право подписать военную конвенцию, где будет сказано относительно разрешения на пропуск советских войск… через Виленский коридор, а если понадобится… то и пропуск через Галицию и Румынию». 22 августа Думенк уведомит об этом Ворошилова. В ходе состоявшейся беседы Ворошилов выяснит, что британская делегация подобных полномочий так и не получила. Не сможет глава французской миссии подтвердить и готовность Польши и Румынии пропустить при необходимости советские войска для ведения военных действий против агрессора. Ворошилов не скроет недоумения: «Мы ведь самые элементарные условия поставили. Нам ничего не дает то, что мы просили выяснить для себя, кроме тяжелых обязанностей – подвести наши войска и драться с общим противником. Неужели нам нужно выпрашивать, чтобы нам дали право драться с нашим общим врагом!» Завершая беседу, Ворошилов несколько раз в разных формах озвучит одну и ту же мысль: «до получения ясного ответа на поставленные нами вопросы – мы работать не будем»[69].

Польское руководство, уступая давлению англо-французских союзников и менявшейся на глазах политической конъюнктуре, 23 августа примет паллиативное решение. В этот день в 15.20 в Париже получат телеграмму от своего посла в Польше, который известит французского министра иностранных дел о согласии польского правительства с тем, чтобы генерал Думенк в Москве сказал следующее: «Уверены, что в случае общих действий против немецкой агрессии сотрудничество между Польшей и СССР на технических условиях, подлежащих согласованию, не исключается (или: возможно)…»[70] Польский министр иностранных дел Ю. Бек, извещая дипломатические представительства Польши о принятом решении, подчеркнет, что его приняли, «учитывая сложившуюся в результате приезда Риббентропа в Москву новую ситуацию» и демарш французского и английского послов. Бек обратит внимание польских дипломатов на свое «категорическое заявление» о том, что он «не против этой формулировки только в целях облегчения тактики»[71]. Польское руководство, очевидно, возлагало надежды на действенность англо-французских гарантий, призванных предостеречь Германию и предотвратить военный конфликт, а в случае его возникновения – на действенную военную помощь со стороны союзников. Как выясняется, ни британское, ни французское военное командование не планировали военных действий в случае нападения Германии на Польшу[72]. Это подтвердится и событиями, развернувшимися после 3 сентября 1939 г., получившими название «странной войны».

Французский посол в Москве 23 августа перешлет своему министру иностранных дел телеграмму, направленную им в Варшаву. В ней он констатирует: «…эта уступка происходит слишком поздно. Кроме того, она недостаточна, поскольку она не позволяет сослаться на решение самого польского правительства»[73].

Советско-германский договор о ненападении

23 августа 1939

[АВП РФ. Ф. 3а. Оп. 1. П. 18. Д. 243. Подписи – автографы В. М. Молотова и И. фон Риббентропа]

Министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп подписывает советско-германский договор о ненападении

23 августа 1939

[Из открытых источников]

Сталин отредактирует интервью Ворошилова «Известиям», подводя итог англо-франко-советским переговорам: «Ввиду вскрывшихся серьезных разногласий переговоры прерваны. Военные миссии выехали из Москвы обратно». Была названа и причина: «Советская военная миссия считала, что СССР, не имеющий общей границы с агрессором, может оказать помощь Франции, Англии, Польше лишь при условии пропуска его войск через польскую территорию, ибо не существует других путей… Несмотря на очевидность правильности такой позиции, французская и английская военные миссии не согласились с такой позицией… а польское правительство открыто заявило, что оно не нуждается и не примет военной помощи от СССР. Это обстоятельство сделало невозможным военное сотрудничество СССР и этих стран. В этом основа разногласий»[74].

В тот же день, 23 августа, в Москве Молотовым и Риббентропом будут подписаны договор между СССР и Германией о ненападении, а также секретный дополнительный протокол к нему.

Сталин лично отредактирует его проект[75]. В соответствии с секретным дополнительным протоколом к пакту Германия и СССР произведут разграничение между собой сфер интересов «в случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства», и «областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва)»[76].

Секретный дополнительный протокол о границе сфер интересов Германии и СССР с приложением разъяснения

23 августа 1939

[АВП РФ. Ф. 3а. Оп. 1. П. 18. Д. 243. Л. 3–10]

В ночь с 23 на 24 августа состоялась продолжительная беседа Сталина и Молотова с Риббентропом, содержание которой известно по немецкой записи. Разговор начался с обсуждения дальневосточного театра. Риббентроп предложил «способствовать улаживанию противоречий между Советским Союзом и Японией». Сталин сочтет содействие Германии полезным, но, скажет он, ему бы не хотелось, «чтобы у японцев возникло впечатление, что инициатива к тому исходит от Советского Союза». Внимание собеседника советский вождь акцентирует на том, что терпение СССР «в отношении японских провокаций имеет… границы. Если Япония хочет войны, она может ее иметь. Советский Союз не боится ее и к ней готов. Желает Япония мира – тем лучше!» В отличие от Молотова, несколько ранее проявлявшего, как мы видели, заинтересованность в германском посредничестве в урегулировании советско-японских отношений, к моменту беседы с Риббентропом Сталин уже мог демонстрировать куда меньший интерес, поскольку 20-го началось советское наступление в районе Халхин-Гола, на которое Сталин возлагал, и небезосновательно, большие надежды.

Сталина будет интересовать вопрос о дальнейших намерениях Италии. «Нет ли у Италии помимо аннексии Албании дальнейших претензий – может быть, на греческую территорию?» – спросит он. Риббентроп уйдет от ответа на этот вопрос, ограничившись сообщением о том, что Албания нужна была Италии по стратегическим причинам.

Собеседники сойдутся во мнениях, оценивая политику Турции. Сталин и Молотов скажут, что «Советский Союз тоже проделал плохой опыт с шаткой турецкой политикой».

Советские руководители сочтут возможным затронуть вопрос британо-советских отношений, отозвавшись «отрицательным образом об английской военной миссии в Москве, которая так и не сказала Советскому правительству, чего же она, собственно, хочет». Риббентроп ответит откровенностью на откровенность и обратит внимание собеседников на то, что «Англия постоянно предпринимала попытки, и делает это вновь, помешать развитию хороших отношений между Германией и Советским Союзом», и «доверительно» сообщит, «что на днях Англия проделала новый зондаж».

И. В. Сталин и И. фон Риббентроп после подписания советско-германского договора о ненападении

23 августа 1939

[РГАКФД. Оп. 1. Ал. 2649. Сн. 2]

В отношении Франции стороны обменяются оценками ее военных возможностей. Сталин ограничит свои рассуждения констатацией, «что Франция все-таки имеет значительную армию». Риббентроп, со своей стороны, укажет «на численную неполноценность Франции» и заметит, что, «если Франция хочет вести войну с Германией, она при всех обстоятельствах будет побеждена».

Риббентроп постарается развеять подозрения советской стороны в отношении Антикоминтерновского пакта, заметив, что он «в основе направлен не против Советского Союза, а против западных демократий». Спорить с этим утверждением Сталин не станет, но и солидаризироваться не поспешит. Он лишь заметит, что «Антикоминтерновский пакт в самом деле напугал главным образом лондонское Сити и мелких английских торговцев». Комментировать якобы берлинскую остроту, приведенную Риббентропом, что «Сталин еще сам присоединится к Антикоминтерновскому пакту», Сталин тоже не станет[77].

Характерно, что судьба Польши или намерения сторон в отношении нее в ходе этой беседы прямо не обсуждались. Риббентроп ограничился сообщением о «возмущении» в Германии против Польши и заключением, что «немецкий народ не позволит продолжать польские провокации». Сталин сочтет за лучшее не реагировать на этот пассаж. Намерения Гитлера в отношении Польши и так были достаточно ясны, согласно сообщениям многих источников, включая официальные германские, и подтверждены письмом Гитлера от 21 августа. В нем он писал: «Напряжение между Германией и Польшей сделалось нестерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день. Германия, во всяком случае, исполнена решимости отныне всеми средствами ограждать свои интересы против этих притязаний»[78]. Намерения эти, правда, предстояло еще реализовать…

Завершение беседы носило неформальный характер. Стороны обменяются тостами за пакт о ненападении, новую эру в германо-советских отношениях, за здоровье руководителей двух государств и др. Как зафиксирует протокольная запись, в ходе беседы Сталин предложил тост за фюрера со следующими словами: «Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего вождя, поэтому я хотел бы выпить за его здоровье»[79]. Вопрос о том, за чье здоровье поднял тост хитроумный советский вождь, до сих пор является предметом споров.

«Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии». Приобретения и потери нового внешнеполитического курса

Обнародование факта подписания советско-германского пакта в европейских столицах вызовет бурную и в основном отрицательную реакцию. Показательным, однако, представляется мнение давнего неприятеля Советской России – бывшего премьер-министра Великобритании Ллойд Джорджа. Пригласив к себе совпосла Майского, он откровенно выскажет ему свое мнение о происходящем. «Старик встревожен, – зафиксирует Майский, – но нас вполне понимает. Он мне прямо сказал: “Я этого давно ожидал. Я еще удивляюсь вашему терпению. Как вы могли так долго разговаривать с этим правительством… Пока Чемберлен стоит во главе, никакого "мирного фронта" не будет”»[80]. Об этой реакции влиятельного представителя британского истеблишмента Майский уведомит Москву одной из своих шифровок[81].

