Эдвард Фредерик Бенсон
Ужас в ночи

Эти истории написаны в стремлении приятно пощекотать нервы читателю. Тот, кому случится на досуге развлечь себя чтением перед сном, когда за окном темно и дом спит, должно быть, не раз бросит взгляд в дальний угол комнаты, желая удостовериться, что в тени ничто не таится. Ведь это главная тема мистических рассказов, повествующих о мрачных незримых силах, которые порой проявляют себя самым пугающим образом. А посему автор горячо желает читателям с испугом провести время.

Э. Ф. Бенсон

Школа перевода В. Баканова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Комната в башне

Должно быть, каждому, кто постоянно видит сны, случалось хотя бы раз замечать, как события или обстоятельства сновидения впоследствии отражаются в материальном мире. Я ничуть не нахожу это странным; куда удивительнее было бы, если бы сны никогда не сбывались – ведь они, как правило, касаются известных нам людей и мест, с которыми мы совершенно естественно имеем дело в часы бодрствования. Несомненно, в сновидениях зачастую случаются абсурдные и фантастические вещи, которые вряд ли могут произойти наяву. Тем не менее простой расчет вероятностей говорит нам, что в случайном исполнении сновидения человека, постоянно видящего сны, нет ничего необыкновенного. Например, не так давно сбылся один мой сон, в котором я не нахожу ничего примечательного и психологически значимого. Дело было так.

Один мой друг, живущий за границей, столь любезен, что примерно раз в две недели пишет мне письма. Поэтому, когда с получения последнего письма прошло около четырнадцати дней, я, должно быть, сознательно или безотчетно стал ждать вестей от друга. Как‐то раз на минувшей неделе мне приснилось, будто я поднимаюсь по лестнице переодеться к ужину, и тут раздается хорошо знакомый мне стук почтальона в дверь. Я спускаюсь и среди полученной корреспонденции обнаруживаю письмо от моего друга. Вслед за этим начинается фантастическое: вскрыв письмо, я нахожу туз бубен, на котором прекрасно известным мне почерком друга нацарапано: «Отправляю тебе этот предмет на хранение, поскольку, как тебе известно, держать тузы в Италии – неоправданный риск». Следующим вечером я собирался уже идти наверх, чтобы переодеться, когда услышал стук почтальона, совсем как в моем сновидении. Среди писем нашелся конверт от моего друга, только туза бубен в нем не было. Обнаружься он там, я придал бы куда больше значения событию, которое в нынешних обстоятельствах представляется мне самым обыкновенным совпадением. Несомненно, я осознанно или подсознательно ожидал письма, и из этого ожидания родился сюжет моего сна. А мой друг, сознательно или безотчетно отметив, что не писал мне уже две недели, поспешил сесть за письмо. Однако порой найти объяснение бывает не так просто, и для следующей истории у меня нет разгадки. Из тьмы она пришла и во тьму вернулась.

Всю жизнь я вижу сны. Редкая ночь проходит без грез, а порой в моем спящем уме разворачивается целая цепочка самых невероятных приключений. Почти всегда они приятны, хотя зачастую незначительны. Рассказ же мой пойдет об исключении.

Когда мне было около шестнадцати лет, я впервые увидел один сон. Начинался он с того, что я стою перед дверью большого дома из красного кирпича, где мне, как я понимаю, предстоит остановиться. Открывший дверь слуга сообщает, что чай подан в саду, и ведет меня через обшитый темным деревом холл с невысоким потолком и большим открытым камином на веселый зеленый газон, окруженный цветочными клумбами. Там за чайным столом сидит небольшая компания. Никто из присутствующих мне не знаком, кроме одноклассника, Джека Стоуна, который, судя по всему, живет в этом доме. Джек представляет меня отцу, матери и сестрам. Я несколько удивлен своему присутствию в этом обществе, так как едва знаком с Джеком Стоуном, никогда его не любил, да к тому же он покинул школу примерно за год до описываемых событий. День очень жаркий, и за столом царит уныние. На дальнем краю газона возвышается красная кирпичная стена с железной калиткой посередине, а за ней растет грецкий орех. Мы сидим в тени дома напротив высоких окон, за которыми виднеется накрытый стол, сверкающий стеклом бокалов и серебром приборов. С одной стороны заднего фасада возвышается трехэтажная башня, кажущаяся гораздо старше основного здания.

Вскоре миссис Стоун, до сих пор сидевшая, как и остальные, в полном молчании, говорит мне: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне».

От этих слов у меня почему‐то падает сердце, словно я предчувствовал, что мне достанется комната в башне, и там ждет нечто ужасное. Джек сразу же встает. В молчании мы проходим через холл, поднимаемся по широкой дубовой лестнице со множеством поворотов и наконец оказываемся на небольшой площадке с двумя дверьми. Джек открывает одну из них, вталкивает меня внутрь и захлопывает дверь. В этот миг я понимаю, что предчувствие меня не обмануло: в этой комнате таится нечто жуткое. Ужас поглощает меня, и я просыпаюсь с лихорадочно бьющимся сердцем. Этот сон в разных вариантах то и дело снился мне на протяжении пятнадцати лет. Чаще всего он повторялся в точности как описано выше: чай на газоне, гробовая тишина, в которой звучит смертельный приговор, восхождение с Джеком Стоуном по лестнице в башню, где обитает ужас, и паническое пробуждение в тот миг, когда я оказываюсь в комнате. Чем она грозит мне, я ни разу не увидел. Временами мне снились вариации на ту же тему. Иногда, например, мы сидели за ужином в столовой, в окна которой я заглядывал, когда этот дом явился мне впервые. Но где бы мы ни находились, за столом неизменно царило молчание, уныние и зловещее предчувствие чего‐то ужасного. И всегда молчание нарушалось словами миссис Стоун: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». После чего я неизменно был вынужден следовать за Джеком по дубовой лестнице со множеством поворотов и входить в комнату, которая с каждым посещением внушала мне все больший ужас. А то я обнаруживал себя за молчаливой карточной игрой в гостиной с огромными люстрами, заливающими комнату ослепительным светом. Что это за игра, я не имею ни малейшего представления. Помню лишь, как ощущал себя несчастным в ожидании того момента, когда миссис Стоун встанет и скажет: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». Гостиная находилась рядом со столовой и, как я сказал, всегда сияла огнями, в то время как остальной дом неизменно находился во мраке. И все же как часто я тщетно пытался разглядеть масть на картах, едва различимых в лучах этого ослепительного света! Да и сами карты были странные: ни одной красной масти, только черные, а иные карты закрашены черным целиком. Их я ненавидел и боялся.

По мере повторения сна я знакомился и с другими частями дома. Из гостиной коридор вел в курительную комнату с дверью, обитой зеленым сукном. В коридоре всегда царила темнота, и часто я сталкивался там с выходящим из курительной человеком, чьего лица не мог разглядеть. Персонажи этого сновидения претерпевали любопытные метаморфозы, словно живые люди. Миссис Стоун, например, при нашей встрече была черноволоса, а со временем поседела и уже не поднималась стремительно со словами «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне», а вставала очень медленно, словно силы оставили ее. Джек вырос в довольно несимпатичного молодого человека с коричневыми усиками, а одна из сестер перестала появляться за столом, и я понял, что она вышла замуж.

Потом сновидение оставило меня на шесть месяцев или даже долее, и я уже начал надеяться, что больше его не увижу, – такой необъяснимый ужас оно мне внушало. Тем не менее настала ночь, когда меня вновь повели на газон к чайному столу, и все присутствующие оказались одеты в черное, а миссис Стоун отсутствовала. Я догадался о причине, и сердце мое забилось чаще от радостной надежды, что теперь мне не придется спать в башне. И хотя обычно все мы хранили молчание, на этот раз я говорил и смеялся от облегчения, чего раньше не случалось. Но даже тогда мне было неуютно, поскольку остальные молчали и украдкой переглядывались. Вскоре мое красноречие иссякло, и чем ближе подходил час сумерек, тем мрачные предчувствия охватывали меня сильнее прежнего.

Внезапно тишину разорвал хорошо знакомый голос миссис Стоун, который произнес: «Джек покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне». Казалось, этот голос доносится со стороны калитки в красной кирпичной стене, окружающей газон, и, взглянув туда, я увидел, что земля за стеной усеяна надгробиями. Они светились странным сероватым светом, и на ближайшем из них я прочел: «Недоброй памяти Джулии Стоун». Как всегда, Джек встал из-за стола, и я последовал за ним через зал и вверх по лестнице со множеством поворотов. На этот раз тьма сгустилась до предела, и знакомые очертания мебели в проклятой комнате были едва различимы, а к тому же там стоял чудовищный запах тления, и я с криком проснулся.

Этот сон с описанными вариациями и метаморфозами время от времени повторялся на протяжении пятнадцати лет. Порой я видел его две или три ночи подряд, однажды сновидение, как я упоминал, покинуло меня на полгода, однако в среднем, полагаю, приходило раз в месяц. Оно, очевидно, представляло собой подобие ночного кошмара и всякий раз завершалось чудовищным испугом, который не только не уменьшался, но и напротив, увеличивался раз от раза. К тому же сновидение было пугающе последовательным. Персонажи, как я уже упоминал, становились все старше, вступали в брак, даже смерть навестила это молчаливое семейство, и после кончины миссис Стоун больше не появлялась за столом, хотя именно ее голос всякий раз сообщал, что для меня приготовлена комната в башне, и, где бы мы ни находились – на газоне или в одной из комнат, выходящих окнами в ту сторону, – я всегда видел ее могилу сразу за железной калиткой. Замужняя сестра обычно не появлялась в доме и все же один или два раза присутствовала за столом вместе с мужчиной, которого я счел ее супругом. Тот, как и все остальные, хранил молчание. Однако из-за постоянного повторения я перестал задумываться об этом сне в часы бодрствования. С Джеком Стоуном я за все эти годы не встречался и ни разу не видел дома, похожего на мрачное здание из сна. А потом случилось одно событие.

В этом году до конца июля я был в Лондоне, а на первой неделе августа отправился погостить у друга в доме, который тот снял на лето в Суссексе, в Эшдаунском лесу. Я выехал из Лондона рано утром, чтобы встретиться с Джоном Клинтоном на станции Форест-Роу. Мы планировали весь день играть в гольф, а вечером отправиться к нему домой. Джон приехал на своем автомобиле, и, проведя чудесный день, мы в шестом часу двинулись в путь. Ехать предстояло около десяти миль. Поскольку было еще рано, мы не стали пить чай в клубе, а решили подождать до дома. Пока мы ехали, погода, до того бывшая восхитительно свежей, хотя и жаркой, переменилась, стало очень душно и мрачно. Меня охватили дурные предчувствия, как всегда бывает перед грозой. Джон, впрочем, не разделял моего впечатления и приписывал мнящуюся мне мрачность погоды тому факту, что я проиграл оба матча. Однако дальнейшие события показали, что я не ошибся, хотя не думаю, чтобы разразившаяся ночью гроза была единственной причиной моей подавленности.

Наш путь лежал между высокими холмами, и вскоре я заснул. Разбудила меня тишина, наставшая, когда умолк мотор, и с внезапным трепетом – отчасти от страха, а в большей степени от любопытства – я обнаружил себя на пороге дома из своих сновидений. Мы прошли через холл с низкими потолками, обшитый панелями темного дерева, и вышли на газон, где в тени дома стоял накрытый к чаю стол. Газон окружали цветочные клумбы, вдоль одной стороны тянулась стена красного кирпича с калиткой посередине, а за ней среди некошеной травы возвышался грецкий орех. Чрезвычайно длинный фасад дома оканчивался трехэтажной башней, которая была заметно старше основного здания.

На этом сходство с моим повторяющимся сновидением пока что заканчивалось. За столом восседала не молчаливая и страшная семья, а большая развеселая компания, в которой я всех знал. Несмотря на ужас, который неизменно внушал мне этот сон, такое его воплощение ничуть меня не напугало, и я с любопытством ждал, что будет дальше.

Время чая прошло за веселыми разговорами. Наконец миссис Клинтон поднялась, и я немедленно понял, что она сейчас скажет. Обращаясь ко мне, хозяйка проговорила:

– Джон покажет вам комнату. Я приготовила вам комнату в башне.

На мгновение меня охватил знакомый ужас, однако быстро отступил, сменившись наисильнейшим любопытством. И уже вскоре оно было с лихвой удовлетворено.

Джон повернулся ко мне.

– Это на самом верху, но, думаю, тебе будет удобно. Другие комнаты заняты. Хочешь взглянуть?.. Черт побери, ты не ошибся – собирается гроза! Как потемнело.

Я встал и последовал за ним. Мы прошли через холл и поднялись по прекрасно знакомой мне лестнице. Джон открыл дверь, и в тот же миг, как я вошел, меня вновь сковал безотчетный страх. Я не знал, чего боюсь, – просто боялся. А затем, словно внезапное воспоминание, когда в памяти всплывает давно забытое имя, ко мне пришло осознание. Я боялся миссис Стоун, чью могилу со зловещей надписью «Недоброй памяти» так часто видел в своих снах за газоном, прямо под моим окном. И вновь страх ушел, как не было, и я удивился, чего здесь бояться. Так, мысля спокойно, трезво и рационально, я оказался в той башне и той комнате, что столь давно преследовала меня во снах.

Я по-хозяйски огляделся и обнаружил, что хорошо знакомая мне обстановка из моих сновидений ничуть не изменилась. Слева от двери стояла кровать – вдоль стены, изголовьем в угол. На одной линии с изголовьем располагались камин и небольшой книжный шкаф. Стену напротив двери прорезали два окна с решетчатыми переплетами, между которыми стоял туалетный столик, а вдоль четвертой стены – умывальник и большой буфет. Мой багаж уже распаковали, все принадлежности для умывания и переодевания были аккуратно разложены на умывальнике и туалетном столике, а на кровати лежала расправленная одежда к ужину. Тут, к своему необъяснимому отчаянию, я обнаружил в комнате два весьма подозрительных предмета, которых не видел во снах: портрет миссис Стоун в полный рост и черно-белый набросок Джека Стоуна, каким он предстал передо мной всего неделю назад в последнем из повторяющихся сновидений, – довольно скрытный и недобрый мужчина лет тридцати. Его портрет висел между окнами, глядя прямиком на другой портрет над кроватью. Взглянув на этот другой, я вновь испытал чудовищный ужас.

Миссис Стоун была запечатлена такой, какой я видел ее во сне в последний раз, – старой, увядшей и седой. Однако, несмотря на очевидную слабость плоти, она излучала чудовищную энергию и жизненную силу – недобрую, кипящую невообразимым злом. Зло сквозило в прищуренных хитрых глазах, в демонической улыбке. Лицо горело тайным и притом отталкивающим весельем; стиснутые на коленях руки, казалось, трясутся от едва сдерживаемого возбуждения. Заметив подпись в нижнем левом углу картины, я присмотрелся, желая узнать художника, и прочел: «Джулия Стоун, писано Джулией Стоун».

Тут в дверь постучали, и вошел Джон Клинтон.

– Не нужно ли тебе чего? – поинтересовался он.

– Кое-что мне как раз не нужно, – откликнулся я, указывая на картину.

Он рассмеялся.

– Неприветливая пожилая леди! Насколько помню, автопортрет. Впрочем, она себе не польстила.

– Разве ты не видишь – это едва ли человеческое лицо! – воскликнул я. – Лицо ведьмы, дьявольское лицо!

Джон всмотрелся в портрет.

– Да, не особо приятное. Для спальни, пожалуй, не слишком подходит. Охотно представляю, какие кошмары снились бы мне, будь такое над моей постелью. Если хочешь, я прикажу убрать.

– Буду очень признателен, – ответил я.

Джон позвонил, и с помощью слуги мы сняли картину, вынесли ее на площадку и прислонили к стене.

– Черт побери, ну и тяжела же старая леди! – воскликнул Джон, утирая лоб. – Нет ли у нее какого греха на совести?

Меня тоже поразила необыкновенная тяжесть картины. Я собирался ответить, как вдруг увидел, что ладонь моя покрыта кровью.

– Я каким‐то образом порезался, – сказал я, и Джон с удивлением воскликнул:

– Ничего себе, я тоже!

Тут слуга вытер руки платком, и на платке тоже осталась кровь.

Мы с Джоном вернулись в комнату и вымыли руки. Порезов ни на его, ни на моей ладони не обнаружилось. Убедившись в этом, мы, словно по негласному уговору, не стали заострять на этом внимания. Мне отчего‐то не хотелось думать о произошедшем, и я предполагаю, хотя и не могу утверждать, что его охватило такое же нежелание.

После ужина жара и духота в преддверии надвигающейся грозы резко усилились, и часть вечера мы провели на дорожке, идущей вдоль газона, где пили чай. Стояла кромешная тьма – сквозь густые тучи, затянувшие небо, не пробивались ни звезды, ни лунный свет. Постепенно все разошлись – дамы по спальням, мужчины в курительную или бильярдную, – и к одиннадцати часам мы с хозяином остались наедине. Весь вечер его как будто что‐то тревожило, и теперь он сразу заговорил:

– У слуги, который помогал нам с картиной, тоже была кровь на ладони, ты заметил? Я спросил, не порезался ли он, а тот ответил, что, вероятно, да, хотя следов не осталось. Откуда же кровь?

Поскольку я запретил себе об этом думать, мне удалось выбросить произошедшее из головы и совершенно не хотелось к нему возвращаться, особенно перед сном.

– Не знаю, да и неважно – главное, что портрет миссис Стоун больше не висит над моей кроватью, – откликнулся я.

Джон встал.

– И все же странно… Ха! Сейчас ты увидишь еще кое-что странное.

Из дома вышел его пес, ирландский терьер. Свет из открытой двери падал на газон и калитку, за которой рос грецкий орех. Пес ощетинился, обнажил клыки и негромко зарычал от страха и гнева, словно готовый напасть. Не обратив ни малейшего внимания ни на своего хозяина, ни на меня, он напряженным шагом двинулся к калитке, постоял там, не переставая рычать, а потом внезапно утратил всю свою храбрость и с протяжным воем бросился на полусогнутых лапах обратно в дом.

– Он делает так по сотне раз на дню, – заметил Джон. – Словно видит нечто, вызывающее у него ненависть и страх.

Я подошел к калитке и огляделся. В траве что‐то шевелилось, и раздавался звук, в котором я с некоторым промедлением узнал кошачье мурлыканье. Чиркнув спичкой, я обнаружил его источник: большого иссиня-серого персидского кота. Тот в экстазе кружил у калитки, время от времени обнюхивая траву. Кошачьи глаза горели, хвост торчал трубой.

Я рассмеялся.

– Боюсь, тайна разгадана: здесь кот в одиночку празднует Вальпургиеву ночь.

– Да, это Дариус, – откликнулся Джон. – Он проводит там большую часть дня и всю ночь. Только загадку поведения пса это не объясняет, лишь добавляет еще одну, ведь Дариус и Тоби – лучшие друзья. Что делает там кот и почему это доставляет ему такое удовольствие, в то время как Тоби в ужасе?

Тут я припомнил жуткую подробность из своего сна: за калиткой, ровно там, где сейчас вился кот, стояло белое надгробие со зловещей надписью. Однако прежде, чем я заговорил, полил дождь – такой сильный и внезапный, будто кто‐то открыл в небесах кран. Большой кот немедленно протиснулся через прутья калитки и помчался в дом. Там он уселся на пороге, пристально вглядываясь в темноту, а когда Джон подвинул его, чтобы закрыть дверь, кот зашипел и ударил хозяина лапой.

Теперь, когда портрет Джулии Стоун остался за дверью на лестничной площадке, комната в башне меня почему‐то совершенно не пугала, и, отправляясь в постель, сонный и с тяжелой головой, я не испытывал ни малейшего интереса к происшествию с окровавленными ладонями и удивительному поведению пса и кота. Последним, что я увидел, прежде чем потушить свет, был пустой прямоугольник на стене над кроватью, где раньше висел портрет. Обои, в остальной комнате поблекшие, здесь сохранили свой первоначальный темно-красный цвет. Потом я задул свечу и немедленно уснул.

Столь же мгновенно я проснулся и рывком сел в кровати. Мне почудилась вспышка яркого света, хотя теперь кругом стояла кромешная тьма. Я прекрасно сознавал, где нахожусь: в комнате, которой так боялся в своих сновидениях. Однако страх, который я пережил во сне, не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, что парализовал меня теперь. Над домом прогремел гром, и все же догадка о том, что меня разбудила всего лишь вспышка молнии, ничуть не унимала колотящееся сердце. Я чувствовал, будто не один в комнате, и инстинктивно вытянул правую руку в попытке защититься. Рука моя уткнулась в висящую на стене раму.

Я вскочил, перевернув прикроватный столик, и услышал, как на пол упали мои часы, свеча и спички. В это мгновение в свече не было нужды: тучи разорвала еще одна ослепительная вспышка, и я увидел, что над моей кроватью вновь висит портрет миссис Стоун. Комната снова погрузилась во тьму, и все же я успел рассмотреть еще кое-что: фигуру в изножье кровати, пристально глядящую на меня. Она была облачена в некое белое одеяние в пятнах плесени, а лицо как две капли воды походило на портрет.

Над крышей вновь прогремел гром. Когда он смолк, в гробовой тишине я услышал приближающийся шорох шагов и, страшнее всего, почуял запах тления и распада. А потом на шею мне легла рука и над ухом раздалось частое возбужденное дыхание. Хотя это существо можно было осязать, обонять, видеть и слышать, я знал, что оно не принадлежит к нашему миру и обладает не телом, но силой воплощаться. Знакомый голос произнес:

– Я знала, что однажды ты придешь в комнату в башне. Я давно ждала тебя, и вот наконец ты здесь. Сегодня меня ждет пир, и недалек тот час, когда мы будем пировать вместе.

Лихорадочное дыхание приблизилось, я ощутил его на своей шее, и в этот миг парализовавший меня ужас отступил перед животным инстинктом самосохранения. Я ударил существо обеими руками и ногой. Раздался тонкий визг, и что‐то мягкое тяжело упало на пол. Я шагнул вперед, едва не споткнувшись о нечто, и каким‐то чудом нащупал ручку двери. В следующую секунду я выскочил на лестничную площадку, и дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной. Тотчас где‐то внизу открылась другая дверь, и по лестнице спешно поднялся Джон Клинтон со свечой в руке.

– Что произошло? Моя комната прямо под твоей, и я услышал шум, будто… Господи! Да у тебя плечо в крови!

Как он потом рассказывал, я стоял, шатаясь, белый как полотно, а на плече у меня был кровавый след, словно от ладони.

– Оно там, – проговорил я, указывая пальцем на дверь. – Понимаешь, это она. И портрет там, висит на том же месте, откуда мы его сняли.

Джон рассмеялся:

– Дружище, тебе просто приснился кошмар!

Он протиснулся мимо меня и открыл дверь. Я стоял, окаменев от страха, не в силах ни пошевелиться, ни остановить его.

– Фу! Что за мерзкая вонь! – воскликнул Джон и шагнул в комнату, скрывшись из виду. Через мгновение он вышел, такой же белый, как я, и захлопнул за собой дверь. – Да, портрет там, – проговорил он, – а на полу нечто… существо, запятнанное могильной землей. Пойдем скорее, прочь отсюда!

Не помню, как я спустился. Меня охватили чудовищная дрожь и тошнота – духа, не тела, – и не раз Джон подталкивал меня со ступеньки на ступеньку, то и дело оглядываясь в страхе наверх. Наконец мы очутились в его туалетной комнате этажом ниже, и я рассказал все, что описано выше.

Продолжение истории будет кратким. Некоторые из моих читателей, верно, уже догадались о природе этого существа, если помнят необъяснимое происшествие на кладбище Вест-Фоули восемь лет назад, когда трижды хоронили одну самоубийцу и всякий раз гроб через несколько дней пробивался сквозь землю наружу. После третьей попытки, чтобы пресечь толки, тело похоронили в другом месте на неосвященной земле – а именно за железной калиткой сада у дома, в котором когда‐то жила эта женщина. Она покончила с собой в комнате на вершине башни. Звали ее Джулия Стоун.

Впоследствии тело вновь тайно откопали, и оказалось, что гроб полон крови.

Ужас в ночи

Передача эмоций – явление столь распространенное, столь часто наблюдаемое, что человечество давно перестало считать его заслуживающим внимания или удивления – не более, чем естественные и достоверно установленные законы, повелевающие передачей веществ или физической энергии. Никого, скажем, не удивляет, что, если открыть окно в жаркой комнате, туда поступает прохладный свежий воздух с улицы. Точно так же никто не удивляется, когда бодрый и веселый человек, вошедший в комнату, полную мрачных и унылых людей, моментально развеивает скуку, подобно тому как свежий воздух из открытого окна развеивает духоту. Каким способом передается настроение, неизвестно. Если существует вполне объяснимое физически чудо беспроводной связи (постепенно утрачивающее свою чудесность по мере того, как чтение свежих газет в Средней Атлантике входит в привычку), возможно, не слишком скоропалительно предположение о том, что таинственный механизм передачи эмоций тоже представляет собой физическое явление. Не подлежит сомнению, что при созерцании однозначно материальных вещей, таких как текст на бумаге, эмоции передаются прямо в сознание – например, когда книга доставляет нам удовольствие или внушает жалость к персонажам. Следовательно, не исключено, что сознание одного человека может влиять на сознание другого посредством материи.

