Альбина Нури
Тьма внутри
Сборник рассказов

Подарок для Леночки

Самый лучший подарок внучке на день рождения принес, как ни странно, дедушка Петя, отец Никиты, к которому в семье относились снисходительно.

После смерти жены, матери Никиты, он с головой ушел в свое хобби, приговаривая, что на пенсии, имеет право. Конечно, это лучше, чем пить или, к примеру, в казино проигрывать, но все же, когда пожилой человек, которому скоро семьдесят три, бегает по полям да лесам в поисках сокровищ, выглядит такое увлечение странно.

Деду Пете это занятие и раньше нравилось, но жена сдерживала его порывы, не давала денег на металлоискатель, не отпускала в дальние поездки. Однако уже три года как останавливать пенсионера было некому, и он то и дело пропадал в походах, откуда привозил, как говорили Никита и его жена Лиза, горы мусора.

Искатель радовался каждой находке, как ребенок, тащил в дом все подряд, от стертых монет, сломанных часов и позеленевших от времени портсигаров до посуды и старых лопат. Что-то сдавал в пункты приема металлолома, что-то относил в местный краеведческий музей, но большую часть оставлял себе.

Небольшой дом деда Пети был завален его находками, о которых он мог рассказывать часами: что и где нашел, когда и при каких обстоятельствах.

На одиннадцатилетие внучки он явился, сияя загадочной улыбкой, с порога заявив, что преподнесет подарок, о котором она и мечтать не могла. Никита и Лиза переглянулись за его спиной, понимая друг друга без слов. Не иначе как ржавый поднос или шкатулку притащил. Или серебряную ложку, как в прошлом году. И ведь выкинуть нельзя, неудобно, придется хранить.

Однако дед в самом деле удивил.

В гостях, кроме него, были родители и сестра Лизы с мужем и маленьким сынишкой. А после Леночке предстояло пойти на праздник в кафе, где ее и подружек ждали пирожные, мороженое, лимонад и аниматоры с конкурсами.

Дед Петя с торжественным видом поднялся из-за стола, сунул руку за пазуху и достал большой синий бархатный футляр.

– Носи на радость! – произнес он, протягивая Леночке нарядную коробку.

Та открыла и ахнула: внутри лежали золотые серьги в форме звездочек и толстая витая золотая цепочка с подвеской-звездой.

– Какие красивые! – вскричала Леночка.

Дед улыбался во весь рот; Никита, Лиза и все остальные сначала замерли от потрясения, а потом стали по очереди разглядывать прекрасные украшения.

– Но как же, пап, – запинаясь, проговорил Никита, – это же дорого.

– Для Леночки ничего не жалко, – с неуместным пафосом провозгласил дед и принялся объяснять, откуда взялась возможность дарить такие подарки.

Как выяснилось, он находил золотые украшения, чаще сломанные, собирал, копил, а недавно, найдя сразу несколько в одном месте, собрал находки, отнес в мастерскую, где из золотого лома изготовили эту прелесть.

– Они чаще просто скупают на лом, а ты выбираешь из того, что у них в наличии имеется, но я сразу сказал: мне так не надо! Возьмите, говорю, золото, сделайте по моему желанию звездный комплект. Для моей маленькой звездочки. Пусть носит и всегда сверкает ярче всех!

Дед Петя погладил Леночку по голове. Его слова прозвучали как тост, и гости подняли бокалы.

Вечером, когда все разошлись, мама и папа убирали со стола, а Леночка сидела в углу, надувшись, чуть не плача. Она была послушной девочкой, редко капризничала и спорила с родителями.

«Мы все можем ей объяснить, она истерики не устраивает», – с гордостью говорил Никита, и это была правда.

Сейчас Лиза и Никита объясняли дочери, почему нельзя носить золотой комплект.

– Леночка, это очень дорогие вещи. Сережки, цепочка, подвеска тяжелые, золота много. Подрастешь – станешь носить. А пока пусть полежат в футляре.

В итоге ребенка удалось уговорить. С той поры футляр стоял на полке, за стеклом. Леночке нравилось подходить, брать его в руки, открывать и любоваться своим богатством.

А спустя примерно неделю, когда впервые случилось то, страшное, про дедов подарок и думать забыли: появились другие заботы.

Леночка, которая обычно всю ночь спала крепко, не просыпаясь ни воды попить, ни в туалет сходить, внезапно пробудилась среди ночи. Посмотрела на светящиеся стрелки часов – два десять. Можно еще спать и спать.

В комнате было не совсем темно: фонари за окном, огромная светящаяся вывеска на одном из домов рассеивали мрак. Даже если шторы задернуть, видно все, что в комнате, но Леночка не любила их закрывать.

Словом, сплошной чернильной тьмы не было, поэтому девочка отлично видела старую женщину, которая пришла навестить ее этой ночью.

У нее были черные зубы и бледное, рыхлое лицо. В спутанных седых волосах копошились черви, на лице цвели трупные пятна. Старуха была мертвая – это сразу понятно. А еще она была ведьма, самая настоящая, Леночка и сама не понимала, откуда ей это известно, но знала, что не ошибается.

Мертвая ведьма неподвижно стояла в дальнем углу спальни, возле двери, и в упор смотрела на девочку. Губы ее шевелились – наверное, она шептала заклинания, может, в эту самую минуту проклиная Леночку!

Увидев ведьму, девочка сначала онемела от ужаса, а после завопила что есть мочи. Прибежали родители, зажгли свет. Мама прошла буквально в шаге от ведьмы, не заметив ее. Папа остался на пороге детской.

– Леночка, что такое? – бросилась к дочке Лиза.

– Ты чего кричишь? – сонно спросил Никита. – Всех соседей перебудишь.

– Она тут! – сдавленно проговорила Леночка, глядя на ведьму, которая никуда не делась, не растворилась в электрическом свете. Так и стояла, не сводя глаз с девочки. – Вы не видите?

Мама присела на кровать, папа зашел в комнату, стал оглядываться. Оба несколько раз смотрели прямо на то место, где стояла ведьма, не замечая ее.

– Пахнет противно, – поморщилась мама. – Гниловатый запах.

Папа подошел к окну, открыл, чтобы проветрить.

– Просто воздух немного затхлый.

Запах доказывал, что Леночке не кажется, что ведьма существует. Но ее видят лишь те, к кому она приходит. Ведьма пришла за Леночкой, поэтому мама с папой не замечают ее присутствия. Леночка обреченно прикрыла глаза. Ничто и никто ей не поможет.

Последующие ночи превратились в кошмар. Девочка боялась ложиться спать, отказывалась оставаться одна. Родители предлагали оставить ночник включенным, но это не могло помочь, ведь ведьма не страшилась света. Пару раз родители брали дочь к себе в кровать, но это оказалось бесполезно: девочка утверждала, что мертвая ведьма все равно приходит, стоит и смотрит.

– Она пришла за мной! Прогоните ее! Пусть она уйдет! – рыдала Леночка.

Ведьма являлась около полуночи и уходила примерно в четыре утра – делала шаг назад и растворялась в углу. Исчезала бесследно. Лишь тогда Леночка засыпала, вместе с нею проваливались в сон и измученные родители, а уже через два – три часа нужно было вставать по будильнику, собираться в школу и на работу.

Днем они хотели спать, раздражались и ссорились. Не было сил, на работе у Никиты и Лизы начались проблемы из-за постоянно допускаемых ошибок. Не лучше обстояли дела и у Леночки в школе. Она стала рассеянной, плохо усваивала материал, хватала двойки. Учителя недоумевали, классная руководительница названивала Лизе, спрашивала, что творится с ребенком.

– По-моему, у нашей дочери что-то с головой. Или с психикой, – произнес однажды Никита вслух то, о чем давно думала Лиза. – Ее истерики и фантазии про ведьму нельзя списать на слишком живое воображение.

Лиза тихо рыдала в платочек.

«Только бы не онкология», – думали несчастные родители, согласные уже, чтобы у Леночки обнаружили эпилепсию или психическое расстройство.

Начались походы по больницам: сдача анализов, обследования, консультации у лучших специалистов. Жизнь стала адом, Лиза похудела на пять килограммов за десять дней, и впервые это ее не радовало, она вообще ничего не заметила. Днем они были в больницах и медицинских центрах, а ночи проводили без сна, вдобавок каждый раз ожидая диагноза, готовя себя к приговору врачей.

Однако доктора ничего опасного в состоянии Леночки не нашли. Вердикт всех специалистов был одинаковым: никаких отклонений, здоровый ребенок. Физиологических причин для галлюцинаций нет. Психиатр, правда, был впечатлен тем, как подробно, точно, не путаясь, как говорится, в показаниях, описывает Леночка мертвую ведьму, которая является ночь за ночью. Но чем помочь, не знал, лишь щедро сыпал медицинскими терминами.

Мама и сестра Лизы заговорили про сглаз, порчу и прочие ненаучные вещи. Верь или не верь, а бывает такое, рассуждали они, приводя десятки пугающе похожих примеров.

– Мне что, по бабкам ребенка таскать? – вскипал Никита, который по образованию был химиком и верить в то, что Лизе, гуманитарию, казалось все более вероятным, отказывался.

– Зачем сразу к бабкам? Мама говорит, можно сначала в церковь.

На церковь Никита кое-как согласился, и они запланировали поход в ближайшую субботу. Однако идти никуда не пришлось, поскольку кошмар прекратился столь же неожиданно, как и начался.

Ночь с пятницы на субботу прошла примерно так, как и всегда, под утро все уснули. В девять часов, когда Никита и Лиза собирались будить Леночку и вести в храм, она неожиданно возникла в дверях кухни и произнесла:

– Не нужно мне в церковь. Все теперь будет хорошо. Спать я буду нормально. И вы тоже. Обещаю, больше никаких ночных кошмаров.

Родители стояли и слушали дочь, раскрыв рты.

– Вы были правы, никакой ведьмы нет.

– Слава богу! – воскликнула Лиза.

– Это бабушка, – продолжила Леночка, не обратив внимания на возглас, – и она вовсе не злая, она хотела мне добра, только я не знала. А теперь знаю.