Еще более категоричным в своих оценках происшедшего был Черчилль, несколько позднее написавший: «Невозможно сказать, кому он [пакт] внушал большее отвращение – Гитлеру или Сталину. Оба сознавали, что это могло быть только временной мерой, продиктованной обстоятельствами. Антагонизм между двумя империями и системами был смертельным. Сталин, без сомнения, думал, что Гитлер будет менее опасным врагом для России после года войны против западных держав… Тот факт, что такое соглашение оказалось возможным, знаменует всю глубину провала английской и французской дипломатии за несколько лет». Признает Черчилль и обоснованность стремления Сталина улучшить стратегические позиции в преддверии надвигавшейся войны с Германией: «Им [Советам] нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной»[82]. Этот развернутый анализ, сделанный Черчиллем много позднее, полностью корреспондирует, как мы увидим, с оценкой, данной им советской геостратегии в одном из первых писем Сталину вскоре после вторжения вермахта в пределы СССР 22 июня 1941 г.

Бурную реакцию подписание пакта вызовет в Токио, проводившем в это самое время пробу сил на Халхин-Голе. Японский союзник даже не будет уведомлен Берлином о предстоящем подписании пакта о ненападении. Вслед за разразившимся политическим скандалом последуют отставка правительства и известное охлаждение в отношениях Японии и Германии.

Так что решение Сталина стало зримым проявлением так называемой Realpolitik (реальной политики). На сближение с Гитлером Сталина принудят пойти все более выявлявшаяся невозможность договориться с будущими союзниками по антигитлеровской коалиции[83] и поиск наиболее стратегически выгодных, с его точки зрения, геополитических решений. Нелишне будет напомнить и о том, что в те дни, когда в Москве советские руководители решали вопрос, какая из двух внешнеполитических комбинаций в наибольшей мере соответствует интересам СССР и устремлениям его лидеров, на Дальнем Востоке продолжался военный конфликт с участием Советского Союза и Японии. Причем в июне 1939 г. «свобода рук» Японии в Китае, то есть де-факто ее территориальные приобретения, будет подтверждена британо-японским соглашением. В обмен на это признание Япония, со своей стороны, обязывалась не ограничивать в Китае британские интересы. Вопрос обеспечения безопасности на западных рубежах страны не мог не приобретать в этих условиях все большей значимости. При этом соглашение с Германией сулило большие стратегические выгоды, и это соображение в значительной мере двигало Сталиным.

Весомость гарантий Польше со стороны Великобритании и Франции не могла не оцениваться сквозь призму таких же, но не реализованных гарантий, данных ранее Австрии и Чехословакии. Их вступление в войну против Германии было вероятным, но не запрограммированным. Не исключая и такой вариант развития событий, советский руководитель стремился сохранять нейтралитет.

Едва ли не единственным, но важным отличием советско-германского пакта от других ему подобных было отсутствие в этом документе традиционной (в том числе и для аналогичных советских договоров) оговорки, что договор теряет силу в случае агрессии одной из сторон против третьего государства. Агрессивные устремления Германии у советского руководства, судя по всему, сомнений не вызывали, но они не должны были препятствовать достижению целей советской внешней политики.

Следует при этом разделять сам пакт, являвшийся одним из многих аналогичных международно-правовых документов, подписанных европейскими странами между собой и с гитлеровской Германией, и секретный протокол к нему, текстом которого стороны поделили «сферы интересов» в Восточной Европе. Сами по себе секретные соглашения также не были из ряда вон выходящим явлением. Читатель, как надеется автор, помнит, что двадцатью годами ранее в преддверии польско-советской войны секретное военное соглашение, предусматривавшее территориальный раздел украинских территорий, подписали между собой Пилсудский и Петлюра. Важно подчеркнуть, что германо-советский секретный протокол не содержит положений, обязывающих стороны к определенным действиям по разделу территорий или предоставляющих друг другу те или иные гарантии в случае таких действий[84]. Общие договоренности не были конкретизированы, они относилось к категории так называемых эвентуальностей, то есть событий или действий, возможных при благоприятствующих обстоятельствах. Поэтому анализировать имеет смысл не столько сам международно-правовой акт, подписанный в Москве, сколько действия всех сторон, последовавшие затем, и международный контекст. Именно события на международной арене сделают возможной реализацию советско-германских эвентуальностей. Действия Гитлера в отношении Польши к моменту подписания пакта уже были предопределены принятым много ранее планом «Вайс» и решением Гитлера от 12 августа начать сосредоточение и развертывание сил вермахта для операции против Польши, начало которой было назначено на 26 августа[85]. Сталину же еще только предстояло разработать практические шаги по реализации достигнутых договоренностей в контексте быстро меняющейся внешнеполитической обстановки и с учетом происходивших изменений.

Важным для понимания логики Сталина является один из моментов советского военного планирования 1920– 1930-х гг., на который мы ранее не обращали внимания читателя. Начиная с 1925 г. в случае возникновения войны на западе эвакуация столицы Советской Белоруссии Минска считалась неизбежной и предусматривалась на 8-е сутки мобилизации. Перспектива отодвинуть эту угрозу во времени и пространстве не могла не привлекать внимания Сталина в качестве важнейшей цели политики обеспечения безопасности. В угрожаемых зонах в непосредственной близости от западной границы находились Ленинград и Одесса. Воссоединение белорусских и украинских земель также представлялось значимой политической задачей. Как ни пафосно звучит эта последняя формула, сбрасывать со счетов такого рода доводы не стоит. Для советского руководства имели определенное значение и соображения исторической справедливости. Эти соображения только подкреплялись «этнографическим принципом» территориального размежевания в Европе, который был положен лидерами Антанты в основу создания национальных государств после развала континентальных империй в результате Первой мировой войны.

Сталин не был ни первым, ни единственным, кто решил поучаствовать в территориальном переустройстве мира в 1930-е гг. Процесс передела территорий в Европе был санкционирован в рамках Версальско-Вашингтонской системы международных отношений. Решения, принятые в этой сфере в связи с созданием национальных государств, на практике оказались далекими от провозглашенного этнографического принципа, формально положенного в основу государственного строительства. Это и запустило реваншистские устремления политических элит целого ряда государств Центральной и Восточной Европы, примеры которых читатель мог видеть на предшествующих страницах книги. Перекройка границ, несмотря на декларации Лиги Наций, к моменту подписания советско-германского пакта стала скорее нормой, чем исключением из нее. И пакт не станет финальной страницей в этой истории.

Эти и другие соображения, судя по всему, являлись для Сталина достаточным основанием принять решение о подписании секретного протокола об эвентуальном разделе сфер влияния в Восточной Европе, с тем чтобы затем теми или иными практическими шагами реализовать заложенный в них потенциал.

Решение Сталина вмешаться в запущенный не им территориальный передел Восточной Европы, несомненно, базировалось на успехах, достигнутых советским оборонно-промышленным комплексом. Выросшая численно Красная армия была перевооружена, причем количественные показатели основных средств вооруженной борьбы возросли настолько, что превзошли аналогичные показатели большинства европейских государств. В современной литературе выдвинут тезис о фундаментальной рассогласованности военно-стратегического планирования и внешней политики этого периода как об одном из важных факторов «постигшей СССР катастрофы»[86]. Если у нас действительно есть определенные основания говорить о некоторой (отнюдь не фундаментальной) рассогласованности применительно к периоду 1920-х – начала 1930-х гг., то о второй половине 1930-х рассуждать таким образом не приходится. В 1936 г. Сталин решает отказаться от политики невмешательства в гражданскую войну в Испании, именно опираясь на новые военно-технические возможности, приобретенные Советским Союзом к этому времени. Начиная с 1939 г. внешняя политика Сталина не просто увязана с военно-стратегическим планированием, они практически сливаются воедино. И «польский поход» в сентябре 1939 г., и давление на Финляндию (завершившееся военным конфликтом), на государства Прибалтики и Румынию в 1939–1940 гг. (разрешившееся политическими мерами) в основе своей имели кратно возросшую военную силу или угрозу ее применения.

Однако новые территории, инкорпорированные в конечном итоге в состав СССР с использованием такого рода инструментов, в большинстве своем не станут значимым фактором обеспечения безопасности, как рассчитывал Сталин. Минск падет даже не на восьмой, а на шестой день войны с германской коалицией. Тактический выигрыш, в результате которого Союз ССР приобретет территории на Западе, таким образом, обернется оперативным, выражаясь языком военных, провалом на театре военных действий уже в ближайшем будущем и едва не приведет к стратегическому поражению. В послевоенный период население большей части таких территорий станет генератором центробежных тенденций, послуживших одним из факторов развала Союза ССР, созданного с таким напряжением усилий.

Вопрос о том, не являлись ли внешнеполитические решения Сталина не до конца просчитанными в контексте последовавших затем событий, автор предоставляет читателю возможность обдумать самостоятельно. Дальнейшее повествование, как надеется автор, даст читателю дополнительную пищу для размышлений.

* * *

Вторая мировая война, согласно общепринятому сегодня взгляду, начнется 1 сентября 1939 г. вторжением вермахта в Польшу. Для современников события, развернувшиеся вслед за этим, долгое время оставались «европейской», а не мировой войной. Как мы видели, мнение Сталина по этому поводу было иным. Новая империалистическая война глобального размаха, согласно публично высказанной им оценке, приводившейся выше, началась много ранее. Эта оценка не включала прямую квалификацию развернувшейся войны как мировой, но данные Сталиным качественные оценки указывали именно на это. «Европейская» война при этом подходе приобретала черты очередной фазы глобального кризиса или, точнее, еще одного его очага. Вторая империалистическая война, как она именовалась начиная с 1938 г. в советских публикациях на эту тему, с точки зрения советского руководства, представляла собой множество локальных военных конфликтов, грозивших слиться воедино.