Тем не менее время от времени мы сталкиваемся с явлениями, которые, хотя и вполне могут оказаться на поверку столь же материальными, распространены в куда меньшей степени и оттого поражают. Одни называют это призраками, другие – фокусами, третьи – чепухой. Представляется, что проще всего охарактеризовать эти явления как передачу эмоций, способных воздействовать на любой из органов чувств. Одни призраки видимы, другие слышимы, третьи ощутимы, и, хотя я еще не слыхал, чтобы призраков пробовали на вкус, из дальнейшего станет ясно, что эти оккультные феномены могут воздействовать на органы восприятия тепла и холода, а также на обоняние. Если продолжать аналогию с беспроводным телеграфом, все мы, вероятно, в той или иной степени являемся «приемниками» и время от времени улавливаем сообщения или их фрагменты, которые постоянно звучат на волнах эмоций для имеющих уши или материализуются для имеющих глаза. Мы, как правило, не имеем идеальной настройки на прием этих волн и потому улавливаем лишь обрывки подобных сообщений – несколько связных или вовсе бессвязных слов. Однако следующая история, на мой взгляд, представляет интерес, поскольку иллюстрирует, как разные части одного и того же сообщения были восприняты и записаны одновременно разными людьми. Это произошло десять лет назад, но записи были сделаны сразу же после происшествия.

Мы с Джеком Лоримером стали друзьями задолго до того, как он женился на моей двоюродной сестре, и его женитьба не разрушила, как это часто случается, нашей тесной дружбы. Через несколько месяцев после свадьбы у его жены вскрылась чахотка, и ее без промедления отправили в Давос в сопровождении родной сестры. Болезнь удалось выявить на очень ранней стадии, и это давало все основания надеяться, что при должном уходе и строгом режиме животворящие морозы этой чудесной долины приведут к исцелению.

Дамы уехали в ноябре, а мы с Джеком присоединились к ним на Рождество и в течение месяца наблюдали, как больная с каждой неделей крепнет и чувствует себя все лучше. Дела требовали нашего возвращения к концу января, а Ида осталась присмотреть за сестрой еще на неделю-две. Помню, как они пришли проводить нас на вокзал, и никогда не забуду последние прощальные слова. «Ах, Джек, не печалься так! – сказала его жена. – Мы скоро вновь с тобой увидимся». Нервный двигатель горного паровозика взвизгнул, словно щенок, которому наступили на лапу, и наш состав с пыхтением двинулся вверх к перевалу.

Когда мы вернулись, Лондон переживал обыденное бедствие февраля – туманы и безветренные морозы, жалившие, казалось, куда больнее, чем ледяной воздух покинутых нами солнечных высот. Нам обоим, думаю, было немного одиноко, и еще в дороге мы решили, что нелепо держать открытыми два дома, когда хватит одного, да и нам так будет веселее. Поскольку наши дома, находившиеся на одной улице в Челси, походили друг на друга как две капли воды, мы решили подбросить монетку (я ставил на орла, Джек на решку), разделить расходы, попытаться сдать свободный дом и, если его снимут, поделить прибыль пополам. Французская монетка в пять франков Второй империи выпала орлом.

Мы были в городе уже дней десять, ежедневно получая из Давоса самые благоприятные отчеты, когда вдруг сперва на Джека, а следом на меня набросился, словно тропический шторм, безотчетный страх. Вполне возможно, что тревога передалась мне от Джека, ибо нет на свете ничего более заразительного. Возможно и то, что мрачные предчувствия пришли к нам обоим из одного источника. Однако я стал испытывать их лишь после того, как об этом заговорил Джек, а значит, более вероятно, что я заразился от него. Помнится, он впервые упомянул о своем состоянии как‐то вечером, когда мы, отужинав в разных местах, сели поболтать перед сном.

– Весь день чувствую себя отвратительно, – признался Джек, наливая себе виски с содовой, – и это после такого отличного отчета о Дейзи. Не представляю, к чему бы.

– Наверное, печень шалит. На твоем месте я бы не пил. Отдай лучше мне, – предложил я.

– Я здоров как никогда, – возразил он.

За разговором я разбирал почту и, обнаружив письмо от агента по недвижимости, с нетерпением вскрыл конверт.

– Ура! За номер тридцать первый предлагают пять гн… Отчего не писать по-человечески?.. Пять гиней в неделю до Пасхи. Мы будем купаться в деньгах! – вскричал я.

– Ах, но я не могу остаться здесь до Пасхи, – возразил Джек.

– Не понимаю почему. Как, кстати, и Дейзи. Утром я получил от нее весточку. Она просит тебя переубедить. Если хочешь, конечно. Тебе тут будет веселее. Прости, я тебя перебил.

Прекрасная новость о еженедельном доходе ничуть не развеселила Джека.

– Спасибо, дружище. Останусь, конечно. – Он прошелся по комнате. – Нет, дело не во мне. Во всем виновато Нечто. Ужас в ночи.

– Которого велено не убояться [1], – заметил я.

– Легко сказать, но я боюсь. Что‐то грядет.

– Грядут пять гиней в неделю. Не желаю пропитываться твоими страхами, – отрезал я. – Главное, что дела в Давосе идут самым благоприятным образом. Что нам в последний раз сообщили? Что ей изумительно лучше. Подумай об этом перед сном.

Тогда зараза – если считать это заразой – мной не овладела. Я ушел спать в бодром расположении духа – а проснулся в мрачной тишине и обнаружил, что тот самый ужас в ночи явился, пока я спал. Страх и дурные предчувствия – слепые, нелогичные, парализующие – вцепились в мою душу. Что же это было? Как барометр может предсказать приближение грозы, так внезапное падение духа, какого мне не случалось прежде испытывать, недвусмысленно говорило: грядет большая беда.

Когда утром мы встретились за завтраком – в тусклом буром свете туманного дня, недостаточно пасмурного для свечей и все же безумно гнетущего, – Джек сразу все понял.

– Значит, и к тебе пришло.

А я даже не нашел сил возразить, что просто приболел, тем более что был здоров как никогда.

Назавтра и на следующий день страх черным покрывалом окутывал мое сознание. Я не знал, чего страшусь, – знал лишь, что оно совсем близко и с каждым мгновением становится все ближе, ширясь, словно завеса туч. Однако на третий день я обрел смелость и решил: довольно дрожать; либо это чистая фантазия, шутка расстроенных нервов, сущая ерунда, и «напрасно мы суетимся» [2], либо это результат воздействия не поддающихся измерению эмоциональных волн, которые бьются о берег сознания, и нас захлестнуло такими волнами. В любом случае куда разумнее противостоять страху, пусть даже это окажется тщетно. Два дня я не работал, не развлекался, только дрожал и унывал. На третий – составил плотный распорядок и позаботился о досуге для нас с Джеком.

– Мы поужинаем пораньше и отправимся в театр на «Человека от Блэнкли» [3]. Я уже позвал Филипа и заказал билеты. Ужин в семь.

(Здесь нужно пояснить, что Филип – наш давний друг, очень уважаемый доктор, живущий на той же улице.)

Джек отложил газету.

– Да, пожалуй, ты прав. Что толку сидеть без дела? Легче от этого не становится. Ты хорошо спал?

– Прекрасно, – бросил я с некоторым раздражением. Нервы мои были на пределе, так как ночью я почти не сомкнул глаз.

– Не могу сказать того же о себе, – заметил Джек.

Все это никуда не годилось.

– Нужно собраться! – воскликнул я. – Двое сильных здоровых мужчин, имеющих все мыслимые основания наслаждаться жизнью, пресмыкаются, будто черви. Может быть, наш страх надуман, а может, нет, однако отвратителен сам факт того, что мы боимся. На свете нечего бояться, кроме самого страха, и ты это знаешь не хуже моего. Давай-ка с интересом читать газеты. На чьей ты стороне – мистера Дрюса, герцога Портлендского или книжного клуба «Таймс»?[4]

Итак, день у меня выдался весьма занятой. Множество впечатлений отодвинуло черную тучу на задний план, хотя я и не забывал о ней ни на минуту. Я задержался в конторе, так что домой в Челси пришлось ехать на автомобиле.

А дома нас наконец настигло сообщение, которое три дня нечетко улавливали наши ментальные приемники.

Я вернулся без двух минут семь и обнаружил Джека уже одетым в гостиной. Хотя день выдался теплым и душным, на меня внезапно дохнуло ледяным холодом – не сырой английской зимой, а чистым бодрящим морозом, каким мы совсем недавно дышали в Швейцарии. Дрова в камине не горели, и я опустился на колени, чтобы их разжечь, ворча:

– Ну и холодина! Вот бестолковые слуги – в холод не топят, в жару, наоборот, топят…

– Не вздумай разжигать камин! – воскликнул Джек. – Сегодня самый теплый и душный вечер за всю мою жизнь.

Я уставился на него в изумлении: у меня от холода тряслись руки. Джек это заметил.

– Да ты дрожишь! Простудился? Что до температуры воздуха, взглянем на термометр. – Он подошел к столу. – Восемнадцать градусов.

С термометром было не поспорить, да и не хотелось: мы оба внезапно почуяли, что Нечто уже на пороге. Я ощущал это как странный душевный трепет.

– Так или иначе, мне надо переодеться, – объявил я и отправился наверх, все еще дрожа от холода и беспричинного возбуждения, словно надышался разреженным горным воздухом.

Подготовленная одежда уже ждала меня, но горячей воды не было, и я позвонил своему слуге. Он явился почти сразу же и показался мне испуганным.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, сэр, – ответил он, едва выговаривая слова от волнения. – Мне послышалось, вы звонили.

– Да. Принеси горячей воды. Но в чем все‐таки дело?

– Мне почудилось, что следом по лестнице поднимается дама, – ответил он, переминаясь с ноги на ногу. – А звонка в дверь я не слышал.

– Где ты ее увидел? – уточнил я.

– На лестнице, а потом на площадке перед гостиной. Она стояла, будто не решаясь войти.

– Наверное, кто‐то из прислуги, – предположил я, чувствуя, что Нечто уже близко.

– Нет, сэр, точно не из прислуги.

– Тогда кто же?

– Я не рассмотрел, сэр: все было как в тумане. Но мне показалось, что это миссис Лоример.

– Ах, ступай за водой! – с досадой ответил я.

Слуга медлил на пороге, явно боясь уходить.

Тут в парадную дверь позвонили: Филип с безжалостной пунктуальностью явился ровно в семь, а я не оделся еще и наполовину.

– Это доктор Эндерли. Сейчас он поднимется, и ты сможешь спокойно пройти мимо места, где ты видел даму.

Внезапно тишину дома разорвал крик, исполненный столь страшной боли и ужаса, что кровь застыла у меня в жилах. Неимоверным усилием, от которого, казалось, затрещали кости, я стряхнул с себя оцепенение и бросился вниз. Следом бежал мой слуга. На середине лестницы мы столкнулись с Филипом, который спешил наверх. Он тоже слышал крик.

– В чем дело? Что случилось? – спросил Филип.

Вместе мы вошли в гостиную. Джек лежал перед камином. Кресло, в котором он сидел всего несколько минут назад, было перевернуто. Филип склонился над Джеком и рванул ворот его рубашки.

– Откройте все окна, здесь невозможно дышать, – велел он.

Мы распахнули окна, и горячий уличный воздух ворвался в ледяную, как мне чудилось, комнату. Наконец Филип поднялся и объявил:

– Он мертв. Не закрывайте окна, здесь до сих пор воняет хлороформом.

Постепенно в комнате стало, по моим ощущениям, теплее, а по словам Филипа, легче дышать. При этом ни я, ни мой слуга так и не почуяли лекарственного запаха, о котором он говорил.

Несколько часов спустя из Давоса пришла адресованная мне телеграмма. Ида просила осторожно сообщить Джеку о смерти Дейзи и рассчитывала, что он сразу же отправится в путь. Увы, Джек отправился в куда более дальний путь еще два часа назад.

На следующий же день я выехал в Давос, где узнал следующее. На протяжении трех дней Дейзи страдала от небольшого нарыва. Его требовалось вскрыть, и, хотя операция была простейшая, она так боялась, что врач усыпил ее хлороформом. По ее настоянию Джеку ничего не говорили о предстоящей операции, поскольку это не имело отношения к ее общему состоянию, и Дейзи не хотела волновать его понапрасну. Она благополучно отошла от анестезии, однако час спустя внезапно потеряла сознание и тем же вечером умерла. Произошло это без нескольких минут восемь по центральноевропейскому времени, то есть в семь по английскому[5].

Вот и вся история. Мой слуга увидел женщину, нерешительно замершую на пороге гостиной, где сидел Джек, как раз в то мгновение, когда душа Дейзи колебалась меж двух миров.

Я почувствовал (думаю, это не слишком смелое допущение) бодрящий мороз Давоса, Филип – запах хлороформа. А Джеку, полагаю, явилась его жена, и он последовал за ней.

Канун Гавонова дня

Лишь на самой подробной артиллерийской карте обнаружится деревушка Гавон в графстве Сатерленд, да и то удивительно, что кому‐то понадобилось нанести на карту какого угодно масштаба эту крошечную группку хижин без печей на унылом безлесном клочке земли между болотом и морем, не имеющую, казалось бы, ни малейшего значения ни для кого, кроме ее обитателей. Куда больший географический интерес для публики представляет река Гавон, на правом берегу которой ютится эта горстка сирых домов, поскольку там в изобилии водится лосось, в устье реки не ставят сетей, и вплоть до Гавон-Лох, в шести милях [6]от моря, коричневая вода стоит в глубоких заводях, благодаря чему, при спокойном течении и определенной сноровке, рыбака ждет верный успех. Во всяком случае в первые две недели прошлого сентября я ни разу не оставался без улова на этих восхитительных водах, и вплоть до пятнадцатого числа того месяца не было дня, чтобы кто‐нибудь из обитателей Гавон-Лоджа, где я остановился, не выловил ни рыбешки из знаменитой Пиктской заводи. Однако после пятнадцатого числа в этой заводи больше никогда не удили. Почему – описано дальше.

В этом месте стремнина протяженностью около сотни ярдов[7] сменяется резким поворотом вокруг каменистого берега, и вода с безумной силой обрушивается в заводь. И без того чрезвычайно глубокая в самом начале, заводь становится еще глубже к востоку, где быстрое течение несет темную воду обратно к выходу из заводи. Рыбачить можно лишь на западном берегу, так как на восточном над этим местом вырастает прямо из реки на высоту порядка шестидесяти футов черная базальтовая скала, порожденная, несомненно, неким геологическим изъяном. Почти отвесные склоны ведут к иззубренной вершине, столь удивительно тонкой, что примерно посередине она расколота трещиной, и футах в двадцати от острия скалу пронизывает своего рода бойница, сквозь которую льется дневной свет. Расположиться с удочкой на этой бритвенно-острой возвышенности никто не рискует, поэтому ловля ведется только с западного берега. Впрочем, при хорошем замахе можно забросить крючок почти до другого края заводи.

Именно на западном берегу лежат руины пиктского[8] замка, давшего название заводи, – из грубых, едва отесанных и ничем не скрепленных камней впечатляющего размера. Учитывая чрезвычайную древность, руины сохранились весьма хорошо. Камни уложены по кругу, внутренний диаметр которого составляет около двух десятков шагов. К главным воротам ведет лестница из крупных блоков высотой не менее фута, а напротив расположен более скромный задний выход, откуда крутой и довольно опасный спуск, требующий осторожности и энергичности, ведет на берег к устью заводи. В сплошной стене находится привратницкая, над которой еще сохранилась крыша. Внутри видны фундаменты трех комнат, а в центре имеется чрезвычайно глубокая дыра – вероятно, колодец. Наконец сразу за задним выходом, ведущим к реке, располагается небольшая, искусственно выровненная платформа порядка двадцати футов в длину, на которой, вероятно, когда‐то возвышалось некое строение, оставившее по себе лишь разбросанные каменные плиты и блоки.

Примерно в шести милях к юго-западу от Гавона находится город Брора, откуда в деревушку доставляют почту, а от него тропа ведет через болота к стремнине прямо над Пиктской заводью. Когда река мелеет, через нее можно перебраться посуху, прыгая с валуна на валун, выйти на крутую тропу к северу от базальтовой скалы и добраться до деревни. Однако для того, чтобы пройти этим путем, нужна ясная голова и стойкость к головокружениям. Другая, долгая дорога из Броры ведет кружным путем по болотам и проходит мимо ворот Гавон-Лоджа, где я остановился. По непонятной причине и заводь, и замок пиктов пользуются в округе дурной славой, и не раз после рыбалки мой помощник, хотя и отягощенный дневным уловом, вел меня длинной дорогой в обход замка, лишь бы не проходить там в сумерках. Когда Сэнди, крепкий желтобородый викинг двадцати пяти лет, впервые повел меня в обход, он объяснил свое решение тем, что земля вокруг замка «топкая», хотя наверняка сознавал в своей богобоязненности, что лжет. В другой раз он был более откровенен и сказал, что в Пиктской заводи после заката «неладно». Теперь я склонен с ним согласиться и думаю, что солгал он, потому что страх перед дьяволом пересилил богобоязненность.

Четырнадцатого сентября вечером я возвращался в компании своего хозяина Хью Грэма с прогулки в лесу. День выдался необыкновенно жаркий для этого времени года, и на холмах лежали мягкие пушистые облака. Сэнди, помощник, о котором я упоминал, шел позади с нашими пони, и я между делом рассказал о его странной нелюбви к Пиктской заводи по вечерам. Хью выслушал меня, слегка нахмурясь.

– Любопытно, – заметил он. – Я знаю, что по поводу этой заводи в народе ходят смутные суеверия, но еще в прошлом году Сэнди над ними смеялся. Помню, как спросил его, чем плохо это место, а он заявил, что не верит в глупые россказни. И однако же теперь, как вы говорите, сам избегает там бывать.

– Он несколько раз водил меня в обход, – подтвердил я.

Некоторое время Хью молча курил, бесшумно шагая по темному душистому вереску.

– Бедняга, – наконец проговорил он. – Не представляю, что с ним делать. В последнее время от него мало проку.

– Пьет?

– Да, но это лишь следствие. Беда привела его к бутылке и, боюсь, заведет еще дальше.

– Хуже бутылки может быть разве только дьявол, – заметил я.

– Именно к этому все и идет. Он часто туда ходит.

– Что, собственно, вы имеете в виду? – озадаченно спросил я.

– О, это любопытная история. Я, как вы знаете, немного интересуюсь фольклором и местными суевериями и, полагаю, наткнулся на чрезвычайно странную историю. Погодите немного.

Мы стояли в сгущающихся сумерках, дожидаясь, пока пони поднимутся вслед за нами на холм. Сэнди, рослый, сильный и гибкий, легко шагал рядом с ними по крутому берегу, словно за целый день ходьбы не только не устал, но и, напротив, лишь наполовину разбудил мощь, дремлющую в его конечностях.

– Вечером снова пойдешь к госпоже Макферсон? – спросил Хью.

– К ней, бедняжке, – откликнулся Сэнди. – Старая она и одинокая.

– Очень любезно с твоей стороны, Сэнди, – заметил Хью, и мы двинулись дальше.

– Так что же? – спросил я, когда пони вновь отстали.

– А то, что о ней поговаривают, будто она ведьма, – объяснил Хью. – Признаюсь, меня весьма интересует эта история. Спросите меня под присягой, верю ли я в ведьм, и я отвечу «нет». Но спросите меня, вновь под присягой, допускаю ли я веру в них, и я, вероятно, отвечу «да». А пятнадцатого числа этого месяца, то есть завтра, – канун Гавонова дня.

– И что, скажите на милость, это значит? Кто такой Гавон и что с ним неладно? – спросил я.

– Гавон – некое лицо, можно сказать, герой этой местности, насколько мне известно – не святой. А неладно с Сэнди. Рассказ долгий, но, если вам интересно, дорога впереди длинная.

Вот что я услышал этой длинной дорогой. Год назад Сэнди обручился с девушкой из Гавона, работавшей служанкой в Инвернессе. В минувшем марте он без предупреждения отправился с ней повидаться и по дороге к дому ее хозяйки неожиданно столкнулся лицом к лицу со своей нареченной, гулявшей в компании мужчины с чисто английским выговором и манерами джентльмена. Тот снял перед Сэнди шляпу и заявил, что рад знакомству, а его прогулка с Кэтрин не нуждается в объяснениях, так как Инвернесс славится городскими, хотя и довольно невинными, нравами, и потому прогулка девушки в сопровождении мужчины является здесь делом совершенно обычным. А поскольку Кэтрин была искренне рада встрече, Сэнди на время удовлетворился этим объяснением. Однако после возвращения в Гавон подозрения, словно плесень, разрастались в его уме, и месяц назад он, с муками и помарками, написал Кэтрин письмо, призывая ее немедленно вернуться и выйти за него замуж. Известно, что после этого она покинула Инвернесс и приехала поездом в Брору, свой багаж оставила возчику, а сама (одетая, несмотря на жару, в длинный плащ) отправилась пешком через болота по тропе, которая проходит над замком пиктов и пересекает стремнину. В Гавоне Кэтрин так и не появилась.

Тут в виду показались огни дома, размытые густым туманом, угрюмо стекавшим с вершин холмов.

– А конец этой истории, столь же фантастический, сколь правдивы перечисленные факты, я расскажу вам позже, – заключил Хью.

Решительное намерение лечь в постель вызревает, по моим наблюдениям, с таким же трудом, с каким по утрам – решительное намерение встать, и, хотя позади был долгий день, я обрадовался, когда Хью, проводив зевающих гостей по спальням и раздав им свечи, вернулся в курительную комнату бодрым шагом, свидетельствовавшим о том, что в его случае досадное намерение улечься еще не вызрело.

– Так что же насчет Сэнди? – напомнил я.

– Ах да, я и сам хотел продолжить, – откликнулся Хью. – Итак, Кэтрин вышла из Броры, но досюда не добралась. Это факт. Теперь остальное. Случалось ли вам видеть женщину, в одиночестве бродящую по болоту у залива? Помнится, однажды я вам на нее указал.

– Да, помню. Но это, конечно же, не Кэтрин – страшная старуха, всклокоченная, с усами, и все время глядит в землю, бормоча себе под нос.

– Да, это она. Не Кэтрин, разумеется! Та была прекрасна, как майское утро. А это госпожа Макферсон, признанная ведьма. И Сэнди каждый вечер ходит за милю, а то и дальше, чтобы с ней повидаться. Вы его видели – настоящий северный Адонис! Какое же мыслимое объяснение может быть тому, что каждый вечер после многотрудного дня он ходит на холмы повидаться со старой каргой?

– Трудно вообразить, – признался я.

– Трудно! Не то слово. – Хью встал с кресла, подошел к книжному шкафу, набитому старинными томами, и достал с верхней полки книгу в сафьяновом переплете. – «Суеверия Сатерлендшира». Откройте страницу сто двадцать восьмую и прочтите.

– «Судя по всему, этот дьявольский праздник приходится на пятнадцатое сентября, – начал я. – В эту ночь довлеют силы тьмы, помогая всякому, кто прибегает к ним за содействием, преодолеть хранительную защиту Божественного провидения. Особенное могущество, как следствие, приобретают ведьмы. В эту ночь всякая ведьма может приворотить молодого человека, явившегося к ней за советом насчет приворотного зелья, и во все последующие годы, будь он даже по закону обручен и женат, на эту ночь мужчина принадлежит ей, если только по внезапной милости Святого Духа не воззовет в этот миг к Господу. А также в эту ночь все ведьмы имеют силу посредством неких ужасающих заклинаний и неописуемых богохульств воскрешать из мертвых тех, кто совершил самоубийство».

– Читайте дальше вверху следующей страницы, – велел Хью. – Следующий абзац пропустите, он не имеет отношения к делу.

– «Есть в этом краю деревушка под названием Гавон, в окрестностях которой стоит скала над рекой близ руин замка пиктов, и говорят, будто ночью луна светит сквозь разлом в скале таким образом, что лучи ее падают на большой плоский камень у ворот, каковой, по мнению некоторых, является древним языческим алтарем. По деревенскому суеверию, недобрые злокозненные духи, которые в канун Гавонова дня властвуют над округой и находятся в зените своего могущества, могут быть в этот миг и на этом месте призваны на помощь и исполнят любое приказание в обмен на бессмертную душу призвавшего их». – Дочитав абзац, я захлопнул книгу. – И что же?

– При благоприятных обстоятельствах нетрудно сложить два и два, – ответил Хью.

– И каков итог?

– А вот каков. Сэнди, несомненно, общается с женщиной, которую в округе считают ведьмой и с которой ни один местный обитатель не пожелает встретиться после наступления ночи. Сэнди, бедняга, любой ценой хочет узнать, что сталось с Кэтрин. А следовательно, я полагаю более чем вероятным, что завтра у Пиктской заводи будет людно. Есть и еще одно любопытное наблюдение. Вчера я удил рыбу и обнаружил, что перед воротами замка, выходящими к реке, кто‐то поместил огромный плоский камень, который явно волокли вверх по склону – трава была примята.

– Думаете, старая ведьма попытается воскресить Кэтрин из мертвых – если та действительно мертва?

– Да, и я намереваюсь наблюдать это лично. Присоединяйтесь.

На следующий день мы с Хью взяли на рыбалку не Сэнди, а другого помощника, и пообедали на берегу рядом с пиктским замком, выловив там несколько рыбин. Как и сказал Хью, на платформу перед воротами замка, выходящими к реке, кто‐то поместил большую каменную плиту, положив ее на грубые опоры, которые теперь смотрелись естественной частью образовавшейся конструкции. Плита располагалась точно напротив узкого оконца в базальтовой скале на другой стороне заводи, так что луна, выйди она ночью, действительно светила бы прямо на камень. Словом, перед нами почти наверняка был алтарь для заклинаний.

Ниже платформы берег, как я упоминал, почти отвесно спускался к воде, которая из-за дождя обрушивалась в заводь огромным ревущим потоком и бурлила серыми пузырями. Несмотря на это, у основания скалы на противоположном берегу черная заводь оставалась неподвижной и гладкой, как зеркало. Семь грубо обтесанных ступеней над алтарем поднимались к воротам, в обе стороны от которых расходились круглые стены замка высотой около четырех футов. Внутри, напомню, находились остатки межкомнатных переборок, и в той, что ближе к реке, мы решили укрыться ночью. Оттуда, встреться Сэнди с ведьмой у алтаря, мы бы увидели и услышали все, что могло произойти, оставаясь незамеченными в тени стены. Наконец, дом находился всего в десяти минутах ходьбы отсюда по прямой, так что, выйдя без четверти полночь, мы могли вовремя достичь замка и войти через дальние от реки ворота, не выдав своего присутствия тем, кто мог поджидать момента, когда лунный свет упадет на алтарь через оконце в скале.

Настала очень тихая и безветренная ночь. Когда незадолго до полуночи мы бесшумно вышли из дома, горизонт на востоке был чист, а с запада наступала, близясь к зениту, огромная черная туча. На дальних ее краях время от времени вспыхивали молнии, и издалека доносился едва слышный дремотный рокот грома. Мне, однако, чудилось, что над нами собирается буря куда более страшная, готовая разразиться в любой момент: стояла невероятная духота и тяжесть, которую трудно было приписать столь отдаленной грозе.

Тем не менее восточный горизонт оставался совершенно прозрачным, до странности четко очерченные края западной тучи были расшиты звездами, а сизый свет на востоке свидетельствовал о скором восходе луны. И хотя в глубине души я подозревал, что наша экспедиция не принесет ничего, кроме зевоты, нервы были натянуты до предела, что я списывал на предгрозовую атмосферу.

Чтобы двигаться бесшумно, мы обулись в туфли на каучуковом ходу и на всем пути от дома до заводи не слышали ничего, кроме дальнего рокота грома и приглушенного шелеста наших шагов. Очень тихо и осторожно мы поднялись по ступеням к дальним от реки воротам, под прикрытием стены прокрались бочком ближе к заводи и выглянули наружу. Поначалу я ничего не видел, так черна была тень скалы на другом берегу, но постепенно стал различать мерцающие островки пены. Уже утром вода стояла высоко, однако теперь прибывающий поток был еще напористее. Он бурлил, наводя страх громким ревом. Лишь у основания скалы глубокая заводь оставалась черной и гладкой без единого пузырька. В темноте что‐то зашевелилось, и на фоне серой пены появилась голова, затем плечи и наконец целиком фигура женщины, поднимающейся по склону берега. За ней следовал силуэт мужчины. Они подошли к свежевоздвигнутому алтарю и встали бок о бок, темными пятнами на фоне бурлящей пены. Хью тоже их увидел и коснулся моей руки, чтобы привлечь внимание. Итак, пока что его предположения оправдывались: в крепком силуэте мужчины безошибочно угадывался Сэнди.

Внезапно тьму пронзило крошечное копье света. Оно становилось все толще и длиннее, пока берег перед нами не озарил широкий луч света, падавший из оконца в скале. Он едва заметно полз влево и наконец лег между двумя темными фигурами, залив причудливым синеватым мерцанием плоский камень перед ними. Тут рев реки неожиданно заглушили чудовищные вопли женщины. Она воздела руки, словно взывая к некой силе. Поначалу я не мог разобрать слов, но они повторялись и вскоре сложились в связные фразы. Окаменев, точно в дурном сне, я слушал, как женщина выкрикивает самые ужасные и неописуемые богохульства. Привести их здесь я не в силах. Достаточно сказать, что к сатане были обращены самые возвышенные и благоговейные слова, а Того, кто превосходит всех святостью, осыпали самыми гнусными и непередаваемыми проклятиями. Вопли смолкли так же внезапно, как начались, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом воды.

Затем жуткий голос вновь вознесся к небесам. Он кричал:

– Кэтрин Гордон, приказываю тебе именем моего и твоего повелителя: восстань с того места, где лежишь! Восстань, приказываю! Восстань!

Вновь наступила тишина. Внезапно Хью с шумом втянул воздух и дрожащим пальцем указал на неподвижную черную воду под скалой. Взглянув туда, я увидел, как у основания скалы под водой колеблется бледный свет, волнуемый течением потока. Поначалу он был совсем слабым и крошечным, однако, пока мы смотрели, свет поднимался все выше из глубины и распространялся все шире, так что уже вскоре поверхность воды светилась почти на квадратный ярд [9]. Затем она дрогнула, и в волнах возникла голова мертвенно-бледной девушки с длинными распущенными волосами. Глаза ее были закрыты, уголки рта опущены, словно во сне, и пена стояла кружевом у шеи. Все выше и выше поднималась светящаяся фигура над водой, пока не показалось все тело до талии. Голова девушки была опущена на грудь, руки стиснуты. Вставая из волн, она приближалась, медленно и неостановимо двигаясь против течения бурлящей реки, так что постепенно выплыла на середине заводи.

– Кэтрин!.. Боже, боже! – вскричал Сэнди искаженным от боли голосом, двумя скачками преодолел расстояние до воды и бросился в безумное бурление волн. На мгновение его руки взметнулись к небу, а затем он скрылся под водой.

При звуках святого имени дьявольское видение растворилось, и нас ослепила такая яркая вспышка, за которой последовал такой оглушительный гром, что я закрыл лицо руками. В небесах будто отворились шлюзы, и на наши головы хлынул не дождь, но столб воды, вынуждая нас сжаться в комок. Нечего было и надеяться спасти Сэнди; погружение в водоворот обезумевшей реки сулило мгновенную смерть, а даже если бы нашелся пловец, способный выжить в этих обстоятельствах, не оставалось ни малейшего шанса найти что‐нибудь в кромешной тьме. Да и будь спасение возможным, я в тот момент не владел собой настолько, чтобы погрузиться в воды, из которых восстало жуткое видение.

Внезапно я содрогнулся от ужаса: ведь где‐то поблизости в темноте находилась женщина, от чьих надрывных воплей еще несколько мгновений назад кровь стыла в жилах и пот стекал по лбу. Повернувшись к Хью, я вскричал:

– Я не могу здесь оставаться! Надо бежать, бежать немедленно! Где она?

– Вы не видели? – спросил тот.

– Нет. Что произошло?

– Молния ударила в алтарь в нескольких дюймах[10] от того места, где она стояла. Мы… мы должны разыскать ее.

Я спустился вслед за Хью по склону, трясясь, как паралитик, и шаря руками по земле в смертельном страхе обнаружить чье‐то тело. Луна скрылась за тучами, и ни лучика не освещало наши поиски. Спотыкаясь и шаря на ощупь, мы обследовали весь берег от расколотого алтаря до кромки воды, но ничего не нашли и наконец оставили попытки. По всей видимости, после удара молнии ведьма скатилась по склону и сгинула в глубинах вод, из которых призвала покойницу.

На следующий день никто не рыбачил. Из Броры приехали мужчины с сетями и выловили из воды под скалой два тела, лежавшие рядом, – Сэнди и мертвой девушки. Старуха же пропала без следа.

Должно быть, Кэтрин Гордон, получив письмо Сэнди, покинула Инвернесс в большом волнении. Вероятно, она решила пойти в Гавон коротким путем и пересечь реку по валунам над Пиктской заводью. Поскользнулась ли она и не сумела вырваться из ненасытных волн или бросилась в них сама, не в силах вынести предстоящей встречи, остается лишь гадать. Так или иначе, теперь Сэнди и Кэтрин покоятся рядом на холодном, открытом всем ветрам кладбище в Броре. Пути Господни поистине неисповедимы.

На могиле Абдул-Али

Луксор[11], как согласится большинство из тех, кому довелось там побывать, обладает особым обаянием и предлагает путешественнику множество развлечений, среди которых тот в первую очередь отметит превосходный отель с бильярдной, божественным садом и возможностью принимать неограниченное количество гостей; танцы на борту туристического парохода по меньшей мере раз в неделю; перепелиную охоту; райский климат; а также множество невообразимо древних монументов для тех, кто питает склонность к археологии.

Однако немногочисленные фанатики, отстаивающие свою точку зрения с упорством ортодоксов, убеждены, что Луксор, словно Спящая красавица, приобретает свое истинное очарование лишь тогда, когда вся эта суматоха подходит к концу, отель пустеет, маркер[12] уезжает на длительный отдых в Каир, истребляемые перепела и истребляющие их туристы устремляются на север, и фиванская равнина, раскинувшаяся, словно Даная[13], под лучами тропического солнца, превращается в раскаленный рашпер[14], на который никто по доброй воле не ступит днем, хотя бы даже сама царица Хатшепсут[15] посулила смельчаку аудиенцию на террасе Дейр-эль-Бахри[16].

Подозревая, что фанатики могут оказаться правы, ибо во всех остальных отношениях являются заслуживающими уважения людьми, я поддался соблазну проверить их точку зрения лично. Так и вышло, что два года назад я, новообращенный, в начале июня оставался в Луксоре.

Большой запас табака и долгие летние дни побуждали к анализу очарования южного лета, и мы с Уэстоном – одним из первых избранных – долго дискутировали на эту тему. Хотя главным ингредиентом мы признали безымянное нечто, неизвестное химикам и доступное пониманию лишь через ощущение, нам без труда удалось назвать некоторые другие составляющие целого, дурманящие взор и слух. Кое‐какие из них приводятся ниже.

Пробуждение в теплой темноте перед рассветом и осознание того, что лежать в постели больше не хочется.

Молчаливый переход через Нил на лошадях, которые, как и мы, замирают, вдыхая разлитый в неподвижном воздухе неописуемо сладкий аромат близящегося утра, не теряющий своей чудесной привлекательности, несмотря на ежедневное повторение.

Исчезающе короткий и бесконечный в ощущениях миг перед самым восходом солнца, когда серая река внезапно сбрасывает покров темноты и оборачивается зелено-бронзовой лентой.

Розовый румянец, стремительно меняющий цвет, словно при химической реакции, растекаясь по небу с востока до запада, и сразу же следом – солнечный свет, озаряющий вершины западных холмов и стекающий с них, подобно светящейся жидкости.

Трепет и шелест, проносящиеся по миру: оживает ветерок, взвивается с песней в небеса жаворонок, лодочник кричит «Ялла[17]! Ялла!», трясут гривой лошади.

Последующая конная прогулка.

Завтрак по возвращении. Последующее безделье.

На закате – прогулка верхом по пустыне, где в воздухе разлит запах теплого песка, не похожий ни на что на свете, ибо не пахнет ничем.

Сияние тропической ночи. Верблюжье молоко.

Беседа с феллахами[18], которые есть самые милые и безответственные люди на свете до тех пор, пока на горизонте не появится турист, при виде которого все их мысли сразу занимает бакшиш[19].

И наконец, что больше всего нас интересует, возможность столкнуться с весьма странными явлениями.

События, о которых пойдет рассказ, начались четыре дня назад, когда внезапно скончался Абдул-Али, старейший обитатель деревни, богатый летами и деньгами. Количество и того и другого наверняка было несколько преувеличено, и тем не менее его родственники неизменно утверждали, что лет Абдул-Али столько же, сколько у него английских фунтов, а именно сто. Удачная законченность этой цифры не оставляла пространства для сомнений и стала неоспоримой истиной, когда не прошло еще и суток с кончины старца. Однако тяжелая утрата вскоре повергла его родню из благочестивого смирения в полное отчаяние, поскольку ни одного из этих английских фунтов, ни даже их менее удовлетворительного эквивалента в банкнотах – которые по истечении туристического сезона считаются в Луксоре не слишком надежной разновидностью философского камня, способной, впрочем, при благоприятных обстоятельствах превращаться в золото, – не обнаружилось. Абдул-Али, проживший сотню лет, умер, сотня соверенов – не исключено, что в виде ежегодной ренты, – умерла вместе с ним, и его сын Мухаммед (который в преддверии знакового события авансом пользовался определенным уважением соплеменников), по общему мнению, посыпал голову куда большим количеством пепла, чем приличествует горю даже самого искренне любящего сына.

Абдул, боюсь, не мог претендовать на стереотипное звание уважаемого человека, и, хотя был богат летами и деньгами, его благочестие оставляло желать лучшего. Он пил вино при любой возможности, ел когда душа пожелает в дни Рамадана, имел, по слухам, дурной глаз, а в последние часы жизни его навестил пользующийся дурной славой Ахмет, который, как всем здесь известно, практикует черную магию и, не исключено, промышляет куда более мерзким делом, а именно ограблением мертвецов. Ведь, хотя передовые ученые общества борются за привилегию разграблять захоронения древних египетских царей и жрецов, грабить трупы современников считается в Египте гнусностью. Мухаммед, вскоре перешедший с посыпания головы пеплом к более естественной форме выражения горя, а именно к грызению ногтей, по секрету признался нам, что подозревает, уж не выведал ли Ахмет, где хранятся отцовские деньги. Тем не менее тот выглядел ничуть не лучше других, когда его пациент, пытавшийся что‐то ему поведать, умолк навсегда, и подозрение в том, что Ахмету известно, где хранятся деньги, вскоре сменилось в умах тех, кто обладал достаточной компетенцией для оценки его характера, смутным сожалением о том, что ему не удалось выведать этот чрезвычайно важный факт.

Итак, Абдул скончался и был предан земле. Все мы присутствовали на его поминках и съели куда больше жареного мяса, чем полагается человеку в пять часов пополудни жарким июньским днем, а потому мы с Уэстоном, не нуждаясь в ужине, после верховой прогулки в пустыне остались дома, где беседовали с Мухаммедом, сыном Абдула, и Хуссейном, младшим внуком Абдула, юношей лет двадцати, который служил нам лакеем, поваром и горничной в одном лице. Мы угощали их кофе и сигаретами, поскольку Хуссейн, хотя и был нашим слугой, являлся также сыном человека, чьим гостеприимством мы пользовались на поминках. С горестью родственники Абдула поведали нам о судьбе пропавших денег и пересказали скандальные слухи о слабости Ахмета к кладбищам. Когда Мухаммед с Хуссейном ушли, явился Махмут – наш конюх, садовник и помощник на кухне.

Махмут точно не знает, сколько ему лет, но предполагает, что двенадцать, и у него до крайности развита некая оккультная способность сродни ясновидению. Уэстон (который состоит в Обществе исследователей сверхъестественного и трагедией всей жизни которого является разоблачение миссис Блант, ложного медиума) считает, что способность Махмута – чтение мыслей, и записывает ее проявления в надежде, что эти записи могут в дальнейшем представлять исследовательский интерес. Однако, на мой взгляд, чтение мыслей не вполне объясняет то, что произошло после похорон Абдула, поэтому я вынужден полагать одно из двух: либо Махмут владеет белой магией, что есть термин весьма широкий, либо все это чистое совпадение, что есть еще более широкий термин, охватывающий в одиночку все необъяснимые феномены на свете. Для совершения белой магии Махмут прибегает к простому методу – гаданию на чернилах, о котором многие наверняка слышали. Происходит это так.

На ладонь Махмуту наливают каплю черных чернил или – в связи с тем, что чернила нынче дороги, так как последний почтовый транспорт из Каира с нашими канцелярскими принадлежностями сел на мель, – кладут кусочек черной клеенки диаметром около дюйма, прекрасно выполняющий ту же задачу. Махмут созерцает черное пятно. Минут пять-десять спустя его обезьянье личико утрачивает привычное выражение живой сообразительности. Совершенно окаменев и не отводя широко раскрытых глаз от клеенки, Махмут рассказывает нам о своих необыкновенных видениях. Все это время его поза остается неизменной, и он не сдвинется ни на волосок, покуда с ладони не смоют чернила или не уберут клеенку. Тогда Махмут поднимает голову и говорит «халас», что означает «кончено».

Мы наняли Махмута вторым повелителем домашнего хозяйства всего две недели назад, и в первый же вечер, закончив работу, он поднялся к нам, заявив: «Я покажу вам белую магию. Дайте чернил», – и принялся описывать прихожую нашего лондонского дома, утверждая, что у крыльца стоят два коня, мужчина и женщина выходят наружу, кормят их хлебом и садятся верхом. Ситуация была настолько вероятна, что следующей же почтой я написал матери с просьбой описать, что именно она делала и где находилась в половине шестого вечера двенадцатого июня. В это время в Египте Махмут рассказывал нам, как «ситт» (дама) пьет чай в комнате, которую он описал в мельчайших подробностях, и я с нетерпением жду ответа. Уэстон объясняет этот феномен тем, что в моих мыслях или, точнее, в моем подсознании присутствуют определенные образы известных мне людей, и я тем самым делаю загипнотизированному Махмуту невербальное внушение. Я считаю, что это не объяснение: никакое подсознательное внушение с моей стороны не побудит моего брата отправиться на прогулку верхом ровно в тот момент, когда об этом рассказывает Махмут (если подтвердится, что его видения хронологически верны). Поэтому я предпочитаю смотреть на вещи непредвзято и готов поверить чему угодно. Впрочем, о последнем видении Махмута Уэстон рассуждает не так спокойно и научно; более того, с тех пор как это произошло, он почти перестал убеждать меня вступить в Общество исследователей сверхъестественного, чтобы избавиться от дремучих суеверий.

Махмут не практикует в присутствии своих соплеменников, объясняя это тем, что если рядом окажется человек, владеющий черной магией, и догадается, что Махмут владеет белой магией, то может заставить духа, повелевающего черной магией, убить духа белой магии, так как они заклятые враги и черная магия сильнее. Дух белой магии (подружившийся с Махмутом при обстоятельствах, которые я нахожу невероятными) порой оказывается могущественным союзником, и потому Махмут весьма заинтересован в том, чтобы он оставался рядом как можно дольше. Англичане, судя по всему, черной магией не владеют, так что с нами он в безопасности.

Махмут однажды видел дух черной магии, заговаривать с которым – верная смерть, «между небом и землей, между ночью и днем» (как он выражается) на дороге в Карнак[20]. Дух этот, как нам объяснили, можно узнать по более светлой, чем у его соплеменников, коже, двум длинным зубкам в уголках рта и совершенно белым глазам, большим, как у лошади.

Итак, тем вечером Махмут удобно устроился на корточках в уголке, и я дал ему кусочек черной клеенки, а поскольку в гипнотический транс с видениями он впадает лишь через несколько минут, я вышел на балкон в поисках прохлады. Выдалась самая жаркая за последнее время ночь, и, хотя солнце село три часа назад, столбик термометра еще не опускался ниже тридцати семи градусов. Темно-синий бархат неба был затянут серой вуалью, и порывы ветра с юга грозили тремя сутками невыносимого песчаного хамсина[21]. Влево по улице стояло небольшое кафе, перед которым в темноте мерцали, словно светлячки, огоньки арабских кальянов. Из двери доносилось щелканье кастаньет в руках танцовщицы, четкое и размеренное на фоне завываний струнных и духовых, которое так любят арабы и находят столь неблагозвучным европейцы. На востоке бледное небо занималось светом восходящей луны. Прямо на моих глазах красный край огромного диска разрезал линию пустынного горизонта, и уже через мгновение один из арабов на крылечке кафе завел красивую песню:

Лишаюсь сна, тоскуя о тебе,
О полная луна!
Далек над Меккою твой трон,
Спустись с небес, любимая, ко мне!

Тут я услышал монотонный голос Махмута и поспешил внутрь.

В ходе наших экспериментов мы обнаружили, что результат быстрее всего достигается в контакте – факт, укрепивший Уэстона в теории о некоем замысловатом механизме передачи мыслей, которого я, признаться, не понимаю. Когда я вошел, Уэстон поднял голову от письменного стола и сказал:

– Возьми его за руку. Пока он говорит довольно бессвязно.

– И какое объяснение этому ты предлагаешь? – поинтересовался я.

– Как считает Маерс, это сродни говорению во сне. Махмут твердит о какой‐то гробнице. Попробуй сделать внушение – посмотрим, правильно ли он воспримет. Ведь он крайне чувствителен и быстрее откликается на тебя, чем на меня. Гробница, вероятно, всплыла из-за похорон Абдула.

Меня внезапно поразила одна мысль, и я воскликнул:

– Тише! Я хочу послушать.

Махмут сидел, немного откинув голову и держа руку с кусочком клеенки выше лица. Как всегда, он говорил очень медленно, высоким отрывистым голосом, совершенно непохожим на его обычный.

– С одной стороны от могилы растет тамариск[22], вокруг которого танцуют зеленые жуки. С другой – глинобитная стена. Вокруг много других могил, но все они спят. Эта могила особенная – она не спит и сырая, а не песчаная.

– Так я и думал, – сказал Уэстон. – Это он о могиле Абдула.

– Красная луна сейчас сидит над пустыней, – продолжал Махмут. – Дыхание хамсина несет много пыли. Луна красная от пыли и от того, что сидит низко.

– Сохраняется чувствительность к окружающей среде, – заметил Уэстон. – Весьма любопытно. Ущипни-ка его.

Я повиновался, однако Махмут не обратил на мой щипок ни малейшего внимания.

– В последнем доме по улице в дверях стоит человек. Ах, ах!.. – внезапно вскричал мальчик. – Он знает черную магию! Не пускайте его! Он выходит из дома! – вскрикнул Махмут. – Он приближается!.. Нет, он идет в другую сторону, к луне и могиле. При нем черная магия, способная поднимать мертвых, и нож убийцы, и лопата. Я не вижу его лица, потому что оно скрыто черной магией.

Уэстон встал, заинтересованный, как и я, словами Махмута.

– Отправимся туда – это шанс проверить его видения. Послушай-ка.

– Он идет, идет, идет, – высоким голосом твердил Махмут, – все еще идет к луне и могиле. Луна уже не сидит над пустыней, она немного поднялась.

Я указал в окно.

– Это, во всяком случае, верно.

Уэстон забрал у Махмута клеенку, и тот умолк, а вскоре потянулся, потер глаза и объявил:

– Халас!

– Да, халас.

– Я рассказывал вам о ситт в Англии?

– О да, – ответил я. – Спасибо, малыш Махмут. Сегодня белая магия была особенно хороша. Ступай спать.

Махмут послушно вышел из комнаты, и Уэстон, закрыв за ним дверь, сказал:

– Поспешим! Стоит воспользоваться случаем и проверить его слова, хотя лучше бы он увидел нечто менее отвратительное. Странно, что он не был на похоронах и тем не менее точно описывает могилу. Что ты по этому поводу думаешь?

– Что белая магия показала Махмуту, как некто, владеющий черной магией, идет на могилу Абдула, возможно, чтобы ее разграбить, – уверенно ответил я.

– Что будем делать, когда окажемся на месте? – спросил Уэстон.

– Посмотрим на черную магию в деле. Я лично боюсь до ужаса, да и ты тоже.

– Черной магии не существует, – заявил Уэстон. – Хотя постой! Дай-ка мне апельсин.

Уэстон быстро очистил его и вырезал из корки два кружка размером с пять шиллингов и два длинных белых клыка. Кружки он вставил себе в глаза, клыки – в уголки рта.

– Дух черной магии? – уточнил я.

– Он самый, – ответил Уэстон и замотался в длинный черный бурнус[23]. Даже при ярком свете лампы дух черной магии выглядел достаточно устрашающим.

– Я в черную магию не верю, зато остальные верят, – объяснил Уэстон. – Если понадобится положить конец происходящему, каким бы оно ни было, мы подорвем подлеца его же петардой. Идем. Кого ты подозреваешь? Вернее, о ком ты думал, когда делал подсознательное внушение Махмуту?

– То, что сказал Махмут, внушило мне мысли об Ахмете, – ответил я. Уэстон хохотнул, выразив тем самым скептицизм ученого, и мы отправились в путь.

Луна, как и говорил мальчик, оторвалась от горизонта и поднималась все выше, меняя цвет с тревожного красного, напоминающего зарево отдаленного пожара, на бледный рыжевато-желтый. Горячий ветер, дувший с юга уже не порывами, а непрерывно и со все нарастающей яростью, нес тучи песка и обжигающий жар. Верхушки пальмовых деревьев в саду покинутого отеля справа от нашего дома мотались из стороны в сторону, громко шурша сухими листьями. Кладбище располагалось на окраине деревни. Мы шли узкой улочкой меж глинобитных стен, и ветер долетал до нас лишь отголоском жара из-за закрытой печной дверцы. Время от времени по дороге проносился со свистом, перерастающим в громкое хлопанье, пылевой смерч, разбивался, словно волна о берег, о глинобитные стены или глыбину дома и рассыпался песчаным дождем. Когда мы вышли из деревни, жар и ветер, от которого песок скрипел на зубах, набросились на нас в полную силу. Это был первый летний хамсин года, и на мгновение я пожалел, что не отправился на север с туристами, перепелами и маркером, ибо хамсин продувает до мозга костей, превращая тело в трепещущую на ветру промокашку. По дороге нам никто не встретился, и единственное, что мы слышали, помимо свиста ветра, – вой собак, встревоженных луной.

Кладбище окружала высокая глинобитная стена. Укрывшись за ней, мы обсудили дальнейшие действия. Аллея тамарисков, рядом с которой располагалась могила, шла по центру кладбища. Если вскарабкаться на стену там, где к ней приближаются деревья, вой ветра поможет нам пробраться к могиле незамеченными – при условии, что там и впрямь кто‐то есть. Мы утвердили этот план и собрались уже приступать к его осуществлению, как вдруг вой ветра ненадолго стих, и в тишине мы услышали звук вгрызающейся в землю лопаты и повергший меня в дрожь крик ястреба-падальщика в пыльном небе над головой.

Две минуты спустя мы уже крались под сенью тамарисков туда, где был похоронен Абдул. Большие зеленые жуки, обитающие на деревьях, слепо носились вокруг и несколько раз врезались мне в лицо, стрекоча чешуйчатыми крыльями. Шагах в тридцати от могилы мы остановились и, осторожно выглянув из своего убежища под тамарисками, увидели силуэт человека, уже до пояса погрузившегося в свежую могилу, которую он откапывал. Уэстон, стоявший позади меня, надел атрибуты духа черной магии, чтобы быть готовым к любой чрезвычайной ситуации, и я, обернувшись, не удержался бы от крика, не будь у меня стальные нервы. А этот бессердечный лишь затрясся от беззвучного хохота и, придерживая глаза из корки апельсина рукой, знаком приказал мне двигаться вперед в гущу деревьев. И вот мы очутились в дюжине шагов от могилы.

Минут десять мы наблюдали за тем, как человек, вблизи оказавшийся Ахметом, делает свое нечестивое дело. Он был полностью обнажен, и его коричневая кожа, покрытая испариной от усилий, блестела в лунном свете. Время от времени Ахмет разговаривал сам с собой холодным неестественным голосом и несколько раз прерывался, чтобы перевести дыхание. Потом он принялся выгребать землю руками, а немного погодя разыскал в куче своей одежды веревку, спустился с ней в могилу и вскоре вновь выбрался наружу, держа в руках оба конца. Расставив ноги по обе стороны могилы, он с усилием потянул, и над землей появился край гроба. Ахмет подковырнул крышку, чтобы убедиться, что это нужная сторона, поставил гроб вертикально, вскрыл его, и мы увидели усохший труп Абдула, спеленатый, как младенец, белым саваном.

Я уже хотел вытолкнуть на сцену дух черной магии, как вдруг в моей памяти всплыли слова Махмута: «При нем черная магия, способная поднимать мертвых», – и меня охватило сильное любопытство, полностью подавившее отвращение и страх.

– Стой, – прошептал я Уэстону, – он будет использовать черную магию.

Ветер вновь на мгновение стих, и я опять услышал над головой крик ястреба, на этот раз ближе и, возможно, не одного.

Тем временем Ахмет размотал лицо Абдула и снял повязку, которой сразу после смерти подвязывают нижнюю челюсть и которую, по арабской традиции, не снимают при похоронах. Со своего места я увидел, как челюсть покойника отвисла, словно еще не скованная трупным окоченением, хотя он был мертв уже шестьдесят часов и ветер, дувший в нашу сторону, нес жуткий запах смерти. Несмотря на это, жгучее любопытство к тому, что мерзкий кладбищенский вор будет делать дальше, по-прежнему заглушало во мне все остальные чувства Тот, не обращая внимания на разверстый рот покойника, занимался своим делом.

Из лежавшей неподалеку груды одежды он выудил два маленьких черных кубика, которые теперь надежно сокрыты на илистом дне Нила, и энергично потер их друг о друга. Постепенно они загорелись слабым бледно-желтым светом, и руки Ахмета окутало дрожащее фосфоресцирующее сияние. Один из кубиков он положил в открытый рот трупа, а другой – себе в рот. Обняв покойника, словно в танце, он прижался губами к его губам и стал вдувать воздух в его легкие. Внезапно Ахмет отшатнулся, резко вздохнув не то от изумления, не то от страха, и замер в нерешительности. Кубик, который он положил покойнику в рот, оказался крепко зажат у того между зубами. После минутного колебания Ахмет выудил из кучи своей одежды нож, которым вскрывал крышку гроба. Держа его за спиной, другой рукой он не без усилий вынул изо рта покойника кубик и проговорил:

– Абдул, я твой друг и клянусь передать твои деньги Мухаммеду, если ты скажешь мне, где они.

Готов поспорить, что губы покойника дрогнули и веки затрепетали, словно крылья раненой птицы, но меня охватил такой ужас, что я не удержался от крика, и Ахмет резко обернулся. В следующий миг дух черной магии в полном облачении выступил из тени деревьев и предстал перед Ахметом. Несчастный на мгновение окаменел, а потом на дрожащих ногах ринулся бежать и упал в раскопанную могилу.

Сбросив глаза и зубы африта[24], Уэстон в гневе повернулся ко мне.

– Ты все испортил! Дальше могло начаться самое интересное… – Резко оборвав себя, он уставился на покойного Абдула, который выглянул из гроба, покачнулся и, дрогнув, рухнул на землю лицом вниз. Мгновение труп лежал неподвижно, а затем безо всякой видимой причины перевернулся на спину, уставившись открытыми глазами в небеса. Лицо его было покрыто пылью и свежей кровью. При падении он зацепился за гвоздь, порвав саван и скрытую под ним одежду, в которой умер, ибо арабы не обмывают мертвых. Сквозь дыру виднелось обнаженное правое плечо.

Не с первого раза Уэстону удалось выговорить:

– Я отправлюсь в полицию, если ты останешься здесь присмотреть за Ахметом, чтобы тот не сбежал.

Я наотрез отказался, и мы, накрыв труп гробом, чтобы защитить от ястребов, связали Ахмета его же веревкой и повезли в Луксор.

На следующее утро к нам заглянул Мухаммед.

– Я так и знал, что Ахмету было известно, где деньги! – торжествуя, заявил он.

– И где же они были?

– В маленьком кошельке, привязанном к плечу. Подлец уже запустил туда лапу. Глядите, – и он вынул из кармана кошелек. – Все здесь: двадцать английских банкнот по пять фунтов.

Мы пришли к несколько иному выводу. Даже Уэстон готов был признать, что Ахмет надеялся выведать у покойника секрет сокровищ, чтобы потом снова убить его и закопать. Однако это лишь предположение.

Другой факт, представляющий интерес в этой истории, – два подобранных нами на могиле черных кубика, исчерченные загадочными письменами. Как‐то вечером я положил их на ладонь Махмуту, когда он развлекал нас своим занятным «чтением мыслей». Мальчик в ужасе закричал, что явился дух черной магии, и я, хотя не был в том полностью уверен, все же счел безопасным выбросить их в Нил. Уэстон немного поворчал, утверждая, что хотел сдать их в Британский музей, однако не сомневаюсь, что он придумал это задним числом.

Кондуктор автобуса

Мы с Хью Грейнджером, моим другом, недавно вернулись после двухдневной поездки за город, где останавливались в доме со зловещей репутацией: предполагается, что там обитают особенно страшные и агрессивные привидения. Обстановка в нем соответствующая: якобинская архитектура, дубовые панели, длинные коридоры и высокие сводчатые потолки. Дом стоит в очень уединенном месте и окружен мрачным сосновым лесом, бормочущим в темноте. Все время, пока мы там гостили, за окнами бушевала буря с сильными юго-западными ветрами и ливнями, трубы днем и ночью стонали на разные голоса, неупокоенные души вели долгие беседы среди деревьев, а в окна беспрестанно кто‐то стучал.

Однако, несмотря на столь впечатляющие декорации, в которых, казалось бы, неизбежны сверхъестественные явления, ничего подобного не произошло. При этом надо прибавить, что мое состояние тоже прекрасно подходило для лицезрения или даже выдумывания видений и шумов, в поисках которых мы приехали в этот дом. Все время, что мы там провели, я находился в тревожном ожидании и обе ночи в ужасе пролежал без сна, боясь темноты, но еще больше – того, что могло обнаружиться при свете свечи.

После возвращения в город Хью Грейнджер заглянул ко мне на ужин, и беседа, естественно, вскоре коснулась этой увлекательной темы.

– Ума не приложу, зачем ты охотишься на призраков, – заметил Хью. – Все время, пока мы там были, ты стучал зубами и трясся от страха. Или тебе нравится бояться?

Хью, хотя и умен, в некоторых вопросах на удивление несообразителен.

– Ну конечно, я люблю бояться! – воскликнул я. – Чем страшнее, тем лучше. Страх – одно из самых захватывающих и насыщенных чувств. Когда боишься, забываешь обо всем.

– Так или иначе, то, что ни один из нас ничего не увидел, подтверждает мое давнее убеждение, – заявил Хью.

– И что же это за убеждение?

– Что эти явления исключительно объективны, а не субъективны, и состояние ума никак не влияет на восприятие, равно как окружение или обстоятельства. Взять Осбертон – он годами слывет домом с привидениями и, несомненно, имеет все необходимые атрибуты. Взять также тебя – нервы на пределе, боишься оглянуться или зажечь свечу, лишь бы не увидеть чего‐нибудь. Вот, кажется, нужный человек в нужном месте, если призраки субъективны.

Хью встал и зажег сигарету. Глядя на него, я уже готовился возразить, поскольку прекрасно помнил, как однажды по никому не известной причине этот высокий и широкий человек сделался дрожащим клубком расстроенных нервов. Как ни странно, именно в этот момент Хью впервые заговорил о том случае сам.

– Ты можешь возразить, что мне тоже не стоило ехать, потому что я уж точно неподходящий человек в неподходящем месте. Однако это не так. Ты, несмотря на все свои страхи и ожидания, ни разу не видел привидений. А я видел, хотя трудно придумать более невероятного кандидата. И пусть теперь мои нервы уже в порядке, тогда я едва не сошел с ума. – Он уселся в кресло. – Ты, конечно, помнишь то время, когда я очутился на грани сумасшествия. Теперь я, думается, полностью оправился и хочу объяснить тебе причину. Раньше я никому об этом не рассказывал – не мог. Притом ничего страшного как будто не произошло – напротив, мне явился весьма дружелюбный и полезный призрак. Однако явился он с другой стороны, из той таинственной тьмы, которой окутана жизнь.

Сначала вкратце хочу изложить тебе свою теорию насчет встреч с призраками, – продолжал Хью, – и лучше всего сделать это на примере. Представь, что ты, я и вообще все на свете смотрим в маленькое отверстие, проделанное в листе картона, который все время движется и вращается. Прямо вплотную к этому листу картона находится еще один, который тоже непрерывно движется, подчиняясь своим законам. В нем тоже есть отверстие, и, когда эти отверстия – то, через которое смотрим мы, и другое, ведущее в мир духов, – по счастливой случайности совпадают, мы смотрим насквозь и только тогда видим или слышим явления потустороннего мира. Для большинства людей эти отверстия не совпадают никогда, кроме как в час смерти, когда останавливают свое движение. Думаю, так мы и переходим в мир иной. Для некоторых эти отверстия относительно велики и постоянно оказываются друг напротив друга. Таковы, например, ясновидцы и медиумы. Но я, насколько мне известно, ни то ни другое и уже давно смирился с тем, что мне не суждено увидеть призраков. Вероятность того, что мое крошечное отверстие окажется напротив другого, не подлежала исчислению. Тем не менее это произошло и потрясло меня до глубины души.

Мне уже доводилось слышать подобную теорию, и, хотя Хью изложил ее весьма художественно, она ни в малейшей степени не убедительна и не имеет практического смысла. Может, все так, а может, и нет.

– Надеюсь, твой призрак оригинальнее твоей теории, – сказал я, возвращая его к теме.

– Думаю, да. Тебе судить.

Я подбросил в камин угля и поворошил его кочергой. По моему стойкому убеждению, у Хью большой талант рассказчика и склонность к драматизму, которая так необходима, чтобы рассказывать истории. Еще раньше я предлагал ему сделать это своей профессией: в трудные, как всегда, времена сидеть у фонтана на площади Пиккадилли и рассказывать прохожим сказки в арабском духе за вознаграждение. Я сознаю, что большинству людей не нравятся длинные истории; тем не менее для немногочисленных любителей обстоятельных повестей о пережитом, включая меня, Хью – идеальный рассказчик. Его теории и примеры мне безразличны, но вот рассказ о действительном происшествии я желаю услышать во всех подробностях.

– Будь добр, продолжай и не спеши, – велел я. – Краткость – сестра таланта, однако враг увлекательных историй. Я желаю знать, когда, где и как все произошло, чем ты обедал, где ужинал и так далее.

И Хью начал свой рассказ.

– Это было всего полтора года назад, двадцать четвертого июня. Если помнишь, я тогда сдавал квартиру и приехал из-за города погостить недельку у тебя. Мы поужинали вдвоем здесь…

– Неужели ты увидел призрака здесь? – перебил я. – В тесной кирпичной коробке на улице современного города?

– Я был здесь, когда его увидел, – ответил Хью, и я молча обхватил себя за плечи. – Мы поужинали вдвоем здесь, на Грэм-стрит, и я отправился на какой‐то прием, а ты остался дома. За ужином не появлялся твой слуга; когда я спросил, где он, ты ответил, что он болен, и довольно резко, как мне подумалось, сменил тему. Когда я уходил, ты дал мне ключ, и, вернувшись, я обнаружил, что ты уже лег спать. Мне пришло несколько неотложных писем, и я сразу взялся за ответы, а потом вышел, чтобы бросить их в почтовый ящик на другой стороне улицы. Следовательно, к себе я поднялся, думаю, довольно поздно.

Ты разместил меня на третьем этаже в передней комнате, выходящей окнами на улицу, которую, как мне представлялось, обычно занимал сам. Ночь была очень жаркой. Когда я шел на прием, светила луна, а на обратном пути небо затянули тучи, и в воздухе чувствовалась гроза. Мне очень хотелось спать. Улегшись, я заметил по теням на жалюзи, что открыто лишь одно окно, но, несмотря на духоту, поленился вставать, чтобы открыть второе, и тотчас уснул.

Не знаю, во сколько я проснулся, только рассвет еще не наступил, и никогда мне не приходилось слышать такой необыкновенной тишины. С улицы не доносился ни звук шагов, ни грохот колес – музыка повседневной жизни молчала. Проспать удалось едва ли больше двух часов, тем не менее я испытывал необыкновенную бодрость и ясность ума. Встать и открыть второе окно теперь не составляло труда. Я поднял жалюзи, распахнул створку и облокотился на подоконник, жадно дыша: мне почему‐то не хватало воздуха. Впрочем, даже за окном было довольно душно, и, хотя я, как ты знаешь, не особенно чувствителен к погоде, меня пронзил жуткий страх. Тщетно я пытался найти ему причину: вчерашний день прошел приятно, завтрашний обещал быть ничуть не хуже, и все же меня переполняла безотчетная тревога, а еще мне было жутко одиноко в этом предрассветном безмолвии.

Потом где‐то неподалеку раздался шум колес и цокот копыт: две лошади шли шагом и везли за собой некую повозку. Звук этот не рассеял чудовищного одиночества, которое я испытывал, – более того, каким‐то неясным образом приближающаяся повозка была связана с моей подавленностью.

Когда она наконец появилась в виду, я не сразу понял, что это такое. Постепенно стали различимы черные кони с длинными хвостами, влекущие стеклянный кузов с черной рамой. Это был катафалк. Пустой.

Он двигался по нашей стороне улицы и вскоре остановился у нашей двери. Тогда мне в голову пришло очевидное объяснение. За ужином ты сказал, что твой слуга болен, и не пожелал, как мне почудилось, вдаваться в подробности. Должно быть, он умер, и ты распорядился, чтобы за телом приехали ночью, – видимо, не желая, чтобы я об этом узнал. Эти мысли промелькнули у меня в уме в мгновение ока, и я не успел задуматься о том, насколько маловероятно такое объяснение, как произошло следующее.

Я все еще стоял, облокотившись на подоконник, и столь же мгновенно промелькнуло у меня в уме удивление тем, насколько хорошо я вижу все, а точнее, то одно, на что смотрю. Конечно, за облаками светила луна, и все же поразительно, как четко различимы были мельчайшие детали катафалка и убранства коней. Катафалком правил один человек. Кроме него, на улице никого не было. Его одежда тоже была различима во всех подробностях, а вот лица я не видел, так как смотрел сверху. Человек был одет в серые брюки, коричневые ботинки, черный жакет, застегнутый на все пуговицы, и соломенную шляпу. Через плечо у него был перекинут ремень – вероятно, от небольшой сумки. Он выглядел совершенно как… Ну скажи, на кого похоже мое описание?

– На кондуктора автобуса, – не задумываясь ответил я.

– Вот и я так подумал. Тут он поднял голову и посмотрел на меня. У него оказалось длинное узкое лицо, а на левой щеке – родинка, поросшая темными волосками, и все это было различимо так, будто он стоял при свете дня не больше чем в нескольких шагах от меня. Я долго рассказываю, но все произошло мгновенно, и я не успел задуматься, до чего не похоронно одет человек, правящий катафалком. А он приветственно коснулся шляпы и проговорил, указывая большим пальцем себе за спину: «Внутри одно местечко, сэр». Это было так дико, грубо и бестактно, что я отшатнулся, опустил жалюзи и почему‐то включил электрический свет, чтобы посмотреть, который час. Мои часы показывали полдвенадцатого.

Именно в тот момент я, пожалуй, впервые усомнился в природе увиденного. Погасив свет, я улегся в постель и задумался. Мы поужинали, я отправился на прием, вернулся, написал письма, поспал… Как же сейчас может быть полдвенадцатого? Или что это за полдвенадцатого?

Немедленно в голову пришло еще одно простое объяснение: у меня встали часы. Но нет – я слышал, как они тикают.

На улице вновь воцарилась тишина. С минуты на минуту я ожидал услышать приглушенные шаги на лестнице, медленные и осторожные под весом тяжелой ноши, однако в доме не раздавалось ни звука. Такая же гробовая тишина стояла и снаружи, где у двери ждал катафалк. Часы тикали и тикали, освещение в комнате изменилось, и я понял, что светает. Но почему же за ночь никто так и не вынес тело, а катафалк все еще стоит у двери?..

Я встал с постели и, содрогаясь, подошел к окну. Занимался рассвет, заливая улицу серебристым светом утра. Катафалк исчез. Я вновь взглянул на часы: четверть пятого. При этом я готов был поклясться, что с тех пор, как они показывали полдвенадцатого, прошло едва ли полчаса.

Тут я ощутил странное раздвоение, будто нахожусь в настоящем и одновременно в каком‐то другом времени. Наступило утро двадцать пятого июня, и улица была еще по-рассветному пуста. Однако совсем недавно, в полдвенадцатого, со мной говорил кучер катафалка. Что это за человек, откуда он явился? И что за время показывали тогда мои часы?..

Я убеждал себя, что все это мне приснилось. Но поверил ли я собственным словам? Признаюсь, нет.

За завтраком твой слуга не появился, не видел я его и днем. Наверное, появись он, я все тебе рассказал бы, а так оставалась вероятность, что это был настоящий катафалк с живым кучером, несмотря на его неестественную веселость и легкомысленный жест. Может быть, после встречи с ним я все‐таки заснул и проспал вынос тела. Поэтому я не стал тебе ничего говорить.

Рассказ Хью был на диво бесхитростен и прозаичен – ни тебе якобинского дома с дубовыми панелями, ни плачущих сосен за окном, – и именно отсутствие соответствующих атрибутов делало его особенно жутким. Тем не менее я почувствовал укол сомнения.

– Только не говори, что все это сон!

– Я не знаю, – ответил Хью. – Могу лишь сказать, что ощущалось это как совершенная явь. Так или иначе, конец у истории весьма странный.

Тем днем я вновь вышел из дома, и ни на минуту меня не покидало тревожное видение минувшей ночи. Всю дорогу мне сопутствовало ощущение незавершенности – словно часы пробили четыре четверти и я жду, когда же они пробьют час. Ровно месяц спустя я вновь приехал в Лондон на один день. Около одиннадцати часов я сошел с поезда на вокзале Виктория и на метро поехал на Слоун-сквер, чтобы узнать, дома ли ты и не пригласишь ли меня на обед. Утро было адски жаркое, и я собирался доехать до Грэм-стрит на автобусе от Кингс-роуд. Когда я вышел из метро, автобус как раз стоял на углу, однако второй этаж был полон, да и внутри первого все тоже, казалось, занято. Тут на ступеньке возник кондуктор, видимо собиравший плату в салоне. Он был одет в серые брюки, коричневые ботинки, черный жакет, застегнутый на все пуговицы, и соломенную шляпу, а через плечо был перекинут ремень, на котором висел компостер для билетов. Взглянув кондуктору в лицо, я узнал кучера катафалка с родинкой на левой щеке. Указывая большим пальцем себе за плечо, он произнес: «Внутри одно местечко, сэр».

При этих словах меня охватил отчаянный страх. Я вскричал: «Нет, нет!» – и замахал руками. В этот момент я находился не в настоящем, а в том прошлом, когда месяц назад выглянул из окна твоей комнаты перед рассветом. И теперь я знал, что мое крошечное отверстие в листе картона совпало с отверстием, ведущим в мир призраков. То, что я увидел тогда, теперь исполнялось и было несоизмеримо важнее тривиальных событий повседневности. Прямо на моих глазах свершалась работа высших сил, о которых мы так мало знаем. Дрожа крупной дрожью, я стоял на тротуаре и, когда автобус отъехал, увидел часы в окне почтового отделения напротив. Думаю, ты догадываешься, который час они показывали.

Остальное, пожалуй, не нуждается в объяснениях – ты наверняка уже все понял, если помнишь, что произошло на углу Слоун-сквер в конце позапрошлого июля. Автобус выехал на дорогу, чтобы обогнуть стоявший перед ним фургон, а с Кингс-роуд в это мгновение выскочил большой автомобиль, несущийся с чудовищной скоростью. На полном ходу он врезался в автобус, словно гвоздь в доску.

Помолчав, Хью закончил:

– Вот и вся история.

Охота в Ахналейше

Оба окна: одно – выходящее на Оукли-стрит, другое – на маленький задний дворик с тремя почерневшими от сажи кустами, изображающими собой сад, – были распахнуты с целью допустить в столовую какой-никакой воздух. Несмотря на это, стояла удушающая жара, потому что июль внезапно вспомнил, как полагается вести себя приличному маленькому лету. Жар источали стены дома, раскаленные булыжники мостовой, гигантское палящее солнце, чье золотое лицо милостиво улыбалось с небес от рассвета до заката. Ужин закончился, однако четверо вкушавших его не расходились.

Мейбл Армитейдж, чьему остроумию принадлежала формулировка насчет обязанностей приличного маленького лета, заговорила первой.

– Ах, Джим, даже не верю нашему счастью! Становится прохладно от одной лишь мысли о том, что всего через две недели все мы вчетвером окажемся в собственном охотничьем домике…

– Сельском, – поправил Джим.

– Ну я же не рассчитываю, что это Балморал [25]! В собственном охотничьем домике, с собственной, кофейного цвета рекой, где водится лосось, несущей свои бурные воды в наше собственное озеро.

Джим зажег сигарету.

– Мейбл, забудь об охотничьих домиках, о лососевых реках и озерах. Это сельский дом – довольно большой, хотя я предвижу, что мы все равно с трудом в нем поместимся. Река, о которой ты говоришь, – всего лишь маленькая речушка. Лосося там действительно встречали, однако, судя по тому, что я видел, тому нужно еще ухитриться в нее попасть, как нам придется ухищряться, чтобы поместиться в нашем сельском домике. А озеро – простой пруд.

Мейбл с бесцеремонностью, непростительной даже для младшей сестры, выхватила у меня из рук «Путеводитель по охотничьим угодьям Северной Шотландии» и, разгневанно тыча пальцем в своего мужа, зачла:

– «Ахналейш находится в одной из самых обширных и удаленных областей Сатерлендшира. Охотничий домик с охотничьими и рыболовецкими угодьями сдается внаем с двенадцатого августа до конца октября. Собственник предоставляет двух егерей, помощника для рыбалки, лодку на озере и собак. Арендатор может рассчитывать добыть около пятисот шотландских куропаток и пятисот голов различной дичи, включая серых куропаток, тетеревов, вальдшнепов, бекасов, косуль, а также кроликов в изобилии, особенно при охоте с хорьками. Из озера можно выловить несколько больших корзин кумжи[26], а при большом приливе – форель и порой лосося. В охотничьем домике предусмотрено…» Все, не могу больше – слишком жарко, а вы и так знаете продолжение. Сдается всего за триста пятьдесят фунтов!

Джим, терпеливо выслушав, спросил:

– Так и что же?

– А то, – ответила Мейбл, с достоинством вставая, – что это действительно охотничий домик с рекой, где водится лосось, и озером, как я и сказала. Пойдем, Мэдж, прогуляемся. Слишком жарко сидеть дома.

– Еще немного, и ты назовешь Бакстона мажордомом, – заметил Джим ей в спину.

Я вновь взял «Путеводитель по охотничьим угодьям Северной Шотландии», который сестра столь неуважительно вырвала у меня из рук, и лениво пролистал, сравнивая цену и достоинства Ахналейша с другими охотничьими домиками, сдающимися внаем.

– Между прочим, довольно дешево. Вот, скажем, другой дом того же размера и с такими же угодьями, а просят за него пятьсот фунтов. А вот еще один за пятьсот пятьдесят.

– Да, действительно дешево, – согласился Джим, наливая себе кофе. – Но, конечно, добираться очень далеко. Я три часа ехал из Лэрга со скоростью, немногим уступающей предельно разрешенной. Зато дешево, как ты и говоришь.

Надо сказать, что у Мэдж, моей жены, есть свои предубеждения. Одно из них – чрезвычайно дорогостоящее – предполагает, что любая дешевизна непременно объясняется скрытым недостатком, который обнаружится, когда будет уже слишком поздно. А скрытые недостатки дешевых домов – канализация и помещения для прислуги, точнее, ощутимое, так сказать, присутствие первой и отсутствие вторых. Я выдвинул предположение, что дешевизна связана с одним из двух.

– Нет, с канализацией все в порядке, я получил сертификат от инспектора, – возразил Джим, – а что до прислуги, то нашим людям будет там, пожалуй, даже удобнее, чем нам самим. Не представляю, почему так дешево.

– Возможно, охотничьи угодья переоценены? – предположил я.

Джим вновь покачал головой.

– Нет, в том‐то и странность. Они, наоборот, недооценены. По крайней мере, я часа два бродил по болотам, и они просто кишат зайцами, которых только одних можно добыть пять сотен голов.

– Зайцев? – переспросил я.

– Странно, да? – рассмеялся Джим. – И мне так подумалось. Да и сами зайцы чудные – огромные и очень темные… Господи, ну и жарища! Давай-ка тоже выйдем.

Как и сказала Мейбл, две недели спустя мы, измученные жарой в Челси, мчались на север, овеваемые бодрящим прохладным ветром. Дорога была превосходная, и неудивительно, что большой «нейпир»[27] Джима вновь мчался почти с предельной разрешенной скоростью. Слуги выехали одновременно с нами и сразу отправились на место, а мы высадились в Перте, на автомобиле доехали до Инвернесса и вот теперь, на второй день, близились к цели нашего путешествия. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь пустынной дороги. По меньшей мере на милю вокруг не было ни души.

Мы выехали из Лэрга в пять пополудни, рассчитывая прибыть в Ахналейш к восьми, однако нас преследовали неудачи: то двигатель забарахлил, то спустило колесо, пока наконец мы не остановились милях в восьми от места назначения, чтобы зажечь фары, так как вечером с запада принесло огромную тучу, лишившую нас ясных северных сумерек. Наконец мы двинулись дальше, пересекли, подпрыгивая, мост, и Джим объявил:

– Это мост через нашу лососевую реку, так что скоро будет поворот к дому – узкая дорожка справа. Можете гнать, Сефтон, – разрешил он водителю, – здесь мы не встретим ни души.

Я сидел спереди в восхитительном возбуждении от скорости и темноты. Наши фары отбрасывали на дорогу яркий круг света, впереди за которым все терялось во тьме, а по бокам свет отсекали корпуса фар, и нас окружала полнейшая чернота. Время от времени в освещенном круге мелькала какая‐нибудь живность. То птица, резко хлопая крыльями, спешила убраться с пути нашего сияющего монстра; то кролик, кормившийся у обочины, выскакивал на дорогу и тут же убегал обратно; а чаще заяц, выпрыгнув из темноты, мчался с нами наперегонки. Казалось, слепящий свет пугает зайцев и они, растерявшись, не могут свернуть с дороги. Не раз я ожидал, что мы вот-вот задавим одного из них, но в последний миг животное отчаянным прыжком успевало спастись. Очередной заяц выскочил едва ли не из-под колес, и я с изумлением отметил его огромный размер и черную шубку. Несколько сотен ярдов он мчался впереди нас, пытаясь оторваться от яркого пятна света, наконец, как и остальные, скакнул вбок, намереваясь скрыться в темноте, однако не успел, и автомобиль, резко подбросив нас, переехал беднягу. Сефтон сразу же затормозил – Джим принципиально требует всегда останавливаться и проверять, насмерть ли задавлено несчастное животное. Шофер спрыгнул со своего места и скрылся в темноте.

– Что это было? – спросил Джим, пока мы ждали.

– Заяц.

Бегом вернулся Сефтон.

– Да, сэр, насмерть. Я подобрал его.

– Зачем?!

– Подумал, вам будет интересно посмотреть. В жизни не видел таких больших зайцев, да к тому же черных.

Сразу после этого мы свернули на дорожку к дому и через несколько минут уже вошли внутрь. Дом этот нельзя было назвать ни охотничьим, ни сельским – настолько просторным, безупречно пропорциональным и хорошо обставленным он оказался, а сияющее довольством лицо Бакстона говорило о прекрасном состоянии помещений для прислуги. В холле с большим открытым камином стояли два темных книжных шкафа, полные серьезных книг, словно забытых каким‐нибудь ученым министром. Переодевшись к ужину раньше остальных, я спустился осмотреть библиотеку. Должно быть, некая смутная идея уже зрела в моем уме: едва заметив книгу Элвеса «Фольклор Северо-Западной Шотландии», я немедленно снял ее с полки и нашел в указателе статью о зайцах. Вот что в ней говорилось:

«Не только ведьмы, по поверьям, способны превращаться в животных… Предполагается, что мужчины и женщины, ничуть не подозреваемые в ведьмовстве, тоже могут обращаться некоторыми животными, в особенности зайцами… Таких, по местным поверьям, легко отличить по размеру и цвету, близкому к совершенно черному».

Следующим утром я вышел рано, охваченный острым желанием осмотреть новые края и горизонты, которое хорошо знакомо многим путешественникам. Местность преподнесла мне немалый сюрприз. Я воображал, что мы живем в безлюдном краю, а между тем едва ли в полумиле от нас, у основания крутого склона, на котором стоял наш комфортабельный сельский дом, бежала улица типичной шотландской деревушки, называвшейся, надо полагать, Ахналейш. Склон был так крут, что дорога до этой деревушки заняла бы немало времени. Если птица могла бы преодолеть полмили по прямой, то пешком расстояние составляло несколько сотен ярдов. Само существование деревушки стало для меня неожиданностью. Она насчитывала по меньшей мере четыре дюжины домов, а мы не видели поселений и вполовину таких людных с тех пор, как покинули Лэрг. Примерно в миле к западу лежал сияющий щит моря, а с другой стороны холма я без труда разглядел реку и озеро. Наш дом стоял словно на спине борова – со всех сторон к нему требовалось взбираться по склону. По шотландскому обыкновению, даже самый захудалый домишко непременно обсажен яркими цветами. Вот и по стенам нашего дома вились фиолетовый клематис и оранжевая настурция. Кругом царили спокойствие и домашний уют.

Я продолжил свою исследовательскую прогулку и изрядно опоздал к завтраку. В планах на день произошла небольшая заминка: главный егерь, Макларен, не явился, так как накануне вечером скоропостижно скончалась его мать, как объяснил нам второй егерь, Сэнди Росс. Неизвестно, чтобы она болела, однако вечером, собираясь уже ложиться в постель, она внезапно вскинула руки, вскрикнула, словно в испуге, и умерла. Сэнди, сообщивший мне эту новость после завтрака, был типичным шотландцем – медлительным, вежливым, застенчивым и неловким. Не успел он договорить (а мы стояли у черного хода), как из конюшен появился наш шофер – типичный проворный англичанин, – неся в руке черного зайца.

Увидев меня, Сефтон приветственно коснулся шляпы и пояснил:

– Несу показать зайчиху мистеру Армитейджу, сэр. Черная, как сажа! – И он повернулся, чтобы идти, но тут Сэнди Росс, при виде его ноши преобразившийся из медлительного вежливого шотландца в испуганного человека с бегающими глазами, спросил:

– Где же, позвольте узнать, вы нашли эту зайчиху, сэр?

Уже заинтригованный суевериями насчет черных зайцев, я поинтересовался:

– А почему вы хотите знать?

Сэнди усилием воли вновь придал себе вид медлительного шотландца.

– Да так, просто спросил. В Ахналейше на удивление много черных зайцев. – Потом любопытство все же взяло верх, и он спросил:

– Она встретилась вам у поворота на Ахналейш?

– Зайчиха? Да, мы нашли ее на дороге.

Сэнди отвернулся и проговорил:

– Вечно она там сидела…

По крутому склону, ведущему от Ахналейша к болотам, взбираются несколько засаженных вручную рощиц, и мы приятно провели утро за охотой, неторопливо переходя из одной в другую в сопровождении местных загонщиков, среди которых был и наш серьезный Бакстон. Мы добыли немало дичи, однако зайцев, которых Джим видел в таком изобилии, не встретили ни одного, пока наконец незадолго до обеда в одной из рощиц, шагах в сорока от того места, где он стоял, не показался очень крупный и темный заяц. Мгновение Джим колебался (он придерживается разумных взглядов насчет стрельбы по зайцам с большого расстояния или при сомнительных шансах) и все же вскинул ружье. Сэнди, который как раз возвращался, раздав указания загонщикам, стремительно подбежал и палкой ударил по стволам ружья снизу вверх, не дав Джиму выстрелить.

– Черный заяц! – вскричал Сэнди. – Вы подстрелите черного зайца?! Запомните: в Ахналейше зайцев не стреляют!

Никогда еще мне не приходилось видеть в человеке столь разительной и внезапной перемены. Сэнди выглядел так, будто только что спас от рук убийцы свою жену.

– А тут еще и болезнь, – с возмущением добавил он. – Бедняжкам хоть на час-другой вырваться из горящих от жара, задыхающихся тел! – Потом он взял себя в руки. – Прошу прощения, сэр. Я был огорчен – то одна беда, то другая, да еще черная зайчиха, которую вы вчера подобрали… опять я не о том. Так или иначе, зайцев в Ахналейше не стреляют.

Потрясенный, Джим не нашелся с ответом. Меня между тем весьма интересовала не только охота, но и фольклор, поэтому я возразил:

– Но, Сэнди, мы ведь взяли внаем охотничьи угодья Ахналейша, и нас никто не предупреждал, что нельзя стрелять зайцев.

Сэнди снова вскипел:

– А что нельзя стрелять детей и женщин, тоже не предупреждали?

Оглянувшись, я увидел, что загонщики, кроме Бакстона и слуги Джима, окружили нас кольцом и внимательно прислушиваются к разговору, пытаясь, судя по всему, в меру своего плохого знания английского уяснить, о чем спор. Время от времени они переговаривались по-гэльски, и это меня почему‐то особенно встревожило.

– Но как связаны зайцы Ахналейша с детьми и женщинами? – спросил я.

– Как бы там ни было, зайцев в Ахналейше не стреляют, – твердо повторил Сэнди и повернулся к Джиму. – На этом охотничий лес заканчивается, сэр, мы обошли все.

Охота выдалась весьма удачной: Джим добыл косулю (другая должна была пасть от моей руки, однако выстояла и убежала), мы настреляли дюжину тетеревов, четырех голубей, шесть пар шотландских куропаток (и это лишь для затравки – ведь мы даже не выбирались на болота), около тридцати кроликов и четыре пары вальдшнепов. Притом все было добыто в рощах вокруг дома. Дальше мы идти не планировали, так как наши дамы потребовали днем обучить их рыбной ловле, чтобы они тоже не скучали. Сэнди отлично управился с охотой – обойдя кругом, мы закончили в паре сотен ярдов от дома без нескольких минут два.

Мы с Джимом обменялись взглядами, и он, не возвращаясь к вопросу о зайцах, ответил Сэнди:

– Что ж, это была отличная охота, и на сегодня мы закончим. Пожалуйста, расплачивайтесь с загонщиками каждый вечер и сообщайте мне сумму. Доброго утра, господа!

Едва мы повернули к дому, как Сэнди и загонщики зашептались, встав в кружок. Джим проговорил:

– Все это больше в твоем духе, чем в моем. Я предпочитаю охотиться на зайцев, а не слушать небылицы о том, почему это запрещено. Что вообще произошло?

Я пересказал то, что вычитал вчера в книге Элвеса.

– Что же, они воображают, будто вчера мы насмерть сбили старушку, а сегодня я собирался убить еще кого‐то? – возмутился Джим. – Где гарантия, что завтра они не объявят кроликов своими тетушками, вальдшнепов – дядюшками, а куропаток – детьми? В жизни не слышал большей чепухи. Завтра же отправляемся за зайцами! К черту куропаток! Закроем заячий вопрос раз и навсегда.

К этому моменту Джим впал в состояние типичного англичанина, почуявшего угрозу своим правам. Он взял внаем охотничьи угодья Ахналейша, на которых водятся зайцы – да, сэр, зайцы! – и, если он желает стрелять зайцев, его не остановят ни папская булла, ни королевский указ.

– Тогда будет скандал, – заметил я. Джим презрительно фыркнул.

За обедом разъяснились непонятные слова Сэнди о болезни, которые я успел позабыть.

– Только вообразите, эта ужасная инфлюэнция добралась и досюда! – воскликнула Мэдж. – Мы с Мейбл сегодня утром ходили в деревню – ах, Тед, там есть совершенно чудесная лавка, где продается что угодно, от макинтошей до мятных пастилок!.. Так вот, в лавке мы видели больного ребенка, у которого явно был сильный жар. Мы спросили, и нам ответили, что это «болезнь», а больше они ничего не знают. Но, судя по тому, что описала женщина, это, несомненно, инфлюэнция: внезапный жар и все прочее.

– Тяжелая? – спросил я.

– Да. Уже несколько стариков умерли от последовавшей пневмонии.

Надо сказать, что я, как англичанин, тоже имею представление о своих правах и, как правило, стараюсь на них настоять, если их преднамеренно ограничивают. Однако, если дикий бык пожелает воспрепятствовать моей прогулке по полю, я не буду стоять на своем, а обойду его стороной, поскольку не имею никакой здравой надежды убедить быка в том, что конституция моей страны дает мне право беспрепятственно гулять по этому полю. Днем, пока мы с Мэдж плавали по озеру, в те моменты, когда я не выпутывал заброшенную ею блесну из ее прически или своего пальто, я обдумывал наше положение в связи с зайцами и обитателями Ахналейша. Сравнение с быком и полем отражало его вполне точно. Джим имел право на охоту в Ахналейше и в том числе, несомненно, на отстрел зайцев – точно так же, как он имел право совершить прогулку по полю, на котором пасется дикий бык. А спорить с быком, на мой взгляд, было бы не более безнадежно, чем пытаться убедить местных жителей, что зайцы – всего лишь зайцы (как оно, несомненно, и есть), а не воплощение их друзей и родных. Между тем обитатели Ахналейша, со всей очевидностью, были убеждены в обратном, и потребовался бы не получасовой разговор, а основательное образование на протяжении нескольких поколений, чтобы они сочли это суеверием, не говоря уже о том, чтобы вовсе позабыть. В настоящее же время это было отнюдь не суеверие. Ужас и изумление, выразившиеся на лице Сэнди, когда Джим вскинул ружье, явно свидетельствовали о том, что для местных перевоплощение людей в зайцев настолько же очевидно и неоспоримо, как для нас – понимание того, что в зайцах не воплощается ничей дух. При этом в деревне бушевала опасная инфлюэнция, а Джим собирался устроить завтра охоту на зайцев. Что‐то будет…

Вечером в курительной Джим кипел возмущением.

– Но что, скажи на милость, они могут сделать? Что толку какому‐нибудь старому дурню из Ахналейша утверждать, будто я подстрелил его внучку, когда он даже не сможет предъявить присяжным труп? Что он – скажет, будто мы съели тело, но у него осталась кожа в доказательство? А какая кожа? Заячья! Фольклор – это, конечно, замечательно, прекрасная тема для разговора в отсутствие других, но только не говори мне, что он может иметь хоть какое‐то значение в практической жизни. Что они могут сделать?

– Они могут нас пристрелить, – заметил я.

– Осторожные, богобоязненные шотландцы пристрелят нас за охоту на зайцев?

– Во всяком случае, это не исключено. Впрочем, я не думаю, что тебе удастся поохотиться на зайцев.

– Это еще почему?

– Потому что ты не сможешь привлечь ни егеря, ни загонщиков из местных. Придется вам идти с Бакстоном и твоим слугой.

– Тогда я уволю Сэнди! – отрезал Джим. – А жаль: дело свое он знает. И завтра его делом будет гнать для нас зайцев, – добавил он, вставая. – Или ты струсил?

– Струсил, – подтвердил я.

Разговор следующим утром вышел коротким. Перед завтраком мы с Джимом вышли прогуляться и обнаружили у черного хода молчаливого почтительного Сэнди, а за его спиной – дюжину местных ребят, которые накануне были нашими загонщиками.

– Доброе утро, Сэнди! Сегодня мы охотимся на зайцев, – объявил Джим. – Полагаю, их полно в ущельях выше по склону. Сможете собрать еще дюжину загонщиков?

– Охоты на зайцев здесь не будет, – тихо ответил Сэнди.

– Я дал вам распоряжение, – сказал Джим.

Сэнди повернулся к загонщикам и что‐то проговорил по-гэльски. В следующее мгновение двор опустел – все они прыснули вниз по склону в Ахналейш, лишь один ненадолго задержался, размахивая руками, – должно быть, подавал некий сигнал людям в деревне. Сэнди повернулся к нам и спросил:

– Где же теперь ваши загонщики, сэр?

На миг я испугался, что Джим его ударит. Тем не менее тот удержался и проговорил:

– Вы уволены.

Итак, об охоте на зайцев не могло быть и речи: у нас не осталось ни загонщиков, ни егеря, учитывая, что главный егерь Макларен взял отгул ради похорон матери. Джим, одновременно и разгневанный, и пораженный столь внезапным и дисциплинированным неповиновением, заявил, что готов поспорить: к завтрашнему утру они все вернутся. Тем временем почта, которая должна была прибыть к завтраку, до сих пор отсутствовала, хотя четверть часа назад Мейбл видела на дороге почтовую телегу. Потрясенный неожиданной мыслью, я бросился к краю склона, на котором стоял дом, и убедился, что моя догадка верна: почтовая телега возвращалась в деревню, не доставив нам писем.

Я вернулся в столовую. Дальше все пошло наперекосяк: хлеб подали черствый, молоко несвежее. Призванный к ответу Бакстон объяснил, что ни молочник, ни булочник не явились.

С точки зрения фольклора все это было восхитительно.

– К вашему сведению, в числе небылиц есть такая штука, как табу. Это значит, что никто не будет нас ничем снабжать, – объяснил я.

– Друг мой, полузнание хуже незнания, – заметил Джим, зачерпывая варенье.

Я рассмеялся.

– Ты злишься, потому что опасаешься поверить.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Джим. – Но кто бы мог подумать, что в этом есть хоть доля истины… А, черт! Да не может такого быть! Заяц есть заяц.

– Если только он не твой кузен.

– Тогда я отправлюсь стрелять кузенов в одиночку, – заявил Джим.

В свете последовавших событий рад сказать, что мы его отговорили и вместо этого он отправился с Мэдж на реку рыбачить. А я, признаюсь, засел на все утро в густых кустах на краю крутого склона над Ахналейшем, вооружившись полевым биноклем, чтобы наблюдать за происходящим в деревне. Вид был почти как с аэростата: улица и выстроившиеся вдоль нее дома простирались передо мной, как карта.

Сначала были похороны – надо думать, матери Макларена, – на которых присутствовала, по-моему, вся деревня. После похорон люди не вернулись к работе, а продолжали гулять по улице, словно в день субботний. Сбившись в группки, они о чем‐то разговаривали. Время от времени группки распадались и перетекали одна в другую, но ни на поле, ни домой никто не уходил. Незадолго до обеда мне в голову пришла еще одна мысль, и я спустился, чтобы ее проверить. Все, кого я встречал, включая Сэнди, поворачивались ко мне спиной, а разговоры умолкали, едва я подходил ближе. Тем не менее наблюдалось некое движение, и скоро я понял его причину: люди не желали оставаться на улице, пока там нахожусь я, и прятались по домам.

В конце улицы стояла, судя по всему, та «чудесная лавка», о которой нам поведали вчера. Из открытой двери выглядывал ребенок. Я планировал что‐нибудь купить и завязать разговор, однако не успел дойти до лавки, как внутри показался мужчина, втащил ребенка внутрь, захлопнул дверь и запер ее на замок. Тщетно я стучал и звонил – изнутри доносился лишь детский плач.

Улица, еще недавно столь многолюдная, совершенно опустела. Не вейся над трубами дымок, можно было бы вообразить себя в давно заброшенной деревне. Стояла гробовая тишина, и все же я не сомневался, что из каждого дома за мной наблюдают недоверчивые, ненавидящие глаза, хотя в окнах не показывалось ни души. Мне стало жутковато. Знать, что за тобой наблюдают невидимые глаза, и без того не слишком приятно, а понимать, что эти глаза смотрят на тебя с ненавистью, и вовсе не внушает спокойствия. Поэтому я вернулся к себе на холм и снова засел в кустах. Улица вновь заполнилась людьми.

Мне сделалось не по себе. Табу явно вступило в силу и работало весьма эффективно, если учесть, что с тех пор, как Сэнди отдал приказ, к нам не приблизилась ни единая душа. Тогда какова же цель этих собраний и переговоров? Что еще нам грозит? День принес ответ.

Около двух часов совещания наконец завершились, и все разошлись, будто бы по своим делам, причем странным образом в деревне не осталось вовсе никого: женщины и дети тоже покинули ее группками по двое-трое. Придя к поспешному выводу, что они возвращаются к своей обычной работе, я наблюдал за ними без особого интереса. Какая‐то женщина с девочкой принялись собирать сухой вереск, что само по себе было вполне здравым занятием. Переводя бинокль с одной группки на другую, я вскоре обнаружил, что все они заняты одним делом: собирают сушняк на растопку. На растопку…

Тут мне в голову пришла невероятная догадка – поначалу смутная, затем все более очевидная. Спешно покинув свой наблюдательный пост, я отправился на реку, разыскал Джима и объяснил ему, что это все, по моему мнению, значит. Думаю, в результате он стремительно продвинулся по пути к вере в то, что фольклор очень даже может влиять на практическую жизнь. Так или иначе, уже четверть часа спустя мы с шофером на полной скорости мчались в Лэрг под предлогом покупки новой блесны местного производства.

Рассказывать о моих подозрениях дамам мы не стали – паника нам была ни к чему. Мы договорились, что вечером Джим подаст мне тайный знак. Если мои предположения оправдаются, он зажжет свечу на моем окне, и я увижу этот сигнал, возвращаясь в темноте из Лэрга.

Пока мы летели – иначе и не назовешь ход такого большого автомобиля – в Лэрг, я еще раз все обдумал. Несомненно, хворост и растопка предназначены для того, чтобы обложить наш дом и устроить пожар. Сделано это будет, конечно, под покровом темноты, когда мы все уляжемся спать. Джим согласился с моей интерпретацией; оставалось выяснить, согласится ли с ней полиция Лэрга, и именно ради этого я теперь мчался туда.

Едва оказавшись на месте, я немедленно изложил мою версию начальнику полиции, ничего не упустив и, думаю, не преувеличив. С каждым моим словом его лицо приобретало все более серьезное выражение.

– Да, сэр, вы правильно поступили, что приехали. Народ в Ахналейше самый суровый и дикий во всей Шотландии. Но от заячьей охоты вам в любом случае следует отказаться, – добавил он, берясь за телефонную трубку. – Я возьму пятерых людей, и мы отправимся с вами через десять минут.

План нашей кампании был очень прост: мы оставим автомобиль на удалении от Ахналейша и, если в окне моей комнаты будет знак, подкрадемся с разных сторон, чтобы окружить дом. Нетрудно будет пробраться незамеченными через растущие вокруг рощи и затаиться среди деревьев, чтобы наблюдать за укладкой хвороста и растопки. Мы дождемся того, кто попытается их поджечь. Если таковой появится, его сразу окликнут и возьмут на прицел.

Итак, около десяти часов вечера мы высадились и прокрались к дому. В окне моей комнаты горел свет. Кругом было тихо. Оружия у меня не было, и моя миссия исчерпывалась тем, чтобы разместить людей на выгодных позициях вокруг дома. После этого я вернулся к начальнику полиции, сержанту Дункану, занявшему пост на углу садовой изгороди, и мы принялись ждать.

Сколько времени продолжалось наше ожидание, сказать трудно, но чудилось, целую вечность. Время от времени ухала сова, порой кролик выскакивал из укрытия полакомиться вкусной травкой на газоне. Небо затянуло тучами, и на их фоне дом смотрелся черным пятном с полосками освещенных окон. Одна за другой эти полоски исчезли, на смену им зажглись окна наверху, а через некоторое время погасли и они. Дом затих и не подавал признаков жизни. Все произошло внезапно. Я услышал хруст гравия на тропинке, увидел свет фонаря, и Дункан прокричал:

– Не двигаться! Одно движение – и я стреляю! Ты у меня на прицеле.

Я засвистел в свисток, прибежали остальные полицейские, и менее чем через минуту все было кончено. Задержанный оказался Маклареном.

– Своей адской повозкой они убили мою мать, которая сидела, бедная душа, на дороге и никого не трогала! – заявил он, считая это достаточным основанием для того, чтобы сжечь нас заживо.

Попасть в дом удалось не сразу: заговорщики серьезно подошли к делу и замотали все окна и двери проволокой.

Хотя мы арендовали Ахналейш на два месяца, у нас не было желания сгореть дотла или расстаться с жизнью другим путем. Мы жаждали не расправы над главным егерем, а мира, бесперебойных поставок и загонщиков. Поэтому мы были готовы отказаться от охоты на зайцев и отпустить Макларена. Состоявшийся на следующее утро совет урегулировал эти вопросы, и на протяжении последующих двух месяцев отношения между нами оставались самыми что ни на есть дружескими, а обстановка – исключительно приятной.

Но если кто‐нибудь еще сомневается, как Джим, что небылицы могут влиять на практическую жизнь, предлагаю этому человеку отправиться в Ахналейш поохотиться на зайцев.

Как страх покинул длинную галерею

Особняк Черч-Певерил столь густонаселен и часто посещаем призраками, как зримыми, так и слышимыми, что никто из членов семейства, обитающего на полутора акрах площади под его зелено-медными крышами, не воспринимает сверхъестественное всерьез. Для Певерилов явление призрака – событие не более знаменательное, чем визит почтальона для обитателей простых домов. И тот и другой приходят практически каждый день, появляются на дорожке, ведущей к дому (или в других местах), стучат (или производят иной шум). Я, когда гостил в этом доме, был свидетелем того, как нынешняя миссис Певерил, дама довольно близорукая, за вечерним кофе после ужина сказала дочери, вглядываясь в сумерки:

– Боже, не Голубая ли это Дама сейчас скрылась в кустах? Надеюсь, она не напугает Фло. Свистни Фло, милая.

(Следует пояснить, что Фло – младшая и самая любимая из целой своры такс.)

Бланш Певерил небрежно свистнула и захрустела сахаром, скопившимся на дне кофейной чашечки.

– Родная, Фло не такая дурочка, чтобы испугаться, – заметила она, покончив с сахаром. – А что до бедной тетушки Барбары – она невероятно скучная! Всякий раз выглядит так, будто хочет что‐то сказать, но когда я спрашиваю: «Что такое, тетя Барбара?» – не говорит ни слова, лишь указывает куда‐то в направлении дома. Полагаю, несколько сотен лет назад она хотела в чем‐то признаться, да только уже сама забыла в чем.

Тут Фло с радостным лаем выбежала из кустов и принялась, виляя хвостом, скакать вокруг места, на котором лично я не видел ровным счетом ничего.

– Глядите-ка, Фло с ней подружилась! – воскликнула миссис Певерил. – И зачем только она носит этот дурацкий голубой…

Как можно заметить, пословица «чем ближе знаешь, тем меньше уважаешь» верна даже в отношении сверхъестественных явлений. Впрочем, Певерилы отнюдь не презирают своих привидений, поскольку это восхитительное семейство не презирает вообще никого, кроме тех, кто открыто заявляет о своем равнодушии к охоте, гольфу или катанию на коньках. А раз привидения когда‐то были членами семьи, надо полагать, все они, даже несчастная Голубая Дама, в свое время отдавали предпочтение спорту на свежем воздухе. Как следствие, нынешние Певерилы не испытывают к ним презрения и прочих недобрых чувств – лишь жалость.

Более того, одного из призрачных предков, который сломал шею, пытаясь покорить лестницу верхом на чистокровном жеребце, после того как совершил некое чудовищно жестокое деяние в саду, они особенно любят, и Бланш сияет, когда поутру у нее есть повод сообщить, что господин Энтони ночью «очень шумел». Он (помимо того, что был отвратительным головорезом) пользовался огромной популярностью в округе, и Певерилов радует, что по сей день господин Энтони демонстрирует столь исключительную жизненную силу.

Разместить гостя в спальне, которую часто навещают покойные члены семьи, считается у Певерилов комплиментом: это означает, что его сочли достойным лицезреть благородных злодеев прошлого. И вот вас провожают в комнату, увешанную гобеленами или снабженную сводчатым потолком, но не оснащенную электрическим освещением, и сообщают, что время от времени у прапрапрабабушки Бриджет бывают некие дела вблизи камина, однако лучше с ней не заговаривать, или что господина Энтони здесь будет слышно «до жути хорошо», если среди ночи ему вздумается покорять парадную лестницу. С тем вы и остаетесь готовиться ко сну, дрожащими руками раздеваясь и до последнего не задувая свечей. В величественных спальнях гуляют сквозняки, колышутся, вздымаясь и опадая, мрачные гобелены, и свет свечей играет на очертаниях охотников или воинов, преследующих добычу. Потом вы ложитесь в постель, бескрайнюю, как пустыня Сахара, и молитесь, ожидая дня, словно моряки, плывшие со святым Павлом [28]. При этом вы сознаете, что Фредди, Гарри, Бланш, а возможно, даже миссис Певерил вполне способны переодеться призраками и производить пугающие звуки под дверью, чтобы вы, открыв ее, узрели нечто невообразимо ужасное.

Лично я утверждаю, что у меня некий порок сердечного клапана, а потому бестревожно сплю в новом крыле, куда тетушка Барбара, прапрапрабабушка Бриджет и господин Энтони не захаживают. Что касается прапрапрабабушки Бриджет, я запамятовал подробности, однако несомненно то, что она перерезала глотку какому‐то дальнему родственнику, а затем вспорола себе живот секирой, побывавшей в битве при Азенкуре. До этого прапрапрабабушка Бриджет вела весьма распутную жизнь, полную изумительных происшествий.

Но есть в Черч-Певериле призрак, над которым члены семьи никогда не смеются, к которому не питают дружеского интереса и о котором упоминают лишь ради безопасности своих гостей. Строго говоря, это не один призрак, а два – двое очень маленьких близнецов. К ним в семействе Певерил относятся крайне серьезно, и не без причины. История их, как поведала мне миссис Певерил, такова.

В 1602 году – последнем году правления королевы Елизаветы – некто Дик Певерил был в большом фаворе при дворе. У него имелся брат – Джозеф Певерил, тогдашний владелец родового дома и земель, который двумя годами ранее, в почтенном возрасте семидесяти четырех лет, стал отцом мальчиков-близнецов, первых его наследников. Известно, что пожилая королева-девственница сказала красавцу Дику, бывшему почти на сорок лет младше брата: «Жаль, что не вы хозяин Черч-Певерила», – и эти слова, вероятно, заронили в его душу страшное намерение. Как бы то ни было, красавец Дик, на более чем должном уровне поддерживавший злодейскую репутацию рода, отправился в Йоркшир, где обнаружил, что его брат Джозеф очень удачно получил апоплексический удар из-за длительной жары, вызвавшей необходимость утолять жажду большим количеством вина, и скончался, пока Дик, одержимый бог весть какими мыслями, ехал на север. Так и вышло, что в Черч-Певерил он прибыл как раз к похоронам брата, на которых держался со всем приличествующим случаю почтением, а после остался на день-другой, чтобы выразить надлежащее сочувствие овдовевшей невестке – робкой даме, совсем не созданной общаться с такими хищниками.

На вторую ночь своего визита красавец Дик совершил то, о чем Певерилы сожалеют по сей день. Он вошел в комнату, где спали близнецы с кормилицей, и тихо задушил во сне эту последнюю, а потом взял детей и бросил их в камин, отапливающий длинную галерею. Жара, стоявшая вплоть до смерти Джозефа, внезапно сменилась суровыми холодами, и в камине вовсю пылала огромная поленница. Дик устроил в ее центре своего рода камеру для кремации и затолкал туда близнецов обутыми в сапоги ногами. Малыши едва научились ходить и не сумели выбраться из пылающей топки. Говорят, красавец Дик смеялся, подбрасывая дровишек в камин.

Так он стал хозяином Черч-Певерила, избежав кары за свое преступление. Впрочем, кровавым наследством Дик наслаждался не дольше года. На смертном одре он исповедовался, но дух его расстался с плотью раньше, чем священник успел отпустить ему грехи.

С той самой ночи в Черч-Певериле появились два призрака, которые навещают дом и по сей день. В семье о них говорят редко, вполголоса и с серьезным лицом. Всего час или два спустя после смерти Дика один из слуг, проходя мимо двери, ведущей в длинную галерею, услышал взрыв веселого и одновременно зловещего смеха, который, как он надеялся, больше никогда не прозвучит в доме. С холодным мужеством, которое так сродни смертельному ужасу, он открыл дверь и вошел, рассчитывая увидеть некое воплощение того, чье мертвое тело лежало внизу. Вместо этого он увидел две маленькие фигурки в белых платьицах, неуверенно шагающие к нему по залитому лунным светом полу и держащиеся за руки.

Сиделки, бдевшие при покойнике этажом ниже, прибежали наверх, напуганные громким ударом, и обнаружили храбреца лежащим на полу в корчах ужаса. Лишь перед рассветом он очнулся, рассказал, что произошло, а потом вскрикнул, указывая побелевшим пальцем на дверь, и умер.

В последующие пятьдесят лет странная и жуткая легенда о близнецах укрепилась и обросла подробностями. Их появления, к счастью для обитателей дома, были чрезвычайно редки: на протяжении этого срока близнецов видели всего четыре или пять раз. Всегда они являлись ночью, между закатом и рассветом, все в той же длинной галерее, неизменно в образе малышей, едва научившихся ходить. И всякий раз тот, кому не посчастливилось их увидеть, умирал скоропостижной или ужасной смертью, а иногда и то и другое сразу. Иногда бедняге случалось прожить несколько месяцев, однако счастлив был тот, кто умирал за считаные часы, как слуга, увидевший близнецов впервые.

Куда страшнее оказалась судьба некой миссис Кэннинг, которая имела несчастье увидеть их в середине следующего века, а точнее в 1760 году. К тому времени часы и место их появления были хорошо известны, и гостям наказывали не приближаться к длинной галерее с заката до рассвета. Однако миссис Кэннинг, исключительно умная и красивая женщина, поклонница и друг знаменитого скептика, мсье Вольтера, намеренно ночь за ночью отправлялась в длинную галерею, несмотря на все протесты. Четыре ночи прошли без событий, но на пятую ее желание исполнилось: дверь в середине галереи отворилась, и оттуда вышли, неуверенно ступая, невинные проклятые малыши. Увидев их, несчастная не только не испугалась, а даже посмеялась над ними, заявив, что деткам пора возвращаться в камин. Ничего не ответив, те с плачем отвернулись от нее и сразу же исчезли. Миссис Кэннинг поспешила вниз, где ждали хозяева и гости дома, и, торжествуя, объявила, что видела обоих и должна немедленно написать мсье Вольтеру о том, как разговаривала с привидениями, – то‐то он посмеется! Однако, когда несколько месяцев спустя до него дошла полная история, он отнюдь не смеялся.

Миссис Кэннинг считалась одной из величайших красавиц своего времени и в 1760 году находилась в самом расцвете своей прелести. Главным предметом ее красоты, если возможно выделить что‐то одно в столь совершенном целом, был поразительный цвет и сияние кожи. Миссис Кэннинг недавно минуло тридцать, но, несмотря на все излишества жизни, ее кожа оставалась столь же белоснежной и румяной, как в юности, и она, в отличие от остальных женщин, не чуралась яркого дневного света, который лишь подчеркивал великолепие ее лица. Неудивительно поэтому, что миссис Кэннинг пришла в отчаяние, когда однажды утром, около двух недель спустя после странной встречи в длинной галерее, обнаружила у себя на левой щеке, в одном-двух дюймах под бирюзово-голубым глазом, маленькое серое пятнышко на коже размером с трехпенсовую монетку. Тщетно она применяла свои обычные умывания и притирания, тщетны были усилия ее врача и мастерицы косметических ухищрений.

Целую неделю миссис Кэннинг провела в уединении, мучимая одиночеством и непривычными снадобьями, однако по истечении этого срока не получила никакого утешения: напротив, проклятое серое пятнышко стало вдвое больше. Затем безымянная болезнь получила новое, чудовищное развитие. Из середины серого пятна распространились зеленовато-серые чешуйки, похожие на лишайник, а на нижней губе появилось еще одно пятно. Оно вскоре тоже покрылось чешуйками, а однажды утром, открыв глаза навстречу новому дню страданий, миссис Кэннинг обнаружила, что видит весьма нечетко. Подбежав к зеркалу, она закричала от ужаса: из-под верхнего века за ночь пробился грибообразный отросток, нити которого спускались вниз до самого зрачка. Вскоре после этого болезнь перекинулась на язык и горло, растительность перекрыла дыхательные каналы, и смерть от удушья стала благословенным освобождением от страданий.

Нечто еще более ужасное произошло с неким полковником Блэнтайром, который выстрелил в близнецов из револьвера. О подробностях его страданий я умолчу.

Как следствие, этих призраков Певерилы воспринимают весьма серьезно и каждого гостя по прибытии в дом предупреждают, что входить в длинную галерею после наступления темноты запрещено под каким бы то ни было предлогом. Однако днем это очаровательное помещение, которое заслуживает описания не только потому, что дальнейшая история требует понимания его географии. Длина галереи составляет полные восемьдесят футов, освещают ее шесть высоких окон, выходящих в сад за домом. Одна дверь открывается на площадку главной лестницы, а другая, примерно посередине галереи, напротив окон, ведет на заднюю лестницу и в комнаты слуг, которые регулярно ходят через галерею, чтобы попасть в комнаты на первом этаже. Именно из этой двери вышли навстречу миссис Кэннинг близнецы, и в других случаях они появлялись там же, поскольку комната, из которой забрал их красавец Дик, располагается наверху задней лестницы. Дальше в глубине галереи находится камин, в который Дик бросил близнецов, а заканчивается она большим эркером, выходящим на главную аллею. Над камином мрачным символом висит приписываемый кисти Гольбейна портрет Дика в расцвете бесстыжей красоты молодости, а стена напротив окон увешана другими портретами большой ценности. Днем это самая часто используемая гостиная в доме – в такое время те, другие, посетители в ней не появляются и не звучит грубый веселый смех красавца Дика, который иногда слышат после наступления темноты проходящие по лестнице. При звуках этого жестокого веселья Бланш не радуется, а затыкает уши и спешит прочь.

Тем не менее днем в длинной гостиной всегда людно, и совсем не зловещий смех звучит в ее стенах. Жарким летом гости сидят в глубоких оконных нишах, а когда зима протягивает к окнам холодные пальцы и дует морозным ветром на свои оледеневшие ладони, все собираются вокруг камина и весело болтают, сидя группками на диванах, креслах, спинках кресел и даже на полу. Не раз мне доводилось проводить время в длинной галерее долгими августовскими вечерами вплоть до ужина, однако если кому‐нибудь хотелось задержаться подольше, непременно звучало предупреждение: «Близится закат, не пора ли идти?» Короткими осенними днями здесь часто подавали чай, и порой, даже в разгар шумного веселья, миссис Певерил, взглянув в окно, объявляла: «Мои дорогие, уже очень поздно. Продолжим дурачиться внизу, в зале». После этого и хозяева, и гости, до сих пор так весело болтавшие, неизменно умолкали и тихо покидали галерею, будто услышав дурные вести. Однако духу Певерилов (живых) несвойственно уныние, и мрачные мысли о красавце Дике и его деяниях развеиваются с удивительной быстротой.

В прошлом году после Рождества в Черч-Певериле, как всегда, гостила большая, молодая и чрезвычайно веселая компания в ожидании бала, который миссис Певерил неизменно устраивала 31 декабря, в канун Нового года. Был полон не только дом, но и большая часть номеров в гостинице «Певерил-Армз». Охота в последние несколько дней не шла из-за сильного безветренного мороза, однако и дурное безветрие приносит хорошие вести (да простится мне эта сомнительная метафора): озеро неподалеку от дома покрылось прочным, восхитительно гладким льдом. Целое утро мы носились с опасной для жизни скоростью по драгоценной глади, и после обеда все вновь поспешили на лед, за одним исключением: Мэдж Далримпл утром имела несчастье довольно неудачно упасть и повредить колено, однако надеялась, что при должном отдыхе сможет принять участие в вечернем бале. Надежда, по правде сказать, весьма оптимистичная, учитывая, что она едва дохромала до дома. Тем не менее Мэдж, с неунывающей легкостью, свойственной всем Певерилам (а она кузина Бланш), заявила, что в нынешнем состоянии пребывание на катке доставит ей мало удовольствия, а потому она пожертвует малым, чтобы приобрести большее.

Итак, быстренько выпив кофе, который подали в длинной галерее, мы оставили Мэдж отдыхать на большом диване справа от камина с увлекательной книгой, которая скрасила бы скуку до чая. Как член семьи, она прекрасно знала о Дике и близнецах, равно как и о судьбе, постигшей миссис Кэннинг и полковника Блэнтайра. Уходя, Бланш напомнила ей: «Не рискуй, милая», – и та ответила: «Не волнуйся, я уйду задолго до заката».

Оставшись одна, Мэдж некоторое время читала свою увлекательную книгу, но так и не увлеклась. Отложив чтение, она прохромала к окну. Хотя было лишь начало третьего, снаружи лился слабый, неуверенный свет; утренняя кристальная чистота неба скрылась за вуалью густых облаков, лениво наплывавших с северо-востока. Время от времени мимо высоких окон, кружась, пролетали одинокие снежинки. Помня о мрачном и морозном утре, Мэдж догадывалась, что скоро начнется сильный снегопад, и его первые признаки отзывались в ней сонливостью, по которой люди, чувствительные к переменам погоды, предчувствуют бурю. Мэдж была особенно подвержена влиянию погоды: ясное утро приносило ей невероятную бодрость духа, а сгущающиеся тучи, напротив, клонили в сон и вызывали уныние.

Именно в таком состоянии она прохромала обратно к дивану у камина. В доме был установлен трубопровод водяного отопления, и, хотя дрова и торф в камине (восхитительная смесь!) горели несильно, в галерее было очень тепло. Мэдж лениво наблюдала за угасающим огнем, обещая себе через некоторое время пойти в свою комнату и провести скучные часы до возвращения веселых конькобежцев за написанием писем, до которых уже который день не доходили руки. Все так же лениво она принялась обдумывать письмо к матери, которая чрезвычайно интересовалась сверхъестественными делами семьи. Мэдж собиралась рассказать ей, что несколько ночей назад господин Энтони был невероятно активен на парадной лестнице, а миссис Певерил видела утром Голубую Даму гуляющей в саду, несмотря на мороз. Та прошла лавровой аллеей и зашла в конюшню, где Фредди Певерил как раз осматривал замерзших охотничьих лошадей. Лошади внезапно заржали, забились от страха, покрылись потом и стали брыкаться. Зловещих близнецов не видели уже много лет, но, как матери Мэдж прекрасно известно, Певерилы никогда не пользуются длинной галереей после наступления темноты.

Тут Мэдж села на диване, вспомнив, что находится как раз в длинной галерее. Однако на часах было еще лишь полтретьего, а значит, вернувшись к себе через полчаса, она вполне успеет написать и это, и еще одно письмо. Мэдж собралась еще немного почитать и обнаружила, что книга осталась на подоконнике. Вставать не хотелось – так сильно ее клонило в сон.

Диван, на котором лежала Мэдж, недавно переобтянули серовато-зеленым бархатом, напоминающим лишайник. Вытянув руки вдоль тела, она с наслаждением погрузила пальцы в густой мягкий ворс. А ведь чешуя на лице миссис Кэннинг была как раз цвета лишайника. Какая жуткая история!.. Не успев об этом подумать, Мэдж провалилась в сон.

Ей снилось, что она проснулась ровно там же, где заснула, и в том же положении. Огонь в камине вновь разгорелся, и пятна света своенравно плясали на стенах, освещая портрет красавца Дика. Во сне Мэдж прекрасно помнила, что делала утром и почему лежит теперь здесь, вместо того чтобы кататься с остальными. Помнила она и то, что собиралась вернуться к себе и провести время до чая за написанием писем. Приподнявшись, она бросила взгляд вниз и обнаружила, что не понимает, где кончаются ее руки и начинается серый бархат диванной обивки: пальцы словно растворились в нем, хотя запястья, голубые вены на тыльной стороне ладоней и костяшки были вполне различимы. Потом Мэдж вспомнила во сне, о чем думала, прежде чем заснуть: о лишайнике, покрывшем щеки, глаза и горло миссис Кэннинг. При этой мысли ее охватил удушающий ужас ночного кошмара: она поняла, что превращается в зеленовато-серый бархат и не может пошевелиться. Скоро он распространится по рукам и ногам, а когда все вернутся с катка, то обнаружат вместо нее гигантскую бесформенную подушку цвета лишайника. Ужас достиг высшей точки, Мэдж огромным усилием воли вырвалась из цепких объятий злого сна и проснулась.

Несколько мгновений она лежала неподвижно, охваченная неимоверным облегчением. Она вновь ощутила приятное прикосновение бархата к коже и несколько раз провела рукой по поверхности, чтобы убедиться, что не растворилась в мягкой серости. Несмотря на резкое пробуждение, Мэдж по-прежнему сильно хотела спать и лежала до тех пор, пока не поняла, что уже не видит своих рук, потому что за окном почти стемнело.

В этот момент угасающий огонь в камине внезапно выпустил язык пламени, и разгоревшийся торфяник осветил галерею. Мэдж снова увидела свои руки, а с портрета над камином на нее злорадно смотрел красавец Дик. Тут ее пронзил ужас еще больший, чем во сне. Дневной свет погас, и она осталась в жуткой галерее одна в темноте. Мэдж окаменела от страха, совсем как во сне, только положение ее было еще хуже, потому что теперь она не спала. Наконец она со всей ясностью осознала причину леденящего ужаса: на нее снизошла абсолютная уверенность в том, что вот-вот появятся близнецы.

На лбу выступила испарина, во рту пересохло, зубы застучали. Не в силах шевельнуться, Мэдж уставилась широко раскрытыми глазами в черноту. Вспыхнувшее пламя погасло, и галерея вновь погрузилась во тьму. Потом стена напротив окон слабо осветилась бледно-алым светом, и сначала Мэдж подумала, что это первый признак грядущего жуткого видения, однако затем воспряла духом, догадавшись, что это луч закатного солнца пробился через густые облака.

Почувствовав прилив сил, она вскочила с дивана и увидела, как за окном догорает закат на горизонте. Но не успела Мэдж сделать и шага, как солнце вновь скрылось за облаками. Густой снег мягко стучал по стеклу, нутро камина освещали тлеющие уголья, а больше в галерее не было ни света, ни звука.

Тем не менее прилив храбрости еще не вполне покинул Мэдж, и она на ощупь двинулась к выходу. Вскоре стало понятно, что она заблудилась. Споткнувшись об одно кресло, она тут же запнулась о другое, потом путь ей преградил стол, а свернув в сторону, она уперлась в спинку дивана. Развернувшись, Мэдж увидела тусклое свечение камина совсем не там, где ожидала. Видимо, двигаясь вслепую, она нечаянно пошла в противоположном направлении и теперь уже не понимала, куда идти дальше. Со всех сторон ее окружала мебель, а миг появления чудовищных в своей невинности малышей стремительно приближался.

Тогда Мэдж стала молиться: «Господь, освети тьму нашу…» – но, сколько ни старалась, не могла вспомнить продолжения – кажется, что‐то об опасностях ночи. Одновременно с этим она не переставала двигаться, ощупывая предметы дрожащими руками. Слабое мерцание камина, который должен был находиться слева, оказалось справа, а значит, она опять развернулась в противоположную сторону.

– Освети тьму нашу… – прошептала Мэдж и повторила в полный голос: – Освети тьму нашу!

Она наткнулась на ширму и не сумела вспомнить, где та могла бы стоять. Слепо шаря руками, Мэдж нащупала нечто мягкое и бархатистое. Был ли это диван, на котором она спала? Если так, то где его изголовье? У этого дивана есть голова, спина и ноги – совсем как у человека, покрытого серым лишайником… Тут Мэдж окончательно утратила самообладание. Она заблудилась, пропала в чудовищной галерее, куда после наступления темноты не заходит никто, кроме плачущих близнецов. Оставалось лишь молиться, и голос Мэдж перешел с шепота на крик. Она выкрикивала, визжала слова молитвы, будто проклятия, слепо тыкаясь в столы, кресла и прочие приятные атрибуты повседневности, сделавшиеся такими страшными.

А потом на ее крики пришел внезапный и жуткий ответ. Торф в камине вновь разгорелся от тлеющих угольев, и в яркой вспышке света Мэдж увидела злые глаза красавца Дика, призрачные снежинки, танцующие за стеклом, и дверь, через которую, как известно, входят проклятые близнецы. Свет вновь погас, и Мэдж опять очутилась в темноте. Однако теперь она знала, где находится. Посередине галереи мебели не было, а значит, она могла добежать до двери, выходящей на площадку над парадной лестницей, и очутиться в безопасности. Латунная ручка двери в последней вспышке света блеснула, как звезда, и Мэдж знала, что сможет достичь ее за считаные секунды.

Она глубоко вздохнула, частью – от облегчения, частью – чтобы унять лихорадочный стук сердца, но не успела выдохнуть, как вновь окаменела от ужаса. С едва слышным шелестом дверь в центре галереи отворилась, и слабый свет, падавший с задней лестницы, осветил две белые фигурки в дверном проеме. Медленными, неуверенными шагами они двинулись к Мэдж. Та не видела их лиц, однако понимала, что перед ней – ужасающие призраки, не подозревающие в своей невинности о чудовищной судьбе, которую несут столь же невинной свидетельнице их появления.

С невообразимой быстротой Мэдж приняла решение: она не будет смеяться над ними и обижать их – ведь они были всего лишь малышами, когда стали жертвами жестокого злодеяния. Неужели их детские души останутся глухи к мольбе той, которая с ними одной крови и не совершила ничего, что заслуживало бы такой чудовищной кары? Если умолять их, они могут смилостивиться и не обрушить на ее голову своего проклятия – могут отпустить ее, избавив от смертного приговора или судьбы более мучительной, чем смерть.

Мгновение поколебавшись, Мэдж упала на колени и протянула к близнецам руки.

– О милые мои! Я всего лишь заснула и не совершила ничего дурного… – Внезапно она умолкла, забыв о своей беде, и всем своим нежным сердцем потянулась к ним – маленьким невинным душам, которые постигла такая жуткая судьба, что теперь они приносят лишь смерть, в то время как дети рождены нести радость и смех. Все, кто видел их, питали к ним лишь страх и насмехались над ними.

Жалость охватила Мэдж, и ужас спал с нее, словно сморщенная кожура с расцветающего весеннего бутона.

– Милые мои, мне вас так жаль! – воскликнула она. – Не ваша вина, что вы несете мне то, что должны принести. Но я больше не боюсь, я только жалею о вас. Благослови вас Господь, несчастные малыши!

Мэдж подняла голову и посмотрела на близнецов. Хотя в галерее было совершенно темно, теперь она видела их личики – бледные и нечеткие, словно слабое пламя, колышемое сквозняком. Тем не менее на личиках этих не было ни горя, ни гнева – они улыбались Мэдж застенчивой детской улыбкой. На ее глазах силуэты близнецов побледнели и растворились, словно облачка пара в морозном воздухе.

Она не сразу поднялась с колен – не от страха, а потому что была охвачена чудесным, блаженным умиротворением и не желала его нарушать. Наконец Мэдж встала и ощупью двинулась к выходу, не испытывая ни оцепенения ночного кошмара, ни подстегивающего ужаса. Очутившись на площадке, она увидела Бланш, которая поднималась по лестнице, насвистывая и помахивая коньками.

– Как нога, родная? – спросила Бланш. – Вижу, ты уже не хромаешь.

– Наверное, прошла – я и думать о ней забыла. Бланш, милая, ты только не пугайся, но я видела близнецов.

На мгновение Бланш побелела от ужаса.

– Что?.. – выговорила она сдавленным шепотом.

– Да, я только что их видела. Но они были добры, улыбались, и мне было так их жалко. Почему‐то я уверена, что мне нечего бояться.

Похоже, Мэдж оказалась права, поскольку ничего ужасного с ней так и не произошло. Должно быть, ее отношение к близнецам, жалость и сочувствие тронули их и развеяли проклятие. По правде сказать, буквально на прошлой неделе я приехал в Черч-Певерил после наступления темноты и, проходя мимо длинной галереи, столкнулся с выходящей оттуда Бланш.

– Вот и вы! – воскликнула она. – А я сейчас навещала близнецов. Они были очень милы и задержались почти на десять минут. Скорее идемте пить чай!

Гусеницы

Месяца два назад я прочел в итальянской газете, что виллу Каскана, где я однажды гостил, снесли и строят на ее месте некий завод. Следовательно, больше нет смысла молчать о том, что я видел (или воображал, что видел) своими глазами в одной комнате и на одной лестничной площадке этой виллы, а также скрывать последовавшие за этим события, которые могут пролить свет на этот случай (а могут и нет – судить читателю).

Вилла Каскана была восхитительна во всем, кроме одного обстоятельства, и все же, существуй она поныне, ничто на свете – без малейшего преувеличения – не заставило бы меня вновь переступить ее порог, так как я убежден, что на вилле этой обитали весьма жуткие и опасные сущности. Большинство призраков в конечном счете практически безобидно. Они могут напугать, однако тот, кому они являются, обычно остается невредим. И даже напротив – порой призраки бывают настроены к людям дружески и творят добрые дела. Тем не менее потусторонние существа на вилле Каскана ни в коей мере не были дружелюбны, и, если бы их явление развивалось по немного иному сценарию, не думаю, что меня ждала бы лучшая участь, чем Артура Инглиса.

Вилла стояла на поросшем падубом холме неподалеку от коммуны Сестри-Леванте на Итальянской Ривьере. Из окон открывался вид на радужные переливы сказочного итальянского моря, а за домом каштановые леса взбирались по склонам, увенчанным соснами, которые по контрасту со светлой зеленью каштанов смотрелись черными. Виллу окружал пышный сад в самом разгаре весеннего цветения. Ароматы роз и магнолий, смешиваясь с соленым морским ветерком, текли рекой по прохладным комнатам со сводчатыми потолками.

На первом этаже дом с трех сторон окружала лоджия с колоннами, крыша которой служила балконом для комнат второго этажа. Парадная лестница с широкими ступенями серого мрамора вела из холла на площадку перед этими комнатами, которых насчитывалось три: две большие гостиные и спальня с удобствами. Последняя простаивала, а гостиные использовались. Отсюда парадная лестница раздваивалась. Одна половина вела на третий этаж, где располагалось несколько спален, в том числе и моя, а другая, всего полдюжины ступенек, – к другой группе комнат, где в описываемый период художник Артур Инглис занимал спальню и студию. Таким образом, с лестничной площадки перед моей спальней видны были и площадка второго этажа, и лестница, ведущая к комнатам Инглиса. Джим Стэнли и его жена, у которых я гостил, занимали комнаты в другом крыле дома, где также находились помещения для слуг.

Я прибыл солнечным майским днем как раз к обеду. Сад дурманил ароматами цветов, и не меньшее наслаждение, казалось, должна была доставить мне мраморная прохлада виллы после прогулки под палящим солнцем от пристани. Однако едва я переступил порог, как почувствовал (читателю придется поверить мне на слово): в доме что‐то неладно. Ощущение было довольно неопределенным, но очень сильным, и я помню, как, увидев на столе в холле письма, подумал, что меня ждут дурные вести. Тем не менее письма предчувствий не оправдали – все мои корреспонденты прямо‐таки сочились благополучием. И все же такое доказательство очевидного промаха интуиции не развеяло моей тревоги. В прохладном благоухающем доме было что‐то не так.

Я специально упоминаю об этом – ведь дурным предчувствием можно объяснить тот факт, что в первую ночь на вилле Каскана мне спалось очень плохо, хотя обычно я сплю как убитый и время от тушения света до утренней побудки проходит незаметно. Этим можно также объяснить и то, что, заснув, я увидел весьма яркий и оригинальный сон (если увиденное действительно было сном). Оригинальность его заключалась в том, что моим сознанием завладел образ, до того момента не приходивший мне в голову. Но прежде стоит описать кое‐какие разговоры и события дня, которые, вкупе с дурным предчувствием, могли породить ночные видения.

Итак, после обеда миссис Стэнли показала мне дом, особо упомянув о незанятой спальне на втором этаже, примыкавшей к комнате, где мы обедали.

– Мы оставили ее свободной: у нас с Джимом, как вы видели, очаровательная спальня с гардеробной, а поселись мы здесь, пришлось бы превращать столовую в гардеробную и обедать внизу, – пояснила миссис Стэнли. – Так что мы устроили себе маленькую квартирку там, Артур Инглис занимает комнаты в другом коридоре, а поскольку вы как‐то упоминали, что чем выше ваша комната, тем вам приятнее (правда же, у меня поразительная память?), то я разместила вас не здесь, а наверху.

Должен признаться, при этом объяснении я испытал сомнение, столь же смутное, как и дурное предчувствие. Зачем миссис Стэнли пустилась в объяснения, если дело только в этом?.. Допускаю, что в голове у меня промелькнуло некое подозрение.

Другое событие, которое могло повлиять на мой сон, – краткое упоминание о призраках за ужином. Инглис с непоколебимой уверенностью заявил, что всякий, кто хоть на йоту верит в существование сверхъестественных явлений, не заслуживает называться даже ослом. После этого разговор перешел на другое. Насколько я помню, больше ничего из произошедшего или сказанного не могло привести к описанному далее.

Мы разошлись довольно рано, и я, невероятно сонный, зевал всю дорогу до своей спальни. В комнате было довольно жарко, и я отворил все окна нараспашку, впустив белый свет луны и любовные песни соловьев. Быстро раздевшись, я улегся в постель, и сонливость сняло как рукой. Впрочем, я не стал досадовать, а с удовольствием лежал, смотрел на лунный свет и слушал соловьиное пение.

Затем я, возможно, уснул, и все последовавшее было лишь сном. Так или иначе, через некоторое время соловьи умолкли, а луна зашла. Решив почитать, раз уж по неизвестной причине мне не спалось, я вспомнил, что книга осталась в столовой на втором этаже, зажег свечу и спустился. Войдя, я увидел, что книга лежит на столике для закусок, а дверь в незанятую спальню открыта и оттуда льется причудливый серый свет, не похожий ни на лунное сияние, ни на рассветные сумерки. Я заглянул внутрь.

Прямо напротив двери стояла большая кровать с балдахином, в изголовье которой висел гобелен, и на ней кишели огромные гусеницы длиной с фут, а то и больше. Их тела испускали слабое свечение, которое я и заметил из столовой. Вместо присосок, как у обычных гусениц, эти имели несколько рядов клешней наподобие рачьих, которыми цеплялись за поверхность и подтягивались, чтобы переместиться. Жуткие желтовато-серые тела были покрыты шишками и буграми разной величины. Должно быть, гусениц насчитывалось несколько сотен – они образовывали на кровати шевелящуюся извивающуюся пирамиду. Одна из них с мягким шлепком упала на пол, и, хотя тот был из твердого камня, клешни образовали в нем вмятину, словно в мягкой замазке. Упавшая гусеница заползла обратно на кровать и присоединилась к своим страшным товаркам. У них не было лиц, если так можно выразиться, но на одном конце имелся рот, открывавшийся вбок при каждом вдохе.

Внезапно твари, словно почуяв что‐то, развернулись ко мне ртами и устремились в мою сторону, падая с кровати с противными мягкими шлепками. На миг я окаменел, как в дурном сне, а затем кинулся вверх по лестнице, чувствуя голыми ступнями холод мрамора. Вбежав в свою комнату, я захлопнул дверь.

В следующее мгновение я обнаружил себя стоящим у кровати, и липкий пот струился по моему телу, а в ушах звенел стук захлопнутой двери. Я совершенно точно проснулся, однако, в отличие от обычного ночного кошмара, ужас, охвативший меня при виде отвратительных тварей, не исчез. Даже если то был сон, мне он казался действительностью, и я не мог оправиться от страха. До самого рассвета я не решался прилечь и в каждом шорохе подозревал приближение гусениц. Клешням, дробившим каменный пол, не составило бы труда расколоть деревянную дверь – даже сталь их не удержала бы.

Едва вернулся славный добрый день, ласковый шепот ветра рассеял мой страх, и безымянные существа, чем бы они ни были, больше меня не пугали. Рассветное небо, поначалу бесцветное, стало розовато-серым, и вскоре сияющее шествие света растянулось по всему горизонту.

По очаровательному обычаю дома каждый был волен завтракать где и когда угодно, так что я провел завтрак на балконе и до самого обеда оставался у себя – писал письма и прочее. Когда я спустился к обеду, все уже приступили к еде. Между моими ножом и вилкой лежал маленький картонный коробок. Инглис проговорил:

– Взгляните, вы ведь интересуетесь естествознанием. Нашел ночью у себя на покрывале. Не представляю, что это такое.

Думаю, еще прежде, чем открыть коробок, я предвидел, что там обнаружу: маленькую серовато-желтую гусеницу с причудливыми бугорками и шишками на кольчатом теле. Она очень активно ползала, и ножки ее походили на рачьи клешни. Я закрыл коробок.

– Не знаю, что это за гусеница, но выглядит она весьма неприятно. Что вы собираетесь с ней делать?

– Оставлю себе, – ответил Инглис. – Она начинает окукливаться – интересно, какой из нее выйдет мотылек.

Вновь заглянув внутрь, я убедился, что лихорадочное ползание гусеницы действительно вызвано плетением кокона. Инглис заметил:

– У нее странные ноги, будто рачьи клешни. Как по-латыни «рак»? Cancer? Если это уникальный вид, назовем его Cancer Inglisensis.

Тут у меня в мозгу мелькнула вспышка, в свете которой все увиденное во сне и наяву сложилось в некую картину, и ужас, пережитый ночью, связался со словами Инглиса, поэтому я, недолго думая, вышвырнул коробок в окно. Неподалеку от дома журчал фонтан, и коробок упал прямо в воду.

Инглис рассмеялся.

– Вот так любители оккультного обращаются с твердыми фактами! Бедная моя гусеница!

Потом беседа перешла на другие темы, и я привел это подробное описание тривиального разговора лишь с целью записать все, что имеет хоть малейшее отношение к теме оккультного или к гусеницам. Я, конечно, был не в себе, когда швырнул коробок в фонтан. Объяснить это можно лишь тем, что его содержимое представляло собой точную миниатюрную копию тех, кого я видел на кровати в пустой комнате. И хотя превращение ночных видений в существо из плоти и крови (или из чего бы ни состояли гусеницы) могло бы избавить меня от страха, на деле ничего подобного не произошло – шевелящаяся пирамида на незанятой кровати лишь сделалась отвратительно настоящей.

После обеда мы час-другой лениво прогуливались в саду и отдыхали на лоджии, а около четырех мы со Стэнли отправились купаться. Наш путь лежал мимо фонтана, в который я бросил коробок. На неглубоком дне бассейна колыхались в прозрачной воде белые останки размокшего картона, а по ноге мраморного итальянского купидона с винными мехами, из которых лилась вода, ползла гусеница. Каким‐то невероятным образом она пережила падение, выбралась из размокшей тюрьмы и теперь, недосягаемая, ползла, не переставая плести свой кокон.

Заметив меня, словно твари из сна, гусеница вырвалась из опутывавших ее нитей, сползла по ноге купидона и, извиваясь, как змея, поплыла ко мне с удивительной скоростью (не говоря о том, что удивителен сам факт существования водоплавающих гусениц). Уже вскоре она выползала из мраморного бассейна. В этот момент к нам присоединился Инглис.

– Ба! Да это наша старая знакомая Cancer Inglisensis! – воскликнул он, заметив гусеницу. – До чего же она спешит!

Мы стояли рядом на дорожке, и, оказавшись в шаге от нас, гусеница принялась водить ртом из стороны в сторону, словно не могла выбрать. Наконец, решившись, она заползла на ботинок Инглиса.

– Я нравлюсь ей больше всех, однако не могу ответить взаимностью. И раз уж она не тонет, то… – Он стряхнул тварь с ботинка на гравий и наступил на нее.

После полудня воздух сделался тяжелее и жарче из-за южного сирокко, и ночью я вновь отправился в постель очень сонный. Однако за моей сонливостью скрывалось недремлющее и даже усилившееся осознание того, что в доме неладно и где‐то поблизости таится опасность. Тем не менее я сразу уснул, а через неопределенное время проснулся (или мне приснилось, будто проснулся), чувствуя, что надо немедленно вставать или будет слишком поздно. Я лежал в постели (во сне или наяву) и пытался побороть этот страх, уверяя себя, что всего лишь стал жертвой собственных нервов, растревоженных сирокко или мало ли еще чем. Одновременно с этим другой частью сознания, если можно так выразиться, я ясно понимал, что опасность возрастает с каждой минутой промедления. Наконец это ощущение настолько усилилось, что я встал, оделся и вышел из комнаты. Увы, я медлил слишком долго: вся площадка первого этажа уже кишела гусеницами. Двустворчатые двери гостиной, к которой примыкала незанятая спальня, были закрыты, но гусеницы протискивались в щели, просачивались через замочную скважину, вытягиваясь стрункой, и вновь превращались в жирные бугорчатые туши. Одни, словно принюхиваясь, ползали по ступенькам, ведущим в коридор к комнате Инглиса, другие ползли по лестнице, на верхней площадке которой стоял я. Путь к спасению был отрезан, и ужас, охвативший меня, когда я это осознал, не поддается описанию.

Постепенно большая часть гусениц двинулась в направлении комнаты Инглиса. Омерзительной приливной волной катились они по коридору, и бледно-серое свечение уже плескалось у его двери. Тщетно я пытался кричать, стремясь предупредить Инглиса и в то же время смертельно боясь привлечь их внимание, – изо рта не доносилось ни звука. Гусеницы просачивались в комнату через щели вокруг двери, а я все делал жалкие попытки докричаться до Инглиса, чтобы он бежал, пока еще не поздно.

Наконец коридор опустел, все гусеницы уползли, и я впервые осознал холод мрамора под своими ступнями. На востоке занимался рассвет.

Полгода спустя я встретил миссис Стэнли в одном загородном доме в Англии. Когда мы обсудили все, что только можно, она сказала:

– По-моему, я вижу вас впервые с тех пор, как месяц назад получила кошмарные новости об Артуре Инглисе.

– Я ничего не слышал.

– Вы не знаете? У него рак, и врачи даже не рекомендуют делать операцию, поскольку на исцеление надежды нет – болезнь распространилась по всему телу.

На протяжении этих шести месяцев ни дня не прошло без мыслей о моих сновидениях (или как вам будет угодно их называть) на вилле Каскана.

– Ужасно, правда? – продолжала миссис Стэнли. – И я не могу не думать, что он, возможно…

– Заразился на вилле? – подсказал я.

Она взглянула на меня с изумлением.

– Почему вы так говорите? Откуда вы знаете?

После этого миссис Стэнли призналась, что за год до того на вилле умер от рака один человек. Она, естественно, советовалась с лучшими специалистами, и ей объяснили, что наибольшей предосторожностью будет оставить комнату незанятой. Конечно, там провели тщательную дезинфекцию, заново побелили потолок и покрасили стены, но…

Кошка

Без сомнения, многие помнят выставку в Королевской академии художеств несколько сезонов тому назад – в год, который прозвали годом Элингема, потому что тогда Дик Элингем одним прыжком вознесся над толпой ремесленников и незыблемо утвердился на вершине славы. Он представил три портрета – шедевры, перед которыми померкли все картины, висевшие рядом. Впрочем, не в лучшем положении оказались и те, что висели поодаль, поскольку всех интересовали лишь эти три.

Звезда Дика Элингема вспыхнула внезапно, словно метеор из ниоткуда, сияющей лентой прочертивший далекое звездное небо, и столь же необъяснимо, как расцвет весны на пыльном каменистом холме. Можно подумать, фея-крестная вспомнила о забытом питомце и одним мановением своей волшебной палочки одарила его исключительным талантом. Впрочем, как говорят ирландцы, палочку она держала в левой руке, ибо дар ее имел и оборотную сторону. А может быть, прав Джим Мервик, и теория, изложенная в его монографии «О некоторых скрытых повреждениях нервных центров», ставит точку в этой истории.

Сам Дик Элингем, естественно, был в восторге от своей феи-крестной или скрытого повреждения (чем бы из двух ни объяснялся успех) и откровенно признавался другу Мервику, тогда еще не выбившемуся из толпы подающих надежды молодых врачей (его монография была написана уже после смерти Дика), что для него самого произошедшее столь же необъяснимо, как и для окружающих.

– Знаю лишь, что минувшей осенью провел два месяца в чудовищной депрессии, ожидая, когда сойду с ума, – признавался Дик. – Часами я сидел и ждал, что вот-вот в голове щелкнет и для меня все кончится. Причину этому ты знаешь. – Он остановился, чтобы налить себе щедрую порцию виски, разбавил наполовину водой и зажег сигарету. Пояснять причину действительно не требовалось.

Мервик отлично помнил, как невеста Дика бросила его с внезапностью, почти заслуживающей восхищения, когда появился более подходящий ухажер. Тот обладал прекрасной внешностью, титулом и миллионами, поэтому леди Мэдингли – когда‐то будущая миссис Элингем – ничуть не жалела о содеянном. Она была из тех белокурых, стройных, нежнокожих девушек, которые, к счастью для мужского рассудка, встречаются довольно редко и напоминают дикую потустороннюю кошку в человеческом обличье.

– Нет нужды объяснять причину, – продолжал Дик, – но, говорю тебе, на протяжении тех двух месяцев я всерьез думал, что безумие – единственный возможный исход. Однажды вечером я сидел здесь один, как всегда, и вдруг в голове действительно что‐то щелкнуло. Помню, как равнодушно спросил себя: неужели это и есть безумие, которого я ждал, или то признак некоей смертельной поломки, что предпочтительнее? Думая об этом, я осознал, что больше не чувствую себя несчастным и подавленным.

Дик надолго замолк, улыбаясь своим воспоминаниям.

– Так что же? – напомнил о себе Мервик.

– А то, что с тех пор я больше не страдаю, а, наоборот, чувствую себя безмерно счастливым. Некий божественный доктор словно стер с моего мозга пятно, доставлявшее такую боль. Господи, как было больно!.. Не хочешь ли выпить?

– Нет, спасибо, – ответил Мервик. – Но какое отношение все это имеет к твоим картинам?

– Самое непосредственное! Едва я вновь ощутил себя счастливым, как понял, что все вокруг выглядит иначе. Цвета стали вдвое ярче, формы и очертания – четче. Раньше весь мир был размыт, покрыт пылью и плохо освещен, а теперь включили свет, и увидел я новое небо и новую землю. С этим пришло осознание, что я могу писать вещи такими, какими их вижу. Так я и поступил.

Прозвучало это с долей самодовольства, и Мервик рассмеялся.

– Хотел бы я, чтобы у меня в голове щелкнуло, если это дает такое восприятие! Однако нельзя исключать, что щелканье в голове не всегда приводит к подобным результатам.

– Возможно. К тому же, насколько я понимаю, в голове не щелкнет, если перед этим не пережить такую чудовищную боль, какую перенес я. И честно говоря, я не желал бы ее повторения, даже если бы оно сулило мне глаза как у Тициана.

– На что был похож щелчок? – спросил Мервик. Дик на мгновение задумался.

– Бывает, получаешь посылку, обвязанную шпагатом, а ножа под рукой нет, и тогда ты натягиваешь шпагат и прожигаешь его. Так это и ощущалось: никакой боли, просто чувства слабели, слабели и ушли – легко и без усилия. Боюсь, не слишком понятное объяснение, но так все и было. Шпагат, видишь ли, тлел два месяца.

Дик порылся в горе писем и бумаг на письменном столе. Выудив конверт с изображением короны, он тихонько рассмеялся.

– Похвалите меня перед леди Мэдингли за исключительную дерзость, в сравнении с которой и лев кроток, как ягненок. Вчера она написала мне с просьбой закончить ее портрет, который я начал в прошлом году, и назначить за него цену.

– Думаю, тебе повезло от нее отделаться. Ты, наверное, даже не ответил?

– Еще как ответил. Почему бы нет? Написал, что портрет будет стоить две тысячи фунтов и я готов приступить немедленно. Она согласилась и сегодня вечером прислала мне чек на тысячу.

Мервик уставился на него в изумлении.

– Ты с ума сошел?

– Надеюсь, нет, хотя трудно сказать наверняка. Даже твои коллеги-врачи не знают в точности, из чего складывается безумие.

Мервик встал.

– Неужели ты не видишь, какому огромному риску подвергаешься? Вновь увидеться с ней, быть рядом, смотреть на нее – а я, между прочим, видел ее сегодня днем: нечеловечески прекрасна! – разве это не воскресит прежние чувства и страдания? Слишком, чересчур опасно!

Дик покачал головой.

– Нет никакого риска. Всем сердцем и душой я испытываю к ней абсолютное, безграничное равнодушие. Я даже не чувствую ненависти. Если бы я ее ненавидел, то мог бы влюбиться вновь. А сейчас мысли о ней не возбуждают во мне никаких чувств. И такое потрясающее спокойствие заслуживает вознаграждения. Я уважаю грандиозные явления. – С этими словами он допил виски и тут же налил еще.

– Это четвертый, – заметил Мервик.

– Правда? Я не считаю – это мелочное внимание к неинтересным деталям. И как ни странно, алкоголь на меня теперь совсем не действует.

– Зачем же пить?

– Без него завораживающая яркость цвета и четкость очертаний немного ослабевают.

– Это вредно для здоровья, – заметил Мервик тоном врача.

– Дорогой мой, посмотри на меня внимательно, – рассмеялся Дик. – Если найдешь хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, я откажусь от них совсем.

И действительно, в Дике можно было обнаружить лишь признаки исключительного здоровья. Он стоял с бокалом в одной руке и бутылкой виски – черной на фоне белой сорочки – в другой, и руки эти совсем не дрожали. Загорелое лицо не было ни отечным, ни исхудавшим, чистая упругая кожа светилась здоровьем. Взгляд ясен, веки не набухли, под глазами нет мешков. Статный и крепкий, словно атлет, Дик выглядел ходячим воплощением идеального здоровья. Его движения были точны и легки. Даже натренированный глаз врача не улавливал примет, неизбежно выдающих пьяницу. И внешность Дика, и поведение исключали такую возможность. Он смотрел в глаза собеседнику, не отводя взгляда, и не проявлял никаких симптомов душевного расстройства.

Несмотря на это, он был однозначно ненормален, как и его история – долгие недели депрессии, исчезнувшей по щелчку, который стер из памяти воспоминания о любви и горе. Ненормален был и внезапный взлет на вершины художественного мастерства после стольких весьма заурядных работ. Почему бы в таком случае и здесь не обнаружиться какой‐либо аномалии?

– Согласен, нет никаких признаков того, что ты злоупотребляешь возбуждающими веществами, – сказал Мервик, – но будь ты моим пациентом (не навязываюсь!), я заставил бы тебя от них отказаться и прописал бы постельный режим на месяц.

– Зачем, скажи на милость?

– Теоретически это лучшее, что ты сейчас можешь сделать. У тебя был сильный шок, о чем свидетельствуют несколько недель жестокой депрессии. Здравый смысл говорит: восстановись, побереги себя! А ты вместо этого стремительно покоряешь вершины. Признаю, тебе это как будто на пользу, к тому же ты обрел способности, которых… Ах, все это чистейшая бессмыслица!

– Что?

– Ты. Как врачу ты мне отвратителен, ибо представляешь собой исключение из теории, в которой я уверен. Я должен объяснить тебя, но пока не могу.

– В чем же теория? – поинтересовался Дик.

– Прежде всего, в принципах лечения шока. А еще в том, что для хорошей работы нужно есть и пить очень мало, а спать много. Сколько ты спишь, между прочим?

Дик задумался.

– Ну, ложусь я обычно около трех, а значит, сплю примерно четыре часа.

– И хлещешь виски, и объедаешься, как страсбургский гусь[29], и притом хоть завтра можешь бежать марафон. Пойди прочь, или уж лучше я уйду. Впрочем, ты можешь еще сломаться – тогда я буду удовлетворен. Но даже если нет, все это довольно любопытно.

Все это было Мервику не просто любопытно, а крайне интересно. Вернувшись домой, он разыскал на книжных полках темный том и открыл в нем главу под названием «Шок». То был трактат о малоизученных заболеваниях и об аномальных состояниях нервной системы, который Мервик часто перечитывал, так как питал профессиональную склонность к редким и любопытным явлениям. Следующий абзац, увлекавший его и ранее, тем вечером вызвал особенный интерес.

«Нервная система может функционировать совершенно неожиданным даже для самых опытных исследователей образом. Доподлинно известны случаи, когда паралитики вскакивали с постели при крике “Пожар!”. Известны также случаи, когда сильный шок, вызывающий глубокую депрессию сродни летаргии, сменяется аномальной активностью и вызывает к жизни способности, ранее не существовавшие или развитые весьма скромно. Такое напряжение чувств, особенно в связи с тем, что потребность во сне и в отдыхе зачастую невысока, приводит к употреблению большого количества возбуждающих средств в виде пищи и алкоголя. Наблюдения также свидетельствуют, что пациентов, испытывающих столь нетипичные последствия шока, рано или поздно настигает сильнейшее расстройство здоровья. Невозможно, однако, предугадать, какую форму оно примет. Может произойти неожиданная атрофия пищеварительной системы, белая горячка или полная утрата рассудка…»

Недели шли, Лондон плавился от июльской жары, а Элингем по-прежнему был деятелен, необыкновенно талантлив и во всех отношениях исключителен. Незаметно наблюдая за ним, Мервик оставался до крайности озадачен. Он намеревался поймать Дика на слове, если увидит хоть малейшие признаки злоупотребления возбуждающими веществами, однако ничего подобного не наблюдалось. Леди Мэдингли несколько раз позировала Дику, и предсказания Мервика по поводу опасности их встреч совершенно не сбылись. Как ни странно, эти двое стали прекрасными друзьями. Тем не менее все чувства к ней в Дике действительно умерли, и он писал ее, словно натюрморт, а не женщину, перед которой когда‐то преклонялся.

Как‐то июльским утром леди Мэдингли позировала в его студии. Дик, против обыкновения, был молчалив, грыз кончик кисти, хмурился, глядя то на холст, то на нее, а потом с досадой воскликнул:

– Потрет так похож на вас, и все же это не вы! Разница огромная. Как я ни старался, вы будто слушаете гимн в диезной тональности, сочиненный объевшимся органистом. А это совсем на вас не похоже.

Леди Мэдингли рассмеялась.

– Да вы настоящий мастер, если вам удалось отразить все это в портрете!

– Так и есть.

– И где же вы это во мне увидели?

Дик вздохнул.

– В ваших глазах, естественно. Все ваши чувства отражаются у вас в глазах. Помните, мы когда‐то говорили об этом: вы словно животное, которое тоже выражет чувства взглядом.

– Хм. Разве собаки не рычат? Кошки не царапаются?

– Это практические меры, а в остальном животные, как и вы, говорят лишь взглядом там, где люди задействуют рот, лоб и прочее. Довольная собака, ждущая собака, голодная собака, ревнивая собака, разочарованная собака – все это читается по глазам. Пасть пса ничего не выражает, а тем более пасть кошки.

– Вы часто говорили, что я из кошачьих, – невозмутимо заметила леди Мэдингли.

– О да! Возможно, взглянув в глаза кошке, я пойму, в чем изъян моего портрета. Благодарю за подсказку! – Дик отложил палитру и подошел к столику, где стояли бутылки, лед и кувшины с водой. – Желаете чего‐нибудь выпить этим знойным утром?

– Нет, спасибо. Итак, когда же последний сеанс? Вы сказали, что остался всего один.

Дик выпил.

– Я отправляюсь с портретом за город, чтобы написать фон, о котором вам говорил. Если повезет, на это уйдет три дня напряженной работы, если нет – неделя или больше. Ах, какой это будет фон! Слюнки текут!.. Словом, как насчет следующей недели?

Леди Мэдингли записала дату в крошечном блокнотике с золотой обложкой, инкрустированной драгоценными камнями.

– Следует ли ожидать, что на портрете появятся кошачьи глаза вместо моих? – поинтересовалась она, проходя мимо длинного холста, натянутого на подрамник.

Дик рассмеялся.

– Вы вряд ли заметите разницу. Странно, что вы всегда напоминали мне кошку, хотя я питаю к ним полуобморочное отвращение.

– Обсудите эту метафизическую загадку со своим другом, господином Мервиком.

К тому моменту фон портрета представлял собой несколько неопределенных пятен пурпурного и бриллиантового зеленого. Слюнки предвкушения потекли бы у любого художника: ведь за спиной леди Мэдингли предполагался резной зеленый трельяж, по которому, почти скрывая узор, будет густо виться пурпурный ломонос[30] во всей красе блестящих листьев и звездчатых цветков. Лишь узкая полоска бледного летнего неба вверху и дорожка серо-зеленой травы у ног, а все остальное пространство займет это зелено-пурпурное буйство цвета – очень смелый художественный ход.

Писать фон Дик собирался в своем летнем домике неподалеку от Годалминга, где обустроил в саду нечто вроде уличной студии – полукомнату под навесом, открытую с северной стороны и огороженную тем самым зеленым трельяжем, который в это время года весь был усеян пурпурными звездами. Дик уже представлял, как расцветет на этом фоне странная бледная красота его модели в атласном сером платье и огромной серой шляпе, с белокурыми локонами, кожей цвета слоновой кости и светлыми глазами, отливающими то голубым, то серым, то зеленым. Такое стоило предвкушать, ибо нет для человека другого столь неподдельного наслаждения, чем то, которое дарует творчество.

Неудивительно, что Дик ехал в Годалминг, полный веселого возбуждения. Он намеревался сделать свою картину почти живой: каждая пурпурная звездочка ломоноса, каждый зеленый листочек, каждая дощечка трельяжа будет наполнять потрет настоящим сиянием, как вечерние сумерки превращают звезды в искрящиеся бриллианты. План был выверен, главное созвездие – фигура леди Мэдингли – уже взошло, оставалось окружить его зелено-пурпурной ночью, чтобы оно засияло.

Сад Дика занимал маленький клочок земли, окруженный кирпичной стеной. Пространство он обустроил весьма оригинально: большую часть и без того крошечной лужайки занимала студия площадью двадцать пять на тридцать футов. С одной стороны ее ограничивала сплошная деревянная стена, а с юга и востока – два трельяжа, по которым вились растения. Напротив висели восточные драпировки из Сирии.

Летом Дик проводил здесь почти весь день – работал или просто отдыхал на свежем воздухе. Трава на земле под навесом пожухла, и теперь ее укрывали персидские ковры. Обстановку составляли письменный стол, обеденный стол, шкаф с любимыми книгами Дика и полдюжины плетеных кресел. В углу громоздилась садовая утварь – шланг для полива, садовые ножницы, лопата и газонокосилка. Дик, как и многие возбудимые личности, находил садоводство – нескончаемое обустройство пространства в соответствии с предпочтениями растений, чтобы те пышно росли и цвели, – восхитительным отдохновением для ума, мятущегося по эмоциональным волнам. Растения живо откликаются на доброту, и усилия, потраченные на них, никогда не проходят даром. Вот и теперь, проведя месяц в Лондоне, Дик предвкушал, как с наслаждением будет осматривать клумбы в поисках новых зеленых сюрпризов, а пурпурный ломонос каждым своим цветком с лихвой отплатит за неустанную заботу, послужив моделью для фона.

Стоял теплый вечер, по-предгрозовому душный, но ясный и светлый. Дик поужинал в одиночестве при догорающем пламени заката, которое постепенно сменилось бархатной синевой, а потом долго сидел с чашкой кофе, любуясь акациями, с северо-запада закрывавшими его сад от соседского дома, – самыми изящными и женственными деревьями на свете, уже в цвету, но все еще девически свежими. Возвышенность под ними покрывал дерн, ближе к студии уступая место драгоценным клумбам Дика. Источал неподражаемый аромат душистый горошек, нежно розовели Баронесса Ротшильд и Ла Франс в соседстве с медной Боте Анконстант и розами Ричардсон, а прямо рядом зеленел трельяж, вспениваясь пурпурными цветами.

Дик сидел, ни на что в особенности не глядя, но подсознательно наслаждаясь этим праздником цветения, как вдруг его внимание привлек темный крадущийся силуэт среди роз, и в глаза ему уставились два сияющих шара. Он вскочил, ничуть не смутив животное, которое, мурлыча, двигалось к нему с высоко поднятым хвостом и выгнутой для ласки спиной. Дик ощутил обморочную дурноту, которую часто испытывал при виде кошек, затопал, захлопал в ладоши, и черная тень метнулась в сторону, замерла на мгновение на стене сада, а потом исчезла. Происшествие разрушило очарование вечера, и Дик вернулся в дом.

Следующее утро приветствовало его слабым северным ветром, прозрачным небом и ясным солнцем, достойным освещать берега Греции. Довольно долгий для Дика сон без сновидений стер из памяти воспоминания о тревожной встрече с кошкой, и, устанавливая мольберт напротив увитого пурпурным ломоносом трельяжа, он был на грани экстаза. Сад, который накануне он видел лишь в волшебном закатном свете, теперь вознаградил его сиянием красок, и, хотя судьба в лице леди Мэдингли была к Дику не слишком благосклонна (о чем он подумал впервые за много месяцев), он убеждал себя, что лишь неудачник может быть несчастен при такой страсти к растениям и живописи.

Завтрак миновал, модель раскинулась перед Диком, играя красками, и он, наскоро набросав очертания цветков и листьев, принялся писать.

Пурпур и зелень, зелень и пурпур – настоящее пиршество для глаз! С жадностью гурмана он впитывал эту красоту, позабыв обо всем. С первыми же мазками Дик понял, что расчет оправдался: на фоне божественно прекрасных, дерзких цветов фигура на портрете оживет и шагнет навстречу зрителю, бледная полоска неба удержит ее, а дорожка серо-зеленой травы под ногами не даст покинуть холст. Дик с головой ушел в работу, без спешки накладывая на холст один уверенный мазок за другим.

Наконец он остановился, задыхаясь, словно внезапно призванный обратно из далекого далека. Слуга уже накрывал стол к обеду, а значит, прошло три часа, но для Дика они промелькнули как один миг. Работа продвинулась невероятно, и он долго созерцал свое творение. Переведя взгляд с цветущего холста на цветущие клумбы, Дик обнаружил всего в паре-тройке шагов от себя, в зарослях душистого горошка, очень крупную серую кошку, которая пристально за ним наблюдала.

Обычно при виде кошек он испытывал сильную дурноту, однако на этот раз ничего подобного не почувствовал. Возможно, дело было в том, что встреча произошла на свежем воздухе, а не в замкнутом помещении, хотя накануне ночью при виде кошки ему все‐таки стало дурно. Впрочем, Дику было не до размышлений, ибо в довольно дружелюбном и заинтересованном взгляде животного он поймал именно то выражение, которого не хватало портрету леди Мэдингли. Медленно, без резких движений, могущих спугнуть кошку, он взял палитру, кисть и несколькими быстрыми интуитивными мазками зарисовал на чистом уголке холста то, что хотел. Даже при ясном свете дня глаза кошки светились так, будто внутри тлело пламя, – совсем как у леди Мэдингли. Потребуется накладывать цвет на белый фон очень тонким слоем…

Минут пять он энергично писал, затем окинул свой набросок долгим взглядом, чтобы убедиться, что добился желаемого. Когда Дик перевел глаза на кошку, которая столь любезно ему позировала, то обнаружил, что ее и след простыл. Роль ее была исполнена, кошек он терпеть не мог, поэтому не расстроился, а лишь подивился неожиданности ее исчезновения. В любом случае, ее взгляд, запечатленный на холсте, никуда не денется – это исключительная собственность Дика, его личное достижение. Портрет неминуемо превзойдет все, что он написал до сих пор. На холсте будет стоять настоящая живая женщина, в ее глазах – сияние души, а вокруг – буйство летних красок.

Весь день Дик испытывал невероятную ясность зрения и к вечеру прикончил целую бутылку виски. Однако после заката его впервые посетили два совершенно забытых ощущения: сознание того, что он выпил на сегодня свою норму, и отголосок мучительной боли, пережитой осенью, когда девушка, которой он отдал душу, бросила его, словно испачканную перчатку. Ощущения были не острыми, но все же отчетливыми.

Сияние дня сменилось пасмурными сумерками, небо затянули тучи, и в раскаленном воздухе сгустилась предгрозовая духота. Когда упали первые горячие капли дождя, Дик перенес мольберт под навес и распорядился подать ужин в доме. Как всегда за работой, он избегал отвлекающего общества и потому поужинал один, а после отправился в гостиную, намереваясь приятно провести вечер в одиночестве. Слуга принес ему поднос, и Дик распорядился не беспокоить себя до ночи. Надвигалась гроза, гром рокотал все ближе. Вот-вот над головой могла разверзнуться пламенеющая грохочущая бездна.

Дик немного посидел с книгой, однако мысли блуждали. Горе, постигшее его осенью и, думалось, забытое навсегда, внезапно вернулось с новой силой, а голова гудела – не то от грозы, не то, вероятнее, от выпитого. Решив успокоить растревоженные чувства сном, Дик захлопнул книгу, шагнул к окну, чтобы его закрыть, и замер. На диване у окна сидела большая серая кошка с горящими желтыми глазами. Во рту она держала еще живого птенца дрозда.

От ужаса сон слетел с Дика. То, с каким удовольствием кошка пытала жертву, откладывая свой ужин ради желания продлить ее муки, вызывало у него физическое отвращение, и сходство кошачьих глаз с глазами той, что на портрете, внезапно представилось ему дьявольским. На мгновение он остолбенел, а потом, не в силах сдержать отвращение, швырнул в кошку стаканом, но промахнулся. Животное замерло, глядя на Дика с чудовищной злобой, а затем одним прыжком выскочило в открытое окно. С грохотом, испугавшим его самого, он захлопнул створку и принялся шарить по дивану и под ним в поисках птенца, которого кошка, казалось, обронила. Раз или два ему слышалось слабое трепетание крыльев, однако то, видимо, был обман слуха. Птица так и не нашлась.

Все это взбудоражило Дика, и перед сном он для успокоения выпил еще одну порцию виски. Гроза прошла, в траве громко шелестел дождь, и вскоре с ним смешалось кошачье мяуканье – не требовательные вопли, а жалобный плач зверя, который просится домой. Наконец Дик не удержался и выглянул наружу сквозь опущенные жалюзи. На подоконнике сидела большая серая кошка. Несмотря на проливной дождь, она будто ничуть не промокла – шерсть ее стояла дыбом. Увидев Дика, кошка злобно заскребла по стеклу и исчезла.

Леди Мэдингли… Боже, как он ее любил!.. И, несмотря на дьявольскую жестокость, как сейчас хотел ее!.. Неужели прежняя боль возвращается, неужели он опять провалится в этот кошмар?.. Во всем виновата кошка – ее взгляд разбередил рану. Однако желание Дика притуплял туман в голове, столь же невероятный, как и пробуждение прежних чувств. Многие месяцы он пил куда больше, чем сегодня, и, несмотря на это, сохранял к вечеру самообладание, ясность ума и остроту восприятия, наслаждаясь обретенной свободой и чистой радостью творения, а теперь едва шел, спотыкаясь и хватаясь за стены.

Утром его разбудил бесцветный рассвет, и он тут же встал, еще сонный, повинуясь некоему молчаливому зову. Гроза совсем прошла, и в бледных небесах сиял бриллиант утренней звезды. Комната казалась Дику до странности незнакомой. Непривычными были и ощущения, словно окружающий мир подернулся пеленой. Единственное желание владело им – закончить портрет, а прочим пусть распорядится судьба или иной закон, который определяет, какой дрозд станет жертвой кошки, и выбирает одного козла отпущения из тысячи.

Два часа спустя слуга пришел будить Дика, обнаружил, что того нет в комнате, и решил накрыть завтрак под навесом, так как утро выдалось ясным. Портрет стоял на мольберте напротив зарослей ломоноса, покрытый странными царапинами, словно от когтей разъяренного зверя – или ногтей обезумевшего человека.

Дик Элингем неподвижно лежал перед изуродованной картиной, и горло его было растерзано тем же существом, а руки покрывала краска, и краска была под ногтями.

Человек, который зашел слишком далеко

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Псалтырь 90:5–6: «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Псалтырь 38:7: «Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то».

Вернуться

3

Комедия британского писателя Томаса Энсти Гатри (Ф. Энсти).

Вернуться

4

Отсылка к нашумевшему делу наследников покойного предпринимателя Томаса Чарльза Дрюса, которые пытались доказать, что тот и покойный герцог Портлендский – одно лицо.

Вернуться

5

Центральноевропейское, или среднеевропейское, время – одно из названий часового пояса, который использует Швейцария. Время в Лондоне на 1 час опережает его.

Вернуться

6

Британская (американская) миля равна 1,6 км.

Вернуться

7

1 ярд равен 0,9 м.

Вернуться

8

Пикты – союз кельтоязычных народов, живших на северо-востоке современной Шотландии во времена позднего железного века Британии и раннего Средневековья.

Вернуться

9

1 кв. ярд – около 0,8 кв. м.

Вернуться

10

1 дюйм равен 1/12 фута (2,54 см).

Вернуться

11

Луксор – египетский город, ранее известный как Фивы, бывшая резиденция фараонов и столица Древнего Египта.

Вернуться

12

Маркер – лицо, прислуживающее при игре на бильярде и ведущее счет очков (во время игры).

Вернуться

13

Даная – в древнегреческой мифологии мать Персея.

Вернуться

14

Рашпер – решетка с ручкой для жаренья мяса, рыбы.

Вернуться

15

Хатшепсут – вторая женщина-фараон Древнего Египта.

Вернуться

16

Дейр-эль-Бахри – археологический комплекс заупокойных храмов и гробниц на западном побережье Нила напротив Луксора (древние Фивы). Является частью Фиванского некрополя.

Вернуться

17

Ялла – побуждение к действию на арабском языке.

Вернуться

18

Феллах – крестьянин в странах Ближнего Востока и Северной Африки.

Вернуться

19

Бакшиш – подарок, чаевые.

Вернуться

20

Карнак – египетский город в 2,5 км к северу от Луксора.

Вернуться

21

Хамсин – сухой, изнуряюще жаркий местный ветер южных направлений. Температура воздуха при нем нередко превышает +40 °C (при штормовой силе ветра).

Вернуться

22

Тамариск – южный кустарник или дерево с мелкими чешуйчатыми листьями и мелкими, собранными в кисти душистыми цветками.

Вернуться

23

Бурнус – у арабов плащ из шерстяной ткани с капюшоном.

Вернуться

24

Африт – в арабской мифологии могущественный демон (разновидность джинна).

Вернуться

25

В Балморале (Шотландия) находится частная резиденция британских монархов.

Вернуться

26

Кумжа – рыба из семейства лососевых, ближайший родственник семги.

Вернуться

27

«Нейпир» – автомобиль, который продавался компанией «Napier Motor Car Company of America» с 1904 по 1912 г. Доминировал на британском рынке автомобилей класса люкс до 1906 г., хотя был одним из самых дорогих автомобилей своего времени: его цена составляла около 1 000 фунтов стерлингов.

Вернуться

28

Деяния апостолов 27:29.

Вернуться

29

Страсбургского гуся откармливают для приготовления фуа-гра.

Вернуться

30

Ломонос – травянистое или кустарниковое вьющееся растение семейства лютиковых.

Вернуться