Прозвучало это странно: получается, ведьма из сознания Леночки никуда не исчезла, просто превратилась почему-то в добрую бабушку. Но говорила девочка спокойно, держалась уверенно, улыбалась широко и вообще была похожа на себя прежнюю, так что родители были счастливы.

Так счастливы, что не сразу заметили на Леночке золотой комплект. Она сама сказала им об этом.

– Кстати, мам. Это мои сережки и цепочка, кулон тоже мой, – проговорила девочка. – Я хочу их носить. Сейчас.

Потрясенные Лиза и Никита не стали с ней спорить, тем более что все было так, как и обещала дочь: крики, разговоры про ведьму, ночные бдения прекратились, сон наладился и у Леночки, и у родителей. Семья отлично высыпалась, постепенно все успокоились, Никита и Лиза старались забыть о непонятной черной полосе. А что украшения Леночка носит – ну что ж, у многих девочек и сережки, и все прочее.

Леночка снова стала хорошо учиться. Даже, если честно, намного лучше, чем прежде. Она всегда неплохо успевала по гуманитарным предметам, а вот с математикой было хуже, четверки ей ставили больше за хорошее поведение и старательность.

Теперь ситуация изменилась. Леночка блистала по всем предметам без исключения, заткнув за пояс признанных отличников. Контрольные работы щелкала как орешки, сочинения и диктанты писала без единой ошибки. Учителя поначалу думали, списывает, но и у доски Леночка отвечала без запинки, лучше всех в классе. Оставалось лишь дивиться глубине и широте ее познаний.

С одноклассниками отношения тоже стали другими. Раньше Леночка была середнячком, серой мышкой, в лидеры не выбивалась, внимания к себе не привлекала. Теперь же стала настоящей звездой: все ей в рот заглядывали, авторитет среди ровесников рос. Она остроумно шутила, умела не по-детски едко высмеять того, кто пытался ее обидеть. Одним помогала, другим давала отпор, словно зная, откуда ей нанесут удар, и упреждая его.

Поразительно, но и внешне Леночка стала ярче и будто в одночасье повзрослела. Глядя на девочку, изящно причесанную, с ровной осанкой и милой улыбкой, люди думали, какая красивая девушка из нее вырастет.

В то же время в Леночке появился некий холодок. Люди подспудно понимали это, смутно сознавая, что им неловко в ее присутствии, а вот Лиза и Никита стали ощущать все острее.

В Леночке чувствовалась отчужденность. Она все делала правильно и аккуратно, отлично училась, прекрасно себя вела, но словно бы отгородилась от родителей высоким забором. Вежливо отвечала на вопросы, улыбалась, помогала маме по дому, но мыслями была далеко. От прежней доверчивости, смешливости, некоторой рассеянности, порой неряшливости ничего не осталось. Перед ними был идеальный робот с ледяной улыбкой и оценивающим взглядом.

Но между собой супруги таких вещей не обсуждали, потому что это выглядело как придирка, буря в стакане воды. Надоела тихая жизнь, не о чем беспокоиться, что ли? Больше нравилось, как дочь изводила разговорами о ведьме и ночными кошмарами?

Но месяца через два пришлось все же обсудить – шепотом, за закрытыми дверями. Дело в том, что Лиза нашла у дочери странные записи. В субботу, когда Леночка была в школе, Лиза прибиралась в ее комнате, нашла в одном из ящиков стола тетрадки и прибежала показать мужу.

– Это точно Леночка пишет?

– Кто еще! Лучше скажи, что это за язык? Завитушки, загогулины, буквы непонятные. Я таких и не видела сроду.

– Может, она навыдумывала?

– Ага, как же! Сам посмотри, это выглядит как цельный, осмысленный текст, не абракадабра. Абзацы, переносы.

Супруги, склонившись, рассматривали тексты и рисунки, которых тоже было много. Леночка прежде не умела так здорово рисовать – удивительные образы, четкие линии, твердая рука. Изображала разное: непонятные символы и знаки, зверей, птиц, насекомых; чудных, порой отвратительных тварей; красивые кубки, ожерелья и перстни, ночной лес и светящиеся между деревьев глаза, солнце, садившееся в море крови.

На многих рисунках были люди. Старуха. Молодая красивая женщина. Профиль мужчины.

Никита и Лиза судили и рядили, что это значит, а потом решили убрать записи на место и при случае побеседовать с дочкой. Случай представился немедленно. Вернувшись из школы, Леночка с порога заявила:

– Не смейте больше трогать мои вещи. Пожалеете.

– Но что это…

– Не ваше дело. Не лезьте в мои дела, ясно вам?

Это был шок. Лиза чуть не заплакала: никогда прежде дочь не говорила с ней в подобном тоне. Никита рассвирепел, накричал, наказал девочку, велев не выходить из комнаты, лишив ужина. Наказание Леночка пережила легко, а разговора по душам не получилось.

Дальше – больше. И хуже. Дошло до того, что Лиза стала побаиваться Леночку. Ее острого, насмешливого взгляда, колкого языка. Больше всего пугали мысли о том, что и зачем дочь часами пишет и рисует в своих тетрадях.

А еще страшило то, что она стала произносить.

Как-то вечером, погасив в детской свет, Никита и Лиза услышали доносящийся оттуда голос. То был голос Леночки, только повзрослевшей: так он, наверное, будет звучать через несколько лет. Этим новым голосом девочка произносила непонятные слова на чужом языке, в диковатом ритме. Протяжные, напевные, горловые звуки, от которых начинала кружиться голова, то становились тише, то звучали громче, и супруги чувствовали слабость вкупе с напряжением и страхом.

Никита открыл дверь комнаты дочери, и, как он после сказал жене, ему почудилась темная тень, скользнувшая возле окна.

– Чем ты занимаешься? Почему не спишь?

– Играю. Скоро лягу, папочка. Прости, что побеспокоила вас.

Что тут ответишь? Никита ничего и не сказал. Прикрыл дверь, вышел с колотящимся сердцем. Он был уверен: черная тень ему не померещилась. Та, кого Леночка называла то ведьмой, то бабушкой, существовала, была в ту минуту в детской.

С той поры вечерами Никита с Лизой то и дело слышали бормотания, песнопения. Никита ловил себя на мысли, что старается пореже бывать дома, ищет предлог задержаться на работе. Лиза нервничала все сильнее и однажды сорвалась из-за того, что дочь отказывалась прибираться в своей комнате, вместо этого снова рисуя и напевая под нос непонятные слова.

Они были на кухне, Лиза налила на сковородку масло, собираясь жарить котлеты.

– Немедленно делай, что велено! Или… Или я заставлю тебя снять украшения и запрещу носить! – выкрикнула Лиза.

Дальше произошло страшное. Леночка сузила глаза и прошептала что-то. Губы ее шевелились, как гадюки. Изо рта доносилось змеиное шипение. А потом масло на сковороде вскипело и полыхнуло пламенем. Лиза едва успела отшатнуться, миг – и кипящее масло обожгло бы ее. Она отскочила, но немного все же попало на кожу, женщина закричала от ужаса и боли.

Леночка развернулась и вышла из кухни.

Позже она подошла к перепуганной, плачущей матери, погладила ее по волосам и невозмутимо произнесла:

– Больше не угрожай мне, мамочка. Бабушке это не нравится. А золото – мое.

Лиза долго не могла прийти в себя, Никита попытался уверить ее, что это было совпадением, и они крупно поссорились.

Между тем Леночка приобретала все больше власти над людьми. Не только родители, но и учителя, и одноклассники не смели спорить с нею. А после одного случая стали откровенно бояться; слухи и домыслы множились и росли.

Неподалеку от школы, за пустырем, стояло несколько полуразрушенных домов, предназначенных под снос. Детям не разрешалось туда ходить: место считалось обиталищем алкашей, хулиганов и бродячих собак. Однако это был короткий путь от новой застройки к школе, и иной раз дети срезали дорогу.

Решили как-то сделать это Леночка и две ее одноклассницы. Девочки шли первыми, Леночка немного отстала от них. Поэтому и вышло так, что стая окружила двух девочек, а Леночка подошла позже.

Псы, преданные людьми, когда-то были чьими-то домашними любимцами. Но хозяева, некогда жившие в старых домах, давно переехали и не пожелали забрать с собой в новую жизнь Шариков и Тузиков. Безжалостно выброшенные на улицу, вечно голодные, озлобившиеся, они плодились, добывали пропитание и ненавидели людей.

Собаки не заходились лаем, а обходили жертв со всех сторон в полной тишине. Девочки прижались друг к другу. Одна плакала, вторая попыталась отогнать стоявшего ближе остальных пса. Это словно послужило командой, и стая бросилась вперед.

Наверняка дело кончилось бы трагедией, не появись Леночка. Она вела себя абсолютно спокойно, не выказывая ни малейших признаков страха. Стоило собакам ее увидеть, они оставили жертв в покое, все как одна повернулись к Леночке. Чем ближе она подходила, тем сильнее становился их ужас. Собаки приникли к земле, самые грозные и крупные были похожи на испуганных щенков. Припав брюхом к земле, прижав уши к голове, животные жалобно скулили, стараясь отползти от приближающейся девочки.

– Чего расхныкались? – насмешливо обратилась к подружкам Леночка. – Идемте, ничего они вам не сделают.

И прошла мимо, не останавливаясь.

Леночка была права, собаки никого из них больше не тронули. Но история, вроде бы хорошо закончившаяся, произвела неожиданный эффект. Передаваемый из уст в уста рассказ обрастал все новыми подробностями.

Других девочек успели покусать (пусть раны, к счастью, были не очень серьезными), на Леночке же не было ни царапины. А ее сверхъестественное спокойствие? А то, как стая бродячих собак испугалась ее появления? Все это изумляло, пугало, шокировало.

На Леночку и ее родителей косились, оглядывались. Их обсуждали, о них перешептывались. Терпение Лизы и Никиты лопнуло. Нелегко признаться себе, что с твоим ребенком происходит неладное, что он становится чужим и опасным, но можно сколько угодно прятать голову в песок, а в итоге придется взглянуть правде в глаза. Вот и им пришлось.