Решение о нападении на Польшу, как известно, было принято Гитлером 3 апреля 1939 г. (план «Вайс», Fall Weiß), т. е. задолго до описываемых событий. Тогда польское правительство, полагаясь на гарантии Великобритании и Франции, отказалось удовлетворить претензии Германии в отношении передачи ей Данцига и Данцигского коридора[87]. В первой половине дня 23 августа, в то время как Риббентроп еще летел в Москву, Гитлер отдал приказ о вторжении в Польшу, которое намечалось осуществить в 4.30 утра 26 августа[88]. Соглашение с Союзом ССР не стало для Гитлера решающим фактором для начала войны, но «всего лишь» обеспечило благоприятные условия реализации его экспансионистских устремлений. Отсутствие договоренностей с Москвой вряд ли могло остановить запущенную военную машину вермахта. Препятствием для германской экспансии мог стать не только британо-франко-советский союз, суливший Германии войну на два фронта, все «прелести» которой она имела возможность испытать в ходе Первой мировой войны. Активные зондажи, продолжавшиеся после 23 августа западными столицами[89], подтверждают, что пакт и секретный протокол к нему являлись одним из важных, но вряд ли решающим фактором последующих событий. История могла пойти иначе, продемонстрируй англо-французские союзники больше жесткости в переговорах с Берлином, а польское руководство – политической гибкости и готовности сражаться до конца. Англия и Франция продолжат поиск очередного компромисса с Германией, что уверит Гитлера в правильности принятого решения о нападении на Польшу. Подписание 25 августа Великобританией и Польшей договора о взаимопомощи заставит Гитлера взять паузу и перенести дату нападения с 26 августа на 1 сентября. Убедившись за эти дни в ходе состоявшихся зондажей в том, что Англия и Франция по-прежнему стремятся к компромиссу и, кажется, всерьез воевать не намерены, он отдаст приказ о вторжении.

В ответ на вторжение Великобритания и Франция объявят войну Германии. Это произойдет 3 сентября. На своем первом этапе (3 сентября 1939 г. – 10 мая 1940 г.) эта война получит название «странной» (Phoney War), поскольку полномасштабных военных действий против Германии на континенте так и не будет открыто. Они ограничатся боями локального значения на франко-германской границе. Долгое время начавшаяся война будет именоваться европейской, а после молниеносного разгрома Германией Франции в 1940 г. – англо-германской войной. Этот период стратегической паузы будет сполна использован руководством нацистской Германии, которое успешно проведет польскую кампанию, осуществит захват Дании и Норвегии, подготовит вторжение во Францию.

Георгий Михайлович Димитров

1930-е

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 271]

Андрей Александрович Жданов

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 1008. Л. 245]

Подготавливая в начале сентября 1939 г. проект директивы для Коммунистического Интернационала, председатель Исполкома Коминтерна Г. Димитров попросит Сталина разъяснить ситуацию, сложившуюся после нападения Германии на Польшу. Их встреча состоится 7 сентября в присутствии наркома иностранных дел В. М. Молотова и секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова.

Комментарии Сталина, которые Димитров зафиксирует в виде тезисов в своих дневниковых записях, многое разъясняют в позиции и политических решениях советского лидера.

«Война идет, – скажет Сталин, – между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. д.).

– За передел мира, за господство над миром!

– Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

– Неплохо, если руками Германии было [бы] расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии).

– Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему…

– Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались».

Сталин в ходе этого разговора признает: «Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии».

Услышат собравшиеся в кабинете Сталина и его оценку так неудачно завершившихся советско-англо-французских переговоров. Их Сталин оценит так:

«Мы предпочитали соглашение с так называемыми демокр[атическими] странами и поэтому вели переговоры.

– Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить!

– Мы, конечно, не пошли бы в батраки и еще меньше – ничего не получая».

Крайне враждебно в ходе этой встречи Сталин выскажется о Польше, то ли готовя собравшихся к уже вызревшим у него решениям, то ли убеждая самого себя в правильности своих наметок:

«– Польское государство раньше (в истории) было нац[иональное] государство. Поэтому революционеры защищали его против раздела и порабощения.

– Теперь – фашистское государство угнетает украинцев, белорусов и т. д.

– Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше!

– Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистич[ескую] систему на новые территории и население».

Радикальному пересмотру подвергнутся и установки, которыми теперь предстояло руководствоваться компартиям в условиях «европейской войны», начавшейся, по мнению Сталина, после того как Англия и Франция объявили войну Германии:

«– Коммунисты капиталистических стран должны выступить решительно против своих правительств, против войны.

– До войны противопоставление фашизму демократического режима было совершенно правильно.

– Во время войны между империалистическими державами это уже неправильно.

– Деление капиталистических государств на фашистские и демократические потеряло прежний смысл».

Из этих тезисов проистекали новые обязанности компартий зарубежных стран:

«– Стоять сегодня на позиции вчерашнего дня (единый нар[одный] фронт, единство нации) – значит скатываться на позиции буржуазии.

– Этот лозунг снимается…

Надо сказать рабочему классу:

– Война идет за господство над миром.

– Воюют хозяева капиталистических стран за свои империалистические интересы.

– Эта война ничего не дает рабочим, трудящимся, кроме страданий и лишений.

– Выступить решительно против войны и ее виновников».

Необходимо заготовить и опубликовать тезисы Президиума ИККИ, распорядится в заключение Сталин[90].

В полном соответствии с этими указаниями будет подготовлена соответствующая директива компартиям об отношении к начавшейся войне, разосланная «на места» уже 8 сентября[91].

17 октября Димитров представит Сталину текст своей статьи «Война и рабочий класс», подготовленной с целью пропаганды новых установок. 25 октября в присутствии Жданова Сталин выскажет свои замечания, которые Димитров, разумеется, учтет. Статья будет исправлена, представлена Жданову, одобрена и только после этого опубликована[92].

Новый курс Сталина очень скоро вызовет волну неприятия в международном левом движении, которая выразится в словах одного из лидеров германской компартии, адресованных Сталину: «Предатель – ты, Сталин!»[93] Однако и коммунистическое движение в целом, и Коминтерн в том числе останутся под контролем Москвы и станут важнейшим инструментом советской внешней политики и проводником влияния в среде западной левой интеллигенции, а также инфраструктурой для сбора разведывательной информации.

Директива секретариата Исполкома Коминтерна компартиям об отношении к начавшейся войне

8 сентября 1939

[РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1292. Л. 47–48. Правка и подпись – автограф Г. Димитрова]

«Германо-советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами». Политическое и экономическое взаимодействие СССР и Германии во 2-й пол. 1939 – 1-й пол. 1940 г

Соображения, высказанные в ходе разговора с Димитровым, очень скоро начнут воплощаться не только в политике Коминтерна. Сталин решит реализовать возможности раздела сфер влияния, зафиксированные в секретном протоколе к договору о ненападении. Выждав довольно продолжительное время, убедившись в разгроме Польши и отсутствии активных военных действий со стороны Англии и Франции, Сталин предпримет решительные шаги. 17 сентября советские войска вступят на территорию так называемых восточных кресов Польши. В публичной сфере это решение советским руководством будет мотивироваться тем, что польское правительство покинуло страну, а это давало основания сделать вывод о распаде польского государства. Так и будет прямо заявлено в ноте советского правительства, врученной утром 17 сентября 1939 г. послу Польши в СССР: «Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей… Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии… перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Белоруссии, Западной Украины»[94]. В тот же день советские войска, уже завершившие развертывание, вступят на территорию Польши и займут Западную Украину и Западную Белоруссию в примерном соответствии с так называемой линией Керзона, то есть «этнографической границей» между ареалами расселения поляков, с одной стороны, украинцев и белорусов – с другой. «Если бы мы не вышли навстречу немцам в 1939 году, они заняли бы всю Польшу до границы», – такое объяснение действий советского правительства несколько десятилетий спустя предложит Молотов[95].

Иоахим фон Риббентроп

1940-е

[Из открытых источников]

27 сентября около 18 часов в Москву прибудет министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп. В 22 часа его примет Сталин. Их беседа в присутствии полпреда СССР в Берлине А. А. Шкварцева и посла Германии в Москве Ф. фон Шуленбурга продлится три часа.

Целью визита, как объяснит сам Риббентроп, должны были стать переговоры по трем вопросам:

«1) Дальнейшее формирование германо-советских отношений.

2) Вопрос окончательного начертания границы.

3) Проблема Прибалтики…»

Сердцевиной первого вопроса стал «английский вопрос». «Настоящий враг Германии – Англия, – заявит Риббентроп, – …и в этой сфере не только полезно тесное сотрудничество Германии с Советским Союзом, но и возможны определенные договоренности… Исходя из совместно проведенного урегулирования польского вопроса, – продолжит берлинский визитер, – Германия и Советский Союз теперь могут рассмотреть возможность сотрудничества в отношении Англии». Для начала Риббентроп предложит принять совместное заявление, «чтобы продемонстрировать перед всем миром сотрудничество между Германией и Советским Союзом и их согласие в принципиальных вопросах внешней политики».

Вернер фон дер Шуленбург

Конец 1930-х

[Из открытых источников]

Перед Сталиным со всей очевидностью замаячит перспектива втягивания в «англо-германскую» войну на стороне Германии. «Таскать каштаны из огня» Сталин не намеревался ни для одной из сторон европейского конфликта. Расписав историю отношений двух государств, Сталин заявит, что содержание декларации необходимо обдумать и обсудить: «Поэтому он, Сталин, даст свой ответ завтра». Подчеркнув, что «Советское правительство никогда не имело симпатий к Англии», Сталин похвалит Риббентропа за то, «что г-н министр в осторожной форме намекнул, что под сотрудничеством Германия не подразумевает некую военную помощь и не намерена втягивать Советский Союз в войну». «Это очень тактично и хорошо сказано, – подчеркнет Сталин и подтвердит: – Факт, что Германия в настоящее время не нуждается в чужой помощи…» Собеседникам станет ясно, что прямым участником развернувшейся на европейском континенте войны Советский Союз быть не намерен. Это подтвердит состоявшийся на следующий день обмен мнениями. В его ходе Сталин выскажет свое мнение о том, что «немецкий проект [декларации] с его указанием на империалистические цели западных держав слишком откровенен и было бы лучше те же самые мысли высказать в более замаскированной форме». Эта поправка покажется Риббентропу настолько серьезной, что ему потребуется согласовать ее с Гитлером, что он немедленно и сделает по телефону. Точно так же Сталин откажется принять немецкую формулировку предусмотренного обмена письмами об экономическом взаимодействии. Он обратит внимание на тот пункт, «где в немецком проекте указывалось о советской экономической поддержке Германии в условиях войны». Сталин и Молотов предложили переформулировать этот пункт, «указав, что Советское правительство исполнено воли всеми средствами повысить товарооборот между Германией и Советским Союзом». И эта поправка будет принята германской стороной. Сталин, как видно, делал все, чтобы избежать интерпретации отношений с Германией как союзнических. Однако, до сих пор продолжаются дебаты о том, как относиться к такого рода маневрированию: как к прикрытию фактически союзнических отношений или, наоборот, как к максимально возможному дистанцированию от подобной их интерпретации.

Так или иначе, но современники из числа официальных лиц Советский Союз стороной-участницей «европейской войны» не считали и его нейтралитет, пусть и «благожелательный» по отношению к одной из сторон конфликта, сомнению если и подвергали, то не публично. Никакой дипломатической изоляции СССР, как иногда об этом говорят, не последовало.

По второму пункту повестки, привезенной Риббентропом из Берлина, касавшемуся «окончательного начертания границы», он подтвердит, что «во время московских переговоров 23 августа 1939 года остался открытым план создания независимой Польши». Будучи уверенным в том, что «самостоятельная Польша была бы источником постоянных беспокойств», и предполагая, что «Советскому правительству стала ближе идея четкого раздела Польши», Риббентроп сделает умозаключение, что «германские и советские намерения и в этом вопросе идут в одинаковом направлении». Сталин повторит тезисы, сформулированные им в беседе с послом Германии в Москве Шуленбургом, состоявшейся незадолго до переговоров: «Первоначальное намерение состояло в том, чтобы оставить самостоятельную, но урезанную Польшу. Оба правительства отказались от этой идеи, понимая, что самостоятельная урезанная Польша всегда будет представлять постоянный очаг беспокойства в Европе». Сталин заговорит прямо о том, «чтобы осуществить раздел Польши», и предложит новую разграничительную линию по сравнению с тем разграничением сфер влияния, которое было согласовано 23 августа. «…Было бы лучше оставить в одних руках, именно в руках немецких, территории, этнографически принадлежащие Польше», – предложит Сталин, ограничив притязания Москвы западноукраинскими и западнобелорусскими землями из состава Польши. Он откажется при этом удовлетворить претензии немецкой стороны в отношении ряда районов, поскольку «эта территория уже обещана украинцам». «Украинцы – скажет Сталин, – чертовские националисты, и они никогда не откажутся от этой территории». Понятно, что не единственно «этнографический принцип» или представления об «исторической справедливости» двигали Сталиным. Немцам он наотрез отказался отдавать нефтеносные земли в районе Дрогобыча и Борислава. Сталин и Молотов, кроме того, займут жесткую позицию, потребовав отнесения к советской сфере интересов территорий Литвы, входивших в состав Польши, в обмен на отказ от больших по площади и населению «этнографических территорий», заселенных поляками. Настояв в конечном итоге на своем, Сталин сделает Виленский край предметом торга с литовской стороной на переговорах осенью того же 1939 г. о размещении там советских воинских контингентов. Особые отношения с Литовской республикой, на которые мы уже обращали внимание читателя, выразятся в передаче Литве ее нынешней столицы Вильно (Вильнюса) и прилегающих территорий.

По третьему – «прибалтийскому» – пункту переговоров Риббентроп заявит, что Германия, которая «в настоящее время находится в состоянии войны… приветствовала бы постепенное решение прибалтийского вопроса». Германская сторона запросит, «как и когда» советское правительство «собирается решить весь комплекс этих вопросов». В решении этих вопросов, подчеркнет Риббентроп, «советское правительство ожидает с нашей стороны ясного согласия с его намерениями». Сталин, не намеревавшийся ни у кого испрашивать согласия, тут же поправит берлинского визитера: «Мы ожидаем доброжелательного отношения». Он проинформирует Риббентропа о ходе переговоров с Эстонией, которой было предложено подписать пакт о взаимной помощи сроком на 10 лет, предоставлении баз для военных кораблей и военно-воздушных сил. «Эстония уже дала на это свое согласие», – подведет итог советский лидер. На вопрос, не предполагает ли советское правительство осуществить «медленное проникновение в Эстонию, а возможно, и в Латвию», Сталин ответил положительно, оговорившись, что «временно будет оставлена нынешняя правительственная система». Что касается Латвии, то Сталин сообщил о намерении сделать ей аналогичные предложения: «Если же Латвия будет противодействовать предложению пакта о взаимопомощи на таких же условиях, как и Эстония, то Советская армия в самый короткий срок “расправится” с Латвией». В отношении Литвы Сталин в конце разговора выразится яснее, чем в его начале, сказав, что «Советский Союз включит в свой состав Литву в том случае, если будет достигнуто соответствующее соглашение с Германией об “обмене” территорией»[96].

Германо-советский договор о дружбе и границе между СССР и Германией

28 сентября 1939

[АВП РФ. Ф. 3а. Оп. 1. П. 18. Д. 246. Подписи – автографы В. М. Молотова и И. фон Риббентропа]

Нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов и министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп на подписании германо-советского договора о дружбе и границе

28 сентября 1939

[РГАКФД. № 0-292874]

В. М. Молотов подписывает германо-советский договор о дружбе и границе

28 сентября 1939

[РГАКФД. № 0-292876]

28 сентября переговоры продолжатся. Риббентроп озвучит полученное из Берлина согласие на раздел Польши по предложенному Сталиным плану. С участием начальника советского Генштаба Б. М. Шапошникова, явившегося «с обширным картографическим материалом», начнется практическая работа по разграничению непосредственно на картах. Вслед за решением вопроса о разделе Польши, который, как мог убедиться читатель, решался не 23 августа, а 27–28 сентября, Риббентроп заявит о необходимости развивать торговые отношения, в связи с чем предложит обменяться письмами соответствующего содержания. Сталин согласится и с идеей обмена письмами, и с пожеланиями «дать Германии желаемые облегчения» в вопросах о транзите товарных потоков через территорию СССР и о предоставлении ремонтных баз Мурманска для ремонта немецких подводных лодок и вспомогательных крейсеров. Обсуждаться будут также вновь прибалтийский, турецкий вопросы, возникнет и тема Бессарабии[97]. Ко всем этим сюжетам мы еще будем обращаться на страницах этой книги. Переговоры завершатся в 17.40, вслед за этим в Кремле состоится званый ужин, проходивший «в очень непринужденной и дружественной атмосфере, которая особенно улучшилась после того, как хозяева в ходе ужина провозгласили многочисленные, в том числе забавные, тосты в честь каждого из присутствовавших гостей». После ужина немецкая делегация посетит балетное представление в Большом театре, а затем вернется в Кремль для завершения переговоров. В час ночи «было продолжено совещание, закончившееся около пяти часов утра подписанием» «Договора о дружбе и границах между СССР и Германией»[98] и ряда других документов. Как и 23 августа, договор по итогам переговоров подписали Молотов и Риббентроп.

* * *

Итак, Советский Союз в территориальном разграничении решил остановиться именно на «линии Керзона», рекомендованной Польше союзными державами в 1919 г. в качестве ее восточной границы. Это решение, вероятно, станет одним из факторов, который оставит открытым окно возможностей для продолжения взаимоотношений с западными державами. Заняв территории Западной Украины и Западной Белоруссии, советские власти интернируют польских военных, представителей польской администрации. В марте 1940 г. нарком внутренних дел Л. П. Берия направит Сталину записку с предложением о применении высшей меры наказания – расстрела – к «бывшим офицерам, чиновникам, помещикам, полицейским, жандармам, осадникам и разведчикам» в количестве 25 700 чел. «За» – наложит резолюцию Сталин, следом за ним завизируют этот документ Ворошилов, Молотов, Микоян; Калинин и Каганович проголосуют «за» телефонным опросом[99]. Вопрос о судьбе интернированных польских военных и гражданских лиц на десятилетия станет важным фактором международных отношений, не говоря уже о двусторонних[100].

Впрочем, до принятия этих решений предстояло пройти еще большую дистанцию. А пока Великобритания и Франция не сочтут действия СССР достаточным основанием для разрыва дипломатических отношений. Более того, разгром Польши и новые советско-германские договоренности парадоксальным образом повлияли в положительную сторону на отношения англо-французских союзников с Москвой. Советский посол в Лондоне И. М. Майский запишет: «На протяжении октября и ноября я стал чем-то вроде богатой невесты, за которой все ухаживают. Кольцо холодной вражды, которое окружало наше посольство, разомкнулось и постепенно сошло на нет»[101].

* * *

Одним из результатов переговоров между Германией и СССР в сентябре 1939 г. станет активизация их экономических отношений. Экономическое сотрудничество Советской России с Германией, как мы видели, началось еще в 1922 г. после подписания в Рапалло советско-германского договора и активно развивалось в течение 1920-х – начала 1930-х гг.[102] Своего пика торговый оборот достигнет в 1931 г., когда он составит 2 365 млн руб.[103] После прихода нацистов к власти «натянутость в политических отношениях» – как было сказано в одном из советских документов – приведет к тому, что торговый оборот станет падать. Если в 1935 г. Германия все еще будет занимать первое место во внешней торговле СССР, то по итогам 1938 г. она отойдет на пятое место после США, Англии, Бельгии и Голландии. За шесть месяцев 1939 г. торговый оборот между Германией и СССР составит всего 45,5 млн руб.[104] С 1938 г. начнутся переговоры между СССР и Германией по торгово-кредитным вопросам, направленные к расширению торговли. Эти переговоры будут завершены 19 августа 1939 г., когда в Берлине, как уже рассказывалось, было подписано торгово-кредитное соглашение. Им предусматривалось предоставление Германией СССР кредита в размере 200 млн германских марок сроком на семь лет из 5 % для закупки германских товаров в течение двух лет с момента подписания соглашения. Соглашение также предусматривало поставку Советским Союзом товаров Германии в течение тех же двух лет на сумму 180 млн германских марок [105].

Докладная записка наркома внутренних дел Л. П. Берии И. В. Сталину о применении высшей меры наказания к бывшим польским офицерам, чиновникам, помещикам, полицейским, разведчикам, жандармам, осадникам и тюремщикам, заключенным в лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии

5 марта 1940

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 130–133. Подписи – автографы Л. П. Берии, И. В. Сталина, К. Е. Ворошилова, В. М. Молотова и А. И. Микояна]

Продолжая эту линию, 28 сентября Молотов и Риббентроп по результатам обмена письмами изъявят «желание расширить экономические отношения между странами». 8 октября в Москву прибыла Экономическая делегация Германии, которая будет работать в Москве в течение нескольких месяцев, встречаясь и обсуждая вопросы экономического сотрудничества с целым рядом руководителей советских наркоматов. Главным переговорщиком с советской стороны станет нарком внешней торговли А. И. Микоян.

Советское руководство, настаивая на своем нейтральном статусе в разворачивавшейся «европейской войне», тем не менее, сочтет возможным и необходимым обозначить свое отношение к ее участникам, дав им публичные оценки, возможно, для того чтобы поспособствовать успешному ходу экономических переговоров. 31 октября 1939 г. Молотов, выступая на заседании Верховного Совета СССР, скажет: «Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира… Опасения за потерю мирового господства диктуют правящим кругам Англии и Франции политику разжигания войны против Германии…»[106] 30 ноября в интервью газете «Правда» эту же инвективу в адрес англо-французских союзников вновь воспроизведет теперь уже непосредственно Сталин. Он заявит, что «не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну»[107].

Дальше деклараций, свидетельствующих не более (но и не менее) чем о прогерманском характере советского нейтралитета, дело, однако, не зайдет. Сталин, судя по всему, не намеревался заколачивать окно возможностей для переговоров с Западом.

В декабре 1939 г. Сталин подведет итоги этого раунда в международных отношениях. Отвечая на поздравление с 60-летием, он напишет Риббентропу: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной»[108].

Советско-германские переговоры по хозяйственным вопросам, начавшиеся осенью того года и завершившиеся в первой декаде февраля 1940-го, о которых мы упомянули выше, станут для советского руководства завершением «длинного» перенасыщенного событиями 1939 года.

В новогоднюю ночь с 31 декабря 1939 г. на 1 января 1940 г. членов Экономической делегации Германии на переговорах в Москве во главе с главным экономическим экспертом МИД Германии К. Риттером примут в Кремле Сталин и Молотов. Эта встреча носила не праздничный, а сугубо деловой характер. Сталин выступит главным спикером практически по всем обсуждавшимся вопросам, продемонстрировав владение в деталях текущей ситуацией на советско-германских переговорах и намерение жестко отстаивать советские интересы. Сталин, стремясь повысить советские акции, станет последовательно настаивать на том, что со стороны СССР торговый оборот, о котором договаривались стороны, не является «простым коммерческим оборотом», а является помощью Германии, поскольку поставляемые ей товары, например, «хлеб можно было бы продать вне Германии на золото». Столь же настойчиво Сталин будет проводить мысль о необходимости сбалансировать суммы советских и германских поставок. На возражения Риттера Сталин ответит, что советская сторона не обязывалась давать Германии кредит: «Факт же немедленной поставки сырья Германии и продолжительное время для поставки оборудования в СССР из Германии означает на деле кредит… Поэтому советская сторона сегодня сократила поставки…»[109]

29 января Сталин и Молотов вновь примут Риттера, который расскажет об итогах поездки в Берлин, состоявшейся для согласования советских заказов. Их перечень позволяет объяснить то пристальное внимание, которое Сталин уделял ходу переговоров. Из десяти пунктов, по которым «отчитается» Риттер, восемь составят различные виды вооружений и оборудования для их производства. Кроме того, Сталина и принявшего участие во встрече Микояна интересовали вопросы, связанные с поставкой крейсера «Лютцов». Конечно, номенклатура поставок из Германии не сводилась к предметам вооружения. Советская сторона ожидала следующих поставок: «броня, авиация, крейсер, металлы, уголь, трубы, на 250 млн промышленного оборудования». Однако Сталина интересовали прежде всего военная техника и оборудование для ее производства, все остальное он оставил в ведении Микояна. И, конечно, вопросы согласования принципов взаимодействия Сталин так же оставил за собой. И в этот раз он будет настаивать на необходимости «соблюсти только баланс»: «На сколько советская сторона поставляет товаров, на столько же должна получить товаров из Германии. Новое заключаемое соглашение должно быть заключено на основе клиринга, а не на основе кредита…» Советский руководитель позволит себе резкость, призванную, судя по всему, усилить содержательную аргументацию. Сталин посоветует Риттеру не считать русских дураками: «В Западной Европе считали русских медведями, у которых плохо работает голова. Все, кто держался такого мнения, ошибались. Русские не глупее других. Советская сторона знает, что Германия нигде сейчас не покупает зерно, нефть, руду, хлопок на марки, а платит за это валюту. Какая польза Советскому Союзу держать замороженные марки в банках…» Он хочет, добавит Сталин, «чтобы Риттер оценил это и признал это за экономическую помощь» [110].

8 февраля Сталин и Молотов в третий раз примут Риттера. На этот раз Сталин сочтет возможным пойти на некоторые уступки, прямо сославшись на полученное им письмо Риббентропа, которое «меняет несколько положение, и советская сторона не может не считаться с ним». Сталин согласится заключить один договор, а не два, как предполагалось ранее, таким образом, что «советская сторона поставляет сырье в сумме 640–660 млн марок в течение 18 месяцев, а германская сторона компенсирует эту сумму своими поставками в течение 2 лет и 8 месяцев». Таким образом, под давлением со стороны германского политического тяжеловеса Сталин сочтет целесообразным отступить от принципов взаимодействия, на которых он так упорно настаивал в предшествующий период[111]. Что повлияло на изменение позиции Сталина, остается в области догадок. Во всех трех встречах приняли участие наркомы А. И. Микоян и И. Ф. Тевосян, которые включались в общий разговор лишь с отдельными репликами. Всю партию вел непосредственно Сталин. Стороны договорятся о скорейшем подписании хозяйственного соглашения, что и будет сделано 11 февраля.

С этого момента вплоть до 22 июня 1941 г. между СССР и Германией будут иметь место активные торговые операции, а Германия займет второе место после США во внешнеторговом обороте СССР. Отношения Советского Союза с Германией в этот момент достигнут, пожалуй, своей верхней точки. Политические события на международной арене очень скоро обозначат нисходящую линию этого многостороннего взаимодействия.

«…Вы исходите из мирной обстановки, а надо исходить из худшей». Прибалтика в военно-политическом планировании советского руководства осенью 1939 г

«Наиболее вероятным плацдармом для развертывания экспедиционных войск Германии будет территория Финляндии и Эстонии», – так в «Записке по плану действий Северо-Западного фронта» на случай войны от 19 апреля 1939 г. советское военное командование оценивало геостратегические риски, исходившие со стороны Прибалтийских государств[112]. Таким же образом оценивались военные угрозы, исходившие с северо-запада, и в других аналогичных планах военного руководства Союза ССР. Удивляться подобным оценкам вряд ли приходится. В годы Гражданской войны Прибалтика дважды становилась плацдармом наступления на Петроград. В 1918 г. такое наступление осуществят части рейхсвера, оккупировавшие к тому времени бывшие прибалтийские губернии России, а в 1919 г. ту же попытку предприняли белогвардейская армия генерала Юденича и союзные им эстонские войска при поддержке британской военной миссии. Так что территория Прибалтийских государств советским политико-военным руководством всегда рассматривалась как плацдарм, с которого может начаться военное вторжение на территорию СССР. Государства-лимитрофы при этом рассматривались либо как нейтральные (в лучшем случае), либо как участники антисоветских коалиций. Не будем забывать и о том, что дождь территориальных щедростей молодого большевистского правительства после Гражданской войны пролился и на балтийские государства. Эстония получила исконно русские территории в Печорах, Изборске и на правобережье реки Наровы, Латвия – русский Пыталовский район. Идея восстановления в этом отношении исторической справедливости, несомненно, присутствовала в ментальной карте советского руководства.

Поэтому вслед за «польским походом» Сталин приступит к решению проблемы безопасности в ее прибалтийском измерении на основе двусторонних договоренностей. Дилемма, которая встала перед советским руководством после подписания Латвией и Эстонией пактов о ненападении с Германией 7 июня 1939-го, заключалась в том, что сохранение позиций Москвы в регионе оказывалось возможным лишь в результате войны с Германией или путем достижения соглашения с нею[113]. Дилемму эту Сталин успешно решил – договоренности с Германией об эвентуальном разделе сфер влияния состоялись. Оставалось реализовать их практически.

С 23 августа и вплоть до конца сентября Москва практически не оказывала давления на Эстонию и Латвию[114]. Наоборот, 2 сентября со стороны Эстонии последует предложение о заключении нового советско-эстонского торгового соглашения, которое было парафировано 19 сентября. Для его подписания в Москву 24 сентября приедет министр иностранных дел Эстонии К. Сельтер, которого вечером того же дня примет Молотов. Во время этой встречи советский руководитель поставит вопрос о заключении еще одного соглашения – договора о взаимной помощи, который предоставил бы Советскому Союзу право разместить на территории Эстонии свои военные базы. Причем, как отмечается в литературе, проект такого договора, к обсуждению которого скоро приступят стороны, был подготовлен эстонской стороной. Во время одной из встреч Молотов предупредит: «Прошу вас, не принуждайте нас применять силу против Эстонии». После консультаций с Таллином Сельтер 28 сентября подпишет в Москве и торговое соглашение, и договор о взаимопомощи. Сталин, завершая переговоры, почти доверительно скажет Сельтеру: «Вы правильно поступили. Иначе с вами могло бы получиться так, как с Польшей»[115].

Как только стало известно о подписании этих договоров, латвийское правительство по своей инициативе направило в Москву министра иностранных дел В. Мунтерса, в переговорах с которым примет участие Сталин. Мунтерсу, находившему все новые возражения на советские доводы, Сталин скажет: «…Вы исходите из мирной обстановки, а надо исходить из худшей… Вы полагаете, что мы хотим вас захватить. Мы могли бы это сделать прямо сейчас, но мы этого не делаем». По достижении принципиальных договоренностей Сталин со знанием дела станет вникать в варианты размещения советских военных баз и детали повседневности размещаемых войск. То ли в шутку, то ли всерьез спросит: «А вы наших моряков станете пускать к девицам или нет? В выходные дни? Они ведут себя хорошо». Сталин доверительно сообщит Мунтерсу, как «еще в августе немцы в переговорах о разделе сфер влияния называли Даугаву, что означало разделение Латвии на две части. Русские не согласились, заявив, что так обращаться с народом нельзя… Не исключено, что немецкие притязания еще возродятся» [116].

5 октября был подписан и советско-латвийский договор о взаимопомощи, также предусматривавший размещение советских военных баз на латвийской территории.

Стремительное развитие переговоров с Эстонией, вероятно, повлияло и на перипетии судьбы Литовской республики. На следующий день после встречи Молотова и Сельтера Сталин примет Шуленбурга. Сталин «предложил Германии территории к востоку от демаркационной линии, целиком провинцию Люблина и часть Варшавской провинции, простирающейся до Буга». «В обмен мы должны будем отказаться от нашего права на Литву», сообщит Шуленбург в Берлин о содержании разговора[117]. Как мы видели, размен состоится в ходе визита в Москву Риббентропа 27–28 сентября 1939 г., причем к этому моменту в Берлине уже был подготовлен проект договора «Об обороне между Германией и Литвой», первая статья которого декларировала: «…Литва отдает себя под опеку Германского Рейха». Тем весомее в глазах советских руководителей выглядел этот результат сталинской дипломатии, в результате которого первоначальные договоренности СССР и Германии были пересмотрены. Причем определение «сталинской» не является и в данном случае фигурой речи. Сталин примет непосредственное участие и в переговорах с литовской делегацией, которые начнутся 3 октября после прибытия в Москву министра иностранных дел Литвы Ю. Урбшиса. Сталин будет участвовать в четырех заседаниях из семи. Уже на первой встрече он проинформирует Урбшиса о советско-германском пакте и на карте Литвы, как тот будет об этом вспоминать, продемонстрирует ему разграничительную линию между зонами германских и советских интересов[118]. Именно Сталин сыграет ключевую роль в решении вопроса о присоединении Виленского края к Литве. Латвийский посланник в Литве Л. Сеи после встречи в Каунасе с Урбшисом, вернувшимся домой после переговоров, с его слов проинформирует латвийское МИД. Он подчеркнет: «…В столь важном вопросе, как присоединение Виленского края к Литве, когда все делегаты, напр. Микоян, пытались оспорить права Литвы на Вильно, Сталин авторитетно произнес, что “Вильна принадлежит Литве по праву”»[119]. 10 октября «Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой» был подписан.

Переговоры будут сопровождаться демонстрацией военной силы и угрозы ее применения – РККА сконцентрирует на границах армейские соединения, многократно превосходившие вооруженные силы Прибалтийских государств[120]. Все три договора в качестве приложений имели конфиденциальные протоколы и были депонированы (или зарегистрированы) в Лиге Наций, что свидетельствует об их соответствии международным стандартам того времени[121].

Подписание советско-литовского договора о взаимопомощи и передаче Литве города Вильно и Виленской области

10 октября 1939

[РГАКФД. № 0-292879]

При всем этом советизация Прибалтики первоначально не входила в ближайшие планы советского руководства. Речь шла о создании военных баз, их аренде и размещении там воинских контингентов[122]. Об этом подходе заявит Сталин на переговорах с литовской делегацией, как будет докладывать в свой МИД литовский посланник в Москве: «Если бы Литва попала в зону влияния немцев, в лучшем случае из Литвы был бы создан немецкий протекторат. Метод же большевиков состоит в том, чтобы не касаться независимости Литвы, охранять ее неприкосновенность с воздуха и поддерживать стабилизацию внутри. Если коммунисты начнут суетиться в Литве, то Советский Союз сумеет их образумить»[123]. Молотов осенью 1939-го будет не раз инструктировать советские полпредства в Прибалтике в духе одной из таких шифротелеграмм в Литву: «Всякие заигрывания и общение с левыми кругами прекратите»[124]. Эти подходы к урегулированию проблемы безопасности на прибалтийском направлении продолжат действовать вплоть до лета 1940 г. Тогда военный разгром Франции резко изменит ситуацию на континенте, а угроза войны с Германией из сферы гипотез и предположений встанет в актуальную повестку дня и явится причиной изменений в советском военном и политическом планировании.

«…Как бы из-за этих тяжестей, которые взяла на себя Турция по Балканам, у нас с турками не вышло недоразумения…» На турецком направлении

Сможет ли Турция обеспечить выполнение запрета на проход кораблей воюющих государств через проливы Босфор и Дарданеллы, установленного на конференции в Монтрё 20 июля 1936 г.? Не принудят ли ее пропустить в Черное море флот враждебного СССР государства? Эти озабоченности советского руководства носили совсем не абстрактный характер. За семьдесят лет флоты и армии нерегиональных европейских держав дважды вторгались с юга в российские пределы – во время Крымской войны 1853–1856 гг. и в период иностранной интервенции в годы Гражданской войны в России 1918–1922 гг. Так что вопросы, вынесенные в начало данного параграфа, как и наличие общих границ двух государств (включая историю их формирования), неизбежно помещали турецкое направление внешней политики в фокус внимания Сталина.

На описанных выше переговорах с Риббентропом 27 сентября 1939 г. Сталин предпримет зондаж отношения Германии к «турецкому вопросу». Он заявит, что «турки не знают, чего они хотят», стараясь договориться одновременно с Англией, Францией, Германией и Советским Союзом. Согласившись с мнением Риббентропа об абсолютном нейтралитете Турции как лучшем выходе из положения, Сталин, однако, порассуждает о возможности заключения пакта о взаимопомощи с Турцией, который при определенных оговорках «вообще не будет иметь никаких последствий». Это умозаключение, вероятно, было призвано успокоить Риббентропа и, возможно, достигло бы цели, если бы Сталин с улыбкой не заметил: «Если только не говорить про Болгарию». Балканское направление внешнеполитических устремлений Сталина было, таким образом, обозначено вполне определенно, причем инструментарий решения задач был самым широким. «…Если Турция будет упорствовать в своем странном поведении, то, возможно, – скажет Сталин, – возникнет необходимость проучить турков»[125].

Поэтому не приходится удивляться тому, что одновременно с наступлением на прибалтийском внешнеполитическом театре советское руководство проведет консультации с министром иностранных дел Турции Сараджоглу, который, находясь в Москве, терпеливо ожидал завершения советско-германских переговоров.

Встреча Сталина и Молотова с Сараджоглу состоится 1 октября. В связи с переговорами Турции с Великобританией и Францией советскую сторону, как заявит Молотов, очень интересовали вопросы: «как далеко Турция зашла в этих переговорах» и «не лучше ли было бы этого пакта не заключать», а также «не может ли наступить такой момент, когда Турция очутится в положении недоброжелательном по отношению к СССР».

Сараджоглу заверит советских руководителей, что уже парафированные соглашения, которые «будут подписаны», содержат оговорку, «что эти пакты не могут быть направлены против СССР». В ходе переговоров турецкий министр напомнит их предысторию и подчеркнет, что именно Турция предложила Советскому Союзу «известный проект пакта о взаимной помощи».

Сталин вступит в разговор не слишком дипломатично: «Меня турки не спрашивали, но если бы они меня спросили, то я не посоветовал бы им согласиться на заключение англо-турецкого и франко-турецкого пактов». Он пояснит свое отношение так: «Я думаю, как бы из-за этих тяжестей, которые взяла на себя Турция по Балканам, у нас с турками не вышло недоразумения, особенно из-за Болгарии». Кроме того, Сталин укажет еще на одну группу вопросов: «Мы с Германией разделили Польшу, Англия и Франция нам войны не объявили, но это может быть. Мы с немцами пакта о взаимной помощи не имеем, но, если англичане и французы объявят нам войну, нам придется с ними воевать». Все эти обстоятельства, скажет Сталин, «превращают [советско-турецкий] пакт в бумажку». Кто виноват, задастся вопросом Сталин, «что так повернулись дела, неблагоприятные для заключения с Турцией пакта», и ответит: «Если есть лица виноватые, то мы тоже виноваты – не предвидели всего этого». Было ли это признание собственных просчетов в стратегическом планировании искренним или это была просто фигура речи, мы вряд ли узнаем, но этот пассаж, так или иначе, отражает реальные сложности тех масштабных геополитических проектировок, которые Сталин решил воплотить в реальность.

Мехмет Шюкрю Сараджоглу

[Из открытых источников]

В конце беседы на вопрос Сараджоглу: «Что вы даете?» – Сталин ответит: «Ну, скажем, пакт о взаимной помощи в случае нападения непосредственно на Турцию в проливах и Черном море» и на турецкую территорию в Европе. Молотов подчеркнет необходимость советской оговорки в пакте Турции с Англией и Францией, «т. е. обязательства Турции перед Англией и Францией немедленно теряют свою силу в случае выступления Англии и Франции против СССР». Сталин уточнит: «Если возникнет конфликт, то Турция будет нейтральной». Сараджоглу проявит понимание поставленных проблем и, в свою очередь, поинтересуется, «что будет, если Германия двинется к Турции». «Мы не поддержим Турцию, если она выступит против Германии, – получит он ответ. – Но если Германия выступит против Турции, то мы воспротивимся»[126]. Сараджоглу немедленно доложит о советских предложениях в Анкару.

Советско-турецкие переговоры немедленно попадут в фокус внимания многочисленных интересантов. Турецкое правительство подвергнется давлению со стороны Англии и Франции, на советское руководство будет пытаться воздействовать Германия, живейший интерес к происходящему проявят Италия и балканские государства[127].

13 и 17 октября состоятся еще две встречи Молотова и Сараджоглу, уже без участия Сталина. Текст пакта обсуждаться уже не будет. Молотов поставит вопросы о совместной обороне проливов и объявлении Турцией нейтралитета по отношению к Болгарии. Заявит он и об отказе СССР от обязательств на Балканах в случае германской агрессии. Турецкая сторона откажется принять во внимание соображения Молотова. Сараджоглу вскоре покинет Москву.

Через два дня Англия, Франция и Турция подпишут тройственный договор о взаимной помощи и военную конвенцию. При этом Турция, не договорившись с Москвой о пакте, приняла на себя обязательства, на целесообразность которых указывали советские руководители. В протоколе, приложенном к договору, содержалась формула: «Обязательства, принятые на себя Турцией в силу договора, не могут принудить Турцию к действию, результатом или последствием которого будет ее вовлечение в вооруженный конфликт с СССР»[128].

В течение последующих десяти дней советский посол в Анкаре будет продолжать консультации по вопросу о советско-турецком пакте. Однако 28 октября Молотов направит в совпосольство телеграмму: «Продолжение хождений к Сараджоглу не имеет смысла. Не стоит также посещать Иненю [президент Турции. – А. С.], если он сам не попросит к себе. Мы не нуждаемся в пакте о взаимопомощи с Турцией»[129]. Формальных оснований для прекращения переговоров не было. В литературе высказано предположение, что подписание советско-турецкого пакта о взаимопомощи вслед за тройственным англо-франко-турецким пактом было бы очевидным жестом в сторону Англии и Франции, чего в Москве старались избегать. Говорится и о тактической ошибке Москвы, положившейся на мнения и советы Риббентропа и других германских дипломатов[130]. Возможно, однако, что в сложившейся к началу октября ситуации Сталин, прозондировав намерения Турции и оценив их основательность, просто счел целесообразным оставить свои руки свободными, ожидая развития событий и возникновения новых «эвентуальностей».

Соображение о необходимости контроля над проливами проистекало из убеждения советского руководства в том, что СССР является главной черноморской державой, как об этом не раз заявлял Молотов на различных переговорах. Необходимой предпосылкой установления такого контроля и поддержания соответствующего режима функционирования проливов Сталину, судя по всему, виделся политический контроль над Болгарией. Как мы видели, «болгарский вопрос» возникал на переговорах и с Риббентропом, и с Сараджоглу, в которых принимал участие советский вождь.

Попытка советского внешнеполитического наступления осенью 1939 г. будет предпринята и на этом направлении. Уже 20 сентября 1939 г. наркоминдел предложит болгарскому послу в Москве заключить договор о взаимопомощи. София промолчит, вероятно, опасаясь ввода советских воинских контингентов и советизации. Москва сделает повторное предложение в ноябре. И на этот раз Болгария уклонится от рассмотрения этого предложения. Молотов в телеграмме от 12 ноября, направленной в советское полпредство в Болгарии, сделает показательное признание: «Пожалуй, болгары правы, говоря об опасностях для Болгарии, связанных в данный момент с заключением пакта взаимопомощи. Что же, можно с этим подождать» [131].

«Невозможно было обойтись без войны… так как мирные переговоры с Финляндией не дали результатов». Переговоры и война с Финляндией

Как мы видели, Финляндия относилась советским военно-политическим руководством к тем территориям, с которых могла исходить военная угроза Союзу ССР. Не приходится удивляться в этой связи, что, согласовав «свободу рук» на этом направлении, советское руководство постарается решить проблему безопасности на северо-западе. В начале октября 1939 г. советское руководство устами В. М. Молотова через финского посла в Москве предложит министру иностранных дел Финляндии или его уполномоченному прибыть в самое ближайшее время в Москву для переговоров «по конкретным политическим вопросам». Переговоры начнутся 12 октября.

Сталин принял участие в семи заседаниях из восьми. Как будет позднее вспоминать будущий президент Финляндской республики Ю. К. Паасикиви, принимавший личное участие в переговорном процессе, «Сталин с энтузиазмом участвовал в переговорах»[132].

На переговорах, запишет Паасикиви, «у русских было три различных “линии” поведения»: «Прежде всего аналогичный договор о взаимной помощи по образцу тех, что были заключены со странами Балтии. От этой линии Сталин отказался после непродолжительных переговоров, перейдя на вторую, предполагавшую ограниченное “локальное соглашение”, означавшее совместную оборону Финского залива. Поскольку мы отказались одобрить и ее, он оставил этот вариант, предложив создание [военной] базы в [на полуострове] Ханко, а также перенос границы на Карельском перешейке и в районе Петсамо». К этому надо добавить, что речь шла об обмене территориями в названных районах, который предлагался советской стороной со значительным преимуществом в пользу Финляндии. Сталин попытается доказать финской делегации необходимость создания советской военно-морской базы на северном побережье у входа в Финский залив, которую он предложит расположить на островах в районе полуострова Ханко или вообще продать эту территорию СССР.

Юхо Кусти Паасикиви

[Из открытых источников]

Сталиным на переговорах двигали главным образом военно-стратегические мотивы: он рассматривал территорию Финляндии, так же как и Прибалтийские государства, в качестве плацдарма возможной германской или англо-французской агрессии против СССР[133]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Черчилль У. Вторая мировая война: в 3 кн. / сокр. пер. с англ. 9-е изд. М., 2022. Кн. 1. С. 18.

Вернуться

2

Ленин В. И. ПСС. Т. 41. С. 353.

Вернуться

3

Сталин И. В. Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 302.

Вернуться

4

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стеногр. отчет. М., 1926. С. 14.

Вернуться

5

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1: 1 января – 31 августа 1939 г. М., 1992. С. 97.

Вернуться

6

См. подробнее: Мюнхен-1938: Падение в бездну Второй мировой: Сб. ст. М., 2023; Мюнхен-38. М., 2018.

Вернуться

7

См. подробнее: Мельтюхов М. И. Красная армия и Чехословацкий кризис 1938 г. // Мюнхен-1938: Падение в бездну Второй мировой. С. 89–110.

Вернуться

8

Дембски С. Польша, Советский Союз, кризис Версальской системы и причины начала Второй мировой войны // Вестник МГИМО-Университета. 2009. Специальный выпуск: Истоки мирового конфликта. С. 50.

Вернуться

9

См.: Документы внешней политики СССР. Т. 25. Кн. 1: 2 января – 30 июня 1942 г. М., 2010. С. 452.

Вернуться

10

См. подробнее: Матвеев Г. Ф. Как Польша участвовала в расчленении Чехословакии в 1938 г. //Мюнхен-1938: Падение в бездну Второй мировой. С. 229–250; Буневич Д. Польша и Судетский кризис 1938 г. // Там же. С. 147–159.

Вернуться

11

Сталин И. В. Сочинения. М., 2007. Т. 14. С. 392–397.

Вернуться

12

Там же. С. 399.

Вернуться

13

Там же. С. 450.

Вернуться

14

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы (1918–1939 гг.). М., 2015. С. 462.

Вернуться

15

Год кризиса, 1938–1939: Документы и материалы: в 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 310.

Вернуться

16

Там же. С. 314.

Вернуться

17

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 464–465.

Вернуться

18

Год кризиса, 1938–1939. Т. 1. С. 354–355.

Вернуться

19

Там же. С. 380–381.

Вернуться

20

Там же. С. 373–374.

Вернуться

21

Там же. С. 386–387; Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 283–285.

Вернуться

22

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 2. Д. 11. Л. 218–219; 1939 год: Начало Второй мировой войны. М., 2019. С. 14.

Вернуться

23

Год кризиса, 1938–1939. Т. 1. С. 385.

Вернуться

24

Там же. С. 370–371.

Вернуться

25

См.: Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 460.

Вернуться

26

Там же. С. 465–466.

Вернуться

27

См. подробнее: Донгаров А. Г. Рапалло – Великий перелом – Пакт – Война: СССР на пути в стратегический тупик: Дипломатические хроники и размышления. М., 2020. С. 110–112.

Вернуться

28

См. подробнее, напр.: Вынужденный альянс: Советско-балтийские отношения и международный кризис, 1939–1940 гг.: Сб. документов. М., 2019. С. 8–16; Ильмярв М. Безмолвная капитуляция: Внешняя политика Эстонии, Латвии и Литвы между двумя войнами и утрата независимости (с середины 1920-х годов до аннексии в 1940). М., 2012; Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 471.

Вернуться

29

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 467–468.

Вернуться

30

См.: Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 281–293.

Вернуться

31

На приеме у Сталина: Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953 гг.). М., 2010. С. 258.

Вернуться

32

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 327.

Вернуться

33

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2: 1 сентября – 31 декабря 1939 г. М., 1992. С. 472.

Вернуться

34

Вестник МИД СССР. 1988. № 24. С. 30; 1989. № 6. С. 22.

Вернуться

35

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 481.

Вернуться

36

Там же.

Вернуться

37

СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны. (Сентябрь 1938 г. – август 1939 г.): Документы и материалы. М., 1971. С. 432–434.

Вернуться

38

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 90.

Вернуться

39

См. подробнее: Дюллен С. Уплотнение границ: К истокам советской политики, 1920–1940-е. М., 2019. С. 335–336.

Вернуться

40

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 459–460.

Вернуться

41

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 480.

Вернуться

42

См., напр.: Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 461–494.

Вернуться

43

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 220. Л. 1.

Вернуться

44

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 459.

Вернуться

45

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 163–168.

Вернуться

46

Цит. по: Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне Второй мировой войны. М., 1989. С. 257.

Вернуться

47

См.: Безыменский Л. А. Альтернативы 1939 года // Новое время. 1989. № 23. С. 41; Городецкий Г. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз. М., 2008. С. 20–22.

Вернуться

48

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 190.

Вернуться

49

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 220. Л. 3.

Вернуться

50

Там же. Л. 7.

Вернуться

51

1939 год: Начало Второй мировой войны. С. 128.

Вернуться

52

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 1. С. 584.

Вернуться

53

1939 год: Начало Второй мировой войны. С. 131.

Вернуться

54

Там же. С. 136.

Вернуться

55

Там же. С. 138.

Вернуться

56

Там же. С. 139.

Вернуться

57

Там же. С. 140.

Вернуться

58

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 184.

Вернуться

59

Там же. С. 209.

Вернуться

60

Там же. С. 186, 188.

Вернуться

61

Там же. С. 230.

Вернуться

62

Там же. С. 269–270.

Вернуться

63

Там же. С. 274–276.

Вернуться

64

Там же. С. 276–278.

Вернуться

65

Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. С. 444–445.

Вернуться

66

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 296. Л. 1; 1939 год: Начало Второй мировой войны. С. 148–149.

Вернуться

67

Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия, 1932–1941. М., 2019. С. 290.

Вернуться

68

См. подробнее: Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина: Советский Союз и борьба за Европу, 1939–1941 (Документы, факты, суждения). М., 2000. С. 87.

Вернуться

69

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 307–311.

Вернуться

70

Там же. С. 316.

Вернуться

71

Там же. С. 317.

Вернуться

72

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. С. 70, 91.

Вернуться

73

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 317.

Вернуться

74

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 220. Л. 139–141.

Вернуться

75

Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия, 1932–1941. С. 290–292.

Вернуться

76

1939 год: Начало Второй мировой войны. С. 149.

Вернуться

77

Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. С. 446–449.

Вернуться

78

Там же. С. 445.

Вернуться

79

Там же. С. 450.

Вернуться

80

Майский И. М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. М., 2005. Кн. 1. С. 302.

Вернуться

81

Год кризиса, 1938–1939. Т. 2. С. 312.

Вернуться

82

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1991. Кн. 1. С. 179–180.

Вернуться

83

См.: Городецкий Г. Роковой самообман. С. 20–22.

Вернуться

84

Антигитлеровская коалиция – 1939: Формула провала: Сб. статей / под общ. ред. В. Ю. Крашенинниковой. М., 2019. С. 321–331.

Вернуться

85

Белов Н., фон. Я был адъютантом Гитлера, 1937–1945 // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 174; Год кризиса, 1938–1939. Т. 1. С. 375–378.

Вернуться

86

Кривопалов А. А. В тени теории глубокой операции: Подготовка Красной армии к войне на Западной границе в 1926–1941 гг. М., 2022. С. 326–327.

Вернуться

87

См. подробнее: Мюллер Р.-Д. Враг стоит на Востоке: Гитлеровские планы войны против СССР в 1939 году. М., 2015. С. 139–150.

Вернуться

88

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм в международной политике Москвы. С. 495.

Вернуться

89

См. подробнее: Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. С. 88.

Вернуться

90

Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн, 1919–1943. М., 2004. С. 779–781.

Вернуться

91

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1292. Л. 47–48; Коминтерн и Вторая мировая война: в 2 ч. М., 1994–1998. Ч. 1: До 22 июня 1941 г. С. 88–89.

Вернуться

92

Коммунистический Интернационал. 1939. № 8–9.

Вернуться

93

См.: Байерляйн Б. «Предатель – ты, Сталин!»: Коминтерн и коммунистические партии в начале Второй мировой войны (1939–1941): утраченная солидарность левых сил. М., 2011.

Вернуться

94

См. подробнее: Мельтюхов М. И. Советско-польские войны: Военно-политическое противостояние 1918–1939 гг. М., 2001.

Вернуться

95

См.: Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 16.

Вернуться

96

См.: Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 606–611.

Вернуться

97

См.: Там же. С. 611–617.

Вернуться

98

Правда. 1939. 29 сент.

Вернуться

99

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 166. Д. 621. Л. 130–133.

Вернуться

100

См. подробнее: Яжборовская И. С., Яблоков А. Ю., Парсаданова В. С. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. М., 2009.

Вернуться

101

Майский И. М. Дневник дипломата: Лондон, 1934–1943: в 2 кн. М., 2006–2009. Кн. 2. Ч. 1. С. 60.

Вернуться

102

См. подробнее: Кантор Ю. З. Заклятая дружба: Секретное сотрудничество СССР и Германии 20–30-х гг. М., 2014.

Вернуться

103

РГАСПИ. Ф. 84. Оп. 1. Д. 154. Л. 3.

Вернуться

104

Там же.

Вернуться

105

Там же. Л. 1.

Вернуться

106

Правда. 1939. 1 нояб.

Вернуться

107

Правда. 1939. 30 нояб.

Вернуться

108

Правда. 1939. 25 дек.

Вернуться

109

См. подробнее: Документы внешней политики СССР. Т. 23. Кн. 1: 1 января – 31 октября 1940 г. М., 1995. С. 7–11.

Вернуться

110

См. подробнее: Там же. С. 57–61.

Вернуться

111

См.: Там же. С. 77–78.

Вернуться

112

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм (1939–1940): Возвращение Советского Союза на берега Балтийского моря. М., 2014. С. 471.

Вернуться

113

Кен О. Н., Рупасов А. И. Москва и страны Балтии: Опыт взаимоотношений, 1917–1939. М., 2002. С. 248.

Вернуться

114

Вынужденный альянс: Советско-балтийские отношения и международный кризис, 1939–1940: Сб. документов. М., 2019. С. 18.

Вернуться

115

Ильмярв М. Безмолвная капитуляция. С. 446–447.

Вернуться

116

Полпреды сообщают… Сборник документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией, август 1939 г. – август 1940 г. М., 1990. С. 80–81.

Вернуться

117

СССР и Литва во Второй мировой войне: Сб. документов. Вильнюс, 2001. Т. 1. С. 197. Цит. по: Вынужденный альянс. С. 20–21.

Вернуться

118

Lithuania and the Soviet Union, 1939–1940: The Fateful Year: Memoirs by Juozas Urbsys // Lituanus: Lithuanian Quarterly Journal of Arts and Sciences. 1989. Vol. 34. No. 2. P. 9.

Вернуться

119

Ibid. P. 115.

Вернуться

120

Мельтюхов М. И. Прибалтийский плацдарм (1939–1940). С. 48, 62, 72.

Вернуться

121

Вынужденный альянс. С. 23–24; Полпреды сообщают… С. 115, 161.

Вернуться

122

См.: Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль, 1940–1953. М., 2008. С. 58–62; Донгаров А. Г. Рапалло – Великий перелом – Пакт – Война. С. 119; Вынужденный альянс. С. 25–28.

Вернуться

123

Цит. по: Вынужденный альянс. С. 25.

Вернуться

124

Там же. С. 26.

Вернуться

125

См.: Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 611.

Вернуться

126

См.: Там же. С. 146–153.

Вернуться

127

См. подробнее: Чубарьян А. О. Канун трагедии: Сталин и международный кризис, сентябрь 1939 – июнь 1941. М., 2008. С. 176–180.

Вернуться

128

Цит. по: Там же. С. 180.

Вернуться

129

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 240.

Вернуться

130

Чубарьян А. О. Канун трагедии. С. 182.

Вернуться

131

Документы внешней политики СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 279–280.

Вернуться

132

Паасикиви Ю. К. Моя работа в Москве и Финляндии в 1939–1941 гг. М., 2021. С. 50.

Вернуться

133

См., напр.: Мейнандер Х. История Финляндии. М., 2016. С. 157.

Вернуться