Бьерг, Арлин Харпер
Эммарилиус

Акт I. Юноша с глазами тьмы

Мир тогда еще дышал юностью – свежей, наивной, полной обещаний. Небо над Эльгра́сией простиралось бескрайним куполом, сияющим и чистым, словно слеза, скатившаяся с ресниц ребенка. Днем оно ласкало землю золотистым светом, теплым и щедрым, словно руки матери, обнимающей дитя. А ночью превращалось в черный бархат, расшитый серебряными звездами – такими яркими, что казалось: протяни руку, и пальцы коснутся холодного, мерцающего сияния.

Над этим миром царили двое – Эли́с и Вэри́н, спутники, чей вечный танец завораживал все живое. Эли́с, бледная и задумчивая, лила на землю холодный свет, дрожащий, как шепот в тишине. Вэри́н же пылал янтарем, теплым и густым, словно мед, пролитый в ночи. Их хоровод был совершенен, как сама гармония мироздания, и казалось, даже звезды замирали, следя за этим священным ритуалом.

Но однажды звезды померкли. Сначала это было едва уловимо – легкая дымка на горизонте, прозрачная, как шаль. Она стелилась по краю неба, робко, почти несмело, будто боялась быть замеченной. Но с каждым восходом туман густел, клубился, наливался тяжестью и мраком. Он полз вперед, как живой, неумолимый, словно дыхание спящего исполина.

А потом небо пало. Тьма спустилась на землю – не та тихая, успокаивающая, что приходит с ночью, а нечто иное. Она была плотной, вязкой, словно черная смола. Она не просто скрывала свет – она пожирала его. Факелы гасли в дрожащих руках, будто их душили невидимые пальцы. Костры, которые еще мгновение назад плясали оранжевыми языками, обращались в горстки холодного пепла. Даже Эли́с и Вэри́н стали лишь блеклыми пятнами, едва проступающими сквозь эту адскую пелену.

Люди шептались в темноте, голоса их дрожали. Они говорили, что это не просто туман. Это – дыхание. Дыхание Ха́оса, древнего, как сама пустота между мирами. Оно пришло не затем, чтобы остаться. Оно пришло, чтобы поглотить.

И мир затаил дыхание, ожидая конца. Ха́ос был не просто силой – он был живым воплощением тьмы. Существом, чья мощь превосходила само время. Он не просто приходил – он поглощал, высасывая свет, тепло, саму жизнь из мира, оставляя после себя лишь холодную пустоту.

Поговаривали, что это он убил Старых Богов – своих братьев и сестер. Не в битве, не в честном противостоянии, а коварно, предательски. Он жаждал власти, но не просто господства – он хотел уничтожить саму память о них, стереть их имена из мирового эха, чтобы ничто не напоминало о том, что когда-то существовала милость.

И мир погрузился в Великое Бедствие. Боги больше не отвечали на молитвы. Их храмы стояли пустыми, их алтари – оскверненными. Небеса молчали. Люди взывали к ним в отчаянии, но в ответ – лишь гробовая тишина, будто сами небеса отвернулись от всей Эльгра́сии.

Старые Боги не просто пали – они были разорваны, их тела рассыпались в прах, а сердца раскололись на части, упавшие в забытые уголки мира. Их голоса умолкли, и только ветер выл в разбитых колоннах, словно оплакивая утрату.

Но даже в самой густой тьме рождается искра. Сначала их было мало – одиночки, странники, те, кого судьба вела по забытым тропам. Они находили осколки – кусочки божественных сердец, разбросанные по миру, словно обрывки забытой молитвы.

И когда человек сливался с осколком – мир содрогался. Они менялись. Их глаза начинали светиться древней силой, кровь в жилах превращалась в жидкое пламя, а мысли пронзали время, как стрелы. Они чувствовали боль Богов, их ярость, их скорбь.

И главное – они чувствовали ненависть к Ха́осу. Теперь они шли – не как отдельные воины, а как последний щит между тьмой и светом. Их называли Оскверненными, Новыми Богами, Проклятыми Спасителями.

Но они были чем-то большим. Они были надеждой. Той самой, что зажигает огни в самых темных ночах. Той самой, что заставляет меч дрожать в руке воина перед битвой. Той самой, что может свергнуть даже вечность.

И теперь весь мир смотрел на них – с трепетом, с мольбой, с последней верой. Смогут ли они победить Ха́оса? Или станут лишь новыми жертвами в его бесконечной войне против света?

С приходом Новых Богов мир вздохнул свободнее. Казалось, сама тьма отступила перед их сиянием. Ха́ос, некогда всесильный и неумолимый, был скован, ослаблен, почти повержен. Люди вновь смеялись при свете дня, не боясь, что закат принесет с собой вечную ночь. Храмы, пустовавшие веками, наполнялись шепотом молитв, а в воздухе витало предвкушение победы.

Но среди избранных, среди тех, кто носил в груди осколки божественных сердец, был один, чья судьба искрилась трещинами.

Карра́ос. Юноша, в чьих жилах текла не только кровь, но и тьма.

Его возносили к светлым высотам, называли избранным, наследником божественной воли. Но никто не видел, как его пальцы сжимались в судорогах, как тени шептались с ним на языке, забытом еще до рождения мира.

Голос. Он приходил к нему в бессонные ночи, скользя по краям сознания, как холодный ветер, проникающий сквозь щели. Шепот, обволакивающий разум, мягкий и настойчивый, словно ладонь старого друга, легшая на плечо.

Сначала Карра́ос сжимал зубы до крови. Он вырывал из себя эти слова, как когти хищника, впившиеся в плоть. Он молился, кричал, изнурял тело тренировками – лишь бы не слышать.

Но тьма не спешила. Она ждала. И в одну из ночей, когда его воля совсем истончилась, он перестал сопротивляться.

Тьма приняла его, как родного. Она впустила его в свои глубины, показала то, что было скрыто от света. Древние знания, забытые заклинания, силу, которая жгла изнутри, как расплавленный металл. Он видел тайные тропы мироздания, понимал, как рвется ткань реальности, знал, где спрятаны слабые места Новых Богов.

Их вера. Их страхи. Их любовь друг к другу – самая опасная уязвимость.

Теперь он был не просто предателем. Он был ключом к их гибели.

Когда весть о его падении разнеслась по Эльгра́сии, мир содрогнулся. Те, кто еще вчера сражались плечом к плечу с Новыми Богами, теперь смотрели на них с сомнением.

Вера, скрепляющая царство, дала новую трещину. Теперь война шла не только на полях сражений. Она кипела в сердцах.

Свет и тьма уже не были абстракциями – они стали личным выбором каждого. Одни клялись стоять до конца, другие тайно искали компромисс с Ха́осом, третьи просто ждали, в страхе наблюдая, как мир качается на грани новой катастрофы.

А Карра́ос… Он стоял по ту сторону, смотря на бывших соратников глазами, в которых мерцала чужая тьма.

Когда тени сгустились настолько, что даже Новые Боги начали забывать вкус света, появился он – И́вьиц Ла́йбрик. Мужчина в расцвете сил, с пронзительным взглядом, в котором читалась тяжесть знаний, не предназначенных для смертных.

И он принес с собой безумие, едва граничащее с гениальностью.

– Ка́рраос – не предатель. Он – жертва.

План был чудовищным. Прекрасным.

Отделить сердце Ка́рраоса от осколка Цра́лхела. Цра́лхел, Бог Огня и небесного светило, чья сила когда-то сжигала саму тьму. Теперь его осколок пылал в груди Карра́оса, смешивая священное пламя с темной энергией Ха́оса в ядовитый коктейль. Его тело будет очищено священным пламенем, превратившись в идеальный сосуд. В очищенную оболочку будет заключена сама сущность Ха́оса. Как Амери́сте поглощает тьму на рассвете, так и тело Карра́оса станет вечной темницей для врага.

Затем сознание Нового Бога должно было быть погружено в Небытие – бескрайнее пространство, где он бы медленно умирал, постоянно теряя связь с реальностью и своей властью.

Постепенно пустая оболочка стала бы серебряной пылью, символизируя конец старого порядка и растворение в небесах, возможно, открывая путь для создания нового мира, свободного от разрушительного влияния Ха́оса. И́вьиц верил, что этот рискованный план может привести к долгожданному перерождению.

Новые Боги стояли на краю гибели. Половина мира уже канула во тьму, поглощенная отчаянием. Где-то вдалеке рушились города, реки превращались в черных змей, а люди, лишенные надежды, молились о конце. Времени не оставалось.

И тогда они решились.

Пока Боги отвлекали Карра́оса, сковывая его силу в яростном противостоянии, И́вьиц Ла́йбрик сделал свой ход. Он прорвался сквозь вихри темной энергии, его одежда обугливалась, кожа покрывалась кровавыми трещинами от близости к Ха́осу, но он не остановился. В последнем рывке он вонзил руки в грудь Карра́оса и – вырвал осколок.

Потускневшее сердце Цра́лхела, некогда пылающее священным огнем, теперь было почти черным, пропитанным тьмой. С его извлечением Карра́ос рухнул на колени. Его глаза, еще мгновение назад пылающие мраком, потухли. Он больше не сопротивлялся – лишь слабо дергался, как марионетка с оборванными нитями.

Но это было только начало. Новые Боги, собрав остатки сил, начали ритуал. Они сомкнули круг вокруг безвольного тела Карра́оса, и их голоса слились в едином заклинании. Ха́ос, лишенный якоря в виде осколка, бешено метался внутри юноши, разрывая его на части.

Карра́ос бился в агонии. Его хрупкое тело не было создано для такой ноши – кожа трескалась, изо рта хлынула черная жижа, кости ломались и срастались вновь под напором тьмы. Но он держался. Потому что другого выхода не было.

Тьма, заполонившая мир, начала сворачиваться. Как вода, уходящая в воронку, она стягивалась обратно – к Эргра́ду, к тому самому месту, где лежал теперь не человек – сосуд.

Карра́ос больше не был ни юношей, ни Богом, ни даже человеком. Он стал дверью, запертой на тысячу замков. Его сознание медленно растворялось в Небытие, а тело оставалось здесь – вечным напоминанием о том, какой ценой достался свет.

Реальность вокруг Карра́оса начала распадаться на частицы. Стены храма растворились, как дым. Лица Новых Богов превратились в размытые пятна. Звуки исказились, растянулись в бесконечность. Земля ушла из-под ног, время потеряло смысл. Осталось только падение. Воспоминания вспыхивали и гасли, ощущение тела исчезло, осталось лишь смутное «я».

Это не было ни жизнью, ни смертью. Это было бесконечное растворение, медленное стирание личности. Вечное одиночество без надежды на забвение.

По мере того, как сознание Ха́оса погружалось в Небытие, вся тьма отступала. Лишь над Эргра́дом – городом, в котором пребывал сосуд, – теперь уже всегда нависали тучи.

После великой победы над тьмой, Новые Боги обратили свои взоры к И́вьицу Ла́йбрику. К человеку, который вложил все свои силы и зная в спасение своего мира. В их сияющих очах читалось не только признание, но и нечто большее – предложение, которое никто в здравом уме не осмелился бы отвергнуть.

– Прими осколок сердца Цра́лхела, – возгласил Сарго́н. – Стань одним из нас, воссядь в чертогах Вечности, и да пребудет с тобой сила древнего пламени.

Тишина повисла в воздухе, наполненном ожиданием. Но прежде чем эхо этих слов успело затихнуть, И́вьиц уже качал головой.

– Нет.

Этот единственный слог, произнесенный без тени сомнения, поверг собравшихся в оцепенение. Даже ветер, игравший минуту назад в складках их одежд, замер, словно испугавшись собственной дерзости.

Сарго́н, чей лик за минуту сиял божественным величием, теперь потемнел, как предгрозовое небо.

– Ты отказываешься? – его голос дрогнул, впервые за долгие годы. – От силы, о которой смертные могут лишь мечтать? От бессмертия? От власти?

И́вьиц стоял непоколебимо, его взгляд был спокоен, но в глубине глаз горел тот самый огонь, что совсем недавно спас Эльгра́сию.

– Вы называете это силой, – заговорил он, и каждое его слово падало, как камень в тихие воды. – Но что есть ваша мощь без веры тех, кто взывает к вам? Без надежд, что возносят к вам простые люди? Вы – Боги, но ваше могущество зиждется на их вере. А это… – он сделал паузу, – не сила, а зависимость.

Сарго́н сжал кулаки, вокруг него затрепетал воздух от сдерживаемой ярости. – Ты осмеливаешься…

– Я осмеливаюсь быть свободным, – тут же прервал его И́вьиц. – Не желаю быть вечным должником перед теми, кто будет молиться мне. Не хочу, чтобы моя сущность зависела от количества свечей, зажженных в мою честь. И уж тем более… – его взгляд скользнул по рядам Богов, – не намерен разделять вашу участь, когда однажды вера иссякнет.

Наступила мертвая тишина. Даже дыхание ветра казалось кощунством в этой внезапно возникшей бездне непонимания между смертным и бессмертными.

И́вьиц повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

– Я предпочитаю остаться тем, кто действует, а не тем, к кому взывают. Пусть мой путь будет короче вашего, но он будет моим.

И когда он шагнул за пределы круга, земля под его ногами не затряслась, небеса не разверзлись. Простой человек сделал свой выбор – и в этом выборе было больше истинной силы, чем во всех божественных осколках мира.

И́вьиц Ла́йбрик, всегда отличавшийся непокорным нравом и железной волей, не побоялся отвергнуть божественный дар. Но когда ему предложили иную судьбу – стать не Богом, а Хранителем, стражем осколка сердца Цра́лхела, – он согласился без колебаний.

Не ради силы. Не ради славы. А ради долга.

С того момента род Ла́йбрик стал гранью между человеческим и божественным. Осколок Цра́лхела – не бездушный артефакт. Он чувствует, видит, выбирает. С самого рождения дети этого рода проходили испытание: к кому из них потянется пламя? Чье сердце окажется достаточно сильным, чтобы выдержать бремя?

Никаких споров. Никаких распрей. Только воля осколка.

Они не были Богами. Они не требовали молитв, не строили храмов. Они просто стояли на страже.

Прошли века. Много веков. Четыре тысячи лет сменили друг друга, как волны океана, накатывающие на берег времени. И сквозь все эти годы, сквозь падения империй и рождение новых королевств, род Ла́йбрик стоял неколебимо – живой мост между божественным и смертным.

Они стали легендой.

Когда-то простые Хранители Ла́йбрики восседали во главе всей Эльгра́сии наравне с Новыми Богами. Их слово значило не меньше, чем глас божества.

Их достижения становились учебниками. Их ошибки – предостережениями. Их жизнь – эталоном. Самые выдающиеся заклинатели происходили именно из этого рода, и никто не сомневался в мощи их силы. Их влияние и мудрость были непререкаемы, а их долг перед осколком сердца Цра́лхела был не только обязанностью, но и честью.

Акт I. Наследие

Тейн Ла́йбрик летел по коридорам цитадели, словно гонимый ветром. Его шаги, быстрые и легкие, эхом отражались от древних каменных стен, смешиваясь с тихим гулом магии, что витала в воздухе плотным, почти осязаемым туманом.

Сердце юного заклинателя бешено колотилось – не только от скорости, но и от осознания того, что сегодня всe изменится. Сегодня он станет Хранителем.

На мгновение он замедлил шаг перед одним из величественных гобеленов, украшавших коридор. На нeм был изображен легендарный Хранитель, который четыре сотни веков назад остановил нашествие мрака. Его лицо, вытканное золотыми и алыми нитями, казалось, смотрело прямо на юношу – строго, но с одобрением.

Но тут же в груди сжалось холодное кольцо сомнения. А вдруг он не справится? Вдруг его силы окажутся недостаточными? Вдруг осколок Цра́лхела не примет его, как когда-то не принял родного старшего брата?

Тейн резко встряхнул головой, отгоняя дурные мысли. И с новым решительным вздохом рванул вперед, к массивным дверям зала, за которыми его ждала судьба.

Двери, высеченные из черного мрамора с прожилками золота, возвышались перед ним, холодные и безмолвные. На них были выгравированы руны, которые Тейн учился читать с самого детства.

Он остановился, склоняя голову. Маг соединил указательный и средний палец, осторожно касаясь ими губ, и тихо произнес:

– Elsimus.

Двери беззвучно разошлись, открывая путь в зал. Круглый, словно отлитый по мерке небесной сферы, он был полон мягкого сияния. В центре, на алтаре из черного обсидиана, парил осколок. Не просто светился – жил. Его пульсирующий свет напоминал дыхание спящего дракона, то разгораясь золотистыми всполохами, то затихая до теплого янтарного свечения.

Тейн замер на пороге, ощущая, как холодный мрамор пола проникает сквозь тонкие подошвы сапог.

– Ты опоздал. – голос Ви́лмота Ла́йбрика, обычно теплый и наставнический, сейчас звучал как удар хлыста.

Юноша вздрогнул, отрывая взгляд от осколка. Его дядя стоял в полном облачении Хранителя: темно-синяя ряса, расшитая серебряными нитями в виде языков пламени, тяжелый посох с рунами, которые слабо светились голубоватым светом. Лицо Ви́лмота было непроницаемо, но в глазах читалось беспокойство – не за опоздание, а за то, что племянник упустил важный момент подготовки.

– Дядя! – радостный возглас сорвался с губ прежде, чем он успел себя остановить.

И тут же – резкое осознание. Они здесь.

Шимо́н, средний из Новых Богов, мягко вздернул уголки губ. Белоснежные волосы, и улыбка, которая могла бы согреть, если бы не ледяная глубина его взгляда. И Ада́д, темноволосый, с вечной усмешкой на лице, скрестивший руки на груди. Его присутствие всегда ощущалось как легкое давление на виски.

Тейн резко выпрямился, сглотнув ком в горле.

– Прошу прощения за опоздание, Великие и Хранитель. – он склонился в почтительном поклоне, чувствуя, как капли пота скользят по спине под тканью одежд.

Услышав за спиной легкий, словно звон серебряных колокольчиков, смех, Тейн вздрогнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел Великую Эли́шву— одну из Новых Богов, чьи рыжие волосы казались сотканы из осеннего пламени, а глаза сверкали, как два живых изумруда, вобравших в себя всю зелень летних лесов.

– Юный Тейн, – ее голос был теплым, как свет очага после ненастной погоды, – твой дядя просто предпочитает, когда приходят ранее положенного.

Она лукаво подмигнула, словно делилась с ним какой-то забавной тайной, и жестом указала на массивные песочные часы, стоявшие на резном столике из хайзелевской древесины у стены. Песок еще не успел полностью осыпаться вниз.

Тейн почувствовал, как тяжелый камень тревоги наконец отпускает его грудь. Уголки его губ дрогнули, и на лице расцвела робкая, но искренняя улыбка.

Взгляд невольно скользнул к песочным часам. Детские воспоминания тут же нахлынули волной.

– Снова ошибся, Тейн! – строгий голос наставника.

– Песок не лжет, в отличие от механизмов. – терпеливые объяснения дяди.

Долгие часы тренировок, пока он учился считать время по падающим крупицам…

Он вспомнил тот день, когда осколок впервые отозвался на его прикосновение. Ему едва исполнилось десять, если не меньше. Тогда он еще не понимал, что это значит – быть Хранителем. Но с тех пор каждый его день был подчинен железной дисциплине.

Перспектива стать Хранителем давила на Тейна, словно тяжелый плащ, сшитый из чужих ожиданий. В то время как его братья, сестры и прочие родственники видели в этом предназначении высшую милость, почти благоговейный дар, он ощущал лишь холодную тяжесть на плечах. Для них избрание осколка – крошечной частицы души великого Цра́лхела – было величайшей честью, венцом судьбы. Они готовились к этому с трепетом, словно монахи, принимающие обет. Но Тейн не был похож на них.

Судьба, словно насмехаясь, выбрала самого младшего из Ла́йбриков – того, чей нрав пылал, как неукротимое пламя, кто скорее рвался в бой, чем к тихому служению. Весть о том, что осколок избрал именно его, повисла в воздухе, ошеломляя всех родных и близких. В их глазах читалось недоумение: как этот неугомонный, своевольный юнец сможет нести столь великую ношу?

Но сомнения не значили отказа. Семья взялась за его обучение с фанатичным рвением, словно пытаясь выковать из необузданного металла Тейна идеального Хранителя. Среди всех особенно выделялся дядя Ви́лмот – нынешний Хранитель, чей взгляд, полный понимания и скрытой печали, казалось, видел гораздо больше, чем говорил.

Ви́лмот относился к юноше с терпением, которого хватило бы на целый монастырь смиренных послушников. Он мог быть строгим – да, порой даже занудным, твердящим о долге и традициях, – но никогда не ломал Тейна грубым натиском. Не впихивал в него знания, как в переполненный сундук, не требовал слепого подчинения. Вместо этого он давал ему самое драгоценное – время. Время, чтобы осмыслить. Время, чтобы принять. Даже если это принятие будет горьким, как стебель велариуса.

И Тейн боготворил его за это.

Ви́лмот стал для него не просто дядей – он стал якорем, светом в беспросветном море семейных ожиданий. Настоящим отцом, в отличие от того, чье равнодушие обжигало хуже открытого пламени. Отец не видел в нем сына – лишь очередного Ла́йбрика, Хранителя для осколка. А Ви́лмот… Ви́лмот видел самого Тейна.

Они проводили вместе почти каждый день, и в этих тихих беседах, в совместных тренировках, в молчаливых взглядах юный заклинатель нашел то, чего был лишен с рождения – ощущение, что он не один. Что его слышат. Что его не предадут.

А Хранитель? Он и сам не замечал, как привязался к этому упрямому, пылкому мальчишке. Он понимал, что Тейну нужно куда больше, чем просто заученные заклинания и ритуалы. Ему нужна была опора. Не просто учитель, а тот, кто не отступит, даже когда сам Тейн будет готов сдаться.

И Ви́лмот не собирался его бросать.

Тейн сделал шаг вперед, алтарный воздух сгустился, словно наполненный древним шепотом. Багровый осколок лежал перед ним, пульсируя ровным, почти живым светом – теплым, но с оттенком чего-то нездешнего. Он притягивал взгляд, гипнотизировал, словно зовя без слов. И Тейн не мог сопротивляться.

Что-то глубоко внутри рвалось навстречу этому мерцанию, словно забытая часть его души узнавала родное. Осколок был частицей сердца одного из Старых Богов, и в его дрожащем свечении чувствовалась древняя, нечеловеческая мощь.

Пальцы сами потянулись вперед. Прикоснуться. Хотя бы на миг. Ощутить эту силу в каждой клетке, в каждой капле крови – она обещала огонь в жилах, знание веков, власть над самим временем.

Но он сжал кулаки. Не ему. Не сейчас.

По древнему закону, дотронуться до осколка мог лишь Великий – или тот, кто будет избран. Тот, кто сможет заменить Карра́оса, вобрав в себя ярость и мудрость божественного осколка.

И пророчество гласило, что этот год – последний. Избранный должен явиться. А задача Хранителя была не просто охранять. А найти того, кто не сгорит.

Осознав, сколько работы, забот и ответственности предстояло на этом пути, юный заклинатель тихо вздохнул и отвернулся от алтаря. Тяжесть будущего обрушилась на него, как каменная плита.

Он стоял, чувствуя, как грудь сдавливает невидимыми цепями. Столько работы. Столько жертв. Столько одиночества впереди.

– Ты уверен? – будто прошептал где-то в глубине его сознания холодный голос сомнения.

Но ответ уже созрел в сердце.

Тейн медленно выдохнул, отрывая взгляд от пульсирующего багрового света, и впервые за все время почувствовал спокойствие.

Не потому, что страх исчез. А потому, что выбора больше не было.

– Я готов. – голос не дрогнул.

Голова склонилась не в покорности, а в принятии. Он не хотел этой ноши. Но теперь она была его.

Из полумрака шагнул высокий мужчина. Среди Новых Богов Сарго́н возвышался, как утес среди волн. Он носил в груди осколок сердца Элиота́рна – одного из первых Старых Богов, чье имя теперь произносили лишь в священных текстах. И если другие Боги пытались соответствовать наследию своих предшественников, то Сарго́н – был его живым воплощением. Копия? Нет. Совершенство.

Его борода, черная, как ночь перед грозой, была тронута редкими серебристыми нитями – будто само время осторожно касалось его. Медленно, с непререкаемым величием, он поднял руку и прижал большой палец ко лбу Тейна.

Холод. Мгновенная, пронзительная вспышка и на глабелле вспыхнула руна, серебряным светом выжигая себе место на коже. Она пульсировала, медленно впитываясь, растворяясь во плоти, но оставляя за собой легкую дрожь, бегущую по жилам, и покалывание, будто кто-то вплетал в его кровь звездную пыль.

Заклинатель вздрогнул, но не отстранился. Когда он поднял взгляд, Ви́лмот стоял неподвижно, с привычной сдержанностью кивнув. Но на миг – только на миг – Тейну показалось, что в уголке его губ дрогнула тень улыбки.

Он повернулся к алтарю. Ладонь протянулась вперед. Глаза закрылись. И тогда – ветер. Легкий, почти невесомый, он ворвался в зал, принеся с собой аромат мяты и мускуса, густой, опьяняющий, заполняющий легкие до боли. Сознание поплыло, мысли растворились, и в следующий миг – его кожа вспыхнула.

Руны. Десятки, сотни – они проступали на смуглых руках, словно невидимый писец торопливо выводил древние символы, вплетая их в саму плоть. Дрожь прокатилась волной, от пяток до макушки.

А потом – боль. Резкая, жгучая, словно раскаленная игла вошла в ладонь и пронзила насквозь. Тейн дернулся, инстинкт кричал отдернуть руку, но нет. Не сейчас. Не здесь.

Зубы сжались до хруста, скулы напряглись, но он не отступил. Это было его испытание. Его путь. И где-то в глубине сознания, сквозь туман боли, он чувствовал – на него смотрят.

– Как… интересно… – тонкий, словно шелковый нож, голосок прорезал тишину зала.

Из полумрака колонн лукаво щурились темные глаза – девушка наблюдала за ритуалом с едва скрываемым любопытством, будто знала что-то, чего не знал никто другой.

Ветер стихал, руны таяли на коже, словно утренний иней под солнцем. Тейн медленно выдохнул, опуская дрожащую руку.

– Отныне ты – Хранитель осколка. – голос Сарго́на прокатился по залу, гулкий, как удар колокола.

Облегчение? Да, оно пришло, но лишь на миг. Потому что следом на плечи легла новая тяжесть – тяжесть долга, который теперь будет с ним всегда.

До тех пор, пока не явится тот самый. Избранный. Достойный. Тот, кто сможет принять в себя сердце древнего Бога. Быть избранным – значило вкусить сладчайший мед милости Богов.

Хранитель. Это слово звучало как благословение, как высочайшая честь, о которой мечтали поколения. Оно передавалось из уст в уста с благоговейным трепетом, словно священная реликвия.

Но для Тейна… Для Тейна это было цепью. Тюрьмой без решеток.

Пока его братья и сестры шли туда, куда звало их сердце, он стоял на месте, прикованный к алтарю незримыми узами долга. Они дышали полной грудью, в то время как его собственное дыхание сжималось под тяжестью ожиданий.

Судьба? Да, она была предопределена. Но разве это делало ее справедливой?

Он стискивал зубы, чувствуя, как гнев и горечь поднимаются комом в горле. Почему именно он? Почему не кто-то другой – более стойкий, более готовый, более… желающий этого?

Но затем – тихий голос разума. Он был нужен. Не как Тейн, не как человек – но как щит. Как свет во тьме.

И пусть его ноги гудят от усталости, пусть душа рвется на части – он должен был нести этот груз.

Потому что иначе – кто?

Покинув место проведения ритуала, юноша подошел к большому окну. Цитадель возвышалась над городом, как каменный страж, а Тейн стоял у окна, словно узник, взирающий на мир, который больше не принадлежал ему.

Город раскинулся внизу – оживленный, пестрый, свободный. Дымок из труб, крики торговцев, смех детей, бегущих по мостовым – все это теперь было так близко и так недостижимо.

Башня стала его новым домом. Золотой клеткой. Он сжал ладони, ощущая под пальцами шероховатость свежих рубцов.

– Будешь так хмуриться и морщины появятся раньше времени. – послышался нежный женский голос со стороны круглого зала, нарушая тягостное молчание.

Хранитель резко обернулся – и мгновенно склонился в почтительном поклоне, едва уловив аромат едва распустившихся бутонов люминисса. – Великая Джафи́т.

Она подошла бесшумно, словно ступая не по камню, а по воздуху, и встала рядом, устремив взгляд вдаль. Тейн последовал ее примеру, но вскоре глаза его предательски скользнули в сторону.

В стекле мерцало отражение Богини – совершенное, как Эли́с в ночи, но с теплым огнем в глазах.

Он замер. Не мог отвести своих голубых глаз от этого образа, который казался ему одновременно величественным и загадочным. Поймав на себе взгляд юного заклинателя, девушка улыбнулась. И Тейн вдруг осознал, что краснеет, как мальчишка, поспешно отвернувшись к окну, будто город внизу внезапно стал невероятно интересен.

– Надо же. – ее голос прозвучал задумчиво, словно струна, затронутая ветром.

Богиня смотрела на него свысока, но в ее взгляде не было ни высокомерия, ни снисхождения. Только тихое любопытство, словно она разглядывала диковинный цветок, пробившийся сквозь камень.

– Скажи мне, юный Тейн, ты веришь в перерождение?

Он замер, почувствовав, как что-то сжимается у него внутри.

– Не знаю, – наконец выдавил он в ответ, пожимая плечами. – В нынешние времена все имеет место быть.

Голос предательски дрогнул на последнем слове, сорвавшись в писк, и он стиснул зубы, чувствуя, как горячая волна стыда заливает шею и щеки.

Джафи́т тихо рассмеялась – звук был похож на журчание ручья подо льдом. Она развернулась и прислонилась к оконной раме, закрыв глаза.

Только сейчас Тейн разглядел ее ресницы – длинные, густые, будто черный бархат, отбрасывающие теневые полумесяцы на бледные щеки.

Он смотрел слишком открыто. Слишком нагло.

– На меня давно никто так не взирал, – вдруг прошептала Богиня. – Разве что сам И́вьиц.

Хранитель почувствовал, как в ее словах зазвучало что-то теплое и терпкое – словно мед, настоянный на листьях тавариуса. Этот противный, вяжущий привкус, который сначала обжигает язык, а потом оставляет за собой странную сладость. Нежность. Печаль. Что-то еще…

Он поспешно отвернулся, уставившись на город, но уже не видел его.

– Вы ведь любили его? – слова сорвались с губ раньше, чем разум успел их обуздать.

Повисла тяжелая пауза – и Тейн тут же пожалел о своей дерзости.

– Прошу прощения за вольность, – поспешно склонил он голову, чувствуя, как горят уши. – Я не смел…

– Юный Тейн. – ее голос перебил его, мягкий, но не терпящий возражений. – Скажи, знаешь ли ты, что такое любовь?

Вопрос повис в воздухе, колючий и неожиданный. Ла́йбрик замер, словно споткнувшись о собственные мысли.

– Я… – губы предательски дрогнули.

В голове мелькнули заученные фразы из книг Вилмота – сухие, безжизненные, как пожухлые осенние листья.

– Любовь – это всего лишь выброс гормонов.

Джафи́т слегка усмехнулась, и в уголках ее глаз заиграли искорки.

– Так, несомненно, ответил бы Ви́лмот. – в ее голосе звучала теплая насмешка. – Но я спрашиваю не его. Я спрашиваю тебя.

Тейн замолчал. Его взгляд утонул в свинцовых тучах, веками нависающих над Эргра́дом. Теплая ладонь прижалась к холодному стеклу, оставляя запотевший след, когда он наконец произнес, глядя на расплывчатое отражение Богини:

– Я не знаю.

– Разве ты никогда не любил?

– Те чувства, что воспевают поэты… Я не уверен, что способен их испытывать. Да и вряд ли когда-нибудь смогу.

– Почему ты так уверен? – ее брови приподнялись. – Или, быть может, ты боишься любви?

Вопрос, словно удар кинжалом, застал его врасплох. Боялся? Разве можно бояться того, что он всегда считал недостойной слабостью? Он – Хранитель. Его предназначение возвышалось над всеми мирскими привязанностями. Лишь единицам удавалось совместить долг с семьей. Чаще всего миссия переходила к племянникам, как случилось с ним самим.

Ви́лмот. Его дядя никогда не знал отцовства, принеся личное счастье в жертву служению.

И вдруг Тейна осенило: теперь, когда оковы ответственности спали, у дяди появился шанс. Шанс на ту самую жизнь, которую он сам когда-то отверг.

Но почему же тогда в груди так предательски ныло? Мысль о том, что Ви́лмот покинет цитадель, заставляла сердце сжиматься. Больше не будет их долгих бесед в библиотеке, когда старый Хранитель, не замечая глазевшего в окно племянника, увлеченно рассказывал о падении Эльгра́сии. Да, эти монологи порой раздражали. Но теперь, когда они могли оборваться навсегда, Ла́йбрик вдруг осознал – он готов слушать их вечность.

– Юный Тейн?

Его мрачные размышления растворились, словно утренний туман под редкими лучами Амери́сте, когда прозвучал ее голос – мягкий и мелодичный, будто колыбельная, что мать напевает ребенку. Легкое прикосновение ее руки к его плечу ощущалось как весенний ветерок.

– Я… Я не боюсь любви, – выпалил Тейн, слова его спотыкались, а взгляд упорно избегал встречи с ее глазами. – Она мне просто не нужна.

Сердце Джафи́т сжалось от этих слов. Он ведь еще так молод… В ее памяти всплыл образ озорного мальчишки с растрепанными смольными волосами и озорными небесными глазами. Когда же он успел превратиться в этого угловатого юношу с нахмуренным лбом? Хотя, если приглядеться, в уголках его глаз все еще пряталась та самая мальчишеская живость.

– Хм-м, – легкий смешок сорвался с ее губ, когда она убрала руку. – По годам ты взрослый, а вот сердцем еще совсем дитя.

Тейн резко поднял голову, бровь нервно дернулась вверх. Опять эти снисходительные слова! “Малыш”, “неопытный”, “наивный” – сколько еще он должен это слышать? Лишь Ви́лмот, лишь он один видел сквозь эту защитную скорлупу, которую юнец так тщательно выстраивал год за годом.

Джафи́т лишь рассмеялась в ответ на его возмущенный взгляд.

– Возможно, где-то в бескрайних мирах, – ее голос зазвучал загадочно, словно эхо из другого измерения, – уже ждет та, что предназначена тебе. Или не в этих мирах вовсе.

Юноша непроизвольно напрягся. В словах Богини сквозило что-то намеренно недосказанное. Но задавать вопросы было себе дороже – он и так сегодня переступил все границы приличия.

– До скорой встречи, юный Тейн. – ее шелковое платье едва слышно зашуршало, когда она скользнула ко входу в зал.

Заклинатель застыл, завороженный совершенством каждого ее движения. Да, Джа́фит была воплощением божественной красоты, но даже мысль об этом казалась кощунственной. В Эльгра́сии за такие фантазии не просто карали – стирали с лица земли целые роды, предавая их пламени.

– Само ее существование священно. – сурово напомнил он себе, с силой сжимая подоконник, пока костяшки пальцев не побелели.

Акт I. Недосягаемый свет

Последние лучи заката догорали за высокими витражами круглого зала, окрашивая каменные стены в кроваво-багровые тона.

Ему предстояло провести здесь ночь. Наедине с осколком. Наедине с самим собой.

Ви́лмот приблизился бесшумно, словно тень, и протянул ему фамильный посох – черный, как сама ночь, с вырезанными рунами, что мерцали при слабом свете.

Дядя уже не носил с собой фамильяра. Его спутник, частица его души, исчез, растворившись вместе с утраченным статусом хранителя.

На мгновение Тейну стало не по себе. Фамильяр – это не просто инструмент. Это отражение. Друг. Тот, кто знает тебя лучше, чем ты сам. И теперь он должен был создать своего. Из собственной души.

Мысли сбивались в рой, как испуганные птицы, но он резко встряхнул головой, словно отгоняя назойливых мошек. Посох. Нужно сосредоточиться на посохе.

Пальцы сомкнулись вокруг древка. И мир взорвался.

Визг стали. Треск пылающих библиотек. Шепот заговорщиков в тени арок. Крики матерей, прижимающих детей к груди. Грохот падающих колонн. Вся история Эльгра́сии пронеслась перед ним за одно мгновение.

Ви́лмот предупреждал. Но никакие слова не подготовили его к этому. Грудь сжало, будто невидимый кулак вонзился в ребра. Ноги подкосились.Он чуть было не упал на колени. Но посох из рук не выпустил. Не мог, даже если бы захотел.

Это было слишком. Слишком много лиц. Слишком много смертей. Слишком много шепотов, вплетавшихся в его собственные мысли.

Посох не был инструментом. Он был гробницей. Архивом. Зеркалом, отражающим всю боль и славу Эльгра́сии. И теперь это стало его ношей.

Тейн качнулся, подобно хрупкому стеблю на ветру, но устоял. Упасть сейчас – значит опозориться не только перед Ви́лмотом, но и перед всеми собравшимися Ла́йбриками, чьи взгляды впивались в спину, словно кинжалы. Каждый из них пришел сюда с одним вопросом: достоин ли этот юнец носить звание Хранителя?

Видения рассеялись, оставив после себя металлический привкус страха на языке. Воздух в зале стал густым, как тягучее липкое нечто – дышать было невозможно, горло сжимала невидимая петля. Но пальцы Тейна еще крепче впились в посох, будто это был единственный якорь в бушующем море.

Опираясь на древко, он выпрямился во весь рост и медленно обвел взглядом зал, встречаясь глазами с каждым. Не смог обойти стороной и своего отца. Человека, что удостоил вниманием всех своих детей, кроме одного, самого младшего – Тейна.

Та́ргназ Ла́йбрик. Человек, который никогда не видел в нем сына – только недоразумение, случайно удостоенное фамилии. Все эти годы жестоких тренировок, унижений, холодного молчания за семейным столом – все это было не закалкой, а наказанием. Наказанием за то, что он осмелился родиться не тем, кого ждал отец.

Шрамы на теле заныли в унисон со шрамами на душе. Но сейчас, впервые в жизни, он стоял выше своего отца. Не в прямом смысле, а лишь потому что теперь именно он был Хранителем. Изменить это Та́ргназ уже не мог.

В тот миг, когда взгляды отца и сына встретились, Тейн всей душой жаждал увидеть хоть намек на гордость, крохотное признание. Но Та́ргназ лишь холодно хмыкнул и отвернулся, будто перед ним стоял чужой.

Удар был тихим, но сокрушительным. Плечи Тейна незаметно ссутулились, глаза потухли, словно в них погасили свечу.

Мгновение слабости. Но Ви́лмот заметил. Сердце дяди сжалось. Ему отчаянно хотелось обнять этого мальчишку, прижать к груди, как делал это в детстве, когда Тейн разбивал колени в первых тренировках.

Но ритуал – жестокий, нерушимый – не позволял. И тогда вперед вышел Сарго́н.

Его теплая ладонь легла на плечо Тейна, крепко сжимая.

– Да здравствует новый Хранитель осколка сердца Цра́лхела! – голос гремел, заставляя дрожать витражи.

И род Ла́йбриков, вместе с собравшимися Богами – все, как один – подняли кубки, трижды вторив:

– Да здравствует Хранитель!

Громкий хлопок десятков кубков, разбивающихся о мрамор, отозвался эхом под сводами зала. Тейн невольно скривился – он буквально чувствовал, как древний пол содрогается под этим варварским ритуалом.

“Сколько же поколений Ла́йбриков оставили свои следы на этих плитах? И, что важнее… Кто все это будет убирать теперь?”

Мысли переключились с возвышенного на будничное – типично для него. Но едва он успел мысленно вздохнуть, как щелчок пальцев. Не его. Не Ви́лмота. Чей-то невидимый.

И вдруг – осколки взметнулись в воздух, замерли на мгновение, переливаясь в свете факелов, а затем распались на миллионы серебряных пылинок, исчезая словно утренний туман над рекой.

“Ну что ж… Хоть одна проблема решилась сама собой”, – кривая усмешка скользнула по его лицу, оставшись незамеченной в торжественной тишине.

Магия Великих работала исправно – убирала последствия, но не могла стереть главного. Ощущения, что он всего лишь марионетка в этом древнем спектакле.

Легкое прикосновение к плечу заставило Тейна вздрогнуть. Подняв голову, он встретил пронзительный взгляд Великой Роми́ны – ее серебристые волосы казались почти прозрачными в тусклом свете зала, а голубые глаза изучали его с неподдельным интересом.

Казалось, она буквально прочитала его мысли о разбитых кубках – уголки ее губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

– Ну что, Хранитель, – ее голос звучал тихо. – готов к своему первому испытанию?

Прежде чем он успел ответить, Роми́на повернулась к остальным Великим, бросив на них насмешливый взгляд.

И тут же, словно по мановению волшебной палочки, раздался радостный возглас Эли́швы.

– А теперь – на пир!

Толпа медленно растекалась из зала, словно отлив, унося с собой шепот восхищения и звон бокалов. Вскоре ритуальный зал опустел, оставив Тейна в одиночестве – если не считать Ви́лмота, который стоял поодаль, словно ожидая этого момента.

Теплые руки вновь легли на плечи юноши, крепко сжав их. И откуда у всех взялась эта привычка? Чем их так притягивали его плечи?

– Тейн. Десятилетия подготовки. А в твоих глазах до сих пор живут сомнения.

Юноша вздрогнул, почувствовав, как предательская дрожь пробежала по спине.

– Дядя. – голос сорвался, став вдруг слишком хрупким, слишком юным для нового Хранителя. – Я просто… – пауза, глубже вдох. – Все еще под впечатлением. Не беспокойся. – он искривил губы в неестественной улыбке, чрезмерно натянутой.

Ви́лмот не поверил. Но оценил эту попытку. Попытку быть сильным, как и подобает Ла́йбрику. Легкое похлопывание по плечу – молчаливое “горжусь тобой” – и он развернулся, направившись к выходу.

Тейн не позвал его. Только смотрел вслед. Голубые глаза – широкие, полные немого вопроса, мольбы, детской надежды, что может быть… Может быть, он все же обернется?

Но дверь закрылась. И тишина стала еще громче.

Слова. Их было так много. Вопросы. Страхи. Мольбы. Но все это застряло где-то под ребрами, колючим комом, что ни проглотить, ни выплюнуть.

Он – Хранитель. Символ. Оплот. Живой щит. Не человек – функция. Не Тейн – Ла́йбрик.

И дядя… Дядя больше не придет укрыть его своим плащом, когда отец-буря обрушится с упреками.

Тишина. Наконец-то тишина.

Тейн опустился на пол, спина прислонилась к холодному камню алтаря. Первый за сегодня, настоящий выдох вырвался судорожно, шумно, неприлично откровенно. Ладонь грубо прижалась к глазам, словно могла задавить предательскую влагу. Губы сжались в тонкую белую нить.

Тик-так.

Где-то в углу комнаты капала вода. Мерный, почти механический звук.

Тик-так.

Как песок в тех самых часах, что отсчитывали последние минуты его свободы.

Тейн сидел, сгорбившись, прижав колени к груди, словно пытаясь вернуть себе то состояние, когда он был еще достаточно мал, чтобы прятаться в складках дядиного плаща. Никто не спасет его от этой участи. Никто не возьмет его за руку и не выведет из этого зала.

Потому что он – Ла́йбрик. А Ла́йбрики не бегут.

Слезы – горячие, ядовитые, недетские – текли по лицу, оставляя на щеках ожоги. Он вытирал их. Стирал. Размазывал. Но они возвращались.

Как возвращались страхи. Как возвращались сомнения. Как неотвратимо приближался момент, когда он перестанет быть просто Тейном и станет Хранителем.

– Ты ведь в ужасе. – голосок прозвучал неожиданно. Звонкий, мальчишеский, будто смех из детства.

Тейн вздрогнул, резко опустив руку. Перед ним парил маленький светящийся шарик – белый, почти прозрачный, с голубыми глазами, точь-в-точь как его собственные.

– Что за… – он медленно протянул ладонь, и комочек света устроился на ней – Кто ты? – легкое тепло медленно растеклось по пальцам.

– Твой фамильяр. – ответ прозвучал так естественно, словно это было очевиднее всего на свете.

Тейн приподнял бровь, изучая свое новое приобретение.

– И все фамильяры выглядят как… белые пушистые комки? – ноты сарказма просочились в голосе.

– А какой я должен быть? – шарик фыркнул, его голубые глазки сузились от возмущения.

– Ну… – юноша задумался. – Зверь. Птица. Хоть какой-нибудь дракончик. – он покрутил ладонь, разглядывая фамильяра под разными углами.

– Ну да, я не без изъяна, но и ты ростом не вышел. Я – это ты. Только честнее. – тот надулся, если вообще можно было надуться, будучи шариком.

– Значит, я…

– Да. Такой же круглый и несуразный, – фамильяр захихикал от собственных слов, но вдруг стал серьезным. – Но светлый. Очень.

Слова про рост юноша пропустил мимо ушей. Уж больно он привык к подобным высказываниям. Его лишь заинтересовали последние слова фамильяра.

Тейн замер, почувствовав, как что-то в груди сжалось странным, почти болезненным теплом. Перед глазами вновь всплыл образ Джафи́т – не как Богини, не как Великой, а просто женщины.

Ее походка – не грациозная, а живая, с легким покачиванием, будто она всегда идет под музыку, которую слышит лишь она одна. Ее улыбка – не светлая, а острая, с хитринкой, оставляющая морщинки у глаз.

Щеки вспыхнули. Сердце забилось сильнее, а мысли начали вращаться лишь вокруг нее одной.

– Знаю, о чем ты думаешь, но это точно нельзя отнести к порочному. – заверил фамильяр.

– Но она постоянно в моих мыслях. – тихо последовал ответ.

– Она в мыслях многих, вот только твои чувства отличаются от них. Ты скорее восхищаешься ее существованием, нежели вожделеешь. – пояснил тот.

– Вот как… Как тебя зовут?

– У фамильяров, как правило, нет бывает имен. Мы лишь слуги, да и наше сосуществование с Хранителями недолгое.

– Откуда ты все это знаешь?

– Через связь осколка с предыдущими Хранителями, конечно.

– Значит, ты… помнишь их всех? – спросил он, голос зазвучал чуть хрипло.

– Я помню ровно столько, сколько нужно. Достаточно, чтобы помогать. Недостаточно, чтобы страдать.

– Ты как библиотека, в которой все книги переплетены между собой.

– Поэтично, – фамильяр дрогнул от смешка. – Но точнее сказать – я последняя страница, которую пишут перед закрытием книги.

Алтарь возвышался перед ним – массивный, высеченный из ночного камня, настолько темного, что он, казалось, поглощал свет, а не отражал его. Поверхность была отполирована до зеркального блеска, и если приглядеться, в ней можно было увидеть собственное искаженное отражение – будто алтарь показывал не лицо, а душу того, кто осмелится подойти ближе.

По краям шли руны – не просто выгравированные символы, а шрамы, оставленные самой магией. Они светились тусклым багровым отблеском, словно сквозь камень проступала застывшая кровь древних ритуалов.

А над этим всем парил Осколок. Он не просто висел в воздухе – он жил. Багровый, как закат перед бурей, он пульсировал в такт невидимому сердцебиению. Его форма была одновременно геометрически точной и абсолютно неправильной – будто кто-то взял кристалл и разбил его, а потом склеил обратно, оставив между гранями трещины, сквозь которые сочился свет.

– Но разве после того, как Хранитель передает свои обязанности своему преемнику, связь не обрывается? – он вернул взгляд к круглому нечто.

– Вам всегда так говорят, чтобы не шокировать еще больше. – с ноткой досады в голосе ответил комок, прикрывая глаза, – Иначе как бы вы узнавали о событиях минувших лет?

– Через посох же. – с легким недоверием сказал Тейн, полностью уверенный в собственных словах.

– Все взаимосвязано, – отозвался фамильяр, его голубые глазки вспыхнули ярче на мгновение. – Посох – не просто кусок дерева. Он мост. Проводник. Через него к тебе идут не только силы, но и память.

Тейн нахмурился, пальцы непроизвольно сжали древко крепче.

– Тогда почему наставники скрывают это?

Шарик замер, словно колеблясь, а потом тихо ответил:

– Есть вещи, о которых не стоит знать заранее. Ты же не стал бы давать меч ребенку, не научив его держать оружие?

– Так это очередной тест? – голос дрогнул от усталости. – Зачем? Осколок уже сделал свой выбор.

– Осколок может как благословить, так и отнять благословение. Лишь достойный сможет пройти это испытание. Не забывай, что это все-таки частица одного из самых Первых Богов.

В глубине души поднялась очередная тревога – тяжелая, липкая.

“Осколок может как благословить, так и отнять благословение” – навязчиво стучало в висках.

Осколок сердца Цра́лхела – тот самый, что четыре тысячи лет назад был вырван из груди Карра́оса. Он был холодным и теплым одновременно, мертвым и живым, и от этого противоречия в животе у Тейна скрутило ледяной спазм.

“А вдруг я окажусь не у дел?”

Мысль впилась в сознание.

“Что если частица Цра́лхела сочтет меня недостойным?”

Он видел это – как дядя, его наставник, человек, заменивший ему отца, отвернется. Не со злостью, нет. С тихим разочарованием, которое хуже любой ненависти. Как его имя вычеркнут из родословных книг. Как он станет никем. Пустым местом, тенью, бледным пятном на фоне великой истории Ла́йбриков. Он станет изгоем, не нужным всей Эльгра́сии, забытый даже Богами.

Они скажут: “Тейн? Ах да, тот, кто не прошел даже испытание.”

– Чем больше ты сомневаешься, тем слабее твой дух. – фамильяр с прищуром посмотрел на Хранителя.

– Ты и мысли читать умеешь? – немного раздраженно спросил юный заклинатель.

– Нет, не умею. Но твой эмоциональный фон считываю прекрасно. Я часть твоей души, а потому ощущаю все.

– Господи… Я тебя знаю всего ничего, но ты уже выводишь меня из себя. – процедил сквозь зубы Тейн, пряча свой хмурый взгляд.

– Получается, что ты ненавидишь сам себя?

Тейн сидел неподвижно, но внутри него бушевала буря. Мысли, острые как осколки, кружились в голове, впиваясь в самое нутро.

“Я не такой, как они”

Это знание жгло его изнутри годами. Он видел, как его братья – статные, невозмутимые, с глазами, полными холодной уверенности – легко справлялись с испытаниями. А он? Он был другим. Слишком живым. Слишком горячим. Слишком человечным.

– Эмоции – слабость, Тейн.

– Ла́йбрик не дрожит. Ла́йбрик не сомневается.

Он пытался. Боги знают, как он пытался заковать себя в этот ледяной покров. Но страх пробивался сквозь любую броню – тонкой дрожью в пальцах, предательским комом в горле.

Он посмотрел на свои руки – узкокостные, покрытые свежими потертыми ссадинами. На свой рост, из-за которого братья снисходительно похлопывали его по плечу или макушке. На свое отражение в полированном полу – взъерошенные длинные волосы, слишком выразительные глаза, в которых читалось все, что он тщетно пытался скрыть.

Ненависть к себе поднялась горькой волной. Он ненавидел свою слабость, что липла к ребрам, как гнилая ткань. Свой нрав, вспыхивающий, как дешевый магический порошок. Свою кровь, ту самую, благородную кровь Ла́йбриков, которая в нем будто не прижилась.

Он был словно чучело в родовом поместье, формально свой, но все знали: ненастоящий.

– Ру́вик, – произнес Тейн, и в голосе его прозвучала неожиданная теплая нота. – Буду звать тебя именно так. – уголок его рта дрогнул, робкая улыбка коснулась губ.

Фамильяр замер. Потом медленно, торжественно прищурился. Если бы у него на мордашке было что-то помимо глаз – он бы явно растянулся в блаженной гримасе.

Время, некогда тянувшееся томно, теперь мчалось стремительно, словно весенний поток, смывая последние следы Тейна-обыкновенного, того мальчишки, что когда-то боялся собственного предназначения.

Все это время Ру́вик был рядом. Не просто белый комок света. Не безликий фамильяр. Друг, тщательно наставлял и направлял юного заклинателя.

Тейн даже не сразу осознал, как это произошло. Сначала – насмешки, потом – поддержка. А после Ру́вик стал чем-то большим, чем просто духом-проводником.

– Сгорбишься – сломаешься, – ворчал светящийся комочек, когда Тейн слишком низко склонялся над древними фолиантами.

– Но так удобнее!

– Мертвым тоже удобно. Не горбись.

Постепенно юноша свыкся со своей жизнью в цитадели. Она оседала в памяти Тейна теплыми, неторопливыми воспоминаниями. Что было весьма удивительно.

Библиотека стала его убежищем – бескрайний лабиринт из резных деревянных стеллажей, где в строгом порядке покоились тысячи фолиантов. Их страницы, пожелтевшие от времени, шелестели под его пальцами, а запах старого пергамента и чернил пропитывал одежду, становясь частью его самого. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина да скрипом переплетов, он находил утешение.

Каждый день был расписан с почти монашеской строгостью. Иногда – редко, но с завидной регулярностью – его навещали Новые Боги.

Постепенно цитадель перестала быть чужой. Ее стены, когда-то давящие, теперь казались защитой. Ее тишина – не одиночеством, а покоем.

И только иногда, глядя в окно на вечно затянутое тучами небо Эргра́да, Тейн ловил себя на мысли:

“А что, если однажды этого будет мало?”

Обязанности Хранителя были обширны и многогранны: поиск Избранного, попечение над древними фолиантами цитадельной библиотеки, постижение новых заклинаний и применение их в деле. Помимо этого, Тейну доводилось исполнять роль священнослужителя – он проводил особые обряды, освящая детей, принимал исповеди страждущих и давал наставления тем, кто в них искренне нуждался.

День выдался особенно изнурительным – Тейн провел около четырех десятков обрядов, и к исходу суток его лицо больше напоминало лик мертвеца, нежели живого человека. Время давно перевалило за полночь, но оставалось еще множество дел, отложенных со вчерашнего дня. Силы покинули его совершенно, однако долг есть долг – обязанности требовали неотложного исполнения. И если изучение магии доставляло Тейну радость, то ведение бумажной отчетности он терпеть не мог.

– Я же предупреждал, что лучше было бы выполнить большую часть работы вчера, – раздался ворчливый голосок у самого уха.

– Вчера прихожан было вдвое больше! – возмутился юноша. – Ты же сам видел, как я рухнул без сил прямо за столом.

– Видел, видел. И храпел ты так, что, не удивлюсь, если даже в дальних уголках Эргра́да окна дрожали, – все не унимался Ру́вик.

Тейн лишь хмыкнул и надменно вздернул подбородок, демонстративно отворачиваясь. Его взгляд скользнул за оконное стекло, где раскинулся ночной город, озаренный редкими огнями.

С высоты цитадели те, кто еще недавно насмехался над паршивой овцой рода Ла́йбрик, казались такими ничтожными. И все же, даже став Хранителем, он ловил на себе косые взгляды и слышал шепот за спиной. К прямолинейности детей он уже привык, хотя порой их слова вонзались в сердце, заставляя сжиматься от горечи.

Но, как ни странно, Тейн все еще любил этот мир – со всеми его несовершенствами, жестокостью и несправедливостью. Хотя бы потому, что здесь остались те, кому он был дорог. Ради этого стоило быть благодарным.

Подняв глаза к небу, заклинатель попытался разглядеть звезды, но тяжелые тучи скрывали их, как и большую часть времени. Лишь изредка ночью проглядывали россыпи разноцветных огней, а днем свет почти не пробивался сквозь вечную пелену облаков.

– Интересно, – задумчиво произнес Ла́йбрик, всматриваясь в затянутое пеленой облаков небо, – настанет ли когда-нибудь день, когда небеса станут кристально чистыми навеки?

– О чем ты? – поинтересовался Ру́вик, следуя за взглядом своего спутника.

– Люди уже забыли, каково это – видеть Амери́сте ежедневно. Теперь редкий светлый луч с неба воспринимается как божественное знамение, – пояснил заклинатель, переведя взгляд на своего маленького собеседника.

– Ты беспокоишься о них? – спросил фамильяр, изучая выражение лица Тейна.

– Беспокойство – не совсем точное слово. Скорее… мне жаль детей, которые никогда не знали, что значит чувствовать на своей коже жар в летнюю пору, – ответил юноша, вновь обратив взор к городу, мерцающему в ночи.

– Говоришь так, будто сам пережил подобное, – заметил Ру́вик, прищурившись с подозрением.

Тейн замолчал. В глубине души он понимал, что ничем не отличается от этих детей – для него звездное небо и дневной свет оставались недосягаемым чудом. В редкие ясные дни ему казалось, будто покойная матушка, словно сквозь завесу вечности, посылает ему эти мгновения тепла.

После долгой паузы он наконец пробормотал:

– Я читал об этом в книгах.

– Настоящий библиофаг, – усмехнулся Ру́вик, не упуская возможности подколоть друга.

– Что поделать, – пожал он плечами в ответ, – знание – единственная истинная сила.

– С этим не поспоришь.

Некоторое время они молча созерцали ночной пейзаж, пока настойчивый спутник не напомнил Хранителю о незаконченных делах. Стянув с себя последние остатки решимости тяжелым вздохом, юноша направился в библиотеку – навстречу ненавистным отчетам.

Акт I. Священнослужитель

Цитадель вновь наполнилась прихожанами с детьми. Тейн провел их в приемный зал, где в центре возвышалась массивная терма из черного золота. Пространство зала простиралось ввысь, увенчанное фреской с изображением семи Старых Богов.

Элиота́рн, древнейший и могущественнейший из пантеона, был изображен во всем своем величии – его волнистые, тронутые сединой черные волосы словно развевались под невидимым ветром, а окладистая борода придавала лицу суровую, почти грозную выразительность.

По правую руку от него замер в вечном безмолвии Проце́лиус – владыка времени, запечатленный с песочными часами в руках и белоснежными прядями волос, ниспадающими до пояса.

С левой стороны от Верховного Бога – юношески стройный Цра́лхел, чьи огненные локоны казались живыми даже на фреске. Младший, но равный в могуществе самому Элиота́рну, сияющий, как само Амери́сте.

Чуть поодаль застыли в вечной улыбке Харо́д – Бог озорства, с каштановыми прядями, игриво затрагивающие плечи, и рядом – исполненная мудрого спокойствия Нево́рия, чей проницательный взгляд, казалось, проникал в самую душу смотрящего.

На противоположной стороне блистала Адела́ри, воплощение неземной красоты с золотыми волосами, и скромная Эме́лия, чьи волны лазурных кудрей напоминали морскую гладь.

Их всевидящие очи, запечатленные искусной рукой величайшего мастера прошлого, неотрывно следили за каждым, кто осмеливался войти под эти своды. В то время как большинство прихожан восхищались мастерством исполнения, Тейна не покидало тревожное ощущение, будто божественные взоры преследуют его, куда бы он ни переместился.

Неприятный холодок пробежал по спине юного Хранителя, заставив его невольно поежиться. Внезапное дерганье за подол рясы вернуло его к действительности. Обернувшись, он встретился взглядом с маленькой девочкой лет шести. Аккуратно заплетенная косичка, широкие испуганные глаза цвета весенней листвы – малышка в страхе взирала на потолочную фреску.

Проследив направление ее взгляда, Тейн мягко улыбнулся и, присев на одно колено, успокаивающе погладил ребенка по голове.

– Не страшись, дитя, все в порядке, – промолвил заклинатель, в голосе зазвучали мягкие, почти отеческие нотки.

– Но взгляд их так суров… – едва слышно прошептала девочка, уткнувшись лицом в грубую ткань рясы Хранителя.

Этот жест, исполненный детской беззащитности и доверия, вызвал в груди юноши неожиданное тепло. Юноша взял ее маленькие ладони в свои, ощутив хрупкость ее пальцев.

– Как тебя зовут, малышка? – спросил он, слегка склонив голову.

– Ма́йя, – ответила она, смущенно опустив глаза.

– Имя, достойное прекрасного цветка, – улыбнулся заклинатель и, легонько коснувшись ее носа, щелкнул пальцами.

Девочка вздрогнула, но тут же подняла взгляд. И если прежде в ее глазах читался страх, то теперь там горело лишь любопытство – чистое, как родниковая вода.

– Послушай, Ма́йя, – начал Тейн, указывая рукой вверх, – это – Старые Боги. Они те, что воздвигли наш мир из пустоты и вдохнули жизнь во все сущее. Их взор кажется тебе грозным не потому, что они гневаются. Они лишь наблюдают, оберегают и направляют нас. Их пристальное внимание – знак заботы, ибо мы для них – как дети, чьи шаги они страшатся упустить.

Ма́йя сжала его ладонь чуть сильнее.

– Значит… они не сердятся на меня? – спросила она уже смелее.

– Ни в коем случае. Их цель – защищать, а не карать.

На миг воцарилось молчание, пока девочка обдумывала его слова. Затем она снова подняла глаза к потолку – и вдруг лицо ее озарилось улыбкой, широкой и безмятежной. Взглянув на заклинателя, она кивнула. Тейн ответил тем же, после чего достал из складок своей рясы маленькую сладость, обернутую в тонкий пергамент. Глаза Ма́йи вспыхнули, словно звезды в ясной ночи.

– Возьми, но съешь после церемонии, – сказал он, подмигнув, и вложил сласть в ее ладонь.

Девочка, еще раз поблагодарив его кивком, тут же скрылась в толпе прихожан. Хранитель с удовлетворением отметил про себя, что привычка носить с собой лакомства для детей – одно из самых мудрых его решений. Дарить им радость было для него столь же естественно, как погружаться в древние фолианты, постигая новые заклинания или открывая тайны мироздания.

Поднявшись во весь рост, он окинул взглядом зал. Одни гости уже столпились у столов с яствами, другие – в немом восхищении разглядывали резные мраморные колонны у входа. Кто-то бросал на молодого Хранителя недоверчивые взгляды, а кто-то просто переминался с ноги на ногу, не зная, чем занять себя.

“Все, как всегда”, – мысленно вздохнул Тейн.

Он шагнул к терме, хлопнул в ладоши – и звук, подобный грому, раскатился под сводами зала, приковывая к себе все взгляды. В его руке материализовался посох.

Повернувшись к сосуду, заклинатель простер ладонь, закрыл глаза и произнес шепотом:

– Elkua implere.

На дне термы вспыхнули руны, озаренные мерцающим светом. Сперва показалась тонкая пленка воды, но с каждой секундой ее становилось все больше, пока сосуд не наполнился почти до самого края.

Обратившись к собравшимся, Тейн воздел руку и объявил:

– Приготовления к обряду завершены. Прошу подойти ближе.

Тягостная тишина воцарилась в зале. Ни единая душа не решалась сделать шаг вперед. Взгляды собравшихся метались между ритуальной термой и Хранителем – кто-то взирал с опаской, кто-то с открытым недоверием. Ла́йбрик, опустив руку, отступил в тень, с философским спокойствием ожидая, когда страх перед неизведанным уступит место любопытству.

Внезапно ритм молчания был нарушен торопливым топотом шагов. Сквозь толпу пробилась женщина с младенцем на руках. Ее черты словно были высечены тем же резцом, что и у Ма́йи, только отточенные временем и жизненным опытом. С решимостью, не терпящей возражений, она протянула заклинателю дитя, завернутое в шелковое покрывало.

Тейн принял ребенка с подобающей почтительностью, хотя в глубине души поражался этой внезапной смелости. Обычно требовалось не менее четверти часа, прежде чем кто-либо осмеливался доверить ему свое чадо.

Мягко ступая, он поднес ребенка к терме и опустил на водную гладь. Чудо древней магии проявилось незамедлительно – малыш остался на поверхности, будто невесомый лист лотезии.

Женщина, вскинув подбородок с вызовом, обратилась к толпе:

– Долго ли вам стоять? Чего вы ждете? Вперед!

Ропот пробежал по залу. Один за другим люди стали выстраиваться в очередь. Вскоре на зеркальной поверхности термы плавало уже с полтора десятка новоприбывших в этот бескрайний неизведанный мир.

Тейн, сосредоточив волю в кулак, сомкнул ладони на посохе и, закрыв глаза, зашептал:

– Внемлите, Всевышние, гласу недостойного слуги Вашего. Ниспошлите благословение этим невинным душам. Да не коснется их душ тень порока, да не собьются они с пути истинного. Озарите их жизни светом Вашей мудрости, наполните их дома благодатью. Да пребудут они под сенью Вашей милости во все дни земного бытия своего.

Он трижды ударил посохом о каменные плиты, выдерживая торжественные паузы, затем возгласив:

– Endektio te elfiktio!

Таинство свершилось: на детских лбах проступили призрачные руны, вода обрела молочную белизну. Легкая зыбь, будто материнская колыбельная, убаюкала детей. Когда знаки исчезли, а вода вновь стала прозрачной, напряженное ожидание повисло в воздухе.

И вот один из мальцов открыл глаза – взгляд его, ясный и глубокий, устремился прямо на Тейна. Хранитель склонил голову, пораженный этой внезапной осознанностью. Малыш изогнул губы в подобии улыбки и радостно вскрикнул, потянувшись вперед крохотными ручками. Юноша, преодолев первоначальный трепет, медленно протянул палец. Цепкая хватка маленькой ладошки, затем – мирное погружение в сон под защитой этого прикосновения.

– Ребенок не страшится его… – пополз шепот по рядам в толпе.

– Разве это не явное знамение истинного благословения?

– Четвертого ребенка освящаю, но подобного чуда не видала…

Под пристальным взглядом окружающих юноша ощутил легкое смущение. Кивнув родителям, стоявшим в отдалении, он дал понять, что детей можно забирать.

Женщина, поразительно похожая на Ма́йю, будто ее отражение, вновь подошла первой. Осторожно высвободив палец Хранителя из цепких пальчиков своего ребенка, она бережно подхватила его на руки. Тот даже не пробудился, лишь тихо посапывал, погруженный в безмятежный сон.

Женщина встретила взгляд Тейна, на губах расцвела теплая улыбка.

– Благодарю вас от всего сердца, – произнесла она, почтительно склонив голову. – Простите мою дочь. Она не в меру любознательна и общительна.

– Не стоит извинений, – спокойно ответил Тейн, слегка коснувшись ее предплечья в знак поддержки. – У вас прекрасные дети. Берегите их… и себя.

Поблагодарив его еще раз, женщина попрощалась, подошла к Ма́йе, взяла девочку за руку и направилась к выходу. Та, успев напоследок помахать заклинателю, поспешила следом за матерью.

День продолжался в том же ритме. Теперь люди смотрели на юного Хранителя без тени сомнения, затаив дыхание наблюдали за священным обрядом и осыпали Тейна благодарностями, пожеланиями долгих лет и всяческих благ. А в его сердце еще долго не угасало тепло, разожженное добрыми словами тех, кто прежде косился на него с недоверием.

Спустя несколько дней к Тейну явилась мать с сыном, на вид едва достигшего подростковых годов. Мальчик двигался за ней, словно тень: голову не поднимал, говорил лишь тогда, когда к нему обращались, и, казалось, даже дышал только с позволения.

Заметив эту странность, Хранитель внимательнее присмотрелся к матери: черные волосы, стянутые в тугую косу, острый подбородок, вздернутый нос, дугообразные брови и тонкие губы с опущенными уголками. Но больше всего поражали ее карие глаза – настолько пронзительные, что от их взгляда невольно хотелось отвести собственный.

Проводив гостей в другой зал – менее просторный, напоминавший скорее рабочий кабинет знатного вельможи, – Тейн окинул взглядом помещение. Он редко сюда заглядывал, разве что для бесед с особо важными посетителями. Однако зал всегда содержался в безупречной чистоте: старинные фолианты аккуратно расставлены на полках вдоль стен, на столе у окна – ни пылинки. В центре стояли два мягких кресла, обитые белой кружевной тканью, а за огромным полукруглым окном, простиравшимся от потолка до пола, открывался вид на город.

Пригласив гостей жестом сесть, Тейн занял место напротив.

– Я вас слушаю, – произнес юноша, положив ладони на колени с невозмутимым спокойствием.

– Вот, – резко бросила женщина, кивком указывая на сына, – полюбуйтесь на это вечно хворое создание.

От материнских слов мальчик съежился еще сильнее, и черные кудри упали ему на лицо, словно пытаясь скрыть его от всего мира. Хоть и устав Хранителей предписывал оставаться бесстрастным, подобно неприступной скале, Тейн почувствовал, как напряглись скулы, предательски выдав внутреннее негодование.

– Не могли бы вы уточнить, в чем именно заключается проблема? – спросил он, пытаясь сохранить ровный, почти отстраненный тон.

– Да вы только взгляните на него! – взвизгнула женщина и, грубо вцепившись пальцами в щеку сына, дернула его голову вверх. – Вечно бледный, вечно хмурый, слова не вытянешь! Твердит, что все в порядке, а чуть что – либо в обморок падает, либо замирает, как затравленный зверек!

Терпение заклинателя лопнуло. Он резко поднялся с места и, положив руку на запястье женщины, твердым, но не грубым движением отстранил ее пальцы от лица подростка.

– Во-первых, – произнес он с холодной вежливостью, от которой женщина невольно отпрянула, – не следует хватать человека за лицо. Ему это может быть неприятно. А во-вторых, – голос его немного смягчился, – позвольте осмотреть вашего сына.

На этот раз женщина лишь молча кивнула. Тейн протянул руку мальчику, и тот, после мгновенной нерешительности, робко вложил в нее свою ладонь и поднялся с кресла.

– Как тебя зовут? – спросил Хранитель.

– Кай, – тихо ответил подросток, слегка запинаясь.

– Послушай, Кай, тебе нужно расслабиться и ни о чем сейчас не думать. Не волнуйся, это не больно.

Отойдя на шаг, Тейн встал напротив юноши, который был чуть ниже его ростом, положил руки ему на плечи и закрыл глаза. Из-под его ладоней полился приглушенный, но теплый свет.

Кай украдкой взглянул на мать, но, почувствовав, как пальцы Хранителя слегка сжимают его плечи в ободряющем жесте, отвел глаза.

– Расслабься. Дыши глубже, – мягко сказал Тейн. – Вдохни со мной… – он медленно вдохнул, и мальчик послушно повторил. – …и выдохни.

Так, размеренно и спокойно, они повторили это несколько раз. И постепенно Хранитель ощутил, как напряжение покидает тело Кая: плечи опускаются, дыхание становится ровным, а скованность уступает место легкости.

– Вот так. Молодец. Продолжай в том же духе, – прошептал заклинатель, голос его звучал ободряюще, словно теплый ветерок, ласкающий уставшую душу.

Пока мальчик сосредоточенно выполнял дыхательные упражнения, Ла́йбрик приступил к исследованию его организма, используя древнюю технику «Ока Правды».

Этот сакральный метод, уходящий корнями в глубь веков, изначально являлся прерогативой шаманских практик. В былые времена страждущие, измученные недугами и душевными терзаниями, искали исцеления у мудрых знахарей, которые благодаря этому дару могли узреть то, что было сокрыто от глаз простых смертных. Они прозревали истинную природу болезней и указывали путь к выздоровлению.

Однако со временем благородное искусство обрело иное применение. Власть имущие быстро смекнули, что метод, способный проникать в самые потаенные уголки человеческого естества, может служить не только во благо.

Шаманов стали привлекать к допросам, заставляя их выявлять ложь и вытягивать признания из узников. Более того, техника была усовершенствована – теперь «Око Правды» могло не только выявлять физические недуги, но и проникать в глубины человеческой души, манипулируя мыслями и чувствами. Тейн считал такое применение метода варварским, но отрицать его эффективность в установлении истины было невозможно.

Погрузившись в исследование, Хранитель осторожно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, изучал потаенные уголки души Кая. Он пробирался сквозь лабиринты воспоминаний мальчика, наблюдая за ними со стороны, как беспристрастный свидетель. Лицо Тейна то хмурилось, то выражало удивление. Брови то сходились у переносицы, то приподнимались в немом вопросе.

Спустя несколько минут Хранитель открыл глаза, переведя взгляд сначала на юношу, затем на его мать. Кай в это время покачивался из стороны в сторону, будто находясь в состоянии глубокого транса. Внезапно его ноги подкосились, и тело начало медленно оседать. Молниеносным движением руки Тейн остановил падение – Кай оторвался от земли, застыв в воздухе с грацией опадающего листа.

Женщина вскочила с кресла, ее голос сорвался на визг:

– Что Вы сделали с моим сыном?!

– Успокойтесь, – невозмутимо ответил Хранитель, – ваш сын погружен в целительный сон. Проследуйте за мной.

Выйдя из зала, Тейн вместе с обеспокоенной матерью направился по мраморным коридорам цитадели. Между ними парил Кай, его тело плавно скользило по воздуху, будто плыло по невидимой реке, оставляя за собой легкий след магической энергии.

– Выяснили ли Вы причину недуга моего сына? – с нетерпеливой тревогой в голосе осведомилась женщина, едва поспевая за размеренным шагом Хранителя.

– Проблема кроется не в вашем сыне, – ответил Тейн, внезапно остановившись и обратив к ней пронзительный, исполненный недвусмысленного укора взгляд, – а в Вас самих.

Мать замерла, будто пораженная невидимым ударом. На мгновение ее лицо исказила гримаса немого изумления, но прежде чем она успела найти слова, Хранитель уже продолжил путь. Женщине ничего не оставалось, как последовать за ним, однако теперь она шла позади, не решаясь прервать тягостное молчание, повисшее между ними.

Когда они достигли просторного зала с круглой термой, Тейн жестом направил парящее тело Кая к водной глади. Легкий взмах руки – и мальчик плавно погрузился на дно. Шепотом произнесенное заклинание – и терма начала наполняться водой. Вскоре Кай всплыл на поверхность, его тело безвольно покачивалось на воде, словно лист на поверхности пруда.

– Что Вы… подразумеваете? – наконец нарушила молчание женщина, голос ее дрожал от сдерживаемых эмоций.

– Недуг вашего сына имеет не физическую, а духовную природу, – ответил Хранитель. – Духовное и телесное пребывают в вечном круговороте взаимного влияния – таков непреложный закон бытия.

В руке Тейна материализовался посох. Его удар о каменные плиты отозвался глухим эхом, и вода в терме внезапно обрела молочный оттенок. На лбу Кая проступила тусклая руна, от которой вверх потянулись зловещие дымчатые линии, напоминающие щупальца. Женщина в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Мой сын… он… проклят? – едва слышно прошептала она, в глазах ее читался немой ужас.

– Отнюдь, – покачал головой он в ответ. – Хотя это и выходит за рамки моих обязанностей, я буду с вами предельно откровенен. – Ла́йбрик сделал шаг навстречу, заставив женщину встретиться с его пронизывающим взглядом. – Источник его страданий – Вы сами.

– Я?! – ее голос взорвался возмущенной нотой. – Клевета! Да что же я такого совершила?

– Неужели Вы действительно не видите? Ваш сын боится встретиться с вами взглядом, – терпеливо пояснил заклинатель. – Вы загнали его в угол постоянными упреками. Стремясь воплотить в его жизни свои несбывшиеся мечты, Вы подавили в нем волю и собственные стремления.

Лицо женщины побелело, как мел. Она пошатнулась, инстинктивно прижав ладонь ко лбу.

– Вы не понимаете. Я лишь хотела сделать его счастливым. Уберечь от нищеты, через которую прошла сама…

– Я верю в искренность Ваших намерений, – мягко произнес Тейн, слегка склонив голову. – Но разве не перешли ли Вы границу в своем стремлении? Разве не превратили заботу в тиранию?

– Меня воспитывали так же, – с трудом выдавила она из себя. – Я думала, что это правильно.

– Постоянные упреки, бесконечные сравнения с другими – разве это путь к счастью? – голос Хранителя звучал спокойно, но в нем слышалась непреклонность. – Ваш сын находится на том хрупком рубеже, когда формируется личность. Своими действиями вы не укрепляете его, а лишь ломаете.

Приблизившись к женщине, Тейн бережно положил руку на ее плечо. Взгляд не выражал осуждения – лишь тихую печаль.

– Если Вы действительно любите его, станьте для него не суровым наставником, а любящей матерью и верной опорой. Дайте ему то, в чем так нуждается его юная душа.

– И что же это?

– Любовь, понимание и терпеливая забота – вот что ему нужно. Искусство родительства – это тяжкий труд, где важно сохранить не только собственное достоинство, но и хрупкую душу ребенка. Не давите на него, не превращайте свою опеку в удушающие оковы. Будьте рядом, когда он нуждается в поддержке, станьте той тихой гаванью, куда он сможет вернуться после жизненных бурь. Не спешите осуждать за ошибки – даже Амери́сте не сразу рассеивает утренний туман. Проводите больше времени в душевных беседах, попытайтесь услышать то, что скрыто за его молчанием. – Хранитель медленно убрал руку с плеча женщины. – Ваш сын любит вас всем сердцем, но его величайший страх – не соответствовать вашим ожиданиям. Докажите ему, что какие бы пути он ни избрал, какие бы испытания ни приготовила ему судьба, ваша любовь останется нерушимой опорой. Кай – добрый и светлый ребенок, и я уверен, его ждет прекрасное будущее. Помогите ему обрести себя, и вы оба найдете долгожданный покой.

Слезы, словно весенние ручьи, хлынули из глаз женщины. Она опустилась на колени, в отчаянном порыве ухватившись за край мантии Тейна, и горькие рыдания потрясли ее тело. Хранитель с тихой нежностью положил ладонь на ее голову, заботливо гладя черные пряди.

Как ни пыталась эта женщина скрыть свою уязвимость за маской строгости, Тейну удалось коснуться самых потаенных струн ее души – и для этого ему не понадобилось «Око Правды».

В этом он видел свое истинное призвание, и где-то в глубине сердца теплилась тихая гордость – пусть даже его отец и весь род Ла́йбриков никогда не признают этих достижений. Желание помогать людям, исцелять не тела, но души – вот что было для него превыше всего. Так они и стояли посреди величественного зала: юный Хранитель и сломленная мать, наконец-то освободившаяся от груза многолетних страхов и сомнений.

Когда Кай пришел в себя, руна на его лбу побелела и растворилась в воздухе. Покидая зал, Тейн заметил, как медленно начала меняться походка мальчика – плечи уже не так сильно сжимаются, словно пытаясь закрыться от всего мира, да и голову стал поднимать чаще.

Так или иначе, им предстоит еще много работы. Все зависит лишь от них двоих, тут уж ни один чародей не поможет. Оставить все как есть или попытаться прийти к пониманию – лишь их выбор.

Проводив их до массивных дверей цитадели, Хранитель почувствовал, как женщина с благодарностью сжимает его руки в своих.

– Благодарю Вас, – прошептала она едва слышно.

– Не стоит, – мягко ответил Тейн. – Я лишь исполнил свой долг.

Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными мыслями.

– Знаете, – наконец заговорила женщина, – я долго сомневалась, стоит ли к вам обращаться. Много лет назад мы приходили с той же бедой к вашему дяде… – она замолчала, подбирая слова. – Господин Ви́лмот был так холоден и отстранен… А когда вы заняли его место, зная вашу… репутацию, я боялась вновь переступить этот порог.

Тейн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Упоминание о репутации кольнуло больнее, чем он ожидал, но он лишь молча склонил голову, продолжая слушать.

– Вы не похожи на господина Ви́лмота, – продолжала женщина. – Вы… будто вывели меня из тьмы, в которую я сама затягивала сына. Спасибо вам за смелость говорить правду. Я постараюсь взять себя в руки и все исправить.

Тейн улыбнулся, чуть сильнее сжав ее ладони в ответ.

– Вы так молоды, но так мудры, – неожиданно сказал Кай, подходя ближе. – Я все слышал, будто сквозь сон… Спасибо. Мне действительно стало немного легче.

– Полно вам. Может я выгляжу молодо, но я гораздо старше, чем кажется на первый взгляд. Я буду ждать твоих успехов, Кай, – Тейн подмигнул мальчику. – Заходите как-нибудь в гости.

Кай радостно воскликнул: “Обязательно!”.

Дав прощальный взмах рукой, Тейн еще долго стоял у врат, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры – матери и сына, нашедших пути решения своих невзгод.

– Снова предаешься размышлениям, – раздался сбоку знакомый голос.

Маленький пушистый комочек выглянул из-за прядей волос хозяина, следуя взглядом за направлением мысли Хранителя.

– Лишь отчасти, – ответил заклинатель, легкая улыбка тронула его губы, когда он взглянул на своего миниатюрного спутника. – Я лишь указал им путь, но идти по нему предстоит им самим. И все же… Почему-то я уверен, что у них все получится.

Фамильяр в ответ прищурил свои блестящие глазки, и это движение было столь выразительным, будто он действительно улыбался.

– Похоже, быть Хранителем не так уж плохо, как ты предполагал? – лукаво поинтересовался Рувик, нежно потираясь о шею Тейна.

– Действительно, похоже на то, – задумчиво произнес юноша, проводя ладонью по белоснежной шерстке своего компаньона. – Общаясь с жителями, я и сам начинаю обретать душевное равновесие. Кажется, это призвание действительно мое. – он сделал паузу, лицо его вдруг помрачнело. – Вот только эти бесконечные отчеты… Терпеть не могу!

– Пустяки! Со временем привыкнешь! – весело воскликнул фамильяр, разразившийся серебристым смехом, на что Тейн лишь театрально закатил глаза и испустил преувеличенно скорбный стон.

Акт I. Великая

Постепенно Тейн начал находить своеобразное умиротворение в работе с документами. Некогда ненавистные бумаги теперь казались ему не столь ужасными – напротив, эти тихие часы стали для юноши возможностью побыть наедине с собственными мыслями или же насладиться обществом верного Ру́вика.

Однажды, когда Тейн был погружен в заполнение очередного отчета, скрип пера по шероховатой поверхности бумаги прервал осторожный стук в дверь. Подняв глаза от объемного фолианта, он увидел, как в дверном проеме сначала появились огненно-рыжие кудри, а затем в помещение торжественно вошли Великая Эли́шва и Великая Джафи́т, грациозно шагая под руку. Тейн мгновенно вскочил с места.

– Приветствую вас, Великие, – почтительно произнес он, склоняя голову.

– Боже правый, малыш Тейн, да расслабься же! – звонко воскликнула рыжеволосая Богиня, стремительно сокращая расстояние между ними.

Ее теплые ладони мягко сомкнулись вокруг рук юноши, словно пытаясь передать ему частичку своего безграничного тепла.

– Ну, как дела? Справляешься с обязанностями? Может, тебе помочь чем-то? – слова лились из ее уст подобно ручью, перебивая друг друга в радостном волнении.

– Помилуйте, нет необходимости! – поспешил возразить Тейн, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. – Негоже вам, Великим, заниматься делами простого Хранителя. У вас и без того забот полно.

Тем временем Джафи́т бесшумно скользнула мимо них к огромному окну, прислонившись к каменному откосу. Ее задумчивый взгляд утонул в мерцающих огнях ночного города.

– Мы с Джафи́т только что были неподалеку, – продолжала Эли́шва, ее лицо озарилось радостной улыбкой, – Посетили фермерские угодья, проверяли урожай. Ты просто не представляешь, сколько в этом году будет плодов! – она всплеснула руками, словно ребенок, получивший долгожданный подарок. – Я невероятно счастлива видеть, как процветают простые труженики земли.

Наблюдать за тем, как Богиня искренне восхищается трудами смертных, было для Тейна подобно чуду. Чистому, светлому, оставляющему в душе теплый след. Эли́шва заинтересованно заглянула в раскрытый фолиант на столе, а затем подняла на Хранителя взгляд, в котором читалось немое вопрошание.

– Можно? – прошептала она с детской мольбой.

– Разумеется, – Тейн галантно отступил в сторону, приглашая ее жестом к столу. – Не угодно ли вам чаю и угощений?

– О, мы с Джафи́т так наелись у фермеров их дивного рагу, – рассмеялась Богиня, усаживаясь в мягкое кресло, – что боюсь, даже крошки не поместится. Но благодарим за предложение! Мы ненадолго.

Ее пальцы с любопытством перелистывали страницы отчетов, и вдруг лицо озарилось новой улыбкой.

– Сколько же малышей… – прошептала она, в глазах заиграли теплые искорки.

Тейн между тем украдкой наблюдал за Джафи́т и постепенно, будто невзначай, стал приближаться к окну. Остановившись напротив Богини, он прислонился к прохладной стене. Джафи́т встретила его взгляд, на губах появилась легкая улыбка.

– Радуется всему, словно дитя. И откуда в ней столько света… – задумчиво произнесла она.

Тейн лишь тихо хмыкнул в ответ, внутренне соглашаясь с ее словами. Действительно, Великая Эли́шва разительно отличалась от других Богов. В ней не было и тени высокомерия, присущего Великому Сарго́ну или Великой Роми́не. Ее простота и искренность казались почти человеческими, но хорошо ли это для Божества? Тейн предпочел не углубляться в эти размышления.

Повернув голову, он стал изучать черты Джафи́т: даже в неподвижности она сохраняла царственную грацию, словно изваяние, созданное рукой гениального мастера. Но что-то в ее облике тревожило… Глаза, обычно столь выразительные, сейчас казались бездонными и пустыми, наполненными невысказанной печалью.

– Великая, – осторожно начал Тейн, понизив голос до шепота, – Вас что-то тревожит?

Джафи́т медленно повернула лицо к юноше, ее губы слегка приоткрылись, будто собираясь произнести нечто важное, но слова так и не сорвались с языка. Взгляд ее скользнул к ночному городу, озаренному мириадами огней. После тягостной паузы, показавшейся вечностью, Богиня наконец заговорила.

– Время… Оно так безжалостно быстротечно. Уже четыре тысячелетия я наблюдаю, как одно поколение сменяет другое. И с каждым веком эта тоска в груди становится все тяжелее.

Ее слова заставили Тейна вспомнить, что перед ним, несмотря на божественный статус, стояла когда-то обычная женщина – со своими мечтами, страхами и надеждами. Как и все Новые Боги, Джафи́т прошла путь от смертной к вечной жизни – путь, полный потерь и разочарований.

Хранитель мысленно сравнил это с собственной судьбой: род Ла́йбриков, хоть и обладал долголетием, все же был лишь бледной тенью истинного бессмертия. Но если его семья хотя бы сохранялась на протяжении веков, то Боги… Они видели, как уходят в Небытие все, кого они когда-либо любили.

– Многие смертные молят о вечной жизни, считая ее величайшим благом, – продолжила Джафи́т, голос теперь звучал едва слышно, – но они не понимают, что бессмертие несет с собой лишь бесконечную пустоту. Большинство из нас осознает это слишком поздно… А я до сих пор не знаю, должны ли мы благодарить Старых Богов за этот дар или возненавидеть всем сердцем за такое проклятье.

Тейн почувствовал, как в груди сжалось что-то теплое и болезненное одновременно. Преодолевая робость, он осторожно протянул руку и коснулся ладони Богини. Джафи́т подняла на него глаза, и в этот момент между ними возникло безмолвное понимание, более красноречивое, чем любые слова. Улыбка снова тронула ее губы, когда она с благодарностью сжала пальцы юноши.

– Голубки мои… – раздался вдруг игривый голос Эли́швы, нарушивший мгновение тишины.

Оба вздрогнули, словно застигнутые за шалостью, и поспешили отстраниться друг от друга, уставившись в противоположные стороны.

– Ой, да перестаньте! – махнула рукой рыжеволосая Богиня. – Каждый имеет право на счастье, даже такие древние, как мы!

– Да как я посмел бы… – начал было Тейн, но слова застряли у него в горле.

Его лицо пылало таким жаром, что, казалось, могло растопить снега северных гор. Он поспешно прикрыл лицо прядями волос, в то время как Джафи́т смущенно спрятала руки за спиной.

– Эх… Прекраснейшее из чувств – любовь, – протянула Эли́шва, блаженно откинувшись на спинку кресла.

– Это вовсе не любовь! – хором воскликнули Тейн и Джафи́т, после чего, поймав взгляды друг друга, снова поспешно отвернулись.

– Эти сказки оставьте для тех, кто в них поверит, – отмахнулась Эли́шва, грациозно поднимаясь со своего места. Она подошла к Тейну и дружески хлопнула его по спине.

– Ты прекрасно справляешься, малыш. Я просмотрела твои отчеты – все в идеальном порядке. – затем она повернулась к Джафи́т, положив руку ей на плечо, и торжественно провозгласила – Даю вам свое благословение!

Тейн издал звук, больше похожий на писк перепуганного птенца пред лицом хищника, в то время как Джафи́т вскрикнула:

– Эли́шва, прекрати немедленно!

Но Богиня в ответ лишь рассмеялась и, игнорируя возмущенные возгласы, выскользнула из библиотеки, на прощание весело помахав рукой.

Тейн застыл на месте, словно мигом превратившись в соляной столп. Его лицо приобрело такой насыщенный багровый оттенок, что, казалось, еще мгновение – и из ушей действительно пойдет пар.

– Тейн, не забывай дышать, – раздался спокойный голос Ру́вика, выглядывающего из-за плеча хозяина.

Заклинатель медленно сполз по стене на пол, словно его ноги внезапно превратились в вату.

– Ру́вик… Скажи мне честно, я… Я грешник? – прошептал он, закрывая лицо дрожащими ладонями.

– Нет, – мягко ответил фамильяр, спрыгивая на пол. – Нет ничего предосудительного в том, что она тебе нравится как женщина. Но то, что ты чувствуешь – это еще не любовь.

– Тогда что же это? – пробормотал Тейн, выглядывая сквозь пальцы.

– Ну… – задумался пушистый комочек, – Тебя просто смутили. Основательно.

После паузы, показавшейся вечностью, Тейн убрал руки с лица, уставился на фамильяра ледяным взглядом и сквозь зубы процедил:

– Ты – олицетворение очевидности.

Две недели спустя в цитадели появился неожиданный визитер – Те́ррион Ла́йбрик. Кровный дедушка Тейна по отцовской линии.

В тишине библиотеки, за массивным столом из крепкой хайзелевской древесины, они сидели друг напротив друга, изредка прихлебывая ароматный травяной настой. Между ними стояла изящная фарфоровая тарелка с изысканными съестными изделиями, которые старик принес с собой.

Тейн исподлобья наблюдал за этими угощениями, не понимая внезапного проявления внимания со стороны человека, десятилетиями демонстративно игнорировавшего его существование.

Юный Хранитель отмечал про себя странную метаморфозу, произошедшую в отношении семьи Ла́йбриков. В последние недели он получал дорогие подарки: коллекционные перья для письма, изысканные сладости, письма с показной заботой.

На послания он не отвечал, считая это лицемерной игрой. Все съестные дары тщательно проверял на яды, после чего раздавал городским детям. Наиболее ошеломляющим стал подарок от отца – мантия из заморского шелка высочайшего качества. Тейн даже не распаковал ее, убрав в самый дальний угол шкафа собственной спальни.

– Как твои дела? – неожиданно первым нарушил молчание Те́ррион, выводя внука из тяжелых раздумий.

– Приемлемо, – сухо ответил юноша, делая глоток напитка.

– Понятно.

Тишина снова повисла между ними, словно плотная завеса. Тейн мысленно перебирал возможные причины визита:

“Нужно золото? Но род Ла́йбриков и без того богаче многих королевских династий. Хочет куда-то увезти? Но я не могу покидать цитадель до нахождения Избранного”.

Он сжал зубы до боли, гадая, что же на самом деле нужно этому человеку.

– Ты игнорируешь письма семьи, сам не пишешь, – начал Те́ррион, аккуратно ставя чашку на блюдце. – Это… Не совсем правильно. Они волнуются о тебе.

Тейн фыркнул, звук больше походил на саркастический смешок.

– Волноваться нужно было тогда, когда отец методично доводил меня до грани жизни и смерти, – сквозь зубы процедил он, отводя взгляд. – Сейчас ваша забота мне не нужна, как и все эти подарки.

Брови старика дрогнули – возможно, впервые в жизни он почувствовал укол совести. Но возражать не стал – перед ним был не просто внук, а Хранитель, гнев которого мог навлечь небесную кару.

– С чего вдруг это всеобщее внимание? – продолжил Тейн, впиваясь взглядом в старого Ла́йбрика. – Горожане жалуются на мою работу? Иль мне что неизвестно?

– Нет, что ты… – замялся Те́ррион. – Напротив, все только и говорят о твоих успехах.

– А-а… Вот оно что, – растянул слова Тейн, криво усмехаясь. – Вся семья вдруг решила сделать вид, будто ничего не было, когда я стал известен среди простого люда? Никаких жалоб, только похвалы… Подозрительно.

– Ты несправедлив, Тейн. Выслушай.

– Нет, ты выслушай! – вскричал юноша, ударив ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули, расплескав несколько капель. – Вот как это выглядит: все девяносто два года моего существования, до назначения Хранителем никто даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти меня из того мрака, в котором я проживал изо дня в день. Вы боялись отца, считали его безумцем, но ничего не предприняли. – голос не слушался, дрожал под натиском ярости. – А теперь, когда я добился успеха, все вдруг вспомнили о родственных узах!

Те́ррион замер, будто корни внезапно проросли сквозь его сапоги и приковали к каменному полу. Губы, привыкшие командовать, беспомощно дрогнули, но так и не сформировали слов. Внутри что-то обрушилось – не громко, как падающая башня, а тихо, как рассыпавшаяся в прах древняя фреска.

Перед ним сидел не тот мальчик, которого они когда-то отстранили от фамильных реликвий. Это был Хранитель – с холодными, как горные озера, глазами и прямой спиной, на которой уже не висело бремя их ожиданий.

В словах внука была горькая правда, которую семья предпочитала не замечать. Надеяться, что израненный юноша просто так простит годы мучений, было наивно.

Они могли бы упасть на колени. Разбить лбы о плиты. Обещать золото и клятвы. Но что значили слова перед шрамами, которые уже не стереть? Некоторые раны не заживают. Некоторые двери не открываются дважды.

Молчание растянулось, тяжелое, как погребальный саван.

– Если ты пришел лишь для отчета перед семьей, что со мной все в порядке, можешь идти, – бросил Тейн отворачиваясь.

Поняв бесполезность дальнейшего разговора, Те́ррион тяжело поднялся. У двери он обернулся с последним вопросом:

– Ты… Хорошо питаешься?

Долгая пауза. Тейн сжал губы, затем выдохнул:

– Я готовлю себе сам. Вкус не имеет значения – лишь бы утолял голод. – он сделал глоток отвара, добавив ледяным тоном: – Передай семье – пусть больше не беспокоят. Это мешает работе.

Те́ррион лишь кивнул и вышел. Про работу Тейн, конечно же, солгал. Все дела были давно завершены. Но настроение оказалось безнадежно испорчено. Он уставился на оставленное печенье, затем, цокнув, взял одно. Принюхался.

Сладковатый аромат щекотал ноздри. Откусив кусочек, он медленно прожевал, ощущая на языке гармонию пряного, терпкого и сладкого одновременно.

– Вкусно, – безэмоционально констатировал он, глядя в пустоту.

Дни текли размеренно, как вода в древнем фонтане – те же ритуалы, те же одинокие прогулки по заросшим травой внутренним дворикам, те же долгие часы перед алтарем, где осколок сердца Цра́лхела пульсировал в такт его собственным мыслям.

Но одно изменилось.

Эли́шва и Джафи́т стали навещать его чаще – незваными, но желанными гостями. Их визиты нарушали тишину, как всплески цвета на монохромном полотне его одиночества.

И все же… С каждым визитом взгляд темноволосой Богини становился все мрачнее, а ее отрешенность – все тревожнее. Порой она не сразу откликалась, когда ее звали, будто мысли ее витали где-то далеко, за пределами этого мира.

Такое поведение не могло не насторожить Тейна. Однажды он даже попытался осторожно выведать причину ее состояния у Великой Эли́швы, но в ответ Богиня лишь бессильно пожала плечами:

– Хотелось бы мне и самой знать.

Ситуацию усугубил недавний разговор со стариком. Он напрочь засел в глубинах разума и отказывался уходить. Порой Хранитель подолгу ворочался в постели, обдумывая каждое сказанное слово.

Сожалел ли он о своей резкости? Отчасти. Сожалел ли о том, что высказал накопившееся? Нисколько. Но больше всего его терзало другое – то, что он не произнес эти слова при всей семье, не бросил их в лицо каждому, кто годами отравлял его жизнь.

Жалел, что не сказал этого раньше. Жалел, что не сказал этого громче. Жалел, что не заставил всех их услышать.

История рода Ла́йбрик действительно была великой. Столетия служения. Поколения Хранителей. Бесчисленные подвиги, воспетые в балладах. Но за этими славными страницами скрывалась другая правда – та, о которой не пели менестрели.

Да, он гордился историей своей семьи, но их отношение к нему выходило за границы жестокости – оно было чудовищным, несправедливым, бесчеловечным. Лишь дядя Ви́лмот, старшие брат Вирги́л и сестра Мина́йя относились к нему с теплотой. Только им он был по-настоящему благодарен за заботу, несмотря на отцовские запреты.

Три человека подарили ему больше, чем весь род вместе взятый – они дали ему себя. И этого было достаточно.

Акт I. Зов из глубины веков

В цитадель явилась супружеская пара. Сказать, что Тейн был ошеломлен при виде той ярости, с которой они общались друг с другом, – значит не сказать ничего. В очередной раз хранитель задумался:

“Что лучше – ледяное равнодушие или нескончаемая ненависть?”. Ответа он так и не нашел.

За столом, словно в клетке, сидели двое – и воздух между ними искрился яростью, готовой вспыхнуть в любой момент.

Девушка – хрупкая, с ледяными голубыми глазами и платиновыми волосами, собранными в тугой узел, – напоминала разъяренную птицу. Ее острый нос вздрагивал, ноздри расширялись при каждом слове, вылетающем из уст мужа. Пальцы, длинные и тонкие, впивались в деревянную столешницу, будто готовые в любой момент вцепиться в добычу.

– Да что ты вообще обо мне знаешь, ирод?! – вскрикнула она, тыча пальцем в хмурый лоб мужа.

Мужчина, крупный, с гривой черных волос и пронзительными стальными глазами, напоминал дикого зверя, загнанного в угол. Его густые брови дергались при каждом новом обвинении, а губы, обычно плотно сжатые, теперь дрожали, будто он с трудом сдерживал рык.

– Скажи лучше, чего я о тебе не знаю! Пять лет вместе, и последние два ты только и делаешь, что ноешь о нашей жизни! – огрызнулся мужчина, отвечая тем же.

– Тейн, сделай что-нибудь, а то они сейчас передерутся… – прошептал на ухо хранителю Ру́вик, нервно поглядывая на пару из-за его плеча.

Юноша демонстративно вздохнул, привлекая внимание ссорящихся. Те мгновенно замолчали, выпрямились, но упрямо отвернулись друг от друга.

– Скажите, как часто у вас происходят такие разногласия? – спросил Тейн, тщательно подбирая слова.

– Каждый день, – фыркнул мужчина, горделиво вскинув подбородок. – И, как правило, виноват в них отнюдь не я.

– Потому что ты даже слушать меня не хочешь! У тебя всегда все в порядке, но это не так! – вспыхнула девушка.

– Да когда же это кончится?! Вечно у тебя какие-то проблемы! Неужели нельзя хотя бы день прожить спокойно?! – тут же парировал супруг.

Они вновь погрузились в перепалку, совершенно забыв о присутствии Хранителя. Их крики звенели в ушах, и казалось, еще немного – и из них брызнет кровь.

– Ру́вик, выручай… – тихо взмолился юноша.

– Беда-а-а… – протянул в ответ фамильяр.

Некоторое время комочек молчал, словно обдумывая план действий, а затем вдруг подпрыгнул на месте.

– Послушайте! – выкрикнул он, заставив пару замолчать.

Супруги удивленно уставились на белый шарик, прыгающий на плече у Тейна.

– А как у вас обстоят дела с… супружеским долгом? – невинно поинтересовался Ру́вик, прикрыв глаза.

Тейн покраснел до корней длинных волос, мечась взглядом между парой и фамильяром. Супруги задумались, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Набрав в легкие воздух, Хранитель выдавил:

– Верно… Когда в последний раз у вас была близость?

– Или как часто это вообще происходит? – без единой капли стыда добавил Ру́вик.

Пара снова замерла в раздумьях. Затем они переглянулись, а после, явно сбитые с толку таким внезапным вопросом, удивленно уставились на Тейна и его фамильяра.

– Полгода назад, – наконец ответил мужчина.

– Так давно! – воскликнул Ру́вик. – А что, если вам обоим переступить через гордость и… возобновить эту практику почаще?

Комочек подтолкнул Тейна в шею. Тот прочистил горло и неуверенно продолжил:

– Говорят, долгие перерывы пагубно сказываются на отношениях. А вот регулярность… Напротив, может улучшить ситуацию.

Супруги снова переглянулись.

– Попробуйте. Вдруг поможет? – добавил Тейн, натянуто улыбнувшись.

На том и решили. Провожать гостей Хранитель не стал, но ровно через неделю в дверь цитадели вновь постучали. Открыв ее, Тейн увидел ту же пару – но теперь их глаза сияли, лица расплывались в улыбках, а руки были крепко сплетены.

– Хранитель, вы даже не представляете, как ваш совет нам помог! – воскликнула девушка, прижимаясь к мужу.

Тейн неловко хмыкнул и молча кивнул. Он надеялся, что на этом все и закончится, но тут заговорил мужчина:

– Спасибо вам огромное! Вы и представить не можете, какая моя пташка страстная и… ненасытная.

Тейн сглотнул, ощущая, как по виску скатывается капля холодного пота.

– Да что вы… – прошептал он дрожащим голосом, чувствуя, как уши наливаются жаром.

– Хранитель, вы бы видели, что вытворял этот красавец! Будто голодный зверь набросился, едва одежду не порвал, а потом…

Дальше – как в тумане. Тейн больше не понимал, где реальность, а где его воспаленное воображение. Столь откровенных подробностей он не слышал за всю свою продолжительную жизнь.

И хуже всего было то, что фантазия у юноши оказалась слишком живой. Он не хотел этого, но картины, нарисованные их рассказами, сами всплывали в сознании. Он мечтал сбежать, забиться в угол, заткнуть уши, но это было бы непростительно по отношению к гостям.

В конце концов, героически выдержав их благодарности, он дождался, пока пара удалится в свое любовное гнездышко, и тут же закрыл дверь. Сделав несколько шагов, Тейн прислонился к стене, схватился за грудь и выдохнул. Ру́вик свалился на пол, его глаза еще больше округлились от шока.

– Я не думал, что они придут рассказывать… – пискнул фамильяр, зажмурившись. – Как теперь это забыть?

– Кажется, я только что постарел на сто семьдесят лет… – хрипло пробормотал Тейн, вытирая пот со лба.

Они молча переглянулись – и вдруг расхохотались. Заливистый смех эхом разнесся по коридорам цитадели. Отдышавшись, Хранитель смахнул слезу, поднял Ру́вика и усадил на плечо.

– Что ж, Тейн, добро пожаловать во взрослую жизнь! – провозгласил фамильяр, снова заливаясь смехом.

Камень под коленями был ледяным. Хранитель ощущал его холод даже сквозь плотную ткань церемониальных одежд.

Осколок висел перед ним – пульсирующий, живой, словно вырезанный прямо из сердца мира. Его багровый свет отбрасывал на стены тревожные тени, которые извивались, как пленники, пытающиеся вырваться из невидимых оков.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

– Что ты задумал? – внезапно раздался голос Ру́вика, пушистый комочек выглянул из-за плеча хозяина.

– Пытаюсь установить контакт с осколком, чтобы начать поиски, – ответил Тейн, не скрывая раздражения от неожиданного вторжения в его сосредоточенность.

– Но ты пока не способен на такое, – констатировал фамильяр, грациозно спрыгивая на каменный пол.

Веки Тейна дрогнули, открывая взору неподвижную фигуру маленького собеседника. После многозначительной паузы юноша произнес единственный вопрос:

– Почему?

– Потому что связь с осколком – это искусство, оттачиваемое десятилетиями. По правде говоря, немногим Хранителям вообще удавалось достичь истинного контакта, – ответил Ру́вик, бросая взгляд на мерцающий артефакт.

Тишина вновь окутала зал. Взгляд Тейна скользил по плавным движениям осколка.

– А существует ли вообще этот Избранный? – тихо выдохнул заклинатель, не отрывая глаз от гипнотического танца кристалла.

– Не знаю. Но почему-то хочется верить, что да, – после небольшой паузы продолжил Ру́вик – Уже поздно. Пойдем отдыхать. Завтра снова обряды проводить.

Поднимаясь с колен, он не мог отогнать тревожную мысль: а что если Избранный – всего лишь красивая легенда? Он прекрасно осознавал шаткость собственной репутации, но если за четыре тысячелетия ни одному Хранителю не удалось найти того самого, то какие шансы вообще есть у него, столь юного и неопытного?

Уже на подходе к выходу Тейна остановил едва уловимый шепот. Несколько голосов, переплетаясь, нашептывали что-то в самое ухо, он даже не мог разобрать. Они сбивались, перебивали друг друга, все сплетались в единый шум.

Юноша резко обернулся, его взгляд впился в осколок. Было ощущение, будто кто-то… Нет. Что-то звало именно его.

Его? Тело мгновенно оцепенело, словно скованное невидимыми путами. Шепот нарастал, гипнотизировал, превращаясь в навязчивый хор, заполняя собой все свободное пространство.

– Тейн? Ты в порядке? – обеспокоенно спросил Ру́вик.

Легкое прикосновение пушистого тельца разорвало чары. Тейн заморгал, словно пытаясь стряхнуть с сознания остатки странного транса.

– Ничего. Ничего особенного. Идем, – смущенно пробормотал он, выходя из зала, но странное ощущение не покидало его, заставляя вновь и вновь мысленно возвращаться к таинственному зову.

Акт I. Божественное искушение

Тейн едва волочил ноги. День выдался особенно изматывающим. Его тело горело, будто его пропустили через раскаленные жернова, а веки налились свинцовой тяжестью.

Он доплелся до своей спальни, почти не видя дороги. Пальцы, дрожащие от усталости, с трудом нашли ручку двери.

– Наконец-то… – прошептал он, шагнув внутрь.

И тут же замер.

Воздух в комнате был другим – густым, словно наполненным незримой мощью, и от этого каждый вдох обжигал легкие. По спине пробежали мурашки – не от холода, а от присутствия.

Кто-то был здесь.

Тень у окна была слишком величественной, чтобы принадлежать простому смертному.

Тейн замер на пороге, пальцы непроизвольно сжались на дверной ручке. Великая стояла, прислонившись к резному подоконнику, ее силуэт вырисовывался на фоне ночного неба – стройный, как вальтариус в сезон цветения, и такой же недосягаемый. Холодный свет, пробиваясь сквозь витражное стекло, но ее лицо оставалось в тени.

Она не светилась. И это было неестественно.

Джафи́т, чье присутствие всегда наполняло пространство золотистым сиянием, словно ранний рассвет, теперь казалась окутанной дымкой. Воздух вокруг нее дрожал, как над раскаленными камнями, и от этого в комнате пахло грозой и веларисом – горьковато, тревожно.

Тейн наблюдал за ней последние недели. Видел, как она, обычно столь живая и лучезарная, замирала в одиночестве у высоких окон цитадели, устремив взгляд куда-то за горизонт. Будто что-то звало ее. Что-то, чего не слышал никто другой.

Он тихо прикрыл дверь и сделал несколько шагов вперед, остановившись на почтительном расстоянии.

– Великая Джафи́т, – произнес он, склоняя голову.

Голос его звучал тише обычного, будто он боялся разбудить что-то спящее.

Она обернулась. И улыбнулась.

Но это не была ее обычная улыбка – та, что заставляла цветы распускаться даже в разгар засухи. Нет. Эта улыбка прикрывала что-то, как вуаль прикрывает лицо скорбящей.

– Юный Тейн, – голос был мягким, но в нем звенела усталость. – Я ждала тебя.

Она двинулась навстречу, и ее шелковые одежды шептались о каменный пол.

Несмотря на легкость походки, в каждом ее шаге чувствовалась тяжесть, будто невидимые цепи тянулись за ней, не давая взлететь.

Тейн невольно отступил на полшага назад.

– Чем обязан столь поздним визитом? Вас что-то беспокоит? – осторожно поинтересовался Хранитель, исподлобья взглянув на Богиню.

– Скажи мне, юный Тейн, я красивая? – тихо спросила она, не отрываясь смотря на юношу, словно выжидая его ответа.

Тейн почувствовал, как в горле пересохло. Вопрос повис в воздухе, неестественный и тревожный, как трещина на витражном стекле. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но лицо сохраняло учтивую невозмутимость.

– Бесспорно, – ответил он, медленно поднимая глаза. – Только глупец усомнился бы в Вашей красоте.

– Не будь со мной столь формальным. Прошу. – ее голос дрожал, что было совсем не свойственно Великой.

Сделав еще несколько шагов вперед, она продолжила.

– Юный Тейн, ответь мне, считаешь ли ты меня красивой?

Ла́йбрик вновь отстранился назад. Он не понимал, что нужно было Богине от простого Хранителя и что за невероятный трепет бушевал в его груди.

– Джафи́т. – чуть хриплым, совсем не свойственным тоном, заговорил он в ответ – Простите… Великая Джафи́т.

– Нет, стой! – Богиня сорвалась с места, чуть ли не подлетая к нему.

Ее пальцы сомкнулись вокруг его запястий. Тейн замер, чувствуя, как ее ногти впиваются в его кожу.

Ее голос сорвался, словно струна лиры, натянутая до предела. В нем не осталось ни божественного величия, ни привычной мелодичности – только голая боль.

Юноша застыл, словно пригвожденный к месту. Его дыхание стало неровным, прерывистым, как будто он только что пробежал через все коридоры цитадели. Губы слегка приоткрылись, но слова застряли где-то в горле, превратившись в немой вопрос.

– Назови мое имя еще раз. Без титула и прочих формальностей. Прошу. – Джафи́т стояла так близко, что он чувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань одежд.

Тейн ощутил, как все внутри него перевернулось.

Ее просьба висела в воздухе, простая и невозможная одновременно. Назвать ее по имени. Без титулов. Без церемоний. Как будто она – не Богиня, а простая девушка.

– Джафи́т. – тяжело сглотнув, прошептал он на выдохе.

– Еще раз… – она содрогнулась всем телом.

Он видел, как ее губы дрожат. Видел, как в глазах – этих бездонных, божественных глазах – смешиваются страх и надежда.

– Джафи́т, – повторил он, и на этот раз имя обожгло ему губы.

Край кровати врезался ему в подколенные сгибы – твердый, неумолимый, как сама реальность, напоминающая:

“Дальше – нельзя”

Но Джафи́т двигалась ближе.

Ее колени коснулись его ног. Пальцы впились в его плечи, словно боясь, что он растворится, если она ослабит хватку хоть на миг. В глазах ее горело что-то невыносимо живое – не божественное всеведение, а жажда, растерянность, ярость против собственной слабости.

Их дыхание слилось – горячее, прерывистое, слишком громкое в внезапно ставшей тихой комнате.

Тейн чувствовал, как воздух стал густым, словно расплавленный янтарь, обволакивая их. Как где-то в глубине его сознания рвется последний разумный довод.

“Она – Богиня”

“Это кощунство”

Хранитель ощутил, как мир перевернулся. Ее рука – такая маленькая, но с силой, способной сокрушать горы – прижала его ладонь к источнику тепла под тонкой тканью.

Он почувствовал ритм ее сердца. Учащенный, неровный, слишком человеческий для Божества. Не ослепительное сияние, а сокровенное тепло живой плоти. Дрожь. Легкую, как трепет крыльев мотылька, пробегающую по ее телу.

Каждое ее движение вызывало в нем сотню ощущений, стремительно сменяющих друг друга – от восторга до страха. Он судорожно втянул воздух.

Тейн замер, словно птица, попавшая в силки. Его ладонь все еще прижималась к ее груди.

Он никогда не касался женщины. Да и не стремился вовсе. Жизнь в цитадели требовала особых порядков. Никаких лишних мыслей. Никаких лишних жестов. Только дисциплина. Только долг.

Но сейчас она перечеркнула все одним движением. Мальчишка не знал, как реагировать на эту близость, его мысли путались в хаосе эмоций.

– Скажи мне, что ты чувствуешь? – ее губы коснулись его уха.

Обжигающе близко, недопустимо мягко.

Голос ее струился, проникая куда-то глубоко, туда, где даже Боги не должны были иметь власти.

– Тепло… Тепло и мягкость… – слова вырвались сами, честные, неотесанные, лишенные всякой учтивости.

Он тут же отвел взгляд – к полу, к стене, куда угодно, лишь бы не видеть этого. Ее улыбки, слишком торжествующей, слишком человеческой.

Но Джафи́т не отпускала.

– А если так?

Шелк платья сполз с ее плеча, обнажая изумительную линию ключицы. Нежный изгиб груди, розоватый оттенок кожи – живой, теплый, смертный.

Ее пальцы – нежные, но неумолимые – повернули его лицо к себе. Голубые глаза Ла́йбрика встретились с ее взглядом, и мир свернулся в эту единственную точку.

Она прижала его ладонь к обнаженной груди. Все вокруг словно замерло.

Он впервые видел, хоть и не полностью, нагое тело прекрасной дивы. И… Не чувствовал практически ничего, что должен был чувствовать обычный мужчина в подобной ситуации. Что-то в происходящем казалось ему слишком неправильным, грязным, порочным. Сердце Тейна билось так, будто пыталось вырваться – не от желания, а от ужаса.

Позади юного заклинателя Джафи́т заметила маленький белый комочек, что сжался от ее пристального взгляда и не смел пошевелиться.

– Твой фамильяр… Ру́вик. – тихо сказала она, протянув к нему руку, – Ты знал, что при помощи этого прекрасного создания можно контролировать чувства его владельца?

Тейн ощутил, как по его позвоночнику пробежал электрический разряд – резкий, неожиданный, заставляющий все тело вздрогнуть судорожно и беспомощно. Он обмяк, словно у него внезапно перерезали сухожилия, и только ее руки удерживали его от падения.

Дыхание стало рваным, как у загнанного зверя. Кожа вспыхнула алым румянцем, от ушей до ключиц. Внизу живота разгорался странный жар – волнами, нарастающими с каждым ее движением.

Он чувствовал, как ее пальцы прожигают ткань его одежды, как мурашки бегут по спине. Как что-то в глубине таза сжимается и расслабляется в непривычном ритме.

Тело рвалось к ней. Разум цеплялся за запреты. Душа кричала от ужаса перед святотатством.

Бежать, но ноги не слушаются. Кричать, но голос пропал. Оттолкнуть ее, но рука прилипла к ее груди, как к смоле.

Джафи́т действовала с пугающей уверенностью. Пуговица рясы сдалась с тихим щелчком. Шнуровка рубахи распустилась, как змеиная кожа. Холодный воздух цитадели коснулся обнаженных участков мужской груди.

Уголок ее рта дернулся – не улыбка, а оскал хищницы, видящей, как его зрачки расширились, как капля пота скатилась по виску, как пальцы впились в простыни.

Ее губы прилипли к его шее – не поцелуй, а укус голодного духа. Тейн зажмурился, но это не помогло.

– Джафи́т… – его голос сорвался на хрип.

Не мольба, а предсмертный стон. Тело пульсировало в такт ее дыханию. Позор и желание сплелись воедино.

Возбуждение, пульсирующее в его жилах, было не его. Он чувствовал это с жуткой ясностью. Жар внизу живота – слишком резкий, как наведенное заклятье. Мурашки по спине – не от страсти, а от ужаса. Слюна во рту – горькая, как пепел.

– Прошу, остановитесь… – молил Ла́йбрик, но слова застревали в горле.

Неожиданная волна отвращения окутала его полностью, сковала подобно стальным цепям. Страх, смешанный с горьким привкусом ненависти. Липкость на коже, будто после нее оставалась пленка незримой скверны. Тошнота, подкатывающая к горлу, как волна черного прилива. Холод, пробирающийся глубоко под кожу.

– Прекратите немедленно! – он резко отстранился, его глаза встретились с взглядом Джафи́т, и в них он увидел нечто, что заставило его почувствовать себя уязвимым.

Она была сильной и уверенной, но в этот момент он не мог отделаться от ощущения, что ее намерения были далеки от добрых. С неким раздражением и брезгливостью юноша принялся вытирать влажные поцелуи со своей шеи.

Плечи осунулись, будто под невидимым грузом. Пальцы сжались в кулаки – не от гнева, а от непонимания. Губы задрожали, но не произнесли ни слова. Только глаза – эти вечные, всевидящие глаза – спрашивали.

“Почему?”

– Я ведь красивая… – тихо сказала она, – Ты разве не чувствуешь того же, что и я?

– Вовсе нет! Вы красива и… – нервно заговорил заклинатель, судорожно бегая глазами по комнате, – Но я не хочу порочить Вашу честь. Вы же Богиня! Вы же… Не можете быть такой порочной.

В ответ на его слова Джафи́т издала нервный смешок. Ее взгляд стал и вовсе безумным, а улыбка исказилась в неизведанной гримасе, которую Тейн не смог хоть как-то растолковать. Такую эмоцию на лице Великой он видел впервые.

– Я думала, что ты такой же, как и он… – дрожащим голосом заговорила девушка.

В уголках ее глаз появились слезы.

– Но ты оказался лишь фальшивым образом, что я создала в своей голове.

Богиня накинула платье на хрупкие плечи и спешно покинула покои Хранителя, не дожидаясь ответа, оставив юношу в одиночестве.

Комната еще хранила ее следы – цветочный аромат, ставший столь навязчивым, что к горлу снова подкатила тошнота, и теплый отпечаток на простынях.

Тейн же сидел в ступоре, пытаясь унять дрожь в ладонях. Он и не думал сейчас бежать за девой следом, чтобы прояснить всю сложившуюся ситуацию. Она пугала его. Слишком сильно, чем можно было бы представить. Ла́йбрик и подумать не мог, что женщина может заставить его трястись от страха.

Пусть она и была Богиней, но в этот момент Джафи́т не использовала свое божественное влияние. Он почувствовал себя таким крохотным и беспомощным, каким не ощущал себя уже долгие, бесконечные годы.

После такой сцены захотелось помыться. Не долго думая юноша отправился купальню.

Вода была обжигающе горячей – почти кипяток, но Тейн не убавлял жар. Пар клубился вокруг, застилая зеркала, превращая пространство купальни в белое, душное ничто.

Он скреб себя до красноты, до боли, до крови.

Следы. Ее следы. Надо стереть.

Кожа горела, но он не останавливался. Не мог.

Ру́вик материализовался на краю медного таза.

– Ты сдираешь кожу, – сказал он без эмоций.

Тейн не ответил. Он тер снова. И снова. И снова. Вода выплеснулась на пол, смешавшись с красными каплями.

Когда кожа онемела от боли, наконец остановился. Дрожь не прошла. Он посмотрел на свои руки – исцарапанные, распухшие. И понял – не смыть. Не смыть стыд. Не смыть страх.

Тейн сжался на холодном каменном полу, как раненый зверь, забившийся в логово. Вода с его тела стекала ручейками, смешиваясь с красными разводами – следами его же ярости.

Он осознал. Осознал все. Он назвал Богиню порочной. Он позволил себе гнев там, где должен был пасть ниц. Он испугался ее не как Божества, а как женщину.

Тело не слушалось – мышцы сводило судорогами, зубы стучали, будто в лихорадке. Ру́вик молчал. Даже фамильяр, всегда готовый язвить или утешить, не находил слов.

Хранитель вдруг засмеялся. Горько. Безумно.

Бежать? Но куда бежать от Богини? Молить о пощаде? Но разве достоин Хранитель так пасть? Принять гнев? Он посмел перечить воле самой Великой.

Тейн закрыл глаза. И понял, что боится не кары. А того, что она вернется. И посмотрит на него снова.

Акт I. Бремя крови

Тейн ощутил легкое прикосновение к своей щеке. Ру́вик, его фамильяр, смотрел на него глазами, полными тревоги.

– Тейн, к тебе пришли.

Он протер глаза, смахивая остатки сна, и поднялся с мраморной скамьи. Юноша, сидя над изучением одной из книг, видимо, успел задремать.

Дверь открылась медленно, с ленивым скрипом, будто нехотя впуская гостей.

У входа в зал, застыли двое – Вирги́л и Мина́йя Лайбрик. Старшие брат и сестра стояли плечом к плечу, как две колонны древнего храма. Их черты были настолько схожи, что казалось, будто сама природа, создавая их, не стала тратить время на различия.

Густые черные волосы, обрамляли их лица с резкими, благородными чертами. Глаза – глубокие, почти черные в полумраке зала. Их кожа, темная, как полированная бронза, будто впитала в себя жар далеких земель.

И лишь Тейн – младший, непохожий – нарушал этот безупречный порядок.

Его глаза – ярко-голубые, как лед на рассвете, – вспыхивали среди этой тьмы, словно последний луч солнца перед грозой. Они не принадлежали этому миру тяжелых взглядов и нерушимых традиций. В них плескалось что-то иное – мечты, еще не нашедшие формы, надежды, не знающие границ.

Они говорили без слов – о свободе, о дорогах, которые ведут дальше, чем позволяют стены родового поместья.

– Приветствуем Хранителя осколка сердца Цра́лхела, – прозвучало в унисон, словно эхо в горном ущелье.

Они склонились в синхронном поклоне, их движения были отточены до совершенства – спины оставались идеально прямыми, а складки их темных одежд даже не дрогнули.

Тейн замер на мгновение, глаза расширились, будто перед ним внезапно распахнулись ворота в другой мир.

Он заморгал, быстро, как испуганная чудная зверушка, а затем засеменил на месте, словно его ноги вдруг перестали слушаться.

– Не стоит быть такими вежливыми, пока мы наедине! – слова вырвались из него слишком быстро, смешавшись в невнятный поток.

Он даже не успевал перевести дух – щеки его вспыхнули румянцем, а руки беспокойно замахали.

Из-за плеча Тейна внезапно выглянуло пушистое белое существо – будто облачко, случайно зацепившееся за его одежду. Ру́вик устроился поудобнее, опершись всем телом на плечо хозяина, и с неподдельным любопытством уставился на Вирги́ла и Мина́йю.

Девушка резко выпрямилась, словно ее ударило током. Ее глаза, обычно такие проницательные и спокойные, вдруг распахнулись до предела, отражая неподдельное изумление.

– Боже мой! – воскликнула она, нарушая торжественную тишину зала. – Что это за чудо такое?

Ее пальцы инстинктивно потянулись к Ру́вику, словно желая убедиться, что он реален. Но прежде чем она успела коснуться пушистого комочка, Тейн мягко, но твердо перехватил ее руку.

Что-то внутри него сжалось – не страх, не тревога, а что-то глубже, почти первобытное. Будто древний инстинкт, заложенный в кровь Хранителей, шептал ему прямо в ухо.

“Нельзя”.

Он осторожно опустил ее руку, а затем виновато улыбнулся, словно извиняясь за свою резкость.

– Это мой фамильяр, – пояснил он, – Его зовут Ру́вик.

Мина́йя замерла, ее брови поползли вверх, а губы слегка приоткрылись.

– Ру́вик? – переспросила она, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть крошечное создание.

Ее глаза сверкали, как у ребенка, нашедшего спрятанный подарок.

Вирги́л, до этого молча наблюдавший за сценой, слегка наклонил голову. Его взгляд, стал чуть мягче, но в нем все еще сквозила легкая недосказанность.

– Ты дал ему имя?

Тейн завел ладонь за голову, взъерошив свои длинные черные волосы.

– Ну, да, – ответил он, пожимая плечами. – Это странно?

Вирги́л медленно выдохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Разве что немного. Но ты всегда был не от мира сего. – сказал он спокойно, будто констатировал всем известный факт.

Где-то глубоко в груди Тейна кольнуло – остро, как тонкое лезвие между ребер. Боль была мгновенной, но до странности знакомой, будто кто-то дотронулся до застарелого шрама. Он резко вдохнул через нос, пальцы непроизвольно дрогнули, но тут же сжались в кулак.

Он заставил себя расслабить плечи, поднял подбородок и натянул на лицо маску бесстрастия – ту самую, которой его так упорно учили в детстве. Губы сжались в тонкую ниточку, взгляд стал гладким, как отполированный камень.

– Вам что-то нужно?

Вирги́л заметил перемену сразу. Его собственные брови едва сдвинулись – единственный признак беспокойства у человека, привыкшего держать эмоции за семью замками.

– Отец хотел узнать, как у тебя дела, – произнес он, намеренно опустив формальности.

Тишина повисла между ними, густая и тягучая. Где-то за спиной у Тейна Ру́вик беспокойно зашуршал, чувствуя напряжение.

“Как у меня дела?” – мысленно вторил Хранитель.

Горькая усмешка зашевелилась где-то внутри, но до поверхности не добралась. Вместо этого он пожал плечами – жест небрежный, но слишком резкий, чтобы быть правдоподобным.

Отец никогда не спрашивал, как он себя чувствует, не интересовался, не болит ли у него эта проклятая рана под ребрами. Нет, великому Та́ргназу Ла́йбрику нужно было лишь одно – удостовериться, что непутевый отпрыск не опозорил фамилию.

Горькая мысль пронзила сознание.

“А что, если я действительно провалюсь?”

Он почти видел перед собой отца – его холодный небрежный взгляд, тонкие губы, сложенные в презрительную складку. Услышал бы его ровный голос, произносящий:

“Я знал, что на тебя нельзя положиться.”

А может, старик даже обрадовался бы? Наконец-то официальный повод отречься от бракованного наследника, чьи голубые глаза всегда были живым укором древнему роду.

Тейн резко выпрямился, подбородок дерзко приподнят, а в голубых глазах вспыхнул холодный огонь. Его голос, обычно такой легкий, тихий, теперь звенел, как закаленная сталь, каждое слово отчеканено с ледяной четкостью:

– Передайте отцу, – он сделал паузу, едва заметно сжав кулаки за спиной, – что я отлично справляюсь с поставленной задачей.

Губы искривились в подобии улыбки, но в ней не было ни тепла, ни радости – только вызов, брошенный в пустоту.

– И буду так же справляться дальше. Поэтому, – Тейн намеренно замедлил речь, подчеркивая каждую букву, – пусть впредь не беспокоит меня по всяким пустякам.

Вирги́л слегка приподнял бровь – единственная реакция, выдававшая его. Мина́йя застыла, ее пальцы непроизвольно сжали складки платья.

Тишина.

– А теперь извините, – бросил он через плечо, развернувшись спиной к гостям, – но я должен идти.

Тейн уже сделал шаг к выходу, его силуэт растворился в полумраке коридора, когда вдруг – резкий рывок за рукав.

Мина́йя вцепилась в него с отчаянной силой, ее пальцы впились в ткань, будто когти, а глаза – обычно такие гордые и непоколебимые – сверкали влажным блеском. Она смотрела на него сверху вниз и дело явно было не из-за разницы в росте.

– Брат, прошу… – ее голос задрожал, – Не отворачивайся от нас. – она вдохнула резко, словно задыхаясь. – Да, отец вел себя чудовищно, но мы-то… мы ведь ничего…

Тейн резко обернулся, и в этом движении была ярость – не кипящая, а холодная, острая, как зимний ветер.

– Да, ты права. – он перебил ее, – Вы ничего не делали. Потому что так было проще.

Мина́йя отпрянула, но не отпустила его рукав.

Он нахмурился, в глазах вспыхнуло что-то неуловимое – боль? Разочарование?

– Я вас не виню. – губы Тейна искривились в усмешке, – В конце концов, в нашем семействе каждый сам за себя.

Пауза. Даже воздух казался густым, словно пропитанным ядом.

– Но прошу, – его шепот звучал громче крика, – не надо теперь играть в заботливых родственников.

Мина́йя ахнула, ее губы задрожали.

– Меня никто не волновал, пока я не стал полезным. А я… – взгляд его потемнел, – ненавижу лицемеров, которые лебезят, лишь бы их заметили.

С резким шелестом ткани Тейн вырвал рукав рясы из пальцев Мина́йи, оставив сестру с пустотой в протянутых руках. Его шаги глухо отдавались по каменному полу круглого зала, ритмичные, как удары сердца.

За его спиной массивные двери начали сходиться, медленно и торжественно, словно врата между мирами.

Последнее, что он услышал перед тем, как створки сомкнулись с глухим стуком, – надрывный шепот Мина́йи.

– Тейн, подожди…

Но он не обернулся.

Тейн остался один в высоком, освещенном холодным светом спутника, пробивающегося сквозь оконные витражи, зале.

Он медленно опустился на колени, не в силах держать маску хотя бы еще секунду. Ру́вик тут же запрыгнул ему на колени, теплый, живой комочек, и ткнулся лицом в его ладонь.

– Глупый… – прошептал Тейн, но пальцы его сами потянулись к фамильяру, впитывая тепло.

Глаза его жгло, но слез не было – только пустота. Он знал, что поступил правильно. Но почему тогда так больно?

Акт I. Обитель вне времени

Время потеряло смысл. Дни сливались в монотонную серую массу, недели превращались в бесконечную череду пустых коридоров и тихих библиотечных залов, где пыль медленно оседала на страницы фолиантов, которые больше никто не открывал.

Джафи́т исчезла. Не просто ушла – испарилась, словно тень при резком свете утра. Она не появлялась на собраниях Новых Богов, не приходила в библиотеку, где раньше проводила часы.

Тейн больше не спал. Точнее, он закрывал глаза, но это не было сном – это было падением.

Каждую ночь одно и то же. Холодные пальцы впиваются в его грудь, рвут плоть, ломают ребра с хрустом, от которого стынет кровь в жилах. Он не может кричать, рот заполнен горячей железной влагой, легкие горят.

Сердце. О, Великие Боги, сердце. Оно пульсирует в ее руке, кровавое, живое, а она смеется. Этот смех – нечеловеческий, скрежещущий, как отточенный клинок по стеклу. Ее глаза – черные, пустые, но по щекам катятся слезы, соленые, горькие.

А потом он просыпается. В темноте. В одиночестве. С криком, застрявшим в горле.

Ру́вик не одобрял. Фамильяр сидел на подушке, его голубые глаза сверкали в полумраке, полные немого укора.

– Ты снова не спал.

Тейн отворачивался, пряча дрожащие руки под одеялом.

– Это ничего.

– Это не ничего, – Ру́вик подпрыгивал, устраиваясь у него на груди, теплый, живой, настоящий. – Ты убиваешь себя.

И самое страшное – Тейн знал, что он прав. Но как объяснить, что гораздо страшнее спать? Он даже начал чувствовать вину, что лишь усиливало обилие нравоучений от фамильяра.

Тени сгущались, как дым после пожара, обволакивая каменные стены цитадели, впитывая последние проблески света.

Тейн не собирался идти к алтарю. Но его ноги двигались сами, будто пол под ними ожил и тянул его вперед, как река, несущая щепку к водопаду. Пальцы скользили по холодным стенам, цепляясь за шероховатый камень, но останавливаться было нельзя.

Голоса. Они шептались, смеялись, плакали – сотни, тысячи – сливаясь в один жуткий хор, который разрывал мысли на части. Зал казался пустым, но воздух дрожал от шепота, будто в нем висели невидимые рты, шевелящиеся у самого уха.

Осколок сердца Цра́лхела пульсировал на алтаре, как раскаленный уголь, выбрасывая багровые всполохи света. Они липли к стенам, обволакивали потолок, стекали по полу, словно кровь, медленно заполняющая чашу.

Тейн сделал шаг ближе. Еще один. Голоса затихли на мгновение, будто затаив дыхание.

Пальцы дрогнули в воздухе, едва не касаясь поверхности. В последний момент резкая искра ударила в кончики пальцев – точно как в день первого ритуала.

Гром грянул где-то снаружи, но зал остался невредимым, каменные стены даже не дрогнули. Земля под ногами содрогнулась, пыль закружилась в воздухе, но ни одна трещина не побежала по полу.

Пелена спала с глаз. Тейн быстро моргнул, осматриваясь – все было на месте.

Алтарь цел. Фрески невредимы. Но что-то словно изменилось. Осколок пульсировал чаще, свет стал гуще, почти осязаемым, как кровь, разлитая в воде.

А воздух… Он был тяжелым, наэлектризованным, будто перед ударом молнии.

– Что… Что я делаю? – голос прозвучал хрипло.

Он сжал виски пальцами, будто пытаясь выдавить из головы навязчивый шум, но тени мыслей цеплялись за сознание, как корни фаноры.

– Тейн, что-то не так! – Ру́вик взвизгнул, прижавшись к плечу хозяина. – Я чувствую буйство какой-то силы!

Его глаза, обычно голубые, как лед, теперь полыхали багровым отблеском, отражая пульсацию осколка.

Тейн рванулся к дверям, не оглядываясь. Коридор встретил его воем ветра.

Окна дрожали, стекла звенели, готовые рассыпаться. Ла́йбрик прижался к подоконнику, впиваясь пальцами в раму, и застыл перед невообразимым зрелищем.

Небо превратилось в кипящую черную массу, тучи смыкались, как челюсти невиданного существа. Ветер крушил деревья, вырывая их с корнями, соломенные крыши палаток взлетали в воздух, как опавшие листья. Молнии били одна за другой, раскалывая землю – каждая трещина зияла, как открытая рана, извергая дым.

Люди метались в панике, крики тонули в грохоте – ребенок, прижавший к груди куклу, старуха, спотыкающаяся о камни, торговец, пытающийся удержать разваливающийся прилавок.

Следующий удар молнии пришелся совсем рядом с цитаделью, от чего земля вновь задрожала. Хранитель, всячески стараясь устоять на ногах, вцепился в оконную раму.

– Тейн! – голос прорвался сквозь грохот бури.

Юноша резко обернулся – и впервые за долгие дни его грудь расправилась от облегчения.

– Дядя!

Он рванулся вперед, едва не споткнувшись о треснувшую плиту, и вот уже крепкие руки Ви́лмота схватили его, прижали к груди, на миг защитив от происходящего хаоса.

– Ты в порядке? – дядя отстранился, его ладони обхватили лицо Тейна, пальцы впились в щеки, будто проверяя, цел ли он, реален ли.

– Да, со мной все хорошо, – Тейн кивнул, но тут же взгляд его снова рванулся к окну, где тьма пожирала город. – Что происходит?

Ви́лмот сжал его плечо, и в его глазах вспыхнуло то, что Тейн редко видел – страх.

– Я не знаю, но это точно не добрый знак. Собирайся. Нам нужно в Обитель Великих.

Ряса налезла на плечи торопливым движением, посох впился в ладонь, знакомый груз ответственности. Они бежали по коридорам, где тени сжимались в углах, как испуганные звери.

Портал. Он кружился, как вихрь в воде, спираль затягивала взгляд в центре.

– Дядя, но как же осколок? – Тейн заерзал на месте, глаза бегали от портала к коридорам, словно он разрывался между долгом и страхом. – Я ведь не могу его оставить!

Ви́лмот тряхнул головой, его седые виски потемнели от пота.

– Кроме Хранителя или Новых Богов сейчас никто не сможет войти в круглый зал из-за защитного барьера.

– Я знаю, но… – голос дрогнул, слова застряли в горле.

– Тейн, доверься мне. Идем. – рука Ви́лмота замерла в воздухе.

Секунда колебаний. Пальцы Тейна вцепились в его ладонь. Шаг вперед – мир взорвался светом.

Звезды. Они были повсюду. Под ногами. Над головой. В каждом вздохе. Огромное пространство, где не было ни стен, ни потолка, ни времени – только бесконечная глубина, усыпанная мерцающими точками. И в центре – круглый стол, высеченный из черного камня, гладкого, как зеркало.

Великие, кто сидел, кто стоял за ним, залились в громких спорах. Их голоса накладывались друг на друга, рассыпаясь на эхо.

Ада́д, заметив новоприбывших, резко махнул рукой. Жест был отточенным, привычным – словно он тысячелетиями подзывал к этому столу растерянных смертных и Богов. Тень от его движений растянулась по звездному полу, как крылья хищной птицы.

Эли́шва вскочила с места, ее рыжие волосы вспыхнули в мерцающем свете Обители, будто беспокойное пламя. Маленький кулак с грохотом обрушился на черную поверхность стола, и звук разнесся эхом, как удар гонга в пустом храме.

– Мы должны успокоить людей! – ее голос, обычно звонкий и мелодичный, теперь резал пространство – Они в ужасе! Они не понимают…

Тейн замер. Он никогда не видел ее такой – глаза, обычно теплые, как мед, сейчас пылали яростью, а по лицу пробегали тени незнакомых эмоций. Где та Эли́шва, что воровала фрукты с собственных алтарей и смеялась, когда он ронял древние фолианты?

Шимо́н поднял ладонь. Его белоснежные волосы казались частью самого звездного неба, а голос тек медленно, как ледник.

– Эли́шва, успокойся.

– Но Шимо́н..! – она замерла с открытым ртом, ее пальцы сжались в бессилии.

Вдруг взгляд ее упал на Тейна, и в глазах что-то дрогнуло – вспышка старой доброты, тонущая в океане гнева.

– Довольно! – голос Сарго́на прогремел, как удар грома в замкнутом пространстве.

Звездное небо вокруг вздрогнуло, а Хранителя отбросило на шаг назад – будто физическая волна прошла сквозь него. Кровь в жилах застыла, превратившись в лед.

Ви́лмот шагнул вперед, заслоняя племянника, но голос его звучал ровно, почти почтительно.

– Прошу прощения, что встреваю… но где же Великая Джафи́т?

Имя ударило Тейна в грудь. Пальцы вцепились в посох так, что древесина заскрипела. Роми́на лениво отвела взгляд от Сарго́на.

– Ей нездоровится. Она присоединится позже.

Хранитель не удержался. Уголок рта дернулся в нервной усмешке.

– Богине и нездоровится? – прошипел он себе под нос.

Ада́д мгновенно направил на него тяжелый взгляд. Юноша потупился, но сомнение уже висело в воздухе – даже Ви́лмот сжал губы, чуть качнув головой. Наклонившись, он прошептал Тейну на ухо, прикрывая рот ладонью.

– Обстановка накаляется.

Тейн кивнул и тут же вернулся к бурному спору, где голоса Великих раскалывали тишину

– Все повторяется. – голос Шимо́на прозвучал ровно.

Его ледяные глаза скользнули по собравшимся, останавливаясь на мгновение на Тейне.

– Четыре тысячи лет назад Ха́ос именно так и начал свой план по завоеванию Эльгра́сии.

Роми́на нервно провела рукой по серебристым волосам, словно пытаясь стряхнуть невидимую пыль.

– Шимо́н, Ха́ос запечатан в теле Карра́оса, а сам Карра́ос уже вот-вот обратится в серебряную пыль и вознесется на небеса. Ты видел его. Он уже покрылся трещинами. – ее голос дрогнул на последнем слове, выдавая страх, который она так старалась скрыть.

Ада́д, до этого молчавший, резко поднял голову. Его темные, как глубокая пропасть, глаза впились в Тейна.

– Шимо́н прав. Вот только тогда у нас было преимущество в виде мудрого и сильного И́вьица Ла́йбрика.

Пауза. Взгляд Ада́да скользнул по фигуре Тейна – от неопытных рук, сжимающих посох, до юного, еще не закаленного лица. Усмешка расползлась по его губам, как ядовитая тень.

– А что же мы имеем сейчас? Зеленого сосунка, у которого на губах еще молоко не обсохло. Да и к тому же с поганым характером.

Тейн вздрогнул. Глаза вспыхнули, но губы сжались в тонкую линию. Он не сказал ни слова, но каждый мускул его тела напрягся, готовый к бою.

– Ада́д, Вы забываетесь. – Ви́лмот крепко сжал плечо племянника, словно защищая. – Даже если он молод, в его жилах течет та же сила, что и в первом Хранителе.

Бог рассмеялся – звук был резким, как треск ломающегося льда.

– Сила? Да он посох едва научился в руках держать!

– Ада́д, немедленно прекрати! – закричала Эли́шва.

– Нет, пусть продолжает. – Тейн шагнул вперед, отстранив руку Ви́лмота резким движением, полностью проигнорировав его попытку вернуть мальчишку обратно.

– Ну и что же Вы молчите, Великий Ада́д?

Хранитель не отводил глаз, взгляд впился в Бога с вызовом, будто бросая тень на само его величие.

Ада́д оскалился, зубы блеснули, как клыки разъяренного зверя.

– Мерзкий мальчишка… Следи за своим языком.

– А не то что? Убьете меня?

Каждое слово Тейна было ударом, вызовом, который Ада́д не мог проигнорировать. Бог громко выдохнул, его терпение лопнуло. В мгновение ока он оказался перед Тейном, схватив его за ворот рясы и приподняв так, что юноша встал на носки.

– Наглый недоросток! Знай свое место!

Но Тейн не отвел глаз. Его пальцы впились в запястье Ада́да, сжимая с такой силой, что Бог дернулся, лицо исказилось от боли.

– Мое место? Рядом с осколком. А значит – здесь.

Тишина. Даже Великие замерли, ошеломленные этой дерзостью. Ада́д застыл, его глаза расширились от неожиданности. Никто еще не смел так противостоять ему.

Голоса ворвались в сознание, как ледяной вихрь, смешивая слова в невнятный гул, от которого закладывало уши.

Снова. Тейн не понимал ничего, но тело реагировало само – мурашки пробежали по спине, а в груди застучало что-то чужое, горячее, готовое разорвать ребра.

Глаза вспыхнули бирюзовым пламенем, светясь в полумраке зала, как два озера, в которых тонет небо.

– Не смей прикасаться ко мне.

Его голос звучал не так – глубже, резче, словно из него говорил кто-то другой.

Великие ахнули, некоторые даже отшатнулись. Эли́шва прикрыла рот ладонью, а Шимо́н впервые за долгие годы выглядел по-настоящему ошеломленным. Ви́лмот уже готов был броситься на колени, умоляя о прощении, но что-то остановило его. Интерес.

В глазах Великих не было гнева – лишь любопытство, ожидание, как будто они наблюдали за редким зрелищем, которого не видели веками.

Ада́д дернулся, пытаясь вырваться, но пальцы Тейна впились в его запястье, как стальные тиски.

– У тебя слишком длинный и острый язык. Может, мне стоит его укоротить на глазах у остальных Великих?

Бог скривился от боли, его обычно надменное лицо исказилось в гримасе недоумения и злости.

Как? Как этот мальчишка, этот смертный, держит его, как пойманного зверя? Он попытался вырваться снова, но Ла́йбрик лишь сильнее сжал хватку, заставляя Ада́да согнуться, словно перед неизбежным.

– А-а-а… Кажется, я понял.

Голос Тейна прозвучал неестественно глубоко, словно эхо из бездны. Он прищурился, бирюзовый огонь в глазах вспыхнул ярче, освещая искаженное болью лицо Ада́да.

– Все из-за Джафи́т? Эта змея уже тогда тебя околдовала?

– Что?! Да как ты…

– Замолкни!

Тейн резко дернул руку, ногти впились в кожу Бога, оставляя кровавые полосы. От его прикосновения пошел жар, обжигающий, как раскаленный металл. Ада́д скривился, рухнул на колени, но пальцы вцепились в воротник рясы, будто это последнее, что держало его в реальности.

– Раскрой уже глаза! Она никогда не посмотрит на тебя так, как смотрела на него! Ее разум болен, и ты это знаешь!

– Нет… Ты… – Ада́д захрипел, глаза закатились от боли, но Тейн не отпускал.

– Думаешь, что если будешь самоутверждаться за счет меня, то она обратит на тебя внимание? Что за мерзкие мысли о ней лезут тебе в голову?

Хруст. Кости в запястье Ада́да поддались, и Бог взревел, звук разорвал тишину. Ру́вик на плече Тейна вдруг вспыхнул багряным цветом, а глаза заполнились тем же бирюзовым светом, что и у хозяина.

Тейн не узнавал собственный голос. Навязчивые мысли бились из стороны в сторону.

“Заставь его страдать.”

“Поставь на место.”

“Пусть жалеет.”

Эли́шва рванулась вперед, но Шимо́н резко схватил ее за руку. Он поднялся с места, но не для того, чтобы остановить расправу. Его глаза горели самым настоящим восторгом.

– Подожди… – прошептал он Эли́шве. – Посмотри… Разве ты не видишь?

– Ты – всего лишь оболочка. Гнилой сосуд, в котором тлеет сила мертвого Бога.

Каждое слово Тейна падало, как капля расплавленного свинца, прожигая последние остатки гордости Ада́да.

– Без нее ты – ничто. Жалкий Божок, забытый даже своими жрецами. Как смеешь указывать мне?

Ада́д поднял голову. Его глаза – широкие, безумные, с дном, где клубились страх и ярость, – впились в бирюзовый танец, пылающий в зрачках Тейна.

– Ты не Бог. Ты – бледная тень того, кем был твой предшественник. А я… Я – Тейн Ла́йбрик. Из рода, который старше твоих жалких идолов. Хранитель осколка сердца Цра́лхела. Хочешь, напомню, кто веками вытирает за тобой все нечестивые отходы, пока ты ешь, спишь и воображаешь себя владыкой?

Ада́д захрипел. Губы дергались, но вместо слов – лишь хриплый стон, как у скотины под ножом. Тейн наклонился, и его шепот обжег кожу.

– Разве тебя не учили отвечать, когда с тобой говорят?

– Я понял! Понял! Отпусти! – голос Ада́да рассыпался в истерическом шепоте.

Тейн поморщился, будто перед ним не Бог, а жалкий жук, ползущий по груде мусора. Одним резким движением он швырнул Ада́да в сторону. Тот, как мешок с костями, перелетел через стол, снес пару стульев и рухнул на каменный пол. Сжался в комок, заскулил, прижимая перебитую руку к груди – точь-в-точь как побитая дворняга.

Тейн тяжело дышал. Где-то в глубине сознания шевелился вопрос: откуда в нем эта ярость? Эта мощь, разрывающая жилы? Эта ледяная решимость, с которой он только что сломал одного из тех, кого еще несколько месяцев назад старался обходить стороной?

Но ответа не было. Было только облегчение. Будто с плеч свалилась гора, давящая годами. Будто кто-то наконец перерезал петлю, душившую его все это время.

Он брезгливо тряхнул рукой, словно само прикосновение успело его запятнаять, поправил воротник рясы – механически, почти не задумываясь.

И только тут осознал: все смотрят. Семь пар глаз. Семь замерших лиц. В них читалось нечто большее, чем страх. Большее, чем потрясение. Это было восхищение, смешанное с ужасом. С непониманием. С немым вопросом, который висел в воздухе, густом от запаха крови и страха.

Тишину разорвали шепоты. Они ползли из теней, из самой пустоты, из самого воздуха – словно ветер, поднявшийся ниоткуда. Он закружился вокруг Тейна, подняв невидимую пыль с пола, зашевелил его рясу… И так же внезапно стих.

– Избранный. – голос Роми́ны дрожал, будто она произносила запретное слово.

Тейн резко обернулся и застыл. Его дядя стоял на коленях. Голову склонил так низко, что лоб почти касался пола.

– Великий Тейн…

– Что… – юноша шагнул назад, сердце колотилось так, будто рвалось наружу.

Он в недоумении озирался по сторонам. Великие. Новые боги. Те, перед кем он дрожал всю жизнь.

Теперь они стояли перед ним склонив головы. Даже Ада́д. Даже он, стиснув зубы от боли, склонился.

– Что вы делаете?! – голос Тейна сорвался на крик. – Зачем…

– Осколок сердца Цра́лхела выбрал тебя, – проговорил Шимо́н.

– Я знаю! Я теперь Хранитель, но…

– Нет. – Шимо́н поднял голову. – Он выбрал тебя не Хранителем.

– Он выбрал тебя своим владельцем. – глухо закончил за него Сарго́н.

Его пальцы впились в спинку стула, будто он пытался удержать рухнувший мир.

– Ты тот, кто должен стать одним из нас.

Посох с грохотом выпал из ослабевших пальцев Тейна. Он отшатнулся.

– Этого… этого не может быть.

Он только начал привыкать. Только смирился с ролью Хранителя. Только перестал каждую ночь просыпаться в холодном поту от этого груза ответственности. А теперь… Бог?

– Это невозможно, – прошептал он.

Голос звучал чужим – тонким, надтреснутым.

– Но это так, – Шимо́н тихо выдохнул.

– Хотя бы… выбор у меня есть? – Тейн вдруг засмеялся. Коротко, истерично

Тишина. Боги переглянулись. Даже Ада́д, вечный насмешник, для которого Тейн всегда был ничем, смотрел на него с чем-то похожим на жалость.

– Боюсь, нет.

– Конечно, нет… – Тейн снова засмеялся.

На этот раз дольше, громче. Он уставился на свои руки. Он хотел кричать. Рвать на себе одежду. Сжечь эту проклятую цитадель дотла.

Тейн открыл рот, чтобы возразить – но мир вздрогнул. Невидимый пол под ногами содрогнулся. Где-то в темноте раздались медленные хлопки – тяжелые, мерные, словно отсчитывающие последние секунды перед катастрофой.

И пространство разорвалось. Из клубящегося черного дыма шагнул тот, чьего появления боялись даже Боги.

Карра́ос. Нет. Не Карра́ос. То, что скрывалось под его обликом. Ха́ос. За его спиной, словно тень, возникла Джафи́т. Она встретила с гордо поднятой головой взгляд Тейна и улыбнулась.

– Кажется, я вовремя, – голос Ха́оса прокатился по залу, густой и сладкий, как удушливый дым.

Его взгляд пригвоздил Тейна к месту.

– Вот ты-то мне и нужен, Великий Тейн.

Он сделал шаг вперед, но путь ему преградил Ви́лмот. Ха́ос лишь усмехнулся.

– Прочь с дороги, бывший Хранитель, – он произнес это так, словно выплевывал грязь.

Ви́лмот даже не взглянул на него. Его глаза были прикованы к Тейну.

– Беги к осколку! – рев дяди пронесся по Обители. – Мы их задержим!

Тейн рванул вперед. Подняв посох с пола, его пальцы вцепились мертвой хваткой в древко. Ноги сами понесли его к порталу.

Акт I. Второе падение Эльграсии

Оглушительный грохот битвы остался позади, когда Тейн вырвался из Обители. Его ноги сами несли его вперед по длинному коридору, стены которого дрожали от происходящего.

Мельком бросив взгляд в окно, Тейн увидел гибель своего мира. Полчища чудовищ искривленных, с когтями, зубами и пустыми глазницами заполонили город. Они рвали на части все на своем пути. Крики. Мольбы. Детский плач.

Горло сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Глаза предательски застилала влага, но нельзя было останавливаться.

Он бежал. Сердце колотилось, легкие горели, ноги подкашивались на поворотах. Он врезался в стены, падал, поднимался и снова бежал.

И вдруг – надежда. Сквозь кровавую мглу он увидел своих. Родные Ла́йбрики сражались на улицах, прикрывая беженцев. Его сестра, обычно такая хрупкая, размахивала посохом, отбрасывая тварей. Старшие братья вытаскивали детей из-под завалов.

Они не сдавались. Значит, и он не мог.

Двери круглого зала распахнулись сами, словно чувствуя его приближение. Осколок ждал. Тейн ворвался внутрь и замер перед алтарем.

– Если ты… действительно избрал меня… – голос прерывался, каждое слово давило на грудь. – Если я и правда достоин…

Он сглотнул ком в горле. Слезы текли сами, скатываясь по горячим щекам и разбиваясь о пол.

– Дай мне силы! – его крик эхом разнесся по залу. – Как тогда, в Обители! Умоляю!

Осколок вздрогнул. Алое пламя вспыхнуло ослепительно ярко, искры заплясали в воздухе. Он медленно поднялся, приближаясь… И замер.

Пальцы дрожали, когда он рвал пуговицы рясы. Рубашка разорвалась с треском – он не чувствовал холода. Только страх. И решимость. Он рухнул на колени, раскинув руки.

– Помоги мне спасти их.

Осколок рванулся вперед. Боль пришла мгновенно. Голос сорвался в нечеловеческом крике. Грудь горела, будто раскаленный клинок пронзал его снова и снова. Тысячи игл впивались в кожу, расплавленный металл лился в вены. Он горел заживо изнутри.

Кровь текла по телу, смешиваясь с потом. Кости трещали, плоть рвалась – осколок входил глубже, в самую сердцевину его существа.

Но он не сдавался. Ногти впились в ладони, кровь капала на пол. Это была цена. Цена за силу. Цена за спасение тех, кто ему дорог. Он должен был выдержать.

С последним судорожным вздохом осколок исчез в его груди. Тейн рухнул вперед, захрипел. Мир плыл. В ушах – писк, звон, голоса.

Юноша схватил посох, сжал его до хруста костяшек – и поднялся. Ноги дрожали, тело обдавало липким потом, но внутри пылало пламя.

С трудом распахнув окно, он шагнул в пустоту. И взлетел.

Ветер рвал волосы, земля уходила из-под ног, сердце бешено колотилось – но это был не страх. Это была свобода.

Он поднимался выше, выше, пока не увидел весь Эргра́д – разоренный, пылающий, но ещё живой. Люди внизу казались букашками. Хрупкими. Беспомощными. И все же – драгоценными. Так вот каково это – чувствовать себя Богом.

– Ensgardus! – Тейн взметнул посох ввысь.

Небо взорвалось огнем. Тысячи алых стрел вспыхнули в вышине, раскаленные, яростные, живые. Раньше он с трудом вызывал с десяток – и те гасли, едва коснувшись воздуха.

На миг Тейн замер, потрясенный собственной мощью. Это был он? Или то, что теперь жило в нем?

Но времени на раздумья не было. Взмах посоха – и град обрушился на землю.

Стрелы вонзались в тварей с ревом бури, сжигая их заживо. Чудовища взрывались в вихрях пепла, взвывали, рассыпались в прах – но ни одна искра не тронула людей. Огонь знал своих.

Тишина. Дым стелился по улицам. И тогда все подняли головы. Туда, где на фоне кровавого заката парил юный заклинатель.

Нет. Уже не просто заклинатель. Не просто человек. Его глаза полыхали бирюзой, волосы трепетали в ветре, а вокруг тела вились древние руны – знаки силы, которой мир не видел века.

– Тейн… – имя, вырвавшееся из губ Вирги́ла, прозвучало как молитва.

Брат стоял, завороженный, не в силах отвести взгляд. Кто этот человек, парящий в небе? Тот ли это мальчишка, что прятался под постелью во время грозы? Или нечто большее – в разорванной, пропитанной кровью рубахе, с бирюзовыми всполохами в глазах, что горели ярче любых звезд?

Ветер трепал темные локоны Хранителя, обнажая шрамы, что уже затягивались – следы его перерождения.

А внизу… склонялись люди. Один за другим. Колено на окровавленную землю. Головы – в знак благодарности. Покорности. Веры.

Голоса сливались в единый гул, ударяющий в самое сердце. И среди них – отец. Гордый, непреклонный Ла́йбрик-старший, никогда не кланявшийся никому, стоял с опущенной головой.

И тогда Тейн почувствовал настоящее воодушевление. Оно разлилось по венам, горячее, чем магия осколка. Он мог свернуть горы. Достать звезды. Переписать саму реальность. Он мог защитить их. Всех.

– Тейн! – голос Ви́лмота прорвался сквозь гул разрушения, ясный, как колокол в бурю.

Юноша обернулся, его бирюзовые глаза постепенно теряли блеск, возвращаясь к своему обычному оттенку. Ноги подкосились, и он опустился на пол, сгорбившись у окна, словно впервые за долгие часы осознавая собственную усталость.

Ви́лмот схватил его в объятия, крепкие, дрожащие. Пальцы впились в черные волосы племянника, будто боясь, что тот растворится, если отпустить.

– Я так рад, что ты в порядке…

Тейн замер, не решаясь пошевелиться, не зная, как принять эту нежность после всего, что произошло.

– Дядя, я уничтожил отродий, – прошептал он, и голос его звучал так тихо, что слова едва долетели до уха Ви́лмота.

Мужчина отстранился, его ладони легкие, но твердые, легли на плечи Тейна. Глаза смотрели прямо в душу.

– Ты потрясающий, Тейн. Я так горжусь тобой. И не потому, что в тебе теперь такая мощь, а потому, что ты нашел мужество взглянуть в лицо своим страхам. В твоем возрасте у меня такого точно не было.

Он усмехнулся, легкая улыбка тронула его губы, и вдруг голос стал еще тише, еще нежнее:

– Но даже не смотря на это… Я рад, что мой любимый племянник… Что мой любимый сын в полном порядке.

Сердце сжалось, горло перехватило. Он не знал, что ответить, как обработать эти слова, поэтому просто уронил лоб на плечо дядя и сжал его рубаху в кулаках.

Слова Ви́лмота ударили Тейна прямо в сердце, сжав горло тугим узлом. Слезы покатились по щекам, оставляя соленые дорожки на запыленной коже. Он открыл рот, чтобы ответить, но кашель Ви́лмота разорвал тишину, а на губах мужчины выступили алые капли.

Тейн замер, впервые по-настоящему рассмотрев дядю.

Бледная кожа, липкая от пота. Дрожащие пальцы, цепляющиеся за собственную одежду, чтобы не упасть. Но он все равно пришел. Преодолел боль, чтобы убедиться, что Тейн в порядке.

Новый комок слез подкатил к горлу, но юноша сглотнул – и это помогло. Хотя бы на время.

Они медленно двигались к круглому залу, каждый шаг давался с трудом. Тейн чувствовал, как дядя ослабевает, как его дыхание становится все тяжелее, но не говорил ничего. Просто крепче прижимал его к себе.

У пустого алтаря он осторожно усадил Ви́лмота, прислонив к холодному камню, а сам опустился напротив. Ви́лмот улыбнулся – слабо, но искренне.

– Дядя… – голос юноши дрогнул – Я могу хоть что-то сделать? Как мне помочь тебе?

Тейн впился в глаза Ви́лмота, ища в них надежду, но увидел лишь тень надвигающейся беды.

Ви́лмот медленно выдохнул, и казалось, будто этот вздох вытягивает из него последние силы.

– Я отправлю тебя… в другое место. Ты должен найти Гервéрута Ла́йбрика.

– Что?.. – Тейн почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине. – Кто это?

Мужчина прикрыл глаза, будто вспоминая давно забытые страницы прошлого.

– Он – наш с твоим отцом кровный брат. Тот, кого изгнали, стерев даже память о нем из летописей Эльгра́сии…

Голос его оборвался, тело содрогнулось – очередной приступ кашля вырвался из груди, и алые капли брызнули на пальцы.

– Зачем?! – Тейн в отчаянии схватил дядю за рукав. – Как я могу уйти, когда вы все… когда ты…!

– Ты обязан! – прошептал Ви́лмот, сжимая его запястье. – Только Гервéрут научит тебя как укротить силу Цра́лхела. Как обращаться с тем, что не должно принадлежать смертным. Иначе она поглотит тебя так же, как и Карра́оса.

– Но Великие… они же управляют ею! Значит, и я смогу!

Глаза дяди вспыхнули горькой усмешкой.

– Они лишь дети, играющие с пламенем. Даже их могущество – ничто перед истинной мощью угасших Богов. Гервéрут знал это… и за эту правду его объявили еретиком. – голос Ви́лмота стал тише. – Он посмел прикоснуться к запретному… и за это был изгнан. Найди его.

В воздухе повисло молчание, тяжелое, как предгрозовая туча. Ви́лмот знал – этот путь будет полон теней и смертельных ловушек. Но выбора не было.

Мужчина медленно опустил руку в карман, пальцы нащупали что-то холодное и гладкое. Он вынул брошь – старинную, с потускневшим серебром и треснувшим камнем, будто пережившую века. Безмолвно протянул ее Тейну, и в этом жесте была вся тяжесть неизбежного.

– Передай ему. Он все поймет.

Тейн сжал брошь в ладони, ощущая под пальцами неровные грани. Казалось, в этом маленьком предмете заключена целая история – чужая, но теперь и его. Он прижал ее к груди, словно пытаясь в последний момент впитать хоть каплю тепла перед дорогой в неизвестность.

Ви́лмот поднял руку, в воздухе между ними вспыхнул свет – сперва робкий, как огонек свечи, но с каждой секундой набирающий силу. Ладони его дрожали, но он сжимал их крепче, и вскоре между пальцами закружилась сфера – ослепительная, как миниатюрное Амери́сте. Она пульсировала, переливаясь голубыми и золотыми искрами, а затем резко сжалась.

Словно сама реальность содрогнулась, шар схлопнулся до размеров горошины, на мгновение повис в воздухе – и с тихим, но зловещим хлопком развернулся в портал. Он напоминал врата в Обитель Великих, но вместо привычного мерцания здесь клубился туман, густой и непроглядный, будто ведущий не просто в другой мир, а в самое его нутро.

– У нас… мало времени… – Ви́лмот закашлял, с трудом поднимаясь на ноги.

Казалось, каждый его мускул сопротивлялся, но он выпрямился, глядя на Тейна с последней, исступленной решимостью.

– Ступай.

Воздух вздрогнул от оглушительного грохота – один, второй, третий взрыв, будто сама твердыня мира трещала по швам. Двери круглого зала с грохотом вылетели из косяков, рассыпаясь на части. В клубах дыма и пыли на пороге вырисовывалась фигура Ха́оса, его тень растянулась по полу, словно живая тьма. Чуть поодаль, с холодным спокойствием в глазах, стояла Джафи́т.

Ха́ос протянул руку со смертельной грацией.

– Мальчишка, отдай мне осколок.

Ви́лмот молниеносно шагнул вперед, едва не спотыкаясь на ослабших ногах, закрыв Тейна собой.

– Даже не смей приближаться! – его крик эхом разнесся по залу.

Ха́ос медленно повернул голову к Джафи́т, и между ними пробежало немое согласие. Богиня сделала шаг вперед, и зал будто наполнился теплым сиянием. Ее губы растянулись в той самой очаровательной улыбке, от которой у смертных сладко замирало сердце.

– Юный Тейн, прошу, отдай осколок.

Ноги юноши сами понесли его навстречу, словно притягимые неведомой силой. Но прежде чем он сделал и шага, железная хватка наставника вцепилась в его плечо.

– Не слушай ее! – проревел Ви́лмот, тряся ученика. – Это чары! Она опутывает твой разум!

Тейн резко заморгал, сбрасывая дурман. Когда он вновь поднял взгляд, в его глазах уже не было и тени сомнения – только холодная ненависть, прожигающая Джафи́т насквозь.

Ха́ос медленно развел руками.

– Раз по-хорошему не хотите… – его голос внезапно потерял все оттенки, став плоским, как скрип клинка по камню, – то вы просто не оставляете мне выбора.

Его ладони окутались черным дымом – не просто тьмой, а чем-то живым, извивающимся, с редкими кровавыми проблесками, будто в глубине клубились молнии. Дым рванул вперед, как голодный зверь.

Ви́лмот среагировал мгновенно. Его рука впилась в плечо Тейна, и прежде чем юноша успел вдохнуть для крика – его швырнуло в сияющий разлом портала. На мгновение их взгляды встретились: мужчина успел улыбнуться – не губами, а одними глазами, этим странным, горько-нежным выражением, которым провожают в последний путь.

– Дядя! – вопль Тейна разорвался в пустоте, но ответом был лишь хлопок закрывающегося портала.

А потом началось падение.

Не то стремительное падение в пропасть, когда ветер свистит в ушах. Не то плавное парение в облаках. Это было… растворение. Исчезновение всех ориентиров, где верх и низ потеряли всякий смысл.

Его тело выкручивало, выворачивало наизнанку невидимыми щупальцами пространства. Свет и тьма сплелись в бешеном танце, образуя водоворот, где каждый сантиметр кожи горел от прикосновения неведомой энергии.

Яркость била в глаза, как раскаленные иглы, выжигая сетчатку. Слезы текли ручьями, но не приносили облегчения – только разъедали кожу едкой солью. Мир превратился в ослепительное белое месиво, где не существовало ни форм, ни теней.

В ушах стоял вой то ли ветра, то ли самих искаженных измерений. Легкие горели, но дышать было нечем. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.

И когда сознание уже готово было погрузиться в пучину Небытия – пространство содрогнулось. Раздался мерзкий, влажный звук – точь-в-точь как рвущаяся плоть. И его выплюнуло.

Выплюнуло с такой силой, будто Вселенная сама стремилась избавиться от инородного тела, нарушившего ее законы.

Акт II. Клякса, которую Боги не успели стереть

Город дышал утренним туманом, словно старая лошадь, запряженная в новый экипаж. Улицы, еще вчера вымощенные булыжником, сегодня покрывались гладкими плитами, привезенными с южных фабрик. Люди в длинных сюртуках и засаленных фартуках спешили по делам, оглядываясь на странные железные конструкции, что вырастали на перекрестках, будто грибы после дождя.

Мир менялся.

Старый кузнец Ге́нрих, чьи руки знали только вес молота и податливость раскаленного металла, теперь смотрел на паровую машину, установленную в соседней мастерской. Она ковала гвозди быстрее, чем десяток подмастерьев. Он кашлянул, вытер ладонью усы, смахивая угольную пыль, и подумал, что, может, скоро и его ремесло станет ненужным.

Но мир не становился хуже. Он просто становился другим.

В порту, где раньше разгружали только парусники, теперь стояли дымящие трубами суда, не боящиеся ни штиля, ни встречного ветра. В лавках, где когда-то считали на пальцах, появились странные механические счеты с бронзовыми шестеренками. Даже письма теперь доставляли не только почтовые кареты. По проволокам, натянутым между столбами, бежали электрические импульсы, неся слова быстрее птичьего крыла.

Люди боялись. Люди радовались. Люди спорили в тавернах, ругали новшества и тут же восхищались ими.

Мир менялся.

И в этом не было ни магии, ни волшебства. Только упрямый человеческий разум, неутомимые руки и бесконечное желание идти вперед.

Города вздымались к небу стальными шпилями, обвитые паутиной проводов, по которым бегали молнии телеграфа и голоса первых радиостанций. Улицы освещали газовые фонари, но уже мерцали в лабораториях лампы накаливания, хрупкие стеклянные жемчужины, обещающие новый свет.

Континенты стянули стальными нитями железных дорог. Поезда, дышащие паром, прорезали степи, пробивались сквозь горные тоннели, связывая столицы и провинции в единое, бьющееся, как сердце, пространство. По морям уже ходили броненосцы, их корпуса были обшиты сталью, а в трюмах грохотали паровые машины, не знающие усталости.

Но прогресс не принес покоя.

Империи, еще вчера правившие с тронов, украшенных золотом и кровью, теперь дрожали под натиском заводских гудков и революционных прокламаций. Рабочие в закопченных цехах поднимали головы, ученые в очках и запачканных кислотой халатах спорили о будущем, а банкиры в котелках и строгих сюртуках скупали этот мир по кусочкам, не спрашивая цены.

Война уже не ведется на шпагах – теперь это математика пушечных траекторий, тактика окопов и первых аэропланов, робко поднимающихся в небо, словно испуганные птицы.

Эльте́рра. Мир, где сама реальность дышала переменами. Где земля под ногами могла за ночь стать небом, а реки – переписать свои русла, будто раздумывая, куда бы им течь. Здесь города вырастали за неделю и рассыпались в прах к следующему полнолунию.

Люди пытались угнаться за этим безумием, но Эльте́рра не ждала. Она мчалась вперед, оставляя их далеко позади – с картами, которые устаревали еще до того, как высыхали чернила, с законами, теряющими смысл к закату, и с сердцами, полными одновременно восторга и ужаса.

В этом мире нельзя было быть просто наблюдателем. Здесь нужно было успевать жить или исчезнуть, как тень на рассвете.

На юго-востоке, где солнце ласковое, а воздух напоен ароматом влажных лесов и солоноватым дыханием моря, лежал Исфи́р. Страна древних преданий и тихой мудрости.

Здесь время течет иначе. Дни мягкие, как шелк, окутанные теплыми дождями, которые не грохочут, а шепчут по листьям банановых пальм и крышам домов, сложенных из резного дерева. Зимы нет, только вечное лето, изредка прикрывающееся легкой дымкой тумана, словно вуалью стыдливой невесты.

Это земля, где мифы живут среди людей. В тени священных деревьев, чьи корни помнят первые шаги человечества, старцы рассказывают детям легенды о духах рек и гор, о героях, говоривших с луной, и о богах, которые не умерли, а лишь уснули в глубине океана. Здесь природа не просто земля и вода, а живое, дышащее существо, к которому обращаются с молитвами и благодарят перед каждым урожаем.

Исфи́р не гонится за прогрессом, но и не прячется от него. В его деревнях, утопающих в зелени, мастера ткут ткани, которые не выцветают десятилетиями, вырезают из слоновой кости фигурки богов, а в гончарных мастерских рождаются кувшины такой формы, что кажется, они сохраняют в своих гладких боках само течение времени.

Но мир меняется, и Исфи́р постепенно открывает двери. Путешественники, уставшие от шума городов, приезжают сюда в поисках тишины и духовного пробуждения. Они поднимаются в горные монастыри, где монахи учат их слышать ритм собственного сердца, бродят по джунглям, где лианы сплетаются в естественные арки, а в прозрачных водах лагун плавают рыбы, раскрашенные, как праздничные фонари.

Власть здесь принадлежит мудрости. Совет старцев, чьи лица испещрены морщинами, словно карты прожитых лет, решает судьбу страны, опираясь не на законы, написанные чернилами, а на негласные правила справедливости, переданные через поколения. Они не спешат, не кричат, не спорят. Они взвешивают. И если их решение падает, как спелый плод с ветки, народ принимает его безропотно, ибо знает: старшие видят дальше.

Исфи́р не стремится стать другим. Он уже совершенен – в своем медленном ритме, в своем глубинном знании, что счастье не в железе и скоростях, а в умении слушать шепот листьев и понимать язык звезд.

Пока где-то там, за морями, страны рвутся в будущее, Исфи́р остается вечным. Как легенда. Как сон. Как вдох перед рассветом.

Здесь же, на самом юге, где воздух густ, как мед, а небо налито синевой до самого горизонта, раскинулась Рева́рия. Здесь солнце не светило, а властелин.

Оно царит над бескрайними плантациями, где зреют сочные плоды, над лазурными водами заливов, где рыбаки до сих пор выходят в море на деревянных лодках, выдолбленных из цельных стволов, как делали их деды и прадеды. Оно заливает золотым светом древние руины, чьи камни помнят шаги исчезнувших цивилизаций, и отражается в стеклах новых отелей, где туристы потягивают кокосовое молоко, разглядывая старинные карты на стенах. Земля здесь кормит, море балует, а история вдохновляет.

Густые тропические леса шелестят миллионами листьев, сквозь которые пробиваются золотые лучи. Дожди обрушиваются внезапно. Теплые, тяжелые, словно слезы небес, а потом так же внезапно исчезают, оставляя после себя блестящий, пропахший землей и цветами мир. Реки, широкие и неторопливые, несут свои воды к океану, где рыбаки в выцветших рубахах закидывают сети, зная, что море всегда поделится с ними своей щедростью.

В ее древних городах каменные стены, поросшие плющом, хранят отголоски былых империй. На рынках, где воздух дрожит от ароматов специй и жареных лепешек, торгуют так же, как и сто, и двести лет назад – с азартом, смехом, с бесконечным искусством убеждать и соблазнять. Старики в тени платанов рассказывают легенды о богах, которые когда-то ходили среди людей, о героях, чьи имена теперь высечены на полустертых фресках старых храмов.

В городах же открываются галереи современного искусства, где местные живописцы переосмысливают мифы в смелых мазках, а в театрах актеры в традиционных масках разыгрывают пьесы, написанные молодыми драматургами.

Рева́рия помнит. Она помнит войны, колониальные бури, годы нищеты и времена расцвета. Но сегодня ее народ выбирает свою судьбу – не через революции, а через урны для голосования, не через бунты, а через новые школы.

Но главное богатство Рева́рии – ее люди. Гордые, горячие, щедрые. Они носят современные одежды, но по праздникам облачаются в расшитые узорами традиционные наряды. Они слушают мировую музыку, но сердцем все равно возвращаются к старинным мелодиям, под которые танцевали их прадеды.

Власть здесь принадлежит народу. Страна пережила времена перемен – строила школы, открывала театры, искала путь, на котором прогресс не затмит душу. И нашла его.

Рева́рия – это место, где прошлое и настоящее не спорят, а танцуют. Где в шуме современного города вдруг слышится звон колокольчиков из храма, которому пятьсот лет. Где девушка в джинсах и с телефоном в руке может на минуту остановиться, чтобы поклониться старой статуе у дороги – потому что так делала ее мать. И ее бабушка. И все те, кто жил здесь задолго до нее.

Юго-запад дышит жаром и свободой. Здесь, где солнце палит нещадно, а земля, растрескавшаяся от зноя, тянется до самого горизонта, лежит Тайши́р – страна ветров, песков и бескрайних торговых путей.

День плавится в мареве, ночи же – прохладные, звездные, такие ясные, что кажется, будто небо опустилось ниже. Дожди здесь редкие гости, но, когда они приходят, земля пьет жадно, и на короткое время пустыня расцветает – яркими, будто невероятными, красками.

Это земля кочевников и купцов, чьи караваны веками бороздили пески, связывая города, народы и судьбы. Их шатры из узорчатых тканей и сегодня белеют среди дюн, а в старых кварталах городов ремесленники ткут ковры, вплетая в них истории целых поколений.

Ткани Тайши́ра – как песня: струятся шелком, переливаются золотыми нитями, храня тепло рук, их создавших. А украшения – тяжелые, замысловатые – будто выкованы самим ветром: в них слышен звон монет, шепот договоров и голоса древних богов торговли и дорог.

Экономика здесь держится на обмене – не только товаров, но и идей. На базарах, где воздух густ от ароматов пряностей и звонких споров, решаются судьбы целых регионов. Торговля не просто дело, а искусство, и тайширцы владеют им в совершенстве: они умеют ждать, знают цену слову и никогда не нарушают данное обещание.

Но Тайши́р это не только прошлое. Новые времена приходят сюда осторожно, как уважаемые гости: их встречают, им рады, но не позволяют ломать то, что создавалось веками. Современные дороги пролегают рядом с древними тропами, по которым ходили верблюжьи караваны. В городах появляются школы и мастерские, где молодежь учится не только грамоте, но и ремеслу предков.

Свобода здесь – главная ценность. Свобода двигаться, торговать, говорить. Но вместе с тем – глубокое уважение к обычаям. Гость в Тайши́ре всегда будет принят с радушием: его накормят, напоят крепким кофе с кардамоном и выслушают, даже если его речи звучат непривычно.

Где запад тонет в серости – Мо́ртенд. Здесь нет солнца, только низкие свинцовые тучи, из которых бесконечно льется холодный, тоскливый дождь. Ветер воет в узких переулках, как голодный зверь, швыряя мусор и обрывки газет с портретами нынешнего правителя. Дома, когда-то крепкие, теперь стоят, облупленные и покосившиеся, с проваленными крышами и забитыми досками окнами. На улицах грязь, лужи и тишина. Не та тишина, что бывает перед рассветом, а тяжелая, давящая, будто сам воздух боится лишний раз дрогнуть.

Здесь нет прошлого. В архивах вырванные страницы, в музеях переписанные таблички, на площадях снесенные памятники. История Мо́ртенда – это один длинный приказ, который меняется, когда они посчитают нужным. Вчерашние герои сегодня – предатели. Вчерашняя правда – сегодняшняя крамола.

Здесь нет будущего. Люди не мечтают. Они выживают.

Заводы, что когда-то дымили, теперь мертвы. Поля заросли бурьяном. Еды не хватает, но никто не жалуется, потому что жаловаться опасно. Очереди за хлебом молчаливы: люди стоят, опустив глаза, стараясь не встречаться взглядами. Даже дети здесь не смеются. Они притихшие, быстрые, как тени, научившиеся понимать без слов, когда нужно замолчать.

Власть – это страх. На каждом углу плакаты с их лицами. В каждом доме радио, которое не выключить. В каждой голове один и тот же вопрос:

«Кто донесет?»

Сосед на соседа. Ребенок на родителей. Друг на друга.

Тюрьмы переполнены. Но хуже тюрьмы – тихий визит ночью, после которого человека больше никто не видит.

Общество? Нет общества. Есть толпа, сплоченная только ужасом. Люди собираются на обязательные митинги, кричат положенные лозунги, а потом расходятся по домам быстро, не оглядываясь.

Свобода? Свобода – это преступление.

Слово – оружие. Мысль – измена.

Мо́ртенд – это страна-тюрьма. Без стен.

Север же дышит ледяным величием. Здесь, где бескрайние снежные просторы сливаются с бледным небом, лежит А́тхендер – страна, закаленная в стуже, но согретая огнем своего народа.

Зима здесь – владычица. Долгая, суровая. Она скрипит под ногами тысячами снежинок, завывает в ущельях, замораживает реки в стеклянные дороги. Дни коротки, и солнце, бледное и холодное, едва поднимается над горизонтом, будто боится обжечься о ледяной воздух. Но приходит лето, короткое, яркое, как вспышка, и тундра на мгновение оживает: распускаются крошечные цветы, бегут ручьи, а в небе кричат перелетные птицы.

Здесь верят в древних богов. В богов, что дышат в метели и говорят голосом вьюги. В героев, которые ходили по льду, как по земле, и укрощали пламя. В духов озер, что хранят в глубине тайны тысячелетий. Эти легенды передаются у очага, в свете дрожащего пламени, под вой ветра за стенами. И каждый ребенок знает: север не прощает слабости, но щедр к сильным.

А́тхендер кормится от земли. Охотники идут в тундру, где белоснежные песцы и могучие олени учат их терпению. В горах добывают металлы и камни, скрытые вечной мерзлотой. И эти богатства медленно, но верно меняют страну.

А теперь сюда едут чужеземцы. Туристы, закутанные в яркие куртки, приезжают увидеть северное сияние. Те самые всполохи, что древние считали танцем богов. Они катаются на собачьих упряжках, слушают горловое пение шаманов и покупают украшения из резной кости, в которые вплетены старинные символы.

Но А́тхендер не продает душу. Да, молодежь слушает новую музыку и мечтает увидеть мир. Но когда звучит барабан и начинается праздник – все собираются вместе. Старики в меховых одеждах, дети с раскрасневшимися щеками, охотники с гордыми лицами.

Власть здесь принадлежит народу. Советы старейшин и выборные главы решают дела без криков и крови. Люди знают: выжить в одиночку на севере нельзя – и потому единство для них не просто слово.

На востоке, где солнце встает раньше, чем в остальном мире, раскинулась страна широких равнин и гордых горных вершин – Нева́ль.

Здесь зимы – тихие и холодные, словно застывшее серебро. Снег ложится мягким покровом на поля. Летом же Нева́ль вспыхивает яркими красками. Луга утопают в цветах, реки блестят на солнце, как расплавленное стекло, а в лесах, густых и щедрых, зреют ягоды, сладкие, как детские воспоминания.

Это земля, где ковался прогресс. Дым фабричных труб смешивается с утренним туманом, стальные конструкции заводов прорезают горизонт, а в лабораториях, заставленных колбами и чертежами, рождаются новые идеи, новые машины, новые мечты. Нева́ль – кузница, где закаляют не только металл, но и будущее.

Но перемены приходят не только в цеха и мастерские. Они стучатся в каждый дом. Вот уже по улицам бегут провода, несущие в квартиры первые проблески интернета, в карманах у людей загораются экраны мобильных телефонов, а в новых университетах студенты спорят о том, каким будет завтрашний день.

В кафе еще звучат старые народные песни, в книжных лавках пылятся томики местных поэтов, а бабушки на рынках по-прежнему продают пироги с вишней, рецепт которых не менялся сто лет.

Общество здесь – сплав старого и нового. Люди голосуют на выборах, верят в демократию, спорят о политике в газетах и кафе, но при этом не торопятся отказываться от прошлого. Они помнят свою историю, гордятся ею – и в то же время смотрят вперед.

Да, перемены дались нелегко. Были кризисы, протесты, споры, были моменты, когда казалось, что страна разорвется между традицией и прогрессом. Но Нева́ль выстояла.

Потому что ее душа не в машинах и не в законах. Она в музыке, что звучит из открытых окон. В книгах, которые передают из поколения в поколение. В людях, которые, несмотря на все изменения, остаются самими собой.

И пока это так – у Нева́ль есть будущее.

Акт II. «№14»

Деревня в глубине прекрасной Нева́ль, где она родилась, была похожа на иллюстрацию из старой сказки.

Небольшие холмы, покрытые густой травой, плавно переходили в пышные леса, где деревья стояли так тесно, будто шептались между собой. Воздух всегда был наполнен ароматом хвои, влажной земли и дыма из труб. Сладковатого, уютного запаха, который означал дом.

Их коттедж, сложенный из темного дерева и серого камня, приютился почти на окраине, у самого леса. Небольшой, но крепкий, с покатой крышей, покрытой мхом, и ставнями, которые скрипели на ветру особым образом, так, что Леона могла узнать этот звук даже за версту. Внутри пахло печеным хлебом, сушеными травами и воском – мама, Эмма, любила зажигать свечи по вечерам, и теплый свет дрожал на стенах, рисуя танцующие тени.

Отец, Джек, был высоким, довольно молчаливым человеком с грубыми руками, покрытыми шрамами от топора и пилы. Он работал лесником и знал каждую тропинку в округе. Иногда он брал Леону с собой, и тогда они молча шли между деревьями, слушая, как трещат ветки под ногами, как щебечут птицы, как где-то далеко стучит дятел. Он не говорил лишнего, но в его редких улыбках было столько тепла, что девочке не нужны были слова.

А еще были Финн и Джаспер – младшие братья, озорные, вечно покрытые царапинами и веснушками. Они носились по двору, лазили по деревьям, пугали лесных зайцев и обожали свою старшую сестру. Леона читала им сказки перед сном, а когда они болели, варила имбирный чай с медом. Тот самый, которым мама лечила ее саму.

Деревня была маленькой, но живой. Все знали друг друга, все помогали друг другу. Если у кого-то рождался ребенок, то пекли пироги. Если кто-то умирал – стояли вместе у могилы, не стыдясь слез. Здесь не запирали двери на ночь, а дети бегали по улицам дотемна, зная, что их всегда найдут, всегда обнимут, всегда отведут домой.

Леона росла счастливой. Ее детство было наполнено красками, нитями и деревом – тем, что оставляло след не только в руках, но и в душе.

Мать была волшебницей с иголкой и ниткой. Ее пальцы, быстрые и ловкие, могли превратить кусок ткани в платье с кружевами, а клубок шерсти – в теплые варежки с оленями. Леона сидела рядом, наблюдая, как материнские руки творят чудеса, а потом и сама брала спицы. Сначала петли выходили кривыми, неровными, но Эмма лишь смеялась и поправляла их.

– Ничего, дочка, все когда-то начинают с узлов.

Постепенно девочка научилась вязать шарфы, штопать носки, пришивать пуговицы. А потом пошли платья – простые, но уже ее собственные. Мать разрешала ей выбирать ткани на рынке, и Леона подолгу гладила пальцами бархат, шелк, грубый лен, представляя, во что они превратятся.

Отец же учил ее другому. Его мастерская пахла стружкой, маслом и железом. Он показывал, как держать молоток, чтобы не стучать по пальцам. Как отличить ржавый гвоздь от хорошего. Как подпилить дверь, чтобы она не скрипела.

Она научилась чинить табуретки, собирать полки, менять проколотые колеса на их старой машине. Однажды, когда телевизор замерцал и захрипел, отец просто положил перед ней отвертку.

– Разберешься?

И она разобралась.

А между делом были книги. Фэнтезийные романы, где рыцари сражались с драконами, а волшебницы плели заклинания из лунного света. Леона забиралась на крышу сарая или в свое секретное место под старой яблоней и читала, пока солнце не касалось горизонта. Потом брала карандаши и рисовала замки, леса, странных существ, которых видела только в своем воображении.

Родители никогда не говорили, что это ерунда. Мать хранила все ее рисунки в старом сундуке. Отец смастерил ей мольберт.

И поэтому Леона верила, что все возможно. Что она может починить все, что сломано. И создать то, чего еще нет.

Когда Леона повзрослела, в ней начало расти беспокойство. Деревня, такая уютная и привычная, вдруг стала казаться ей тесной и ограничивающей. Ей страстно хотелось увидеть мир за пределами родных холмов, познакомиться с разными людьми и найти свое призвание, которое перевернет ее жизнь.

После долгих разговоров с родителями и мучительных раздумий девушка приняла самое непростое решение в своей жизни – уехать в город.

Леона стояла на перроне, сжимая в руках чемодан, тот самый, что когда-то принадлежал ее деду. Родители молчали. Отец крепко обнял ее, и она почувствовала, как шершавая ткань его рубахи пахнет лесом и дымом. Мать, сжав губы, сунула ей в карман сверток с печеньем и вязаные варежки – на всякий случай.

– Ты всегда можешь вернуться, – только и сказала Эмма.

Но Леона знала: она не вернется. Не сейчас.

Поезд тронулся, увозя ее от холмов, от леса, от тишины.

Леона была одновременно взволнована и напугана. Город оглушил ее. Он ревел, гудел, звенел. Машины, трамваи, гул голосов сливались в один непрерывный рев. Воздух пах бензином, жареными каштанами и чем-то чужим. Люди шли быстро, не глядя по сторонам, не улыбаясь. Леона впервые потерялась на третьи сутки. Свернула не туда и оказалась в переулке, где стены домов смыкались над головой, как в ущелье.

Но она не испугалась. Вместо этого достала блокнот и нарисовала этот переулок – мрачный, узкий, с одиноким фонарем.

Город раскрывался, как книга. Она нашла блошиный рынок, где старый торговец продавал кисти прошлых веков. Библиотеку с витражными окнами, где пахло пылью и тайнами. Парк, где осенью листья до последнего момента оставались огненно-рыжими.

Она с головой погрузилась в учебу, завела новых друзей и исследовала потаенные уголки города. Аудитории казались слишком большими, профессора – слишком важными, а однокурсники – слишком уверенными. Леона сидела с прямой спиной, впитывая каждое слово, записывая, зарисовывая.

Друзья, на удивление, нашлись довольно быстро.

Марк – долговязый парень с факультета журналистики, который носил очки с толстыми линзами и обожал старые детективы.

Алиса – рыжая бунтарка с курса дизайна, красившая губы в синий и спорившая с преподавателями обо всех возможных вещах.

Томас – тихий математик, который играл на скрипке по вечерам на крыше общежития.

Однако жизнь, как это часто бывает, быстро расставила все по местам. Уже через несколько месяцев рыжеволосая мечтательница, которой едва перевалило за двадцать, с горечью начала понимать, насколько легкомысленно она подошла к своему решению.

Учеба, которая в родной деревне давалась ей с удивительной легкостью, в городе превратилась в настоящее испытание. Здесь все было иначе: другой ритм, другой уровень подготовки, совершенно иной подход к знаниям. Преподаватели не разжевывали материал, как школьные учителя, а однокурсники, выросшие в академической среде, схватывали все на лету, в то время как Леона лихорадочно перечитывала конспекты, пытаясь уловить суть.

Она чувствовала себя потерянной. Будто маленькая лодка, брошенная в открытый океан. Город, который поначалу казался полным возможностей, теперь давил своей безжалостной конкурентностью. Даже новые друзья, такие открытые вначале, постепенно отдалились, погрузившись в свою учебу и проекты.

По ночам, в своей скромной комнатке в общежитии, Леона сжимала подушку и думала о доме. О том, как мама наверняка сейчас сидит у камина, вяжет очередной шарф и украдкой вздыхает, глядя на ее пустующее место за столом. О том, как отец, наверное, качает головой, но все равно каждое утро проверяет почту – не написала ли дочь.

Год. Целый год Леона боролась с собой.

Она вгрызалась в учебники до головной боли, пропускала обеды, чтобы успеть на дополнительные занятия, ночами корпела над заданиями, от которых у нее подкашивались ноги. Но университетская система, холодная и безразличная, продолжала давить на нее, как тяжелый каток. И в один серый ноябрьский день, когда очередная неудовлетворительная оценка легла перед ней на стол, она поняла – все. Больше не может.

Возвращаться домой? Нет. Мысль о том, чтобы увидеть разочарование в глазах отца, услышать подавленные вздохи матери, была невыносима. Она ведь так гордо заявляла, что покоряет город. Что вернется только с победой.

Вместо этого Леона нашла крохотную квартиру в районе, где по вечерам лучше не выходить на улицу, и устроилась в круглосуточный магазин на окраине. Работа была изматывающей – вечные ночные смены, пьяные посетители, мизерная зарплата. Но хоть какая-то стабильность.

Иногда, в редкие свободные дни, она позировала для местных бутиков. Высокая, стройная, с выразительными зелеными глазами и длинными медными волосами. Фотографы называли ее природной жемчужиной.

– Тебе бы в большой модельный бизнес, – говорили они.

Но Леона лишь мотала головой. Это была не ее мечта. Не ради этого она приехала в город.

По ночам, возвращаясь с работы, она иногда останавливалась на мосту, выходила из своей подержанной машины и смотрела на темные воды реки. Где-то там, в отражении городских огней, мелькало ее детское лицо. То самое, что когда-то так смело мечтало покорить этот город. Теперь же она просто выживала.

Прошли годы, и Леона наконец приспособилась. Не сдалась, не сломалась, а именно приспособилась, как вода, которая со временем находит свои пути даже в камне.

Она научилась жить в этом ритме. В грохоте метро по утрам, в толчее центральных улиц, в бесконечном потоке лиц, которые уже не казались ей безликой массой. Она нашла свои места: маленькое кафе за углом, где бариста знал, какой она любит кофе; тихий сквер, куда можно было прийти с книгой; крышу дома, с которой весь город был как на ладони.

И главное – она научилась не терять себя.

Ее гардероб больше не состоял из случайных вещей. Теперь в нем была ее история: удобные кожаные ботинки, в которых не страшно пройти километры; просторные свитера, напоминающие о материнских вязаных изделиях; яркие акценты, которых она, наконец, перестала бояться.

Появились и люди, которые стали ей по-настоящему близки. Не те, с кем просто тусуются, а те, кто приходил ночью с чаем, когда ей было плохо; кто смеялся над ее деревенскими историями, но не свысока, а с теплотой; кто знал, когда ей нужно побыть одной, а когда – вытащить куда-нибудь.

А еще… Она снова начала рисовать.

Сначала робко, в старом блокноте, который годами пылился на полке. Потом смелее, пробуя новые стили, техники, материалы. Ее работы были неидеальными, но в них была жизнь. Та самая, которую она когда-то чувствовала в лесу, в деревне, в себе. И, возможно, именно это и было самым важным.

Город не сломал ее. Он сделал ее сложнее. Глубже. Настоящей. И, оглядываясь назад, Леона понимала, что не жалела ни о чем.

– Да, мам, все в порядке. – Ее голос, тихий и теплый, едва пробивался сквозь рев ливня.

Дождь хлестал по крышам, по асфальту, по оголенным проводам, будто сама природа решила смыть этот город в канализацию.

– Мы очень ждем, когда ты наконец-то навестишь нас. Мы соскучились, милая.

Мамин голос, такой родной, такой далекий, заставил ее сжать телефон.

– Да, я тоже, – девушка мягко улыбнулась, – очень сильно скучаю. Прости, у меня телефон совсем скоро сядет. Тут жуткие проблемы с электричеством из-за погоды. Сегодня самый настоящий ураган.

Она не сказала, что уже три года не может собраться домой. Не сказала про брошенный университет. Про то, как иногда, в особенно тяжелые дни, она едет до вокзала и просто смотрит на поезда, уходящие в сторону родной деревни.

– Будь осторожнее, хорошо?

Голос матери растворился в потрескивании линии, оставив после себя лишь гулкую тишину. Леона замерла, прижав телефон к груди, будто пытаясь удержать последние крупицы того тепла, что сквозило в маминых словах.

Не сказала, что ее учеба давно превратилась в ночные смены в магазине с выцветшей вывеской, где свет неоновой лампы мерцает, как последний маяк в ее личном шторме. Что ее руки, когда-то ловко управляющиеся с иглой и красками, теперь отсчитывают сдачу автоматически, бездумно.

Но хуже всего было молчание.

Мама не спрашивала прямо. Не требовала отчетов. Она просто звонила каждое воскресенье, ровно в семь, и говорила о пустяках. О том, как Джаспер выиграл школьную олимпиаду, как Финн научился печь пироги, как отец починил ту самую скамейку у крыльца.

А Леона… Леона врала. Тихо. Убедительно. С улыбкой.

– У меня все отлично, мам. Учеба идет хорошо. Да, скоро приеду.

Она давно должна была уволиться. Но что-то цепляло. Привычка, страх пустоты или просто глупая надежда, что однажды все само по себе изменится. Она так часто представляла этот момент – как захлопнет дверь за собой, как навсегда оставит позади эти стены, пропитанные тоской и разочарованием. Но теперь, когда он настал, ноги словно вросли в землю.

Ветер выл ей вслед, рвал рыжие пряди, лез под кожу, будто пытаясь вымести из нее последние следы тепла.

Она не дрожала. Просто стояла. Экран перед ней давно погас, но в его черном стекле еще мерещились отражения. Сломанные обещания, бессонные ночи, тонны выкуренных в одиночестве сигарет. А потом по щекам потекло что-то соленое, и она даже не сразу поняла, где кончается дождь и начинаются ее собственные слезы.

Заявление лежало на столе директора. Помятое, затертое по краям, будто кто-то раз за разом перечитывал его, не решаясь подписать. Теперь все кончено. Осталось только вернуться за деньгами. За последней подачкой от места, которое выжало из нее все соки.

Но что дальше? Деньги быстро растворятся, как всегда. Аренда, еда, долги – и снова пустой кошелек. А потом? Опять эти бесконечные подработки, где задерживают зарплату, а наглые заказчики смотрят свысока? Опять унижения, опять этот проклятый круг?

Из-за угла донесся гул проезжающей машины, свет фар на мгновение осветил ее лицо. Бледное, с темными кругами под глазами. В этом мимолетном свете она выглядела старше своих лет.

Дождь хлестал так яростно, что асфальт перед парковкой превратился в мелкое озеро. Леона, поджав плечи, рванула к машине. Всего несколько метров, но вода успела залить кроссовки, а ветер швырнул ей в лицо очередную порцию ледяных капель.

Старый «Додж», когда-то синий, а теперь покрытый паутиной царапин и рыжих подтеков ржавчины, ждал ее, как верный пес. Дверь скрипнула протестом, когда она ввалилась внутрь, оставляя на сиденье мокрый след.

– Ну же, заводись…

Ее пальцы, покрасневшие от холода, с трудом удерживали ключ.

Мотор кашлянул, вздрогнул и, наконец, заурчал, будто нехотя соглашаясь на еще один рейс. Дворники заскрежетали, отчаянно размазывая потоки воды по стеклу. Видимость была чуть лучше, чем с закрытыми глазами, но выбирать не приходилось.

Леона глубоко вдохнула, чувствуя, как в салоне медленно наползает знакомый запах сырой обивки, дешевого освежителя с ароматом морской свежести и чего-то еще, что давно въелось в пластик панели.

На приборной доске мигал индикатор бензина.

– Черт…

Она потянулась к бардачку, где среди кипы чеков и салфеток лежала последняя купюра – ее резерв на крайний случай.

За окном город растворялся в водяной пелене. Фонари мерцали, как подводные огни, а тени прохожих мелькали, словно призраки.

Машина дернулась с места, дворники продолжили свой безнадежный бой. Где-то там, за этой стеной дождя, был ее дом – крохотная квартирка с протекающим краном и одеялом, которое уже давно не пахло домом.

Машина плыла по улицам, как корабль в штормовом море. Стекло запотело изнутри, и Леона то и дело протирала его краем ладони, оставляя мутные разводы. Внешний мир казался сюрреалистичным – фары встречных машин расплывались в желтые пятна, тротуары исчезли под черной водой, пешеходы превратились в сгорбленные тени, изредка мелькающие за стеной дождя.

Каждый поворот руля отзывался напряжением в плечах. Шины временами теряли сцепление, и «Додж» на мгновение становился неуправляемым, скользя по водяной пленке. Леона прикусила нижнюю губу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Светофоры плясали перед глазами. Красный, желтый, зеленый. Их отражения дрожали в лужах, смешиваясь с неоновыми вывесками. Время будто растянулось. Секунды превращались в минуты, а дорога, которую она знала наизусть, вдруг стала чужой и опасной.

Где-то слева пронеслась скорая – сирена заглушилась ливнем, но мигающий свет пробился сквозь завесу воды и на мгновение осветил ее лицо с каплями дождя на ресницах.

С каждым перекрестком сердце Леоны билось чаще, отдаваясь глухим эхом в висках. Нога, замершая над тормозом, слегка дрожала. Одно неверное движение, и тяжелый кузов могло развернуть на мокром асфальте.

Дорога превратилась в предательский лабиринт. Лужи, скрывающие глубину, внезапные выбоины, грозящие сломать подвеску. Все это заставляло ее вцепляться в руль еще крепче.

Когда она свернула на проспект, ветер ударил с новой силой. Вода обрушилась на машину сплошной стеной, и на мгновение мир за окном исчез – только шум, грохот и ощущение, будто она теперь плывет сквозь бурю, а не едет. Видимость упала почти до нуля, дворники с трудом справлялись с потоком воды.

Все произошло за долю секунды.

Из водяной мглы прямо перед капотом возникла тень – худой парень в темной одежде. Его лицо на миг отразилось в свете фар, искаженное ужасом.

Леона вдавила тормоз в пол.

Глухой удар. Стук. Скрип тормозов.

Тело пешехода отбросило на капот, а затем на асфальт.

Машину развернуло. Она чувствовала, как «Додж» перестает слушаться, как колеса скользят по мокрому покрытию. Еще один удар. На этот раз передний бампер врезался в дорожный знак с металлическим хрустом.

Тишина. Только шум дождя и шипение перегретого двигателя.

Леона сидела, вцепившись в руль, ее дыхание было частым, поверхностным.

– Нет… Нет, нет, нет…

Время застыло.

Ее пальцы впились в руль так, что суставы побелели. Дождь за окном превратился в размытое пятно, звуки – в глухой, далекий гул. Только сердце билось где-то в горле, бешено, неровно, как загнанный зверь.

Она медленно повернула голову. Зеркало заднего вида. Там, на мокром асфальте, лежал он. Неподвижный. Вода вокруг него уже не была прозрачной. Алая волна растекалась от его головы, смешиваясь с дождем, но не исчезая.

«Я убила его».

Мысль ударила с такой ясностью, что ее стошнило. Она едва успела открыть дверь, прежде чем желудок вывернуло наизнанку. Кислый вкус во рту, слезы, дождь на лице – все слилось в один сплошной ужас.

Леона выскочила из машины, ноги подкосились, и она упала в лужу. Вода тут же пропитала джинсы, но Хэнсон не чувствовала холода.

Пешеход лежал неподвижно.

– Эй! Эй, ты… ты в порядке?! – Ее голос сорвался на крик.

Где-то вдали завыла сирена. Или это просто звенело в ушах?

Растрепанные волосы плавали в кроваво-дождевой смеси. Леона, превозмогая дрожь, перевернула тело, и ее пальцы скользнули по мокрой ткани рубахи, разорванной, темной от крови.

– Господи… – Ее шепот потонул в реве бури.

Два пальца на шее. Тишина. Потом слабый, но четкий толчок под кожей. Жив. Пульс под пальцами был слабым, но стабильным. На секунду мир сузился до этого ритма – тук-тук, тук-тук, – доказательства, что она еще не убийца.

Но облегчение длилось лишь мгновение.

Телефон. Надо вызвать помощь.

Мокрые пальцы скользили по экрану, оставляя кровавые разводы. Капли дождя падали на дисплей, сбивая сенсор. Аккумулятор на нуле.

– Давай же… – Она трясла аппарат, будто это могло помочь.

«Он придет в себя. Увидит меня. Запомнит номер машины».

Девушка была на грани истерики, но всячески старалась держать себя в руках.

Дом в пятидесяти шагах. Теплая ванна. Сухая одежда. И тишина. Вечная тишина, в которой не будет этого хруста костей под колесами.

Дождь хлестал по лицу, ледяные капли смешивались со слезами. Леона стояла над телом, дрожащими руками пытаясь оценить повреждения. Его грудь едва поднималась, губы посинели от холода.

«Нельзя двигать». Голос разума звучал четко.

«Но оставить умирать в луже?» Сердце сжималось от ужаса.

Она оглянулась. Пустынная улица, темные окна домов. Ни машин, ни прохожих. Ни души. Только ее разбитый «Додж» с открытой дверью и мигающей фарой.

Леона вцепилась в его мокрый плащ, почувствовав, как мышцы дрожат от напряжения. Он оказался невероятно тяжелым. Мертвый вес, обмякшее тело, которое так и норовило выскользнуть из ее хватки.

– Держись… – сквозь зубы прошипела она, делая шаг назад.

Ее ноги подкосились, и они оба чуть не рухнули прямиком в лужу. Но каким-то чудом она удержала равновесие, впившись пальцами в его плечи.

Шаг. Потом еще один.

Все должно было быть иначе.

Чашка чая, книжка, раскрытая на любимой главе, теплый плед и тихий вечер под звук дождя за окном. Вместо этого – ледяная вода в ботинках, липкая кровь на ладонях и тяжелое дыхание незнакомца.

– Еще немного, – прошептала она больше для себя, чем для него.

Ее спина горела от напряжения, волосы прилипли к щекам, а в груди стоял ком. Не страх, не паника, а какое-то тупое, обреченное понимание: все пошло не так.

Она вспомнила, как сегодня утром, застегивая куртку, думала, что этот день будет хорошим. Как смеялась с коллегой над глупым анекдотом. Как покупала в лавке у метро ту самую книгу, которую ждала целый месяц.

А теперь…

Теперь она волокла по мокрому асфальту человека, чье лицо даже не успела разглядеть.

***

Это был один из тех забытых домов, что город давно перестал замечать.

Четыре этажа, облупившаяся штукатурка, трещины в стенах, как морщины на старом лице. Подъезд с выцветшей табличкой «№14», где цифра «4» давно отвалилась, оставив после себя ржавый след.

Внутри лестница. Скрипучая, с прогнившими перилами, которые шатались, будто вот-вот рухнут. На ступенях следы грязи, окурки, а где-то на третьем этаже детский рисунок мелом, который никто не стер.

Запахи сырости, жареного лука, дешевого освежителя воздуха с надписью «хвойный лес», но больше всего – затхлости, словно дом давно не проветривали.

Соседи за тонкими стенами слышали все. На первом этаже вечно пьяный слесарь, который орет на жену. На втором – студент с гитарой, разучивающий одни и те же три аккорда. На третьем – старуха, которая целыми днями смотрит телевизор на полной громкости.

А Леона на четвертом, под самой крышей, где зимой дует из всех щелей, а летом пахнет нагретым железом.

Ее квартира маленькая, как клетка. Обои с желтыми разводами от протечек. Окна, которые не закрываются до конца, сквозняк гуляет даже в самый тихий вечер. Ванная, где плесень по углам, а кран подтекает, капая в такт секундной стрелке.

Ключ дрожал в замке, скользя по металлу, пока наконец не попал в замочную скважину. Резкий щелчок – и дверь распахнулась, впуская их в темноту прихожей.

Леона ввалилась внутрь, едва удерживая парня, который теперь казался еще тяжелее. Его ноги волочились по полу, оставляя за собой мокрый след, смешанный с грязью и кровью.

– Только… не падай… – сквозь зубы прошептала она, цепляясь за стену.

Но силы покидали ее. Колени подкосились, и они оба рухнули на пол.

Голова парня глухо стукнулась о деревянные половицы. Он застонал, но не открыл глаз.

Леона лежала рядом, задыхаясь, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь мокрую одежду.

Что она наделала?

Дом, который должен был быть спасением, теперь казался ловушкой.

Тишина в квартире была густой, как смола. Только прерывистое дыхание Леоны, хриплое и неровное, выдавало присутствие жизни. Она сидела на корточках в луже дождевой воды, что натекла с ее одежды, и чувствовала, как холодный липкий ужас медленно заполняет ее изнутри.

Леона дернулась к выключателю. Тьма. Электричества не было. Где-то в городе буря оборвала провода.

Она медленно поднялась, цепляясь за стену, и на ощупь двинулась в сторону ванной. Ноги подкашивались, но надо было действовать.

Леона стояла перед открытым шкафчиком, едва освещенным тусклым светом от маленькой лампы с почти мертвыми батарейками. Ее пальцы нервно перебирали содержимое. Бинты, йод, таблетки от головной боли. Все это выглядело таким жалким, беспомощным перед серьезными травмами.

Она схватила бинты и мазь, но вдруг ее взгляд упал на старую зубную щетку, забытый лак для ногтей, пустые баночки из-под кремов. Обычный хлам, который копился годами. Все это казалось таким неважным сейчас.

– Черт! – прошептала она, сжимая бинты в кулаке.

Ей нужно было что-то большее. Но что?

Вызвать скорую? Телефон мертв.

Бежать к соседям? Кто откроет ночью в такую погоду?

Она резко развернулась и вышла обратно в коридор, где на полу лежал парень.

– Эй… – Она опустилась рядом с ним, пытаясь осмотреть раны при тусклом свете.

Хэнсон перевернула бесчувственное тело на бок, стараясь не трясти его слишком сильно. Раздался легкий стук, что-то твердое ударилось о половицы.

Из складок его странной одежды что-то выскользнуло, проехав по полу, словно пытаясь сбежать, и скрылось в кромешной темноте комнаты. Девушка застыла, разрываясь между любопытством и чувством, что заглядывать в чужие вещи неправильно.

Но что, если там лекарство? Что, если это поможет ему прийти в себя?

Она потянулась, пальцы дрогнули в сантиметре от предмета, затем резко схватили, будто боясь, что тот исчезнет.

Камень, едва мерцающий от редких всполохов молний за окном, предстал перед глазами. Хэнсон перевернула украшение в пальцах.

– Простая безделушка, – пробормотала она, пожимая плечами.

Ничего полезного. Ни лекарств, ни документов. Лишь украшение, странно выглядящее в кармане этого паренька. Может, подарок? Или фамильная вещь?

Не задумываясь, она сунула брошь в карман куртки. Пусть разбирается сам, когда очнется.

За окном грянул гром, но Хэнсон уже отвернулась, сосредоточившись на более важных вещах.

Она потянулась вперед, откинула юношу на спину и замерла, ее пальцы все еще сжимали окровавленный край рубашки.

– Как…

Ее голос сорвался.

Под тканью была чистая кожа. Ни порезов. Ни синяков. Ни следа от того жуткого удара, который должен был оставить рваные раны, сломанные ребра – что угодно.

Только смуглый гладкий торс, слегка влажный от дождя. Леона отпрянула.

Кровь была реальной. Она до сих пор липла к ее пальцам, пропитала свитер. Но на нем…

Ничего.

Акт II. Молитва со вкусом железа

Леона резко очнулась, когда ее тело уже почти соскользнуло с кресла. В последний момент она успела схватиться за подлокотник, но резкое движение отозвалось ноющей болью в спине. Целая ночь, проведенная скрючившись в кресле, давала о себе знать. Она потянулась, пытаясь разогнуть одеревеневшие мышцы, но едва села ровно, как воспоминания нахлынули, холодные и тяжелые, как волна.

Мокрый асфальт. Резкий скрежет тормозов. Глухой удар. И он, отлетевший на обочину.

Леона сжала ладонями виски, словно пытаясь выдавить из головы этот образ. Пальцы дрожали. Она медленно повернулась к кровати, чувствуя, как под ребрами пульсирует ледяной ком.

Он все еще не приходил в себя.

Его дыхание было ровным, но неестественно глубоким, как у куклы, которой забыли выключить механизм.

На стуле рядом валялись его вещи, те самые, испачканные грязью и кровью, которые она сняла с него прошлой ночью.

Теперь его тело утопало в мешковатой серой футболке с нелепым рисунком плюшевого мишки посередине. Черные спортивные штаны, свернутые в несколько оборотов на щиколотках, все равно болтались, как на вешалке. Конечно, вещи сидели ужасно, но разве могло это сравниться с тем, в каком состоянии была его одежда после аварии?

Она даже не помнила, когда наконец рухнула без сил. Перед этим – бесконечные часы отчаянного скрежета тряпкой по липкому полу, когда каждый вдох отдавался болью в ребрах. Руки дрожали от напряжения, а вода в ведре уже в десятый раз становилась густой и темной, как дешевое вино.

Лестница превратилась в полотно сумасшедшего художника – багровые мазки тянулись по полу зигзагами, оставляя рваные следы. Самые яркие пятна приходилось соскребать ножом, и с каждым движением в голове стучало:

«Улики. Это улики. Прямая дорога за решетку».

На третьем этаже ее накрыло внезапной волной тошноты. Она едва успела ворваться в уборную, прежде чем желудок вывернуло наружу. Густая желчь смешалась в туалете с остатками хлорки. Воздух был пропитан металлической остротой крови и едкой химией. Этот запах впивался в ноздри, заставляя глаза слезиться.

Последние следы она стирала почти теряя сознание. В ушах стоял навязчивый звон, а пальцы скользили по влажной тряпке, уже не различая чистые участки от испачканных. Каждый шорох за дверями заставлял сердце бешено колотиться. Вот-вот кто-то выйдет и увидит ее в этом унизительном положении, с руками в красной жиже. Особенно боялась она встретить старуху с третьего этажа – ту самую, что вечно выглядывала в глазок при малейшем звуке и шепталась с другими бабками на лавочке. Эта ведьма сразу бы все поняла по одному только взгляду.

Когда наконец удалось доползти до квартиры, дверь захлопнулась за спиной с оглушительным щелчком замка – звуком спасения, прозвучавшим слаще церковного хора. Она рухнула на разложенное кресло, как подстреленная птица, и бессознательно свернулась в утробную позу, будто пытаясь вернуться в то время, когда мир еще не окрасился в багровые тона.

Но закрытые глаза не приносили желанного забвения. На внутренней стороне век, как на кинопленке, продолжали плясать кровавые пятна. Живые, пульсирующие в такт учащенному сердцебиению. Они растягивались в длинные кровавые дороги, сходились в зловещие узоры, складывались в лица… Город за окном истекал кровью, а она, прижав ладони к глазам, безуспешно пыталась остановить это кровотечение.

Леона зажмурилась, ногти впились в ладони, но кинематографичные вспышки памяти продолжали свою жестокую проекцию: его обмякшее тело, ледяные капли дождя, стекающие ей за воротник, предательски скользящие пальцы, теряющие хватку… Она резко дернулась, сбрасывая с себя плед.

Но стоило встать, как ноги предали. Они дрожали, как у новорожденного олененка, а ступни словно приросли к полу той самой ночной тяжестью. Казалось, даже воздух в комнате стал густым, каждый вдох давался с усилием. В ушах зазвучал навязчивый аккомпанемент – стук собственного сердца, смешанный с эхом того проклятого дождя, будто вся вселенная напоминала:

«Ты не сбежишь».

Рыжие пряди прилипли к влажному лбу, когда Леона, спотыкаясь о собственные тени, побрела к кухне. Ком в горле рос с каждой секундой, горячий и колючий, как проглоченный еж. Аромат кофе, обычно такой бодрящий, теперь висел в воздухе тяжелым предзнаменованием. Слишком горьким, слишком насыщенным, будто сама судьба заваривала ей эту чашу. В висках пульсировало.

«Подадут в суд? Отберут права? Сгноят в тюрьме?»

Каждый вопрос оставлял на психике кровавые зазубрины. Но страшнее всего была мысль о матери – воображение уже рисовало ее ледяной взгляд, сведенные скулы, ту самую редкую, молчаливую интонацию, от которой когда-то в детстве перехватывало дыхание.

Пальцы вдруг потеряли силу. Фарфоровая кружка выскользнула, разбившись о пол с пронзительным звоном. Куски разлетелись, как осколки ее прежней жизни. Леона застыла, глядя на темную лужу, медленно растекающуюся по плитке, – точь-в-точь как та ночная лужа под его головой.

Новая порция кофе заваривалась механически. Руки сами совершали привычные движения, пока сознание витало где-то далеко. Лужа на полу продолжала медленно растекаться, но Леона лишь равнодушно перешагнула через нее.

Первый глоток обжег язык и небо. Она не дрогнула – после той ночи физическая боль казалась ничтожной. Гораздо мучительнее было осознание: вся ее жизнь, выстроенная по линеечке, все эти безупречные водительские записи, сотни часов осторожной езды – перечеркнуты одним роковым мгновением.

Кофе, обычно такой ароматный и бодрящий, теперь казался отравой. Та же горечь заползала в душу, разъедая изнутри:

«Кем ты стала? Кем ты теперь будешь?»

Босые ступни скользили по ледяному паркету, словно по тонкой корке льда над бездной. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустой квартире, возвращая сознание в настоящее – туда, где в воздухе висел терпкий запах лекарств, смешанный со сладковатым душком страха.

Чашка с остатками кофе, поставленная на тумбочку, издала едва слышный звон. Последний аккорд в этой траурной симфонии.

Она замерла у кровати. Воздух застрял в груди колючим комом. В ушах зашумело. То ли кровь бешено пульсировала в висках, то ли это был отголосок того рокового скрежета тормозов, который теперь навсегда поселился в ее сознании.

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, оставив на ладонях полумесяцы от ногтей. Губы беззвучно прошептали: «Проснись», – но тело на кровати оставалось неподвижным, лишь слабый подъем груди выдавал в нем живое существо.

Кофейная гуща на дне чашки медленно оседала, образуя причудливые узоры, то ли дороги, то ли судьбы, то ли трещины в ее прежней жизни.

Кончики пальцев, еще хранящие тепло, дрогнули в воздухе, будто встретив невидимую преграду. Когда кожа наконец коснулась его лба, Леона почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Этот простой жест внезапно обернулся исповедью. Каждый нерв в ее теле кричал о вине, каждый мускул сжимался от страха, а в груди пульсировала жгучая беспомощность.

Его кожа оказалась холодной и странно плотной, напоминающей не просто мрамор, а именно надгробную плиту – ту, что уже мысленно высекла для него в своем сознании. Пальцы сами сжались в кулак, отрываясь от этого прикосновения, будто обжигаясь не холодом, а страшной истиной: она уже начала хоронить его в своих мыслях.

«А что, если он действительно умрет?»

Мысль ударила в висок, как пуля. Леона сглотнула ком в горле, но он не исчез, лишь застрял где-то в груди, тяжелый и недвижимый, как камень на могиле.

Что тогда? Бежать? Сдаться? Или просто распахнуть окно и шагнуть в пустоту, пока не поздно? С таким грузом не выжить. Нельзя.

С живым всегда можно договориться. Замять. Шепнуть нужные слова, вложить в ладонь толстый конверт, пригрозить – и вот уже страх заставляет человека молчать. Откупиться. Деньги, обещания, угрозы – живые сгибаются под их тяжестью. Солгать. В конце концов, ложь – это просто еще один язык, а она всегда находила общий язык с людьми.

Но мертвые… Мертвые не берут взяток. Они не забывают. Они не прощают. Они просто смотрят.

Из темноты, когда ты остаешься один. Из зеркал пустыми глазами, в которых уже нет отражения. Из снов, беззвучно шевеля губами, будто повторяя твое имя.

И тогда выбор невелик: либо безумие, когда эти взгляды прорастут сквозь веки и ты начнешь слышать их шаги за спиной даже среди бела дня, либо тюрьма. Медленная, затхлая, где ты будешь гнить заживо, пока не превратишься в такую же пустую оболочку, как он.

Но хуже всего то, что разницы уже нет.

Она медленно подняла взгляд к окну. Бледное солнце едва пробивалось сквозь свинцовую пелену туч, отбрасывая на пол призрачные блики. Такие же нереальные, как и ее надежды. Пальцы сами собой сомкнулись на холодной раме. Один резкий рывок. Один шаг в пустоту. И тогда… Тогда не придется больше чувствовать этот всепоглощающий страх, что сковал ее грудь ледяными оковами.

Но где-то за спиной слабо хрустнули пружины кровати. Леона резко обернулась, сердце бешено колотилось где-то в горле. Но нет – его глаза по-прежнему были закрыты, только веки теперь подрагивали, а на лбу выступили капельки пота. Губы искривились в беззвучном крике, обнажив сжатые зубы. Казалось, он боролся с невидимым кошмаром – возможно, тем самым, что она ему подарила.

Он приходил в себя урывками. Короткими, мучительными проблесками сознания, которые тут же вырывались из его хватки.

За последние дни она уже научилась различать эти моменты: внезапное напряжение мышц, прерывистое дыхание, беспокойное движение зрачков под тонкой кожей век. Но каждый раз, прежде чем он успевал полностью очнуться, тьма снова затягивала его в свои глубины.

Его тело было ненадежным союзником в этой борьбе. Температура скакала как сумасшедшая, то взмывая вверх, заставляя кожу гореть сухим жаром, то падая так резко, что пальцы становились ледяными на ощупь.

Леона вела бесконечную битву с этими перепадами. Меняла компрессы каждые два часа, пока ее собственные пальцы не покрылись раздражением от постоянного контакта с водой. Втирала в его смуглую кожу согревающую мазь, оставляющую на ладонях едкий ментоловый след. Подкладывала под спину грелку, когда озноб становился невыносимым, только чтобы через час снова бороться с жаром. Капала воду между его потрескавшихся губ, следя, чтобы он не захлебнулся.

Каждый раз, когда его состояние ухудшалось, она чувствовала, как где-то глубоко внутри затягивается еще один узел вины. Эти узлы уже сплелись в плотный клубок, тяжело пульсирующий где-то под ребрами.

Он дышал – и клубок сжимался. Он стонал – и клубок отвечал колющей болью. Иногда ей казалось, что, если размотать эту спутанную нить, она протянется через весь дом. От кровати, по потолку, стенам, обернется несколько раз вокруг шеи и протянется до того самого рокового места на дороге, где все и началось.

По ночам, когда жар снова поднимался, а его пальцы бессмысленно цеплялись за простыни, Леона сидела рядом и чувствовала, как этот узел внутри нее растет, множится, обретает новые слои. Он стал тяжелее костей, плотнее мышц, реальнее собственного сердца.

За все эти дни, наполненные тревожным полумраком и стерильным запахом аптечки, Хэнсон лишь дважды переступала порог своей душной квартиры.

Первый раз – когда закончились бинты и обезболивающее. Она выбралась на рассвете, когда улицы еще пустовали, а воздух был свеж и безличен. Она забрала свою зарплату из магазина и двинулась дальше. В супермаркете металась между стеллажами, хватая первое попавшееся: пачки быстрых супов, бутылки воды, жаропонижающее, перевязочные материалы. Кассирша бросила на нее любопытный взгляд. Наверное, заметила дрожь в пальцах, когда та отсчитывала купюры. Но ничего не спросила.

По дороге домой Лео нащупала в кармане что-то твердое. Брошь. Совсем забыла, что взяла ее у того парня.

Как только переступила порог, сразу же полезла в тумбочку. Маленькая деревянная коробочка из-под старых сережек валялась там же, где и год назад. Открыла, бросила внутрь брошь, щелкнула крышкой.

– Надо будет вернуть, когда очнется, – пробормотала себе под нос, задвигая коробку в дальний угол.

Не то чтобы вещь была ей нужна. Просто… вдруг для него это важно?

Во второй раз она вышла, чтобы убрать машину. Она все еще стояла у тротуара. Немой свидетель, прикованный к месту преступления. Вмятина на бампере зияла, как открытая рана. Леона набросила на нее грязную тряпку, но это лишь делало машину еще более подозрительной. Каждый прохожий заставлял ее напрягаться. Казалось, все видят, знают, догадываются. Пенсионер с авоськой, мать с коляской, подростки с наушниками. Все они внезапно стали следователями в ее параноидальном сознании.

Когда ключ повернулся в замке зажигания, двигатель взревел после многочасового простоя, заставив ее вздрогнуть. Руки дрожали так сильно, что она едва могла удержать руль. Зрение затуманивалось, то ли от выхлопных газов, то ли от адреналина, пульсирующего в висках. Первая же попытка тронуться с места чуть не закончилась столкновением со фонарным столбом.

Она резко ударила по тормозам, почувствовав, как ремень безопасности впивается в грудную клетку. В зеркале заднего вида мелькнуло ее собственное лицо: с расширенными зрачками, с каплями пота на верхней губе. Такими обычно выглядели преступники в криминальных хрониках.

Акт II. Возвращение к жизни

Тьма. Не просто отсутствие света, а живая, плотная субстанция, обволакивающая сознание со всех сторон. Она пульсировала в такт редкому, обрывистому дыханию, то сжимаясь вязкими потоками, то расползаясь клубами беспросветного мрака. Временные ориентиры расплылись, как акварельные пятна, минута сливалась с часом, час растворялся в вечности. Обрывки воспоминаний всплывали из глубин подсознания. Вспышка магического света… крики… чьи-то протянутые руки… Но стоило попытаться ухватиться за них, как образы рассыпались, словно песок сквозь раскрытые пальцы.

И вдруг аромат. Не просто сладковатый, а многослойный. Верхние ноты вирелии и ксантеи, под ними – теплый шлейф дрейлоса и что-то еще… Что-то неуловимо знакомое. Этот запах на миг приковал его к реальности.

С тихим стоном, похожим на хрип умирающего зверя, Тейн приподнял веки. Сквозь влажную завесу собственных волос, слипшихся от пота и крови, он увидел размытые контуры чьих-то плеч, мерцающий в полутьме медный локон, цепкую хватку незнакомых рук, впившихся в его тело. Его несут? Куда? Зачем? Ответы тонули в сладком цветочном аромате, смешанном теперь с железным привкусом крови на губах.

Но прежде, чем сознание успело сложить эти кусочки в цельную картину, тьма снова накрыла его, тяжелая и безжалостная. Он попытался закричать, пошевелиться – тщетно. Тело больше не принадлежало ему, превратившись в безвольную куклу с конечностями, налитыми расплавленным свинцом.

«Держись…»

Голос прозвучал так близко, что теплое дыхание коснулось его уха.

Женский? Мужской? Звук рассыпался на сотню эхо, будто сорвавшись с обрыва в глубины лесного оврага.

После этого начался кошмарный маятник между сознанием и забытьем. Каждое пробуждение было короче предыдущего. Вспышка яркого света сквозь сомкнутые веки. Пронзающая боль, отбивающая нервный ритм в висках.

И снова падение. Бездонное. Бесконечное. С каждым разом вынырнуть становилось все труднее, а погружение казалось все соблазнительнее.

Он сбился со счета, сколько раз успел прийти в себя. В ушах ужасно звенело, а голова была готова разорваться на части. Из груди юноши вырвался хриплый, прерывистый выдох. Веки дрогнули, медленно приподнимаясь, чтобы тут же сомкнуться от ослепительной боли. Дневной свет резал глаза, как осколки стекла. В следующее мгновение он ощутил на своем лбу тепло. Чье-то легкое, почти невесомое прикосновение. На миг тело невольно расслабилось, будто вспомнив несуществующую материнскую ласку из детства.

Но затем – словно удар тока. Глаза распахнулись в немом ужасе, зрачки сузились до точек. Тейн резко рванулся вверх, с болезненным стоном приняв сидячее положение. Холодный пот струился по спине, пока он судорожно впивался пальцами в запястье незнакомки перед ним. Его дыхание стало частым и поверхностным, губы беззвучно шевелились, пытаясь сформулировать единственный вопрос: «Где я?» Но из горла вырывался лишь хрип.

В глазах мелькнуло дикое, животное непонимание. Сознание, вырванное из тьмы, еще не могло отличить реальность от кошмара. А перед ним стояла она, та самая тень из последнего воспоминания: рыжие волосы, бледное лицо, глаза, полные ужаса.

Его пальцы сжались еще сильнее. Он не отпускал. Не мог. Потому что если отпустит, то снова провалится в эту черную бездну.

Девушка застыла, глаза – два расширенных от ужаса зеркала, в которых отражалось его перекошенное страхом лицо. Она дернула рукой, инстинктивно пытаясь освободиться, но его пальцы лишь впились глубже, синяками расцветая на ее коже.

– Ты… – Голос Тейна заскрипел, словно ржавый механизм. – Ты…

Где-то в глубине квартиры капала вода из крана. Размеренно. Как отсчет последних секунд перед катастрофой.

Его губы дрогнули, но слова рассыпались, не успев сложиться в предложение. Сознание металось между осколками воспоминаний. Эргра́д, Ха́ос, портал – и теперь он здесь. Здесь – это где?

Помещения, коих он никогда не видел. Странные вещи, предметы, даже мебель. Все не то. Где-то за стенами с воем пронеслось нечто, и Тейн вздрогнул, впервые услышав голос этого нового мира.

Чужая комната. Чужая реальность. Чужая девушка, чьи глаза полны такого же ужаса, как и его собственные.

– Где… – наконец выдавил он, голос звучал хрипло, будто годами не использовался. – Это… не Эльгра́сия?

Последние слова прозвучали как обвинение. Пальцы ослабли, но не отпустили ее запястья. Теперь это была не хватка страха, а последняя попытка ухватиться за реальность.

Девушка в ответ робко, совсем неуверенно заговорила. Губы зашевелились, изливая поток мягких, певучих звуков. Ла́йбрик нахмурился, пытаясь уловить хоть что-то знакомое в этом потоке, но… Ничего.

– Я не… – Он тряхнул головой, показывая на уши, затем развел ладони в жесте непонимания.

Его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и надломленным. Девушка замолчала, ее брови дрогнули. Она медленно подняла руку, будто боясь спугнуть, и указала на себя:

– Ле-о-на.

Ей пришлось повторить несколько раз, чтобы донести до юноши смысл неизвестных слов.

Слоги растягивались неестественно, словно она говорила с ребенком. Ла́йбрик почувствовал, как в висках застучало.

– Тейн, – дрожащим голосом произнес он, указав на себя пальцем.

Тень облегчения скользнула по ее лицу, но исчезла, как только она снова открыла рот. Теперь ее речь напоминала треск птицы, подкрепленный хаотичной пантомимой.

Тыкала пальцем в окно, изобразила двумя кулаками «удар» с драматическим вздохом. Юноша невольно потер ребра, словно что-то припоминая.

Девушка приложила ладонь ко лбу, закатив глаза и высунув язык.

Выглядело это настолько нелепо, что Ла́йбрик, вопреки всей серьезности ситуации, почувствовал, как уголок его рта дергается.

Леона, заметив его реакцию, на мгновение застыла. То ли оскорбленная, то ли ободренная. Затем с новым энтузиазмом принялась за продолжение спектакля.

Показала руками нечто округлое. Колесо? Планета? Ее представление о форме портала?

Завертелась на месте, изображая, видимо, головокружение. Закончила тем, что обняла себя и скорчила жалостливую гримасу.

Хранитель медленно моргнул. Если это был язык жестов местных жителей, то он точно его никогда не поймет.

– Я… – Он ткнул себя в грудь, затем сделал жест, будто разрывает воздух, и указал куда-то за окно.

Леона перевела взгляд на его пальцы, затем на его лицо. Молчание повисло в воздухе.

– …Совершенно бесполезно, – пробормотал он на родном языке.

Девушка в ответ рассмеялась. Нервно, почти истерично. Похоже, в этом мире сумасшествие было заразным.

Чем дольше звучал ее голос, тем чудовищнее становилась правда. Этот странный певучий язык не был полностью чужим.

Отдельные слова всплывали в памяти, будто древние монеты, найденные на дне озера. Тейн замер, ощущая, как по спине бегут мурашки. Это не могло быть простым совпадением. Язык Древнейших – мертвый, забытый всеми, кроме храмовых хронистов и Хранителей.

Резкая вспышка боли заставила Тейна содрогнуться. Он зажмурил глаза, прижимая ладонь к виску. Леона поняла его без слов. Она тут же отвернулась, порылась в ящике небольшого комода и протянула ему маленький белый шарик.

Леона активно жестикулировала, тыкая пальцем себе в висок, затем показывая на штуку в руках и стакан воды. Тейн скептически приподнял бровь, но боль пульсировала так сильно, что он махнул рукой и сунул это в рот.

Тут же его лицо исказила гримаса отвращения. Глаза округлились, губы подрагивали, а нос сморщился, будто он проглотил живое насекомое.

– Фу-у-у! – вырвалось у него с таким выражением, словно его предали самым подлым образом. – Это что, яд?! – возмутился он на родном языке, хватая стакан и залпом выпивая воду, будто пытаясь смыть вкус предательства.

Но коварная горечь оказалась стойкой. Она осела на языке упрямой пленкой. Он даже показал Леоне язык, демонстративно вытирая его тыльной стороной руки.

– В Эльгра́сии даже зелья шарлатанов куда лучше на вкус, – проворчал он, хотя прекрасно понимал, что она не разберет ни слова.

Леона сначала замерла в ужасе, но, увидев, как он корчит рожицы, неожиданно рассмеялась. Этот смех, звонкий и неожиданный, заставил Тейна на секунду забыть о горечи.

Когда через пару минут боль действительно утихла, он невольно расслабился.

– Спасибо… – пробормотал он на своем языке, машинально слегка склонив голову, как делал бы со знахарем в родных краях.

Посидев несколько минут, Тейн с недовольным фырканьем поднялся, опираясь на кровать. Он сделал пару шагов к двери и вдруг замер, заметив в зеркале свое отражение.

Медленно, как под гипнозом, он подошел ближе. Его лицо выражало нарастающее недоумение.

– Что… это… такое?! – Голос дрогнул от возмущения.

Он ухватил края футболки, скомкал ткань в кулаках, затем дернул, будто проверяя, не иллюзия ли это. На груди ухмылялся какой-то розовый зверек. Позорнее герба он в жизни не видел.

– Ты переодела меня в это?.. – Тейн повернулся к Леоне, широко раскинув руки, демонстрируя весь ужас своего вида.

Вопрос прозвучал резко, но он даже не заметил. Слишком был поглощен катастрофой.

А потом его осенило. Его раздели. До наготы. И это – результат. Щеки моментально вспыхнули румянцем, уши стали пунцовыми.

– Даже пленников не одевают в такое! – выпалил он, яростно скрестив руки на груди, будто пытаясь спрятать позорный рисунок.

Леона закусила губу то ли от смущения, то ли от смеха. Этот взрыв возмущения был слишком театральным, чтобы воспринимать его всерьез.

– Ты… нормально, – попыталась она успокоить его жестами, но Ла́йбрик лишь фыркнул и дернул подол футболки, будто пытаясь ее удлинить. Хотя она и так свисала почти до колен.

Внезапно в памяти всплыл отвратительный эпизод с Джафи́т. Как она намеренно касалась его плеч, шеи, бедер. Ее пальцы, скользившие по коже с преувеличенной небрежностью, будто оставили после себя липкий след, от которого до сих пор передергивало.

Тейн резко сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки. Его взгляд, темный и раздраженный, медленно поднялся от пола к Леоне. Он буквально смерил ее с ног до головы. Не как угрозу, а как возможную сообщницу того же сорта.

Но предательский румянец, пылающий на его скулах, тут же разрушил весь эффект. Чем сильнее он хмурился, тем ярче горели уши. Чем громче он пыхтел, тем заметнее дрожала нижняя губа.

– Ты…

Голос сорвался на хрип, заставив его сглотнуть. Он сделал резкий жест от себя к ней, затем показал на свою грудь, явно имея в виду процесс переодевания.

Немой вопрос повис в воздухе, наполненный странной смесью гнева и болезненного любопытства. Он словно готовился одновременно и к оправданиям, и к новым вспышкам стыда.

Не дожидаясь ответа, Тейн резко развернулся на пятках и чуть ли не вылетел из комнаты, словно спасаясь от собственного смущения. Квартира оказалась лабиринтом из странных помещений, где каждый предмет вызывал у него смесь любопытства и недоверия. Он ткнул пальцем в механизм на стене – свет замигал. Пнул ногой пластиковый стул, и тот беззвучно отъехал.

Распахнув очередную дверь, он обнаружил длинную лестницу. Без раздумий ринулся вниз, босые ступни шлепали по холодным ступеням. Воздух с каждым пролетом становился все тяжелее, пропитанный запахами города, сыростью и чем-то еще, химически резким.

Выскочив на улицу, он замер, ослепленный серым светом. Холодный ветер обжег легкие, заставив закашляться. Под ногами – мокрая брусчатка, липкая и неприятная.

Город обрушился на него всей своей чужеродностью. Здания-коробки, подпирающие небо без единого украшения, рев железных машин, от которого звенело в ушах. Люди в одинаковой темной одежде, спешащие куда-то, не поднимая глаз.

Старуха, увидев его, резко перекрестилась и забормотала заклинание – нет, просто ругательство. Дети тыкали пальцами, визжа от восторга. Какой-то мужчина в синем что-то кричал, размахивая странной палкой.

Когда Леона вцепилась в его рукав, Тейн вздрогнул, словно вынырнув из глубины. Ее голос тонул в какофонии звуков. Он резко дернул рукой, освобождаясь от хватки, и сделал шаг вперед, к ближайшей дороге.

– Что за дьявольщина… – сорвалось с его губ.

И тут же он стиснул зубы. Эти слова были бесполезны здесь, в мире, где даже воздух казался чужим. Леона снова потянулась к нему, но Тейн отстранился, подняв руку в универсальном жесте «стоп».

Его взгляд метнулся по улице, выискивая хоть что-то узнаваемое – вывеску с похожими буквами, символ, напоминающий руны… Но вокруг был только холодный, чужой беспорядок. Даже камни под ногами лежали слишком неровно.

Хранитель почувствовал себя беспомощным. Не как воин, попавший в засаду. Не как маг, исчерпавший силы. А как ребенок, заблудившийся в лесу, где даже деревья смотрят на тебя чужими глазами.

Тейн шагнул на проезжую часть, не обращая внимания на пронзительные визги. Металлические повозки с ревом останавливались в сантиметрах от него, кучеры высовывались наружу, размахивая кулаками, и орали что-то невнятное. Но их голоса словно не долетали до него. В ушах звенело, будто его звал кто-то другой. Что-то другое.

Он пробирался сквозь колючие кусты у обочины, царапая руки и ноги, но не останавливаясь. Ветви цеплялись за одежду, как будто пытались удержать. И вдруг – там, в глубине, под слоем прошлогодней листвы, блеснуло знакомое дерево.

Его посох.

Сердце бешено заколотилось. Тейн упал на колени, с жадностью вырывая драгоценную находку из цепких ветвей. Он прижал посох к груди, облегченно выдыхая. На мгновение ему показалось, что он даже слышит далекий звон храмовых колоколов Эльгра́сии.

Но тут же мир взорвался болью.

Острая, жгучая волна прокатилась по жилам, выворачивая сознание наизнанку. Перед глазами поплыли кровавые пятна, звуки исказились, как будто он погружался под воду. Краем зрения он увидел Леону. Ее испуганное лицо, протянутые руки…

Посох выскользнул из ослабевших пальцев. Тейн рухнул в кусты, и последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма накрыла его с головой, – «Не снова…»

***

Сознание возвращалось к нему медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне. Тейн открыл глаза, и первое, что ощутил, – ледяная влажность тряпки на лбу. Затем странная легкость в теле, будто его набили ватой. Попытка пошевелиться вызвала волну дрожи. Его бросало то в жар, то в холод, мышцы ныли, как после длительного пешего похода.

Комната плыла перед глазами. Тот же потолок. Та же кровать. Но одежда… Кто-то снова его переодел. Эта мысль должна была вызвать раздражение, но сил на него просто не осталось.

«Что со мной происходит?»

Мысли путались. Воспоминания о последних днях – обрывки, тени, бессвязные картинки. Портал. Боль. Чужой мир. Эта девушка. Посох… Было ли это реальностью? Может, он все еще лежит в своей келье в Цитадели и все это просто бред лихорадочного сна?

Он зажмурился, представляя знакомые стены, скрип пергамента под локтями, даже надоедливые нравоучения наставника. Все, что так раздражало его раньше. Как он мог жаловаться на эту тишину, на этот порядок?

Сквозь жаркий туман в голове до него донесся мягкий голос. Теплые пальцы поправили тряпку на его лбу, и почему-то именно это, это простое касание, заставило его понять, что он в чужом мире. Что все это реально.

Но здесь, в этой тесной комнатушке с облупившимися обоями, на этой жесткой кровати, которая скрипела при каждом движении…

Здесь почему-то было безопасно. И это пугало больше всего.

Казалось, будто внутри него разгорался адский костер. Грудь пылала нестерпимой болью, каждый вдох обжигал легкие раскаленными иглами. Он корчился на постели, хриплые стоны вырывались из пересохшего горла, переходя в отрывистые крики, когда боль достигала пика. Но каждый раз, когда тьма почти поглощала его, появлялись они. Эти нежные руки, осторожно поправляющие одеяло, прохладные пальцы на его висках, тихий шепот, словно заговор против боли.

– За что? – билась мысль в горячечном бреду. – Чем я это заслужил?

В ту ночь кошмар пришел во всей своей ужасающей мощи.

Эльгра́сия пылала. Башни Цитадели рушились, как карточные домики. Знакомые улицы, где он бегал ребенком, теперь были завалены телами. Воздух дрожал от воплей. Не боевых кличей, а чистого, животного ужаса. И над всем этим – черная, живая пелена Ха́оса, пожирающая последние островки света.

– Нет… – Его голос звучал хрупко, как у того мальчишки, что когда-то прятался за спиной своего наставника.

Перед глазами встал образ дяди: лицо в крови, но руки по-прежнему крепко сжимали его плечи.

– Беги, Тейн! Пока есть время!

– Нет! – уже крикнул он, ворочаясь на мокрой от пота простыне.

И вдруг – реальность. Чьи-то руки подхватили его, прижали к груди. Тепло. Сердцебиение, стучащее в такт его собственному.

Тейн уткнулся лицом в чью-то одежду, пальцы судорожно вцепились в ткань. Слезы текли сами, без его воли. В этом чужом мире, где все было против него, оставалось только это – чьи-то объятия, ставшие неожиданным убежищем.

Он не видел лица. Не знал, кто это. Но в этот момент ему было все равно. Потому что впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким.

Акт II. Осколки изумрудного сердца

Ла́йбрик с трудом приподнялся, опираясь на дрожащие руки. Каждое движение давалось с усилием. Лицо, обычно выразительное и живое, теперь казалось осунувшимся, резкие тени под глазами, слегка потрескавшиеся губы. Он чувствовал себя пустым, не просто уставшим, а вывернутым наизнанку, будто болезнь выскребла из него все силы до последней капли.

И тут – аромат.

Теплый, насыщенный, что-то съедобное. Желудок отозвался громким предательским урчанием, заставив Тейна судорожно прикрыться одеялом и отвести взгляд.

Но стыд длился недолго. Вскоре перед ним появился поднос с… чем-то.

Тейн нахмурился, разглядывая тарелку. Там лежала какая-то желтоватая зернистая масса, перемешанная с кусочками… мяса? Овощей? Он ткнул в нее ложкой и поднял бровь.

– Это… еда? – спросил он, хотя знал, что ответа не получит.

Запах был соблазнительным, но вид… Вид вызывал сомнения. Напоминало то ли корм для скота, то ли просто плохо приготовленное блюдо.

Его взгляд скользнул к Леоне, которая явно ждала реакции. Он стиснул зубы, собрав всю свою волю в кулак. Пальцы дрожали, когда он с трудом обхватил ложку. Слишком легкий инструмент, который казался сейчас неподъемным. С трудом зачерпнул немного этой массы, поднял. И тут мышцы предали.

Ложка выскользнула из ослабевших пальцев, с глухим звуком шлепнувшись обратно в тарелку. Горячие брызги разлетелись по подносу, несколько капель попали ему на руку, но он даже не вздрогнул. Просто устало уставился на свою ладонь, которая теперь лежала на одеяле, безвольно сжатая в кулак лишь наполовину.

– Черт… – прошептал он, чувствуя, как от бессилия сжимается горло.

Это было унизительно. В Эльгра́сии он мог часами читать древние манускрипты, не разгибая спины. А теперь… Теперь не мог даже ложку удержать.

Он резко откинулся на подушки, закрыв глаза. Может, если не смотреть – все окажется сном?

Но тут край постели прогнулся под чьим-то весом. Тейн приоткрыл глаза и увидел, как Леона, не говоря ни слова, зачерпывает нечто из тарелки и подносит к его губам.

Первым порывом было отшатнуться. Но он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. И слишком голодным.

С минуту он просто смотрел на нее, затем медленно кивнул и открыл рот.

Тейн замер на мгновение, ощущая вкус на языке. Это было… странно.

В Эльгра́сии еда всегда была функциональной. Безвкусные лепешки, пресное мясо, коренья, которые нужно было жевать до онемения челюстей. Отец считал излишества слабостью.

«Наслаждение – враг бдительности».

Воспоминания нахлынули. Холодные каменные стены трапезной, пустая миска, в которой даже следы жира считались роскошью. Горький привкус ядов на языке во время тренировок. Запах медовых пирогов, доносившийся с кухни, куда ему вход был запрещен.

А теперь…

– Ка-ша, – прозвучало над ухом.

Тейн замер.

Глаза медленно поднялись к Леоне. Она указывала на тарелку, четко артикулируя:

– Ка-ша.

Губы Тейна непроизвольно повторили движение, будто пробуя форму слова:

– Ка… ша…

Щелчок понимания. Это не просто еда. Это название. Первое настоящее слово, которое он узнал в этом мире.

– Каша, – произнес он уже увереннее, кивая головой, и в голосе прозвучала странная нота, нечто среднее между удивлением и благодарностью.

Это было больше, чем просто блюдо. Это был мостик. Первая ниточка, связывающая его с этим чужим местом.

Теплая масса обволакивала вкусовые рецепторы мягкой гармонией. Не приторно-сладкая, как те запретные десерты детства. Не пресная, как все, что он знал. Совершенно новый вкус. Уютный, согревающий изнутри.

Юноша машинально потянулся за следующей ложкой, но рука снова дрогнула. На этот раз Тейн не стал сопротивляться, когда Леона продолжила кормить его.

В уголках губ затаилась странная легкость. Он узнал это чувство. То самое, за которое отец когда-то называл его слабым. Удовольствие. И самое неожиданное – он больше не чувствовал вины за это.

– Ничего вкуснее в жизни не ел, – прошептал Тейн.

Слова сорвались с губ сами, бездумно, на родном языке.

Но по теплу, разлившемуся в груди, он понял – это была чистая правда.

С каждой ложкой в теле пробуждалась жизнь. Пальцы постепенно переставали дрожать, туман в голове рассеивался, даже дыхание выравнивалось, больше не цепляясь за ребра короткими рывками

Когда ложка заскребла по дну тарелки, он невольно склонил голову в жесте благодарности. Леона в ответ протянула ему дымящуюся кружку.

Настой обжег губы, но Тейн не отстранился. Горьковатый, с медовым послевкусием, он напомнил ему целебные отвары лекарей, только мягче. Добрее. Без ожидания боли после.

– Травяной… чей? – переспросил он позже, когда Леона пыталась объяснить название.

Его язык с трудом оборачивался вокруг этих странных звуков. Но в тот момент, пригубив напиток, он просто закрыл глаза, позволяя теплу разлиться по измученному телу.

Впервые за долгое время он чувствовал не просто сытость, а заботу, искреннюю, переданную через простую глиняную кружку. И это, возможно, было новее и страннее всего остального в этом мире.

Тейн поднял взгляд исподлобья, свел брови в жесткую складку. Его глаза сейчас отражали лишь глухое недоумение.

– Ты… очень странная. – Слова вышли тише, чем он планировал, почти шепотом. Пальцы сжали край одеяла, бессознательно мня ткань. – Я вел себя довольно грубо, а ты все равно проявляешь ко мне такую доброту. Не понимаю, зачем. А ты… – руки опустились бессильно, – кормишь. Поишь. Даже переодела, когда я был беспомощным. Почему?

Он замолчал, изучая ее лицо в поисках хоть какого-то понимания. Но встретил все ту же мягкую невозмутимость. Леона лишь наклонила голову, как птичка, услышавшая незнакомый звук.

«Она даже не понимает меня, – с горечью подумал он. – А если бы понимала? Что бы сказала?»

В комнате повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь щелканьем странного механизма на стене. Тейн сжал кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была хотя бы понятна. В отличие от всей этой ситуации. В отличие от ее молчаливой доброты.

Ла́йбрик осматривал комнату, взгляд металлически скользил по предметам, словно ища спасительную нить для разговора. Внезапно перед внутренним взором всплыл образ – изумрудная брошь, переданная ему дядей в последний момент.

Он резко повернулся к Леоне, глаза расширились.

– Ты… – Голос сорвался, будто застрял между желанием спросить и страхом не быть понятым. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались, изобразив нечто похожее на драгоценный камень. – Брошь. Зеленая. Вот такая. – Он ткнул пальцем в воображаемый предмет на своей груди, затем показал на нее, имитируя вопрос.

Леона нахмурилась, явно пытаясь расшифровать его пантомиму.

Отчаявшись, Тейн вскочил с кровати, голова тут же закружилась, но он проигнорировал это и начал лихорадочно обыскивать комнату. Швырял подушки, тряс одеяло, заглянул под кровать.

Внезапно он замер, увидев на столе свою старую, изорванную рясу. Бросился к ней, вывернул карманы. Пусто.

– Нет… – прошептал он, и в этом слове было столько отчаяния, что даже без перевода Леона поняла – что-то очень важное пропало.

Тейн уже готов был сдаться, опустив голову, как вдруг у самого уха раздался звенящий, как колокольчик, голосок.

Сердце екнуло. Он резко обернулся, и лицо тут же озарилось таким облегчением, что, казалось, в комнате стало светлее.

На его плече грациозно сидел Ру́вик. Фамильяр хлопал глазками так, будто не понимал, чем вызвал такой ажиотаж.

– Ру́вик! – Голос Тейна дрогнул. Он схватил фамильяра, прижал к груди, чувствуя, как маленькое тельце дрожит в такт его собственному сердцу. – Чертов пушистый комок, где ты пропадал?!

Ру́вик фыркнул, уж очень обиженно для существа размером с кулак, и уткнулся в щеку Хранителя, словно говоря «Да успокойся ты».

А потом – самое невероятное. Фамильяр повернулся к Леоне и продолжил что-то лепетать. На ее языке.

Тейн замер, глядя то на фамильяра, то на девушку.

«С каких пор ты…»

Но Ру́вик лишь щурился, довольный собой. В его глазах читалось: «Что, забыл, на что способен твой собственный фамильяр?»

– Думал, ты сгинул… – проговорил Тейн, и в голосе его прозвучала неподдельная тоска.

– По всем законам магии я действительно должен был раствориться в твоей душе, – Ру́вик нарочито медленно растягивал слова, – но, видимо, твое упрямство заразительно. Позвольте представиться, миледи. Мое имя Ру́вик, фамильяр этого бестолкового заклинателя. Благодарю за вашу заботу о моем непутевом хозяине.

Леона замерла, глаза округлились то ли от шока при виде говорящего… чего-то, то ли от внезапной возможности наконец понять этого странного юношу.

Тейн схватил фамильяра и поднял до уровня глаз.

– Ты… Ты говоришь на ее языке?! – В его голосе смешались изумление и подозрение. – С каких пор? И почему молчал?!

– Честно? Сам не понимаю. Кажется, когда ты бредил в лихорадке, я… впитывал звуки этого мира через нашу связь. – Он вдруг замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Странно… Я не просто говорю. Я понимаю. Будто всегда знал этот язык.

Тейн ощутил легкий холодок вдоль позвоночника. Это нарушало все известные ему законы магии. Но куда более насущный вопрос вырвался сам:

– Ладно, мистику разберем позже. – Он поставил Ру́вика на плечо и твердо посмотрел на Леону. – Брошь. Где она?

Фамильяр мгновенно сориентировался и снова что-то забормотал.

Леона молча протянула небольшую деревянную шкатулку, взятую с письменного стола. Тейн обхватил ее руками, словно принимая священный артефакт. Крышка открылась с тихим скрипом, и там, на бархатной подкладке, лежала его брошь. Изумруд переливался в свете лампы точно так же, как в тот день, когда дядя вручил ему ее.

– Ты сохранила ее… – Голос сорвался, став тише шелеста листьев.

Когда он поднял глаза, их взгляды встретились – золотисто-зеленый и небесно-голубой. И в этот миг слова стали не нужны. Леона слегка наклонила голову, и в этом жесте читалось то, что не требовало перевода: «Конечно. Как я могла иначе?»

– Благодарю. – Он произнес это на своем языке, но Ру́вик тут же перевел. – Не только за это. За каждую ложку еды. За каждую замененную повязку. За… – Он запнулся, глядя на ее исцарапанные перевязочной тканью пальцы, – за терпение.

Фамильяр перевел и последнее, что Тейн добавил уже шепотом:

– Когда-нибудь я найду способ отплатить. Клянусь.

– Выбирай предложения покороче. Это выматывает, знаешь ли, – недовольно заворчал Ру́вик, но тут же добавил: – Она говорит, что ей ничего не нужно. Она сделала то, что делала… Нет-нет, подожди. – Если бы у него были брови, он бы точно нахмурился. – Должна была. Да, точно. Немного запутался.

В комнате повисло молчание. Тейн снова посмотрел на брошь, затем на Леону, и в его взгляде читалось то, что он пока не мог выразить словами.

«Я запомню это. Все это».

Тейн замер, его взгляд приковался к перебинтованной кисти Леоны. В памяти всплыли обрывки воспоминаний – его дикий взгляд, судорожная хватка, ее сжатые от боли губы.

Мысль ударила, как плеть:

«Как я мог?»

– Сильно болит? – Голос звучал тише обычного, почти виновато.

Он взял посох, мирно стоящий подле постели, сел и положил его на колени, словно готовя священный ритуал. Рука с раскрытой ладонью замерла в воздухе между ними:

– Позволишь осмотреть?

Ру́вик тут же заурчал перевод, и Леона, после секундного колебания, медленно протянула ему руку.

Тейн разматывал бинты с такой осторожностью, будто распутывал паутину судьбы. Один неверный рывок – и все рассыплется. Когда повязка спала, он стиснул зубы. Фиолетовые отпечатки его пальцев на ее запястье, легкая припухлость по краям, кожа, воспаленная от слишком тугой повязки.

«Это я сделал. Я».

Наконечник посоха коснулся ее ладони.

– Elmyrius lavelle…

Золотистый свет разлился по коже, как теплый мед. Синяки поблекли, затем растворились совсем, но на его собственной ладони проступили те же самые следы, словно чернильная тень.

– Теперь мы квиты, – шепотом сказал Тейн, показывая ей свою руку с идентичными отметинами.

Он опустил глаза, пальцы слегка дрожали, когда он провел ими по ее ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, будто боялся оставить новый след.

– Мне искренне стыдно…

На его собственной руке синяк начал меркнуть, как утренний туман под солнцем. Сначала он стал бледно-лиловым, затем желтоватым, и, наконец, кожа вернулась к своему обычному оттенку.

Но что-то в его взгляде говорило: даже когда след исчезнет с тела – память о нем останется.

Леона осторожно провела пальцами по своей ладони, где еще секунду назад были синяки. Ее глаза расширились не столько от исцеления, сколько от способа. Магия в этом мире явно не была обыденностью.

– Она что, никогда не видела процесс исцеления? – прошептал Тейн Ру́вику, наблюдая, как она поворачивает руку под разными углами.

– Думаю, дело не в этом…

– Тогда в чем?

Ответ пришел не в словах, а в движении. Леона внезапно потянулась к Ру́вику. Тейн инстинктивно напрягся, но… Странно.

В груди не возникло привычного ледяного укола тревоги. Вместо этого что-то теплое и легкое разлилось под ребрами. Он замер, позволяя ей коснуться фамильяра.

Ее пальцы скользнули по тельцу комочка с неожиданной нежностью. Тейн прикрыл глаза. Через связь с фамильяром он чувствовал это прикосновение как отголосок. Теплое, любопытное, чистое. Совсем не то, что он испытывал рядом с Великой Джафи́т. Здесь не было подвоха, лишь неподдельное детское любопытство.

Тейн поднял глаза, и мир перестал существовать.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в шторах, упал между ними, как мост между мирами. Дыхание застряло где-то в горле. Тусклый свет озарил его лицо, и синева радужки на миг сменилась бирюзой. Словно что-то внутри него отозвалось на этот момент, на этот взгляд, на нее. Время остановилось, оставив в этом мгновении только их двоих.

Что-то сдвинулось. В мире. В нем. Между ними. И самое странное – он не испугался этого.

Бирюзовый отблеск медленно угас, вернув его глазам обычный цвет, но ощущение осталось. Теплое, тревожное и…

Прекрасное.

Акт II. Без веры в завтра

– Эм… Извини, что снова беспокою, но… здесь есть купальни? – неловко пробормотал он, искоса поглядывая на Леону.

Ру́вик перевел взгляд с хозяина на рыжеволосую девушку, затем тихо вздохнул и принялся за перевод. После долгих объяснений, что такое душ, как включать воду, какая ручка регулирует температуру, для чего нужны эти многочисленные флаконы с гелями и шампунями, – Тейн наконец остался один.

Прохладные потоки обволакивали разгоряченное тело, смывая пот и напряжение последних дней. Он закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу. Пальцы автоматически вспенили шампунь в волосах, и тут его осенило:

«Как же сработало исцеление, если в этом мире нет магии?»

Мысли путались, как пена в его ладонях. Возможно, законы природы здесь просто работают иначе. Или магия существует, но в такой скрытой форме, что местные жители даже не подозревают о ней.

– Любопытно… – пробормотал он, ополаскивая голову.

Чистота приносила почти детскую радость. Тейн с наслаждением провел пальцами по свежевымытым волосам. Он всегда ценил чистоту, даже в Цитадели, где после многочасовых тренировок мог отдраивать себя до рассвета, смывая пот и пыль ссадин.

Но сейчас он торопился. Мочалка скользила по телу, снимая липкий налет чужого мира. Хотя… некоторые вещи оказывались знакомыми. Он с облегчением узнал мочалку. Грубоватую, но эффективную, совсем как в Эльгра́сии. Хоть какая-то понятная вещь в этом странном месте.

Тейн бросил взгляд на дверь, представляя, как Леона нервно поглядывает на часы. В ее мире, видимо, не прижилось засиживаться в «душе», как она назвала эту удивительную купальню. Хотя… почему она вообще так терпелива с ним?

Он резко оборвал поток мыслей. Капли стекали по спине, когда он стоял, прислушиваясь к звукам квартиры.

«Любой другой давно бы вышвырнул меня на улицу».

Перед глазами всплыл образ дяди Ви́лмота.

«Ты мне как сын», – вспомнились его слова.

Грудь сжало от тревоги. Как он там? Что происходит в Эльгра́сии? Хоть дядя и был ему ближе родного отца, слово «папа» все равно застревало в горле. Слишком многое связывал Тейн с этим словом. Холодные взгляды, жесткие наказания, вечное недовольство…

За дверью послышался осторожный стук. Леона, видимо, переживала, справился ли он с этим «чудом техники». Тейн поспешно выключил воду, осознавая, сколько времени уже провел в душе.

На тумбочке аккуратно лежали чистые вещи, а рядом – сложенное вчетверо полотенце. Ла́йбрик усмехнулся.

Посох мягко стукнул по кафелю.

– Enfrancis.

Теплый ветерок обволок тело, мгновенно испаряя капли воды, волосы сами собой уложились в привычные пряди.

Взглянув в зеркало, он на секунду застыл. В отражении стоял все тот же Хранитель, только… чуть менее потерянный.

Облачившись в чистую одежду, Тейн невольно поднес рукав к носу. От ткани исходил легкий цветочный аромат, совсем не похожий на резкие запахи эльгра́сийских масел.

«Интересно, чем они их обрабатывают?» – мелькнула мысль, пока он разглядывал странную обувь у порога.

Сандалии или тапочки, он так и не понял, оказались на удивление удобными. Мягкая подошва бесшумно ступала по коридору, а тканевые перемычки между пальцев вызывали смешанное чувство. Непривычно, но практично.

«В этом мире даже мелочи продуманы», – отметил он про себя, направляясь на кухню, откуда доносился аппетитный запах.

По пути Тейн то и дело проводил пальцами по стенам, изучая фактуру обоев. Еще одна невиданная в Эльгра́сии вещь. Но первое, что бросилось в глаза, стоило лишь вернуться в комнату, было вовсе не чудо из чужих земель.

На столе сидел Ру́вик и что-то оживленно щебетал Леоне. Они выглядели так… обычно, будто знали друг друга сотню лет.

Тейн сделал шаг ближе. Двое обернулись.

– Ты уже все ей рассказал? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Фамильяр лишь фыркнул и запрыгнул ему на плечо, ловко устроившись.

– Нет. Наоборот. – Он кивнул на Леону. – Это она рассказывала мне.

– О чем?

Тейн ощутил, как между бровями залегла непрошенная складка. Пальцы непроизвольно сжали край длинной футболки.

Рувик откровенно надулся.

– Разве это так важно? – Фамильяр фыркнул. – Мы же не о тебе говорили, так отчего же тогда такая… любознательность?

Последнее слово прозвучало с подчеркнутой невинностью, но Тейн уловил в нем едва уловимый вызов. Его взгляд скользнул к Леоне – девушка прикрыла рот ладонью, но глаза выдавали смешанные эмоции.

Они что-то затеяли. И самое досадное – он не понимал, на чьей стороне его собственный фамильяр.

– Когда мой спутник начинает хранить чужие секреты, – Тейн произнес медленно, подбирая слова, – это либо конец света, либо…

– Либо ты просто слишком серьезен для собственного блага, – перебил Ру́вик. – Расслабься. Подожди, – комочка словно внезапно осенило, – ты хочешь ей все рассказать?

Тейн застыл на мгновение, затем медленно, почти неуверенно кивнул. Казалось, само это движение далось ему с трудом, как будто он признавался в чем-то непоправимом.

Он опустился на стул напротив Леоны, пальцы нервно переплелись между собой. С чего начать? Как объяснить то, что звучало бы как бред даже в устах сумасшедшего?

Он взглянул на девушку – ее спокойствие в этой ситуации было почти пугающим. Как она может просто сидеть и улыбаться? Ее мир перевернулся вверх дном, а она… будто ничего не произошло. Возможно, это была маска. Или та самая сила, которую он в ней пока не разглядел.

А ведь ему самому потребовались недели, чтобы принять правду. Когда осколок сердца Цра́лхела выбрал его, последнего, кого бы кто-то ожидал, – он едва не сорвался в бега. А уж когда узнал, что является не просто Хранителем, но сосудом для древней силы…

Тейн сглотнул.

– Наверное… – его голос дрогнул, – мне стоит начать с самого начала.

Ру́вик тихо вздохнул, неуверенно начав переводить слова Ла́йбрика. Леона же не переставала смотреть на него тем проницательным взглядом – будто уже знала, что он скажет. И это пугало больше всего.

Тейн нервно провел пальцами по краю стола, избегая встретиться глазами с ней. Его голос звучал прерывисто, каждое слово давалось с усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины памяти.

Он начал издалека, с истории своего мира. Рассказал о Старых Богах, о Великой Войне с Ха́осом, которая расколола саму реальность. О том, как пали Старые Боги, а их раздробленные сердца искали новых носителей.

Леона слушала, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, лишь легкое мерцание в глубине глаз выдавало внутреннюю работу мысли. Казалось, она впитывала каждое слово, пропуская историю через себя.

Тейн говорил сдержанно, сжато излагая события, которые в его мире стали роковыми. Возвращение Ха́оса, надвигающаяся гибель всего – даже в таком лаконичном пересказе это звучало как фантастический бред. Но в тоне его голоса, в напряженной линии плеч читалась жестокая правда этих слов.

Воздух в комнате стал тяжелым, наполненным невысказанными вопросами. Тейн затих, наконец подняв глаза на Леону. В ее молчании читалось что-то большее, чем просто недоверие или страх. Что-то, что заставляло его сжимать кулаки до боли.

Губы Леоны дрогнули, шепча что-то неразборчивое. Тейн замер, не в силах разобрать слова, но напряжение в ее позе говорило само за себя.

Ру́вик нерешительно поднял взгляд на хозяина. Его обычно бойкий голос прозвучал неуверенно, почти пристыженно:

– Поздравляю. Она считает тебя сумасшедшим.

Тишина повисла между ними. Юноша почувствовал, как что-то холодное сжимает грудь – не обида, нет. Скорее, горькое понимание. Кто поверит в подобные россказни? Это звучало как бред. Как сказка для детей.

Но когда он встретился взглядом с Леоной, то увидел не насмешку, а что-то другое. Сомнение? Или… слишком много понимания?

– Это нормально, – наконец пробормотал он больше для себя, чем для нее. – Я бы и сам не поверил, если бы жил без знания, что магия реальна. Но я могу показать.

Юноша подхватил свой посох и, сосредоточившись, ударил им об пол концом. Стук пронесся по комнате, и… ничего не произошло. Тейн повторил действие еще раз. И еще. И еще.

После нескольких тщетных попыток продемонстрировать хотя бы подобие иллюзии, воцарилась тишина. Долгая, гнетущая, наполненная невысказанным разочарованием. Тейн уставился в пустоту, его взгляд, остекленевший и расфокусированный, будто пронзал Леону насквозь, не видя ее.

«Почему ничего не получается?!» – пронеслось в его сознании с такой истеричной яростью, что все тело юноши содрогнулось от внутреннего спазма.

Он перевел взгляд на посох, затем на Рувика, снова на посох – и внезапным, резким движением швырнул древко на пол, подскочив. От неожиданности маленький фамильяр едва не слетел с его плеча, но, ловко подпрыгнув, приземлился на стол, покатившись в сторону Леоны.

– Какого черта?! – вырвалось у Тейна на родном языке, гортанном и резком.

Затем, стиснув зубы, он поднял посох и уставился на него с таким напряжением, будто пытался прожечь его взглядом.

– Тейн, ты сейчас проделаешь в нем дыру! – взвизгнул пушистый комок, беспокойно запрыгав по столу.

Юноша поднял посох, сжал его в кулаке с неистовой силой, а затем принялся трясти его, словно капризный ребенок, вымещающий злость на надоевшей игрушке.

Ру́вику на мгновение показалось, что раздался треск. В ужасе он завизжал и забегал по столу, словно подхваченный вихрем паники.

– Прекрати немедленно, болван! Если сломаешь посох Великого И́вьица Ла́йбрика, я тебя самого переломаю! Все волосы повыдергиваю, и будешь щеголять лысым, как коленка! – взревел фамильяр, и его белоснежная шерстка мгновенно вспыхнула лиловым оттенком ярости.

Тейн вздрогнул и настороженно скосил взгляд на разъяренного напарника. Тот пыхтел, его большие глаза метали искры, а взгляд, прикованный к сжатому в ладони посоху, становился все свирепее. Юноша на миг замер, и вдруг из древка вырвалась крошечная искра, тут же растворившаяся в воздухе.

Заклинатель издал нечто среднее между писком и всхлипом, а затем резко перевел взгляд на Леону.

– Ты видела?! Видела?! – воскликнул он, и в его глазах вспыхнул огонь надежды.

Но по отсутствующему выражению лица девушки стало ясно: она ничего не заметила. Тейн закрыл лицо ладонью и застонал, словно раненый зверь, затем откинул со лба непокорные пряди волос, прислонил посох к стене и опустился за стол, сцепив руки в замок.

– Ладно… Попробуем иначе, – произнес он с мнимой твердостью. – Загадай любой цвет.

Ру́вик тяжело вздохнул, его шерстка постепенно возвращала белизну. Он перевел слова хозяина. Как только Леона кивнула, Тейн резко наклонился вперед, почти ложась грудью на стол. Его взгляд впился в глаза девушки с такой пронзительной интенсивностью, будто он пытался заглянуть в самые глубины ее сознания.

Использовать «Око Правды» на человеке, будучи не погруженным в транс, было безумием – это могло нанести непоправимый урон разуму. Но Тейн, ослепленный отчаянным желанием доказать свою состоятельность, игнорировал все риски.

«Хотя бы на мгновение… Хотя бы одним глазком…»

Ру́вик даже не успел понять, когда расстояние между их лицами сократилось до опасной близости. Глаза Тейна расширялись все больше, будто он силой воли пытался пробить незримую преграду. На лбу юноши выступили капли пота, его дыхание стало прерывистым. И вдруг он с глухим кряхтением рухнул на стол, обмякший и обессиленный.

– Не… Не получается… – прохрипел он, задыхаясь.

– Ты окончательно спятил? Хочешь истощить остатки маны и отправиться в мир иной раньше времени? – прошипел Ру́вик, сузив глазки. – У тебя и так ее три гроша, так что хватит усугублять свое и без того бедственное положение!

Тейн слабо застонал, с трудом приподнялся и обрушился обратно на стул, его грудь тяжело вздымалась.

– Ру́вик… – прошептал он, и в его голосе звучала неприкрытая уязвимость, – скажи… я жалок?

Фамильяр тихо подполз и прижался к его ладони, лежащей на столе.

– Ну, ну… Все не так плохо, – промурлыкал он утешительно. – У всех бывают неудачи.

Леона медленно согнулась, прижав колени к груди. Ее пальцы вцепились в ткань брюк, белея на костяшках. В этом движении было что-то детское и одновременно бесконечно уставшее.

Может, это и правда сон?

Слишком нелепый, слишком яркий, чтобы быть реальностью. Боги, Ха́ос, магия… Скоро она проснется в своей постели, и все это исчезнет, как всегда растворяются сны перед рассветом.

Но холод пола под босыми ногами, шероховатость джинсовой ткани под пальцами – все ощущалось слишком остро. Слишком настояще.

Ру́вик тихо подобрался к ней, осторожно коснулся ее руки. В его глазах не было осуждения. Только странная, почти человеческая грусть.

Тейн сидел неподвижно. Он видел, как ее плечи слегка дрожат. Не от страха. От чего-то другого. От понимания.

Потому что сумасшедшие не сомневаются в своем безумии. А она – сомневалась.

Леона внезапно вздрогнула, будто сама не ожидала, что это слово сорвется с ее губ.

– …Верю…

Оно прозвучало странно знакомо. Тейн замер, его брови непроизвольно поднялись. Ру́вик насторожился.

Такого совпадения не могло быть. Это слово – короткое, емкое, режущее – на обоих их языках звучало одинаково. Как будто сама вселенная вложила его в уста всех живых существ.

Леона ощущала, как реальность вокруг нее двоится, словно две пленки наложились друг на друга. С одной стороны – привычный мир с его тусклым светом неоновых вывесок, липкими столами в забегаловках и продавцами, прожигающими жизнь за кассой. С другой – то, о чем она когда-то лишь читала в потрепанных книжках, засыпая под одеялом с фонариком.

Только теперь нельзя было отложить чтение на завтра, закрыть страницы, когда станет слишком страшно. Его истории звучали как поэзия – прекрасная и опасная.

Он вошел в ее жизнь как персонаж из забытой сказки – незваный, загадочный, нарушающий все законы привычной реальности. Тейн, с его странными речами, казался выходцем из тех самых старых романов.

Сумасшествие? Возможно. Но разве не безумием было и то, что слово «вера» на их столь разных языках звучало одинаково?

Она сжала ладонями виски, пытаясь вернуть себе ощущение твердой почвы под ногами. Но та все так же уходила из-под ног, потому что теперь она знала – где-то существует мир, где посохи пробуждают древние силы, где фамильяры говорят человеческими голосами, а в жилах людей течет кровь богов.

И самое страшное – часть ее всегда ждала этого.

Той девочке, что зачитывалась фэнтези до поздней ночи, теперь приходилось делать выбор: отвернуться от чуда или шагнуть в него – даже если этот шаг будет последним в привычной жизни.

Мир вокруг превратился в живую метафору. Круглосуточный магазин с вечно сонным продавцом, бесконечные ряды чипсов и газировки – вся эта обыденность теперь казалась театральной декорацией, за которой скрывалась настоящая магия. Казалось, сама вселенная шептала ей на ухо, что истина гораздо страннее, чем она могла представить.

И самое пугающее – она начала верить. Верить по-настоящему, не как в детской сказке, а с трепетом взрослого человека, стоящего на краю неизведанного.

Акт II. Сказания миров

Леона склонилась над блокнотом, ручка скользила по бумаге с почти болезненной тщательностью. Каждая линия, каждая запись – попытка ухватиться за ускользающую реальность. Перед ней кружил светящийся комок, отбрасывая мерцающие блики на страницы, превращая процесс документирования в некий священный ритуал.

– Ха́ос… – Это слово вывела особенно тщательно, обведя несколько раз. Голос прозвучал задумчиво, с непривычной глубиной: – У нас… есть похожие мифы. – Пальцы непроизвольно сжали ручку крепче. – В начале был только Ха́ос. Бесконечный. Бездонный. И из него… родилось все. Он стал началом всего мира.

Она подняла глаза, встречая взгляд Тейна. В этот момент что-то щелкнуло, словно два параллельных мира на мгновение соприкоснулись в этой точке. Блокнот лежал между ними как артефакт, связывающий две реальности.

Леона встала, ее силуэт растворился в полумраке комнаты на мгновение, прежде чем она вернулась с потрепанным фолиантом в руках. Книга упала на стол с глухим стуком, подняв облачко пыли. Можно было разглядеть потертую кожаную обложку, где позолота названия почти стерлась от времени и частых прикосновений.

– Мифы… Легенды… – Ее пальцы осторожно провели по корешку. – В каждой культуре они свои. Но если присмотреться… – она открыла книгу, и страницы с шуршанием разлетелись, останавливаясь на помеченной закладкой главе, – везде говорится об одном и том же. О Ха́осе. О рождении мира из пустоты. О богах… – ее голос дрогнул, – и о тех, кто стоял между ними и людьми.

Тейн невольно потянулся к книге, но остановился в сантиметре от страниц, словно боясь разрушить хрупкую магию момента. Ру́вик же, напротив, запрыгнул на стол и уткнулся мордочкой в текст, словно пытаясь прочесть его.

Леона указала на иллюстрацию – древнее древо с бесчисленными ветвями, каждая из которых заканчивалась символом, лишь отдаленно напоминающим буквы известных алфавитов.

– Видишь? Это Древо Миров. В наших преданиях говорится, что все реальности связаны корнями, уходящими в Вечность… – Ее взгляд встретился с Тейном. – Так может, ваша Эльгра́сия и наш мир – просто разные ветви одного дерева?

Леона перелистнула пожелтевшие страницы, пальцы скользили по иллюстрациям, задерживаясь на особенно замысловатых символах.

– В Нева́ль Ха́ос – это начало всего. – Ее голос приобрел оттенок ученого, увлеченного своей темой. – Материнское лоно, из которого родились первые боги и сам мир.

Она остановилась на изображении спирального водоворота, украшенного фигурами божеств. Рука переместилась к следующему разделу.

– Но пересеките Мо́ртендские горы… – книга раскрылась на мрачной гравюре, изображающей чудовищную пасть, поглощающую города, – и Ха́ос становится воплощением апокалипсиса. Древние жрецы веками предрекали его приход как конец времен. В каждом уголке нашего мира – свои сказания.

Тейн замер, узнавая в изображениях слишком знакомые мотивы. Ру́вик беспокойно заерзал, уткнувшись мордочкой в страницу, бормоча перевод для Хранителя, чтобы тот хоть что-то смог разобрать.

– Самые древние записи, – Леона осторожно провела пальцем по тексту, – говорят о Странниках. Тех, кто приходил из-за границы миров. Но все такие упоминания… – она перевернула страницу, показав иллюстрацию с горящими на кострах фигурами, – …заканчиваются одинаково. Любопытно, не правда ли? – Леона перевела взгляд на светящийся комок. – В одном мире – созидатель, в другом – разрушитель. Однако все это лишь сказки, в которые сейчас уже мало кто верит.

В Эльгра́сии магия была строгой наукой – с точными формулами, измеряемыми потоками маны, годами тренировок. Здесь же…

Здесь она работала вопреки всему. Люди считали магию сказкой. Ученые высмеивали саму идею сверхъестественного. Мана, если она здесь и была, оставалась неназванной, непризнанной… И тем не менее – она подчинялась ему.

– Нелогично, – прошептал Тейн.

Леона подняла глаза, уловив его напряжение. В ее взгляде читалось странное понимание – будто она чувствовала его внутренний конфликт, хотя и не знала причин.

Ру́вик между ними пульсировал, отражаясь в ее зрачках. И тогда его осенило. А что, если магия здесь работает именно потому, что ее не признают? Что, если этот мир, отрицая ее, случайно сохранил ее в первозданной, дикой форме – не скованную правилами, не ограниченную догмами? Мысль была одновременно пугающей и восхитительной.

– Я пришел сюда не случайно, – начал Тейн. Голос потерял прежнюю неуверенность, обретая твердость. – Миссия… важнее моих страхов. В этом мире скрывается один из моего рода. Его изгнали сюда много лет назад, стерев саму память о нем в Эльгра́сии. – Он посмотрел прямо на Леону, в его глазах горела решимость. – Герве́рут Ла́йбрик. Мой дядя. Последний, кто владел знаниями, способными противостоять Ха́осу. Я должен найти его.

– Стереть память… – Леона медленно повторила, и ее взгляд стал отстраненным, будто она пыталась примерить на себя тяжесть таких слов. – Значит, он не просто так скрывается.

Тейн кивнул, сжав кулаки.

– Да. И если я не найду его… у меня не будет ни сил, ни знаний, чтобы остановить то, что идет. Мой мир падет. А за ним, возможно, и ваш.

Он умолк, позволив тишине взять на себя вес этих слов.

Леона не отвечала сразу. Она смотрела на Тейна, и в ее глазах читалась не жалость, а, скорее, сочувствие. Девушка постепенно осознавала, что отныне ее роль в этой истории уже не стороннего наблюдателя.

– Герве́рут Ла́йбрик… – медленно повторила Леона, будто пробуя его на вкус и вглядываясь в глубины памяти. – Кажется, я знаю одного Герве́рута… Фамилию его не помню, если честно. Мы всегда звали его просто по имени.

Она замолчала, ее брови слегка сдвинулись.

– Он был лекарем в деревне, где я росла. Но… – в глазах заплясали искорки сомнения, а голос стал тише, – я не могу ручаться, что это тот, кого ты ищешь.

– Лекарь? – Голос Тейна сорвался на шепот. – В деревне? Опиши его.

– Он… тихий. Живет на окраине, в небольшом доме. – Она замолчала, вглядываясь в воспоминания. – Глаза… карие. Смотрит так, будто видит тебя насквозь. Он всегда был таким… спокойным. Лечил травмы, помогал с урожаем. Ничего особенного.

– «Ничего особенного», – горько усмехнулся Тейн. – Чтобы скрыться от богов, нужно стать никем. Тенью. Притворяться «неопасным» – это высшее искусство выживания.

– Подожди. – Внезапно, словно опомнившись, девушка встревоженно сменила тему. – Если ты Хранитель осколка… и ты сейчас здесь… то что сейчас с осколком? Что, если Ха́ос сможет заполучить его?

– Он запечатан в посохе Тейна, – быстро, почти выпалил Ру́вик, опережая растерявшегося хозяина.

Юноша удивленно посмотрел на него, на что белый комочек закатил глаза с видом вселенского терпения. Вопрос фамильяр решил не переводить, поэтому Тейн даже не понял что за реакция такая.

– Ты поэтому как ошалелый выбежал на дорогу, чтобы его найти, разве я не прав? – обратился он к Ла́йбрику на родном языке.

Тейн быстро заморгал, смущенно улыбнулся и издал неловкий сдавленный смешок, делая вид, что все понял.

– Д-да. Все верно, – пробормотал юноша, хотя на деле не понял ровным счетом ничего.

Позже, когда слова Леоны были переведены, Тейн с горечью осознал ее вопрос. Рассказывая свою историю, он намеренно опустил одну ключевую деталь – что именно он стал тем Избранным и что осколок сердца Цра́лхела теперь жил в его груди, а не в дереве посоха.

Губы дрогнули в беззвучном проклятии. Врать он не умел. Лицо всегда предавало его, а голос срывался на фальшивые ноты. Но признаться в том, что судьба всего мира теперь зависит и от него? Это было невозможно.

– Спасибо, – тихо бросил он Ру́вику, когда Леона отвернулась.

Фамильяр лишь фыркнул. Иногда ложь во спасение не предательство, а необходимость. И пока осколок был в безопасности, скрытый в его теле, эта тайна оставалась их щитом.

Тейн сжал посох, чувствуя под пальцами лишь холодное дерево. Истинная тяжесть пульсировала глубже – за грудной костью, – напоминая, что он несет в себе не просто силу, а бомбу, которая может спасти или уничтожить все вокруг.

– Скажи, а далеко отсюда твоя деревня? – спросил заклинатель.

Ру́вик, недовольно закряхтев, перевел вопрос. Усталость от постоянного посредничества была написана на всей его круглой мордашке.

– В нескольких днях езды, если на машине, – ответила Леона.

Тейн кивнул, его лицо выражало решимость, смешанную с вежливой неуверенностью.

– Не хотелось бы стеснять тебя и дальше, поэтому мне нужно отправиться к нему как можно скорее. У тебя, случаем, нет карты, по которой я смог бы добраться в твою деревню?

Он сделал паузу, пока Ру́вик, с еще более театральным вздохом, переводил его просьбу. Тейн терпеливо ждал, но его пальцы слегка постукивали по древку посоха – верный признак нетерпения.

Молчание Леоны заставило Тейна немного напрячься. Казалось, будто девушка о чем-то очень тщательно размышляла. Юноша не торопил ее с ответом. Нервно заерзав на стуле, заклинатель отвел взгляд в сторону. Его внимание привлекли маленькие портреты в рамках, что стояли на комоде около стены. Юный Хранитель хотел подойти к ним ближе и рассмотреть, но тут он наконец услышал ответ, который на секунду заставил его опешить:

– Я отвезу тебя.

Тейн замер, не веря своим ушам. Он повернулся к Леоне, широко раскрыв глаза.

– Но… – Он попытался возразить, но слова застряли в горле.

Он собирался сказать, что не может подвергать ее опасности, что его путь полон рисков, о которых она даже не подозревает. Вряд ли его исчезновение из Эльгра́ссии пройдет бесследно. Ха́ос точно что-то предпримет.

Опять. Опять она, не колеблясь, бросается ему на помощь, а он… Он стоял, бесполезный, как ребенок, неспособный даже толком объясниться без помощи своего фамильяра. В Эльгра́сии он был Ла́йбриком. Хранителем. Тем, к кому обращались за защитой, помощью, советом. А здесь…

Здесь он был обузой. Странным юношей с сумасшедшими историями, который лишь приносил в ее размеренную жизнь хаос и опасность.

«Я должен что-то сделать. Отплатить. Защитить ее», – пронеслось в голове.

Ру́вик, словно уловив его мрачные мысли, ткнулся в щеку и тихо проскрипел на их языке:

– Перестань грызть себя. Она видит больше, чем ты думаешь. Ее решение – ее выбор.

Слова жгли, как раскаленное железо. Они были логичны. Они были верны. И от этого становилось только невыносимее.

Он стоял здесь, беспомощный и немой, как дитя. Его сила, его магия, его титулы – все это оказалось прахом в этом чужом мире. Он не мог даже сказать ей «спасибо» так, чтобы она поняла. Каждое ее действие, каждый жест помощи – это был нож, вонзавшийся в его самолюбие. Не потому, что она хотела ранить. А потому, что он не мог ответить тем же.

«Что ты можешь предложить?» – язвительно спрашивал внутренний голос.

«Рассказы о Богах, которые для нее – сказки? Показные вспышки магии, что гаснут, едва родившись? Свою готовность умереть? Это все, что у тебя осталось?»

Готовность к гибели – это жалкая валюта для того, кто принимает такое решение. Он чувствовал под ребрами тупой, живой жар осколка – наследие, которое должно было сделать его Великим. Сейчас оно казалось лишь клеймом, отметиной бесполезного избранничества.

И самый горький парадокс: чтобы защитить мир, ему нужно было найти того, кто научит его не быть обузой. И для этого вести ее в самую сердцевину опасности.

Его пальцы сжались в бессильных кулаках. В горле стоял ком. Не от страха. От стыда.

Он поклялся себе в ту же секунду: если хоть одна тень, хоть одна угроза коснется ее – он станет стеной. Плотью, кровью, костьми. Даже если это будет последнее, что он сможет для нее сделать.