– Дальше только хуже будет, надо что-то делать, – решительно сказал Никита.

Лиза была с ним согласна.

– Заметил, когда это началось? – спросила она.

Никита, конечно, заметил: дочь начала меняться сразу после того, как прекратились ее ночные кошмары. А кошмары, в свою очередь, начались вскоре после дня рождения.

– Уверена, дело в подарке твоего папаши! Для нее сережки дороже нас с тобой!

Лиза была права, но Никиту покоробило слово «папаша».

– Отец ведь не хотел ничего плохого.

– Хотел или нет, а тащит домой всякую дрянь. И ладно бы к себе тащил, так еще и к нам! А мы теперь мучайся!

Они чудом не поссорились, но сумели удержаться и отправились к деду Пете, в его захламленный, похожий на склад краеведческого музея дом.

– Отец, где ты взял золото, из которого изготовили украшения?

– В разных местах, не в один же день, я говорил.

– Ты сказал, большую часть нашел в одном месте. Что за место?

– Деревня одна.

Дед Петя не знал подробностей о деревне, но обещал выяснить, у него были знакомые в городских музеях, архивах и библиотеках. Через день он позвонил и запинающимся голосом рассказал сыну, что, кажется, золото было ведьмино.

– Деревня выгорела давно, в послевоенные годы. Или довоенные.

– А может, и до революции, – перебил Никита, – пап, давай к делу.

– Так я и… Считалось, в деревне жила ведьма. Очень сильная, страшная, люди ее боялись, в какой-то момент решили извести. По другой версии, ведьма умерла сама, велела к дому ее не приближаться, а жители не послушались и разграбили его. Так или иначе, а в результате вся деревня в одну ночь вспыхнула, много народу погибло, сгорели заживо в домах. После пожара те, кто уцелели, жить там не стали, деревня считается проклятой, ее стороной обходят, несмотря на слухи, что в остове ведьминого доме клад спрятан. Но это антинаучная чушь и…

Никита слушать не стал.

– Надо срочно снять с нее эту дрянь. В золоте все дело, – сказал он жене.

Лиза тоже так думала.

Решили сделать это быстро, не тянуть. Тем же вечером Лиза подмешала дочери в ужин снотворное: по доброй воле девочка расстаться с украшениями откажется. Доза была большая, глаза Леночки стали слипаться, она сказала, что хочет пойти к себе и лечь в кровать.

Когда Лиза и Никита, крадучись, вошли в детскую спустя несколько минут, девочка крепко спала, лежа на спине. Горел ночник, и это облегчало задачу. Супруги переглянулись, и Никита склонился над кроватью, протянул руку к дочери, чтобы снять сережку.

В этот миг Леночка резко открыла ничуть не заспанные глаза. Взгляд был ясный и злой. Такой злобы родители в своей девочке и не подозревали.

Одновременно с этим в большой комнате раздался грохот (как позже выяснилось, каким-то образом сорвался с кронштейна и разбился телевизор). Дверь в комнату захлопнулась, и Никита с Лизой почувствовали себя зверьками, угодившими в ловушку.

– Никак не успокоитесь, да? – сквозь зубы произнесла Леночка.

– Послушай, мы всего лишь… – начал Никита, всеми силами стараясь не показать своего потрясения.

– Нет, это вы меня послушайте. Я скажу один раз и больше повторять не стану. У нас с вами есть два варианта. Первый – хороший. Все останется, как всегда: буду учиться лучше всех, никаких проблем с поведением и всем прочим. Идеальный, золотой ребенок. Вы оставляете меня в покое, не мешаете делать то, что я хочу. Тогда все будет отлично, спокойно и для вас – сплошные плюсы. Ты, папочка, о повышении мечтаешь, машину хочешь новую? Будут тебе и машина, и повышение, Олег Дмитриев опозорится, тебя поставят, не его. Мамуль, тебе на работе зарплату прибавят, а Орлова, которая все нервы вымотала, скоро уволится.

Лиза и Никита замерли с открытыми ртами, не понимая, откуда дочь все это знает. И уже не очень-то желая понимать.

– Но есть и второй вариант. Вы упорно лезете ко мне, задаете вопросы, запрещаете – и начинаете болеть, страдать, до развода дойдет. А с силой моей все равно ничего сделать не сможете. Она теперь при мне навсегда, и давно уже не в золоте дело. Так что? Какой вариант выбираете?

Никита и Лиза попятились, держа друг друга за руки, как малые дети, столкнувшиеся с неведомым чудовищем.

– Мне нужно знать! Говорите сейчас же.

Услышав ответ, произнесенный дрожащими голосами, Леночка улыбнулась и повернулась на бочок, подложив ладошки под щечку.

– Вот и славно. Мам, пап, я люблю вас. Заживем теперь!

Дверь открылась сама собой, выпуская Никиту и Лизу из детской, и тихонько закрылась за ними с мягким щелчком.

Деревенька

– Муторно на душе, домой хочется. – сказал Дима. – Зря мы туда попёрлись.

Он сделал глоток минералки и приоткрыл окно в машине. Жара, кондиционер не работает, есть охота, вода в бутылке теплая, как моча… Нет в жизни счастья.

Костя закатил глаза, покачал головой, мол, решили же, чего начинаешь.

Дима и Костя работали менеджерами. Этим звучным словом нынче кого только не называют, поэтому после того, как произнесешь название профессии, приходится пояснять, чем конкретно зарабатываешь на хлеб. В случае с Димой и Костей это была работа в компании Интернет провайдера: парни выезжали на объекты, рассказывали потенциальным пользователям услуг, почему им стоит провести Интернет данной компании, устанавливали оборудование и так далее.

Компания активно росла и расширялась. В последние недели Дима, Костя и их коллеги разъезжали по деревням и поселкам, выясняя, сколько народу готово подключиться к сети.

Список населенных пунктов был внушительный, но, хвала богам, уже подошел к концу. Дима и Костя полагали, что побывали в последнем пункте назначения – деревне Осиново, однако в разговорах с жителями внезапно выяснилось, что не так далеко, километрах в пятнадцати, есть еще одна деревня – Петровка.

В графике ее не было, на карте оператора – тоже. Дима запросто выбросил бы Петровку из головы, но не таков был Костя.

– Давай заедем, посмотрим, что к чему. Мы же рядом, буквально в двух шагах!

Дело шло к вечеру, и Дима уже предвкушал, как приедет домой, закажет пиццу, выпьет холодного пива, завалится на диван, отдохнет, фильм какой-нибудь глянет.

– Ага, бешеной собаке семь верст не крюк, – проворчал он, твердо зная, что спорить с Костей, уговаривать его бесполезно. Костя твердо вознамерился сделать карьеру, рассматривая нынешние обязанности как трамплин. – Думаешь, в Петровке этой все поголовно спят и видят, как бы им Интернет подключили? Найдешь новую, неизвестную локацию, кучу клиентов приведешь – и тебя повысят?

Костя фыркнул.

– А как еще, по-твоему, пробиться можно? Сидеть на попе ровно и ничего не делать?

– Спорим, там живут две с половиной старухи, которым твой Интернет нафиг не нужен, – не успокаивался Дима. – Прокатимся в эту дыру, как дураки, вымотаемся, а все без толку и…

– Нет, в Петровке полно народу, – произнес голос позади их.

Парни обернулись. Они стояли возле машины, выйдя из местного магазина: заехали купить воды, орешков, чипсов. Нормально поужинать получится только в городе, а пока не помирать же с голоду. Ассортимент не особо радовал, но уж не до жиру.

Мужичонка, который влез в их разговор, был маленький и сухой, с лицом, покрытым сеткой морщин, и совершенно лысой головой. За его спиной маячила женщина в пестром платье без рукавов. Тоже, судя по всему, имела мнение по этому поводу и желала высказаться.

– Добрый день еще раз, мы с вами уже встречались и говорили сегодня, – дружелюбно улыбнулся мужику Костя, и Дима не удивился бы, если коллега запомнил его имя. – Нам про Петровку ваши соседи сказали, и мы думаем заехать, осмотреться.

– Ничего не решили еще вообще-то, – заметил Дима, но его слова не были услышаны.

– Осмотреться! – Мужик смачно сплюнул. – Нечего там делать! Место нехорошее. От таких подальше надо, если голова на плечах есть.

Развернулся и ушел. Вот те на! Но Костю таким не остановить.

– А вы не знаете, почему он так считает? – обратился Костя к женщине.

Та с готовностью подошла ближе.

– У Семена характер тот еще, вечно ляпнет, – сказала она. – Но тут прав он, ребятки. Кто вам про Петровку сказал? – И, не дожидаясь ответа: – Мы просто про нее вообще не говорим.

– Почему? Что не так с деревней? – удивился Костя.

Женщина поджала губы.

– Много чего. Чащи непроходимые, болота в той стороне. Дорог нету нормальных. Чего вам там? Садитесь в машину свою и марш домой.

– Погодите, но как же…

– Некогда мне. Сказано – домой езжайте.

И тоже пошла прочь.

– Костя, давай-ка послушаем местных, – предпринял новую попытку Дима, но Костя, как говорится, удила закусил. Если его чем и можно было зацепить сильнее карьерных перспектив, так тайной, загадкой.

– Простите, можно вас спросить? – не слушая приятеля, обратился Костя к проходившей мимо женщине, довольно молодой и симпатичной. – Мы с коллегой заходили к вам сегодня, помните? – Женщина подтвердила, что помнит. – Теперь мы должны в Петровку ехать, а односельчане ваши отговаривают нас. Не знаете, там вправду плохие дорогие?

Женщина с сомнением оглядела Костю, точно решая, говорить ли правду.

– Дорога туда ведет нормальная, не хуже других. Петровка в низине находится. Асфальта у нас нигде нет, но проехать можно. Только не нужно. Народ там дурной. Странные, нелюдимые. Ни с кем не общаются. Замкнутые.

Парни переглянулись. В городе никто ни с кем не общается, даже соседей по лестничной клетке не всегда знаешь. Этим их не удивить.

– Необщительность – это не порок, – хохотнул Костя.

– А ничего смешного, – резко ответила женщина. Лицо ее исказил страх, граничащий с неприязнью, отчего она враз постарела и подурнела. – Бывало, люди пропадали, грибники всякие. Забредают и не возвращаются. Наши знают: петровские постарались, от них чернота идет. Только ничего же не докажешь, никого не находили ни разу, ни живого, ни мертвого.

Это было совсем уж похоже на бред: угрюмые люди, пропавшие грибники.

– Может, в Петровке раскольники? – брякнул Дима, хотя понятия не имел, как те должны себя вести.

– Или сектанты, – подхватил Костя.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала женщина. – И вам не советую лезть.

Больше ничего полезного не поведала, как ни пытался Костя расспросить. Парни забрались в салон машины. Димина футболка моментально стала влажной: зной был удушливый, тяжелый, как ватное одеяло.

Костя завел двигатель.

– Только не говори, что мы все-таки в Петровку, – безнадежно сказал Дима.

– А куда еще? Ты чего – испугался?

Дима подумал и решил, что ему и самому любопытно посмотреть, что за чудики живут в Петровке, почему их недолюбливают. Поэтому возражать он не стал, согласился поехать и взглянуть. Только теперь, когда Петровка уже, наверное, близко, подкатило неприятное, тревожное чувство.

Ехали они дольше, чем думали. Дорога становилась все хуже, да и расстояние явно не пятнадцать километров, а гораздо больше. Если Костя и пожалел тоже, что они потащились в Петровку, ни за что не признается.

– Быстренько глянем, что и как, и обратно, – сказал он, впрочем, чуть виновато. – По дворам ходить не станем, нет времени; внешне, по тому, какие дома, прикинем платежеспособность местного населения. В сельсовете поговорим, спросим – и все.

– Если еще кто-то работает, – вздохнул Дима, – шестой час, домой могли уйти.

– Брось! Значит, спросим, кто у них рулит, зайдем к нему или к ней домой. Сразу понятно будет, как народ настроен.

Костя говорил и говорил, убеждая Диму, что не свалял дурака, уговорив его поехать в Петровку, но Дима не слушал. Тревожное чувство росло и ширилось, хотя непонятно, что именно не так. Проселочная дорога, лес по обе стороны, солнце, припавшее к горизонту, как кошка перед прыжком, – что во всем этом особенного?

Но беспокойство разливалось в воздухе, мешало думать, не давало вдохнуть полной грудью. Погуглить бы, узнать, что за деревня, в Интернете есть информация обо всем! Но не получится. Ни Интернета, ни сотовой связи нет, и в этом как раз ничего необычного. Глухомань. Будет новая вышка – появится и связь.

Лес расступился, дорога пошла вниз. Наклон не резкий, но ощутимый. Вспомнились слова о том, что Петровка лежит в низине. И болота где-то за деревьями, наверное. При мысли о стоячей, мертвой воде стало совсем тошно. Дима хотел решительно сказать, дескать, давай-ка найдем подходящее место, развернемся и дернем отсюда от греха подальше, но не успел.

– Приехали! Петровка! – воскликнул Костя.

Теперь уж какой смысл уезжать – добрались.

Петровка была большая, вроде даже больше почти всех деревень, которые они объехали. Дома хорошие, добротные, крепкие. Если платежеспособность можно оценить по этому критерию, то в Петровке жили не самые бедные люди, услуги связи и быстрого Интернета оплатить точно сумеют.

Они медленно ехали по улице. Редкие прохожие провожали их взглядами. Люди во дворах и огородах, увидев машину, пристально смотрели на нее. Никто не улыбался, не махал приветственно, но, с другой стороны, где кто так делал? С чего бы приветствовать незнакомцев?

– Деревня как деревня, – произнес Костя, и Дима уловил неуверенность, сомнение в его голосе.

«Врешь, – подумал он, – тебе тоже не по себе!»

Что-то настораживало, и Дима вертел головой по сторонам, пытаясь найти источник тревоги, понять, что его заботит.

– Мне здесь не нравится, – сказал он.

– Хорош! Нас с тобой попросту накрутили, вот и мерещится…

Он не закончил фразу. Дима перебил, до него внезапно дошло:

– Все пожухшее, видишь? – Он хотел сказать «мертвое», но понял, что не хочет произносить это слово вслух. – Многие деревья голые стоят, без листьев. Кусты, трава – желтые. А ведь рано еще, начало августа, всюду зелень.

– Возможно, из-за болот? – высказал предположение Костя, пытаясь быть рассудительным. – Они так влияют?

– Чушь собачья, – рявкнул Дима. – Кстати, о собаках! Они не лают, не бегут за машиной, не лезут под колеса, смотри, валяются на земле, как дохлые!

Возразить на это было нечего, Костя промолчал. Других животных видно не было, хотя что за деревня без кур, коз или другой живности? Местные жители медленно подходили к заборам и с одинаково непроницаемым выражением на бледных лицах смотрели на машину.

– Деревенские правы были: странные в Петровке люди, похожи на зомби из ужастиков.

Костя деланно засмеялся, но от этого стало только хуже.

– Валим отсюда, – решительно проговорил Дима. – Я тут не останусь. Говорить ни с кем не буду.

Костя открыл рот, чтобы по привычке возразить, покосился на приятеля и промолчал. Улица закончилась чем-то вроде площади – большого круглого пятачка, в центре которого высилось непонятное: круг, выложенный гладкими белыми камнями, а в круге – холм.

– Объезжай эту штуковину, разворачивайся вон там, – скомандовал Дима, и Костя хотел сделать это, однако дорогу им преградили.

Двое мужчин вышли, замахали руками, призывая остановиться. Не будешь же по людям ехать – пришлось притормозить.

– Здравствуйте, добрый вечер! – громко сказал тот, что был постарше. Раскольник или нет, подумалось Диме, но борода у него знатная, лопатой.

Парни вышли из машины.

– Какими судьбами к нам? Я Иван Матвеевич, председатель местного совета. А вот помощник мой, Максимом звать.

Мужчины пожали друг другу руки, Дима и Костя представились.

Вроде все нормально, пытался убедить себя Дима, мужики как мужики. Но почему кажется, будто улыбки у них голодные, волчьи, глаза бегают? А ладони у обоих мокрые, холодные – нервничают, что ли?

– Зачем к нам пожаловали? Какими судьбами?

Дима хотел сказать, что они случайно оказались в этих краях и сейчас уедут, но Костя выдал профессиональную улыбку, а следом – заготовку про внедрение новых технологий, развитие Интернета и сотовых сетей.

– Насколько я знаю, в настоящее время связь с внешним миром, если можно так выразиться, у вас плохая. Но…

– А нам и ни к чему связи-то эти, – выкрикнул женский голос.

Дима обернулся и увидал, что к площади стекаются люди. Это ему не понравилось, хотя он не мог внятно объяснить, что плохого в таком интересе.

Костя принял вызов, улыбнулся еще шире и, работая уже на более широкую публику, начал разглагольствовать о том, насколько улучшится деревенская жизнь, когда в нее войдут современные технологические новшества, когда появится возможность общаться со всем миром. Увлеченный своей речью, он не замечал, что ни председателю, ни его помощнику, ни всем прочим дела нет до этого, лица равнодушные, но вместе с тем нетерпеливые. И смотрят они на Костю напряженно, выжидательно, придвигаются ближе…

«Или мне только чудится?» – думал Дима.

– Раньше к нам такие ребята не заглядывали, – произнес Иван Матвеевич.

– И сегодня не заглянули бы, – радостно заявил Костя. – Представляете, вашей деревни нет в списках нашей компании! Но в Осиново нам сказали: есть еще деревня Петровка, вот мы и решили приехать. И не зря, верно?

– Не зря, – согласился Иван Матвеевич.

А у Димы в голове словно молния сверкнула: не стоило Косте этого говорить! Теперь местные знают: поездка внеплановая, начальство не в курсе, что Дима и Костя здесь. Да и никто не в курсе, связи-то нет, позвонить, сообщить ребята никому не могли. Чем это может обернуться, Дима додумать не успел. Увидел расширившееся Костины глаза – приятель уставился на что-то за Диминой спиной, а потом все потемнело и пропало. Удара, который свалил его с ног, Дима не почувствовал.

Когда пришел в себя, открыл глаза, была ночь. На небе перемигивались звезды, полная луна выкатилась из-за набежавшей тучки и расплескала вокруг серебристое свечение.

Дима обнаружил себя сидящим на земле со связанными руками и ногами. Спину подпирал столб, к которому его привязали. Он повернул голову, застонав от боли, – удар был сильный, и увидел сидящего рядом Костю. Его голова свесилась на грудь, он все еще был без сознания. Сидели парни на площади, в кругу, образованном белыми камнями, а перед ними был странный холм, по форме похожий…

Господи, как они сразу не сообразили! На могилу – вот на что!

Костя застонал, приходя в себя. Дима стал звать его, окликать по имени.

– Ну-ка не блажи, – строго сказали сзади.

– А и пускай поблажит напоследок, – хихикнула женщина, – все одно никто не услышит.

Дима задергался, засучил ногами, хотя понимал, что освободиться не получится. Привязали его крепко. Костя повернулся к нему, облизнул губы.

– Что такое? – спросил он.

– Местное гостеприимство, – язвительно отозвался Дима.

В эту минуту он ненавидел коллегу даже сильнее, чем уродов, которые связали их и явно готовились сделать что-то очень нехорошее. Ведь говорил же, нечего сюда лезть! И люди предупреждали!

– Нас будут искать, – громко сказал Костя. – Что вам от нас нужно?

Ему никто не ответил.

Площадь наполнялась людьми. Старые и молодые, мужчины и женщины, стекались они сюда и останавливались перед кругом. Дима заметил воткнутые в землю палки; спустя некоторое время стало понятно, что это факелы. Их зажгли, и на площади стало совсем светло. Можно было без труда разглядеть лица жителей Петровки: теперь не было на них ни апатии, как в момент, когда Дима и Костя приехали, ни напряжения и нетерпения, как тогда, когда Костя произносил свои речи. Теперь Дима видел, что всеми владеет одинаковый восторг, смешанный с предвкушением.

– Они что, сожрать нас хотят? Зажарить и съесть? – выпалил Дима и, не в силах сдержаться, заорал: – Пошли, вы… Людоеды поганые!

Его ударили, голова взорвалась болью, но сознания Дима не потерял, хотя лучше бы ему не видеть того, что случилось дальше.

– Не трогайте его! – вопил Костя. – Отойдите!

Никто не слушал. Слова и крики заглушило пение. Из толпы выдвинулся Иван Матвеевич, рядом с ним стоял помощник Максим. Оба принялись громко, нараспев произносить странные слова на непонятном языке. Деревенские жители, все как один, подхватили. Время от времени они делали синхронные взмахи руками, словно приглашая кого-то встать.

– Психи, – прошептал Дима. – Конченые психи.

– Прости, – сказал Костя. – Всё из-за меня.

И хотя Дима именно так и думал, но сказал, что решение они принимали вместе, чего уж теперь виноватого искать. Оба идиоты в равной степени.

Между тем пение становилось громче, а взмахи руками – энергичнее. Освещенные огнем лица, открытые рты, отсветы пламени в глазах… Ветер доносил звериный запах пота, вдалеке плакал ребенок.

Диме казалось, это происходит не с ним, на самом деле он вернулся домой, перебрал пива, заснул перед телевизором, насмотревшись фильмов ужасов, и теперь видит сон – продолжение одного из ужастиков. Но одновременно с этим парень точно знал: это реальность. Костя тихо плакал.

Внезапно земля под ними содрогнулась. Ощущение было, что глубоко внутри заворочалось, проснувшись, огромное существо. Вопли жителей деревни стали еще оглушительней, еще безумнее: они понимали, что происходит, знали, что будет дальше, и приветствовали грядущее.

Холм посреди площади и вправду оказался могилой. Дима осознал это почти спокойно, утратив возможность бояться. Словно чужими глазами наблюдал он за тем, как земля сначала вспучилась, а потом разошлась, будто края раны, обнажив свое мерзкое содержимое: гроб.

Только гроб не обычный: он не покоился в почве, а торчал вертикально, как росшее под землей дерево. Словно и после смерти мертвец не упокоился, а стоял на страже.

Гроб был колоссального размера, раза в два больше обычного. И, не успел Дима задаться вопросом, каким же должен быть покойник, гроб распахнулся.

Судя по всему, Костин рассудок не выдержал этого зрелища, потому что парень сначала завыл, потом принялся хохотать. Попеременно то выл, то заходился сумасшедшим хохотом, пока все не закончилось. В том, что в самый критический момент жизни Костю покинуло хваленое красноречие, была, конечно, определённая ирония, оценить которую оказалось некому.

Дима завидовал другу, ему тоже хотелось сойти с ума, не понимать ничего. Так было бы легче, милосерднее. Но, к сожалению, ему суждено было до самого конца сохранять здравый рассудок.

Восставший из жуткого гроба мертвец был ужасен: посиневшее сморщенное лицо, впалые щеки, выпирающие зубы; глубоко запавшие, затянутые белой пеленой глаза под тяжелыми надбровными дугами. Высохшее тело, мощные руки, сложенные на груди.

– Прародитель! – в экстазе вскричал Иван Матвеевич. Остальные жители деревни умолкли, взирая на чудовище, как кролики на удава. – Приди! Прими наш дар и благослови! Пришла великая ночь ежегодной жатвы, когда мы славим тебя – того, от чьего семени пошел наш род! Все мы, твои дети и потомки, встречаем тебя по твоему завету, который чтим, подобно нашим предкам. Чтим с того самого дня, как ты перешел в иной мир и возродился не смертным человеком, но Повелителем. И, встречая тебя, славя, мы, как всегда, преподносим тебе дар, а взамен просим благополучия на следующий год: богатого урожая, здоровых детей, силы для мужчин и плодовитости для женщин. Сегодня вместо одной жертвы мы приготовили две – возрадуйся и награди нас, Прародитель!

– А если бы мы не приехали сюда? Кто бы тогда умер?

Диме казалось, он подумал об этом, но в действительности спросил вслух, и стоявшая рядом женщина негромко ответила с оттенком сочувствия в голосе:

– Когда нет жертвы со стороны, отдаем кого-то из своих. Так нужно. Мы не покидаем нашу земли, чтобы найти жертву, но чаще нам везет: кто-то забредает в наши края. Как вы. На этот раз за все лето и весну никто не пришел, в последний момент повезло.

«Повезло», – эхом отдалось в голове Димы.

А Иван Матвеевич все говорил, все кланялся, Дима уже не слушал.

«Вот так и кончится жизнь», – стучало в голове.

Когда Иван Матвеевич умолк, чудовище очнулось. Глаза заворочались в глазницах, руки распрямились, оказавшись длинными, напоминающими лапы насекомого. Существо шагнуло из гроба и повернуло голову, глядя жуткими бельмами на Диму и Костю. Длинные костистые руки потянулись к несчастным, и Дима почувствовал обжигающий холод там, где мертвая плоть демона коснулась его кожи.

А потом его рвануло, сжало, стиснуло, потащило куда-то. Костин вой – волчий, безумный – вот что Диме довелось услышать перед тем, как мир погас, словно перегоревшая лампочка.

…Диму и Костю не нашли и даже не знали, где искать. В последний раз парней видели в Осиново, а дальше, по идее, они должны были ехать в город, только нигде не отметились: ни на заправках, ни в магазинах, не появились ни дома, ни на работе.

Машина их, вместе со всеми вещами, покоилась на дне болота, хотя об этом никто никогда не узнал: болота надежно хранят тайны. Жители Петровки не взяли себе ничего, они гордились тем, что никогда не воровали, не брали чужого (не считая, разумеется, чьих-то жизней, но это уж у кого какая судьба).

Им и не нужно было воровать, вполне хватало своего добра; жизнь в Петровке была сытая, благополучная. Прародитель, тот самый Петр, который когда-то пришел сюда, поселился с семьей на этой земле и, как он говорил, обрел благодать, приглядывал за потомками после смерти и перерождения.

Как именно произошло «обретение благодати», Петр так никогда никому и не поведал, обронил лишь, что случилось сие на болоте. Те немногие, кто решились предположить вслух, будто в Петра вселился демон, вскоре погибли, а остальным стало ясно, что спорить не нужно: благодать так благодать. Тем более всем от этого только польза: люди стали богаче, никто не тревожил, даже смутные революционные времена, последующую коллективизацию и страшную войну местные пережили, почти и не заметив этих событий.

А жатва бывала всего раз в году, малая плата за большие блага.

Кстати, Дима очень удивился бы, увидел Петровку уже на следующий день после ритуала, когда холм на площади снова стал таким, как прежде. В деревне не было ни жухлой травы, ни голых деревьев без листьев; все кругом цвело буйным цветом, сочная изумрудная зелень радовала взор, на могиле Прародителя белели невинные ромашки.

Что ж, так и должно быть: жатва позади, наступило время расцвета.

Сестры

Совесть начала мучить Лиду уже в тот момент, когда она вышла из подъезда дома, где жила сестра. Лида обернулась, глядя на окна, и увидела Инну. Те смотрела ей вслед и, увидев, что Лида оглянулась, радостно улыбнулась и принялась махать рукой.

Инна радовалась – они ведь наконец-то помирились.

Знала бы она…

Лида пошевелила пальцами в ответ, выдавила улыбку. Отвернулась, поспешно пошла в сторону остановки. Больше она не улыбалась.

«Хватит грызть себя! Все ты правильно сделала! А как надо было поступить? Инка сама виновата!»

Инна была виновата в том, что… была.

А ведь как они дружили! Не разлей вода! Не просто двоюродными сестрами были, а лучшими подругами всю жизнь друг друга считали. До недавнего времени.

Матери их были родными сестрами. Почти в одно время вышли замуж, произвели на свет дочерей (Инна была на три месяца моложе Лиды). Через какое-то время обе развелись, так уж вышло, дочек растили одни.

Девочки жили через несколько остановок друг от друга, ходили в разные школы, но постоянно общались: проводили вместе выходные, были записаны в одни и те же кружки во Дворце пионеров, гуляли вместе после уроков, а на каникулах и вовсе не расставались.

Поступили в один вуз, правда, на разные факультеты. У Инны была любовь к математике, а у Лиды особых предпочтений не имелось, пошла туда, куда легче поступить. Но пары часто заканчивались в одно время, так что сестры вместе ездили в институт и возвращались обратно. Танцы, походы в кино, прогулки по парку – никогда не расставались, ни у той, ни у другой не было подруги ближе. И мальчиков обсуждали, и преподавателей дружно костерили, и планы строили.

Потом, конечно, жизнь у каждой своим путем пошла.

Лида сразу после института замуж вышла, вскоре дочку Галю родила. Теперь Галочке двадцать шесть, замужем, у Лиды внук подрастает. Работала Лида товароведом, не жаловалась, все у нее было хорошо, по крайней мере, ровно, без особых потрясений.

Инна замуж так и не вышла. Была с детства нацелена на карьеру: училась гораздо лучше Лиды, институт с красным дипломом окончила, сразу ее на работу хорошую взяли, и потом она только вверх по лесенке поднималась, от одной должности к другой. Трудилась Инна по финансовой части. Как сама говорила, мир цифр был ей понятнее и приятнее всего прочего.

Теперь Инна, конечно, была на пенсии. Жила в трехкомнатной квартире, каждое лето путешествовала, любила красиво одеваться, делала маникюр и модную стрижку. Хоть были ровесницами, Инна выглядела моложе сестры, которая себя, если честно, запустила.

Да и как не запустить? В отличие от Инны, на пенсии Лида дома не сидела, «по заграницам» не ездила, по салонам не ходила. Приходилось продолжать работать, денег-то вечно не хватало. Муж на инвалидности – сердечник. Зять учителем в школе, копейки получает. Дочь в декретном. И все впятером ютятся в двухкомнатной квартирке, которая Лиде от покойной матери досталась. Если внук капризничает, зубки режутся или еще что, так все в доме не спят, а утром Лиде на работу. Какая тут красота и покой?

Но Лида не жаловалась. И, в общем-то, довольна была жизнью. Здоровье не подводило, во всяком случае, не сильно беспокоило. Дети и внуки – это счастье. Муж хороший, спокойный, непьющий. Зять уважительный. А скоро внук подрастет, в садик его отдадут, дочка на работу выйдет, они с мужем вдвоем станут работать и, может, на ипотеку смогут замахнуться, съедут от родителей. Тогда Лида работать бросит, будут они с мужем отдыхать, в санаторий съездят или еще куда.

Сестры продолжали дружить, были близки, как всегда. Регулярно ходили друг к другу в гости, вместе отмечали праздники, каждый день созванивались. Инна давала денег в долг, не требуя скорого возврата, покупала сестре и всем остальным дорогие подарки, постоянно привозила гостинцы.

Все было бы хорошо, не помри тетя Тамара.

Тетя Тамара, мать Лиды и мать Инны были родными сестрами. Тамара – младшая. Незамужняя, одинокая. Матери Лиды и Инны умерли, а тетя Тамара, как она сама говаривала, никуда не собиралась. Но тут дело такое, собирайся или нет, а срок придет – и отправишься.

Умерла тетя Тамара, немного не дожив до девяноста лет. Грустное событие, но ушла она во сне, тихо, без мучений. Похороны Инна и Лида организовывали вместе.

– Все, Лидусь, вот и тети Тамары нет с нами, – сказала Инна. – Ни родителей, ни тетушки, одни мы с тобой друг у друга. Я имею в виду, что старших родственников нет.

Лида тихо плакала и кивала.

Девятый день прошел, сороковой. А потом пришло время про завещание теткино подумать. Все было без неожиданностей. Кроме «однушки» в спальном районе, у тети Тамары ничего не имелось, а квартиру она завещала своим племянницам, в равных долях (если обе на момент вступления в наследство живы, а если кого-то из них уже нет, то жилплощадь получает та, кто пережила сестру).

Как сказала Инна, по справедливости.

Лида сначала согласилась с этими словами, а потом, лежа ночью без сна и слушая вопли шестимесячного внука, передумала.

Какая же это справедливость? Ведь ей, Лиде, квартира, как ни крути, нужнее в сто раз! Инне-то она на что? Сестра и без того одна в хоромах, как барыня. А они на головах друг у друга, ни выспаться, ни отдохнуть пожилым людям. Как было бы хорошо, достанься жилплощадь Лиде! Она сразу же отселила бы туда дочь с зятем и внуком, а они с мужем зажили бы спокойно.

Чем дольше Лида думала на эту тему, тем более разумным все казалось. Однако она понимала, что прагматичная Инна, любящая, как сама говорила, цифры (а значит, и деньги) больше, чем людей, на такое не пойдет.

Не согласится взять и переписать свою долю в наследстве на сестру. Не сделает Лиде такого подарка. Хорошо, но можно ведь предложить ей что-то взамен? И тут Лиду осенило.

Все просто! Квартира отходит Лиде, а ее дочка с зятем (и Лида поможет) будут Инне ее долю (половину стоимости квартиры) постепенно выплачивать. Как в ипотеку, только без процентов, свои же люди.

На следующий день Лида встретилась с сестрой и выложила все как на духу. Должна же она понять.

Только ничего-то Инна не поняла. Бровки домиком сделала, а после прочла сестре лекцию про то, что нечего командовать и чужой жизнью распоряжаться.

– Выплачивать вы станете через пень-колоду. Как будто я не знаю! Сколько раз такое бывало. То ребенок заболел, то премию задержали, то еще чего; потерпи, Инна, позже отдадим. Честно-честно. А мне попросить неудобно будет, я себя знаю. Далее. Я финансист, в таких вещах понимаю: деньги обесцениваются с годами. Когда вы планируете рассчитаться? Через двадцать лет? К тому моменту это копейки будут.

– Хорошо, а если мы кредит в банке возьмем и выплатим сумму сразу? – скрипнув зубами, спросила Лида.

– Хороший вариант, только нереальный. Ссуду вам никто не даст. Сумма большая, хоть квартира и однокомнатная, я узнавала цены. У вас куча кредитов, ты сама говорила, банк вам больше не одобрит. Нет, давай-ка уж лучше тетину квартиру продадим, как хотели, а деньги пополам!

– Что я на эту половину возьму? – взвилась Лида. – Квартиру не купить, на первый взнос по ипотеке если только, а как ее выплачивать, коли дочь не работает еще, а у зятя зарплата – слезы? Мне платить? Я и так пашу, как лошадь! Побойся бога!

– Бога вспомнила? – прищурилась сестра. – Себя жалеешь? А меня кто пожалеет? Ты всю жизнь вполсилы работала, на работе в основном чаи гоняла, а я днями и ночами землю носом рыла. От мамочки мне что досталось? Комнатенка в коммуналке! Остальное своим горбом заработала! Благополучие мне на блюдечке никто не принес. А теперь у меня мечта: продам все, наследственные добавлю – и уеду к морю жить, может, даже в другую страну. Буду наслаждаться жизнью, возможно, еще и мужчину встречу, замуж выйду. Поэтому нет, дорогая Лидочка. Тебе деньги нужны? И мне не меньше! А что мы разного от жизни хотим, условия у нас разные, так ведь каждый сам выбор делал!

Лида ушла несолоно хлебавши, оскорбленная и обиженная. С той поры общались сестры только по делу, во время оформления бумаг, разговаривали сквозь зубы.

А ведь им всегда казалось, что поссориться из-за денег они не могут. Лида вспоминала, как они обсуждали полулегендарный случай, то ли с кем-то произошедший, то ли случившийся только в кино, про то, как человек хотел купить билет моментальной лотереи, но ему не хватило пяти копеек. Приятель добавил, а билет оказался выигрышным. И они поссорились из-за выигрыша. Тот, кто добавил, хотел свою долю, а первый желал забрать себе всю сумму, за вычетом пяти копеек.

– Что за дележка! Дураки и скряги, разве можно из-за такого ругаться? – соглашались друг с другом сестры.

А теперь оказалось, можно из-за денег и имущества ругаться, еще как. Лиде было досадно, хотелось отомстить, она строила разные планы. Например, думала, станет затягивать процесс продажи квартиры, вставлять палки в колеса, пусть Инна попробует без нее обойтись! Никуда ведь без ее подписи. Ишь, удумала: принца искать за рубежом на старости лет!

Глядишь, помается, поймет – и согласится на Лидино предложение. Лучше каждый месяц по чуть-чуть получать, чем совсем ничего.

Время шло, и мало-помалу боевой Лидин настрой таял. Допустим, затянет она продажу. Инке-то что, будет себе жить в своем дворце, а ей каково? Хочется скорее решить жилищный вопрос, разъехаться.

Шанс все уладить был перед носом, но не давался в руки, и Лида чувствовала, как растет злость на сестру. Черное отчаяние наполняло душу. Годы идут, она не молодеет. Так и будут они с дочкой на одной кухне толкаться? Надоело на зятя натыкаться всюду; хоть и хороший, а чужой, по сути, человек. Ссоры участились, члены семьи плохо спали, уставали, дергались, раздражались и упрекали друг друга.

И это можно прекратить, согласись Инна, будь она человеком. Так нет!

Инна.

Она стояла между Лидой и ее грядущей, возможной спокойной жизнью. Постепенно превратилась из любимой сестры и лучшей подруги в лютого врага. Потом пришли мысли, что лучше бы ее и вовсе не было. А следом – понимание: если Инны не будет, то вообще все ее имущество достанется Лиде, ближайшей родственнице.

Пусть бы этой стервы не было, крутилось в голове. Но Инна была, никуда не девалась. И не денется, если Лида не предпримет что-то.

Если бы несколько месяцев назад Лиде сказали, что она всерьез будет обдумывать идею, как избавиться от Инны, она бы этому человеку в лицо расхохоталась. Да и не только от Инны, вообще от кого бы то ни было. Это же ужас что такое! Лида хороший, порядочный человек.

Но скачок произошел не сразу, и в постепенности перехода была вся соль. Сначала вполне приемлемым показалось одно, затем другое, а потом и мысль о том, что Инна должна умереть, стала казаться обыденной.

Оставалось найти способ. Не садиться же за убийство в тюрьму.

Тут сработала пословица: на ловца и зверь бежит.

В одну из суббот встретила Лида на рынке бывшую одноклассницу. Разговорились, и та мимолетом упомянула, что у соседки муж загулял, ушел к другой. Чуть не развелись. Но потом супружник вернулся.

– Понял, что лучше родной жены не сыщет?

– Ага, как же! Понял он. Кобелина тот еще, всю жизнь ни одной юбки не пропускал. А она решила – хватит. Пошла к ведьме.

– Да ты что! Всерьез думала, что поможет?

Одноклассница ухмыльнулась.

– Еще как помогло! Сидит теперь, как пришитый, в глаза заглядывает, пылинки сдувает. Не надышится на жену. Сильная ведьма, свое дело знает.

– Что за ведьма?

– Неподалеку от Дворца пионеров живет, в старых домах. Да ты знаешь! Мы еще про нее в детстве всякие страшилки рассказывали.

Что-то такое и впрямь мелькало в памяти. Одноклассница еще раз объяснила Лиде, где живет ведьма, и…

Так и вышло, что через неделю Лида пришла к ней за помощью. А что? Ничего она не потеряет. Но вдруг ведьма в самом деле сделает все, как надо? Никакое следствие Лиду не заподозрит. Проблема будет решена.

Ведьма была на ведьму совсем не похожа. Не то чтобы Лиде приходилось часто их видеть, но в книжках и фильмах колдуний другими изображают. А у этой – ни косматых седых волос, ни бородавок, ни горбатой спины, ни черных одеяний. Женщина как женщина. Ухоженная, взгляд твердый, прямой, губы тонкие. Лида подумала только, что ведьма должна быть постарше, а она выглядела едва ли не моложе Лиды. Колдовские чары, не иначе.

Дом у ведьмы тоже оказался обычный, разве что побогаче соседних, а так – ни магических шаров, ни пучков сушеных трав, ни черепов, ни метлы, ни черной кошки. Обстановка современная, стильная, Лиде на такую в жизни не заработать. Забор двухметровый, каменный – богатство и тайны клиентов охранять.

Путаясь и запинаясь, Лида поведала ведьме свою печальную историю, пожаловалась на беду. Ведьма выслушала, никакого сочувствия не проявила, спросила деловито, чего конкретно хочет Лида. Смерти сестры?

Та помялась: нечасто такое в лоб спрашивают, неудобно как-то. Но решилась и ответила, что именно этого и желает.

– Уверены? На попятную не пойдете? Если согласие дадите, ничего изменить не получится.

Лида снова на секунду задумалась, но потом мотнула головой: согласна!

– Только чтобы все выглядело естественно. И на меня никто не подумал.

– Не бойтесь, не подумают.

– А как вы…

– Не ваша печаль, – отрезала ведьма и велела прийти через день, принести фотографию сестры, где она снята одна, а еще – вещь. Новую, специально для сестры купленную.

– Покупайте что-то по-настоящему хорошее, не копеечное, не скупитесь. Такое, что от всей души подарили бы, с любовью, желая порадовать сестру. Лучше из одежды что-то.

– Ой, она платочки, шарфики разные обожает. У нее их миллион!

– Шарфик – это отлично! – Глаза ведьмы вспыхнули. – Несите. И деньги не забудьте.

Женщина назвала сумму, присовокупив, что услуги ее недешевы, зато работает она с гарантией. Лида чуть в обморок не упала – цены-то нынче! Но сказала, что принесет и деньги, и шарфик, и фотографию.

Снова встретились через день. Ведьма осталась довольна. Да и как иначе, Лида все принесла до копеечки (пришлось извернутся, конечно, но достала), фотография была качественная, а шарфик – шелковый, дорогущий, нарядный.

Ведьма велела прийти завтра. Лида пришла и получила шарфик обратно. Удивилась, конечно, а ведьма ее огорошила:

– Сегодня или в крайнем случае завтра пойдете к сестре и подарите. Будет она его носить или нет, неважно. Главное, чтобы приняла из ваших рук. И все. Дальше вам останется только ждать исхода.

Так и сказала – «исхода».

…Вот и вышло, что Лида пришла к Инне в гости впервые после памятной ссоры. Принесла, мол, подарочек, от чистого сердца, прости ты меня, дуру грешную, была неправа, давай мириться и все в таком духе.

Лида волновалась настолько, что говорить не могла, руки тряслись, голос дрожал, слезы в глазах стояли. Но так даже лучше вышло, натуральнее. Инна тоже заплакала, обняла сестру, сказала, что очень скучала, жалеет об их ссоре и своих жестких словах, что Лидуся – ее самый родной и любимый человек.

Шарфик взяла, растрогалась, на шею повязала.

А про то, что согласна на ее предложение, ни словечка не произнесла, отметила про себя Лида, когда они стояли в прихожей в обнимку и рыдали друг у друга на плече.

После успокоились, пошли чай пить.

– Я как раз шарлотку испекла, – сказала Инна. – Ты же ее любишь, и мне захотелось. Увидела яблоки – красные, румяные, дай, думаю, испеку. Прямо как приманила тебя!

Инна радовалась, не знала, куда усадить сестру, выставила на стол, кроме шарлотки, много всякого разного, вкусного. Лида и ела, и пила, и улыбалась, стараясь не подать виду, что на душе кошки скребут. Инна была так счастлива их примирению! Она ведь не догадывалась, что Лида пришла фактически ее убить; шарфик теребила, улыбалась. А Лиде захотелось повиниться, сорвать тряпку с шеи сестры…

Но потом она вспомнила свою тесную квартирку, бессонные ночи, вчерашний скандал с дочерью и зятем и решила: что сделано, то сделано.

Уйдя от Инны, пришла домой и сразу легла спать. Всю ночь проспала, настолько вымоталась, что ничего ее не беспокоило.

Потянулось время в ожидании «исхода».

Сестры теперь опять постоянно были на связи, перезванивались, и Инна на второй уже день пожаловалась Лиде на дурное самочувствие.

– Давит в груди. Дышать трудно. Ночью спать не могла. Сердце, что ли?

Лида закудахтала, стала советовать пойти ко врачу, не запускать.

Инна сходила в больницу, отчиталась: кардиограмма хорошая, давление в пределах нормы, но симптомы тревожные, сказал доктор, надо бы дополнительные обследования пройти. И побыстрее. Инна записалась на анализы и прочие процедуры.

Звонила она каждый день, и голос ее с каждым разом становился все более слабым, тихим. Спала Инна теперь сидя, подвернув под спину свернутое в рулон покрывало: по-иному не могла заснуть, задыхалась. Но даже так сон не шел, сердце колотилось, голова кружилась, как от недостатка кислорода.

– Будто камень на грудь положили, – жаловалась Инна Лиде, – тяжесть постоянно.

Лиде было несладко это слушать. И жалко Инну, мучается ведь человек. И страшно: она тому причиной, обрекла сестру. Если есть на свете Бог, как он на этакое зверство посмотрит?

Сколько раз порывалась сказать: я, я виновата, но молчала, конечно. Чего уж теперь. От переживаний Лида и сама занедужила. Животом начала маяться, с пищеварением нелады. Живот вечно надутый, как барабан, побаливает, в туалет не набегаешься. И подташнивает еще.

Лида глотала таблетки, но они не особо помогали, симптомы нарастали. И однажды случилось страшное.

Она принимала душ, когда заметила это. Шишку, вздувшуюся на животе. Лида осторожно прикоснулась к ней. Вроде не больно. Плотная, упругая, но не слишком твердая. Лида продолжала ощупывать странное новообразование, как вдруг шишка прямо под ее рукой шевельнулась. Бугор пополз в сторону, на мгновение пропал, а потом вздулась новая шишка, на сей раз ближе к пупку.

Лида еле сдержалась, чтобы не заорать от ужаса. Кое-как выбралась из ванны, схватила полотенце. Из зеркала на нее смотрело молочно-белое лицо с глазами-плошками.

– Что это такое? – спросила Лида у своего отражения. – Оно живое?

Похоже, так и было. Причина дурного самочувствия именно в том, что внутри Лиды, в животе ее поселилось некое существо. Паразиты? Глисты? Но не могут же они быть такого размера! Какая-то тварь передвигается под кожей, ползает, и каждое ее движение отдается жгучей болью.

Лида перестала есть, ее постоянно подташнивало и лихорадило. Она побледнела, начала стремительно худеть. Домочадцы заметили, перепугались, стали гнать к доктору. Только Лида знала: никакие врачи не помогут. Кара это, самая настоящая кара Господня за дурные намерения.

Инне тем временем тоже становилось хуже, она звонила, жаловалась на здоровье. Сестры говорили друг дружке, до чего обеим плохо, и Инна удивлялась, как все синхронно.

– Мы с тобой всегда чувствовали друг друга. Помнишь, болели в детстве в одно время.

Говорила Инна сипло, слабо. Лида и сама еле языком ворочала. Тварь, которая обитала в животе, пожирала несчастную изнутри. Но никто, кроме Лиды, ее не видел – ни муж, ни дочь, ни доктор, к которому она по настоянию родных пошла. Люди не замечали, что под кожей Лиды движется неведомое существо, не замечали вспучивающихся бугров и шишек, даже если смотрели прямо на них.

«Моя жадность грызет меня», – думала Лида, плача по ночам в ванной.

Конечно, она позвонила ведьме. Сразу позвонила, как заметила существо в животе.

– Ваше колдовство ко мне вернулось! По мне ударило!

– Исключено. Полностью. Быть такого не может.

– Значит, я была права, – провыла Лида, – бог наказал.

– Я с богом дел не имею, – ответствовала ведьма. – С всевышним сами разбирайтесь. Вы сделали заказ, оплатили, я все выполнила в точности, как вы хотели. Еще несколько дней – и вопрос с вашей сестрой будет окончательно решен.

– Ага! И мой тоже! Я помру вместе с ней! – крикнула Лида. – Чувствую, так и будет! Давайте все вернем назад, как было! Я не хочу, отмените то, что происходит с сестрой.

Ведьма негромко рассмеялась.

– Как говорится, фарш невозможно провернуть назад. Я предупреждала: если согласие дадите, ничего изменить не получится. Вы знали, на что идете. Ничего не поделаешь, милочка. Ваша сестра не выживет. Это факт.

Лида уговаривала, взывала к совести ведьмы – ничто не помогало. Силы Лиды таяли, она и с постели поднималась с трудом, дни ее явно были сочтены. Как и дни Инны, которая уже и говорить не могла.

Несколько раз, пока они еще общались по телефону, Лида хотела рассказать сестре правду, повиниться, попросить прощения, но не могла заставить себя признаться. Да это и не помогло бы.

Зачем, зачем она все затеяла? Как хорошо было: и столько лет впереди, и совесть чиста. Надо было сделать, как положено, продать квартиру, деньги пополам. Не затевать этих разговоров, глупого спора, не ссориться – и жили бы припеваючи, и общались, и, может, Инна вправду поселилась у моря, а Лида с мужем к ней в гости ездила.

А теперь…

Тварь в утробе, по ощущениям Лиды, выросла до гигантских размеров и теперь не ползала, тело ее не выпирало тут и там в виде шишек, она лишь ворочалась, заняв все пространство в раздувшемся животе Лиды.

Дочь, муж, зять, даже крошка-внук плакали, переживали, места себе не находили. И тогда Лида решила предпринять последнюю попытку спастись. Снова позвонила ведьме и заявила, что придет к ней, сядет у ворот и не уйдет, пока та ей не поможет.

– Терять все равно нечего, – сказала Лида. – Так и эдак помру.

Ведьма вздохнула, разрешила прийти, обещала подумать, что можно сделать, назначила время. Лида собралась и поехала.

Вышла из дома гораздо раньше, чем было нужно: боялась опоздать к назначенному часу, а потому добралась намного ранее. Идя по улице, Лида снова и снова думала о том, как могла она столь жестоко поступить с сестрой. Сейчас это казалось диким, невозможным. Не иначе бес попутал.

Лида подошла к дому ведьмы. Еще полчаса подождать придется. Поискала глазами, куда присесть, увидела на другой стороне улицы лавочку. Села, приготовилась ждать.

Внезапно ворота ведьминого дома открылись, со двора вышла женщина. Предыдущая посетительница. Ведьма специально назначала прием так, чтобы клиенты не встречались. Не приди Лида чересчур рано, не увидела бы ее.

Она вскочила с лавки, позабыв про слабость и боль в животе.

– Инна!

Сестра вскинула голову и наткнулась взглядом на Лиду. Худая, изможденная, волосы сальные, нечесаные, под глазами синяки, лицо белое – сама на себя не похожа.

Лида хотела о многом спросить и многое сказать, но слова встали поперек горла, как…

Наверное, как кусок шарлотки, которую испекла тогда Инна. Конечно, она обрадовалась появлению сестры: не пришлось самой идти, угощать Лиду пирогом с проклятьем.

Инна тоже застыла, смотрела на Лиду, не в силах ничего сказать, только открывая и закрывая рот, шевеля бледными губами.

Почему ведьма не сказала, не предупредила, знала ведь, все знала!

Но что ведьме до их дел? Взяла деньги с той и с другой. Это был их выбор.

«Как мы с тобой дошли до такого?» – думала Лида.

Инна думала примерно о том же.

Так и стояли сестры по разные стороны дороги, глядели друг на друга и молчали.

Оборотень

Подобных видео в Интернете много. Речь о документальной хронике, о старых пленках, которые по разным причинам слиты в Сеть, – пленках с записями бесед с больными людьми, чаще с преступниками, у которых обнаружены психические отклонения.

Видели, наверное: врач за кадром спрашивает, а в кадре сидит человек и отвечает на вопросы. Записи производятся для обучения студентов-медиков, для оказания помощи в лечении, для изучения патологий – много причин. Кто и зачем делает их достоянием общественности, другой вопрос.

Однажды я наткнулся на один из таких роликов, и он произвел на меня столь сильное впечатление, что я не могу забыть, выбросить его из головы. Потому и решил записать, пересказать вам. Может, вы поймете, в чем дело?

На видео мужчина на вид не старше сорока рассказывает, что он натворил и почему. И не в том дело, что совершенное им преступление было чудовищным. Не в том, что я вдруг четко осознал, как страшно лишиться разума; еще Пушкин писал, «Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума». Эти строки все знают, а там и продолжение есть: «Да вот беда: сойди с ума, и страшен будешь как чума».

Человек на видео «страшен, как чума». Безумец, убийца, от которого все нормальные люди будут шарахаться. Но ужас в том, что я не уверен, вправду ли он безумен! Может быть, в нашем мире существуют настолько жуткие вещи, что поверить в них невыносимо, гораздо легче объявить очевидца психом, сумасшедшим, опасным преступником, заточить в лечебницу до конца дней, считать диким зверем.

Я расскажу историю так, как услышал и запомнил ее, а вы сами решайте, происходило случившееся в действительности или являлось плодом больного воображения.

Итак, запись.

«– Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста.

– Самсонов Андрей Сергеевич, пятьдесят седьмого года рождения.

– Где вы родились?

– Красноярский край. Поселок Аверьяново. На берегу Енисея. Родился там, вырос. Думал, и умру. А теперь…

– Давайте не будем отвлекаться.

– Прошу прощения.

– Кто ваши родители? Есть ли сестры, братья?

– Родители местные. Мать – Агафья Тимофеевна, отец – Сергей Осипович, воевал в Великую Отечественную. Жили, как все. Работали, подсобное хозяйство вели, рыболовецким промыслом занимались. Я был пятым ребенком в семье, самым младшим. Родители померли давно, слава богу, не дожили, не увидели меня здесь. Сестры тоже обе померли. Братья живы.

– Кто вы по профессии? Чем занимались?

– С детства мечтал милиционером стать. Школу милиции окончил, вернулся в родные места. Служил. До звания лейтенанта милиции дослужился.

– Жена, дети есть у вас?

– Холост. Детей нет.

– Хорошо, теперь перейдем к тому, что случилось. Вы знаете, как здесь оказались?

– Да, конечно. Все считают, что я убийца.

– А вы так не считаете?

– Нет. Если бы вы видели то, что и я, вы бы не спрашивали. Это был не человек.

– Давайте разбираться по порядку. Расскажите все, что помните. А я буду спрашивать, попрошу вас пояснять непонятные моменты, договорились?

– Договорились.

– Когда все началось?

– Двадцать восьмого мая 1992-го года. В тот день Митя Колыванов нашел мальчишку. К берегу прибило лодку, а в ней был ребенок. Митя взял его за руку и привел ко мне. Утро было, но не раннее, одиннадцатый час. Я сидел за письменным столом, писал отчет. Поднял голову и увидел мальчика. Колыванов всю жизнь заикался, понять его иногда трудно, особенно если он волнуется. Или выпьет сильно. Но тогда говорил очень внятно, и в первый момент меня это даже больше удивило, чем рассказ про лодку.

– Что сказал Колыванов?

– Я же говорю, важно не то, что сказал, чего там скажешь? Он ничего не знал. Важно, как. Он говорил про мальчика, как будто это был его сын, пропавший много лет назад, которого он внезапно обрел. У него только что слез на глазах не было. Все восторгался, что мальчик чудо как красив. И это была правда. Лицо тонкое, будто нарисованное. И кожа прямо светится. Волосы светлые, до плеч. Вьются, как у херувима. Глаза огромные, печальные, как на старинных иконах в церкви. Я сам неверующий… был, но в церкви бывал, видел. Потом мальчик улыбнулся, и у меня на душе светло стало. В нем была невинность, чистота, и от этого ты чувствовал радость.

– Вы задавали мальчику вопросы?

– Конечно. Откуда он взялся, как попал в лодку, кто его родители? На вид ребенку было лет шесть или около того, он должен отлично говорить. Только мальчик молчал. Иногда улыбался, но не говорил ни слова. Я хотел оставить его в кабинете и пойти поспрашивать у людей, не видел ли кто чего, не знает ли, чей это сын, но потом решил взять мальчика с собой. Вот мы и пошли. Конечно, мальчик не из наших краев, не был он похож ни на кого из местных, но имелся шанс, что кто-то его узнает. Когда я подошел и хотел взять ребенка за руку, Колыванов напрягся, ощерился, будто я намеревался у него самое ценное в жизни отобрать. Мне показалось, он сейчас ударит меня, такая злоба промелькнула во взгляде. Говорю, Мить, в чем дело, что с тобой. Он глаза отвел, ничего, мол, нашло что-то. Но нас одних не отпустил, и вот так мы все вместе по поселку и ходили, спрашивали.

– Много ли жителей в поселке Аверьяново?

– С перестройкой поубавилось. У нас еще ничего, держались как-то, а в соседних деревнях, маленьких (вдоль реки много деревень, поселков рыбацких) – беда. Оттуда почти все перебирались в города и областные центры. Дома закрытые стояли, заколоченные, тяжело смотреть. Но, с другой стороны, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

– И что же, никто из жителей поселка мальчика не узнал?

– Нет. Я еще не сказал, что накануне гроза сильная была. Ветер такой, что деревья падали, крыши с домов срывало. Хорошо еще, линии электропередач не оборвались, с электричеством перебоев не было. Была у меня мысль, что появление мальчика как-то с непогодой связано. Может, ехал или плыл куда-то с родителями, несчастье произошло, мало ли. Короче говоря, я спрашивал, но никто из наших его прежде не видел.

– Как вы думаете, откуда он тогда взялся?

– Я понимаю, к чему вы клоните. Мы тоже таким вопросом задавались. Лодчонка утлая, маленькая, далеко на ней не уплыть. Значит, по логике, мальчишка должен быть местный. Да и чужаки к нам редко забредают. И раньше редко, а уж в последние годы, как все в стране по-другому стало, и вовсе. Но никто не признавал мальчика. А вот тянулись к нему – все.

– Что вы имеете в виду?

– Когда люди видели ребенка, с ними творилось что-то. Они менялись. Каждому хотелось прикоснуться к нему, по голове погладить. Многие к родным-то детям равнодушны, а от этого их не отвести было. Кто сладости тащил, кто одежку: день прохладный, а мальчик в одной рубашечке светлой, в тонких штанишках. И босиком еще. Хорошо, Клава ему обувь принесла, от сына ее остались ботинки. Сын-то, конечно, взрослый уже, в армии. Мальчик каждому улыбался, но ничего не говорил, ни звука. Мы решили, он немой. Так-то смышленый, сразу видать.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Задумался. Простите. Людей от мальчишки не оторвать, все Аверьяново в итоге собралось возле него. Маруся Савина говорит: «Как святой!» Все подхватили. Откуда бы ни взялся мальчик, но это для нас хороший знак. Я подумал, надо бы ребенка куда-то в дом отвести, пусть поспал бы, поел. Как сказал про это, думал, передерутся: каждому хотелось «святого» к себе забрать. В итоге к Марусе пошел. Сам подошел к ней, взял за руку. До сих пор перед глазами стоит, как он приблизился к ней, улыбнулся, она чуть на колени не упала. Они пошли к ее дому, остальные хвостом – за ними. Около ста человек было в поселке, и все пошли. Кроме меня.

– А вам не хотелось быть ближе к этому ребенку? Вы не ощущали его притягательности?

– Ощущал. Любой бы ощутил, это как тепло, что от печи идет. Или холод из погреба. Кожей чувствуешь. Но у меня, может, профессия такая. Сделала меня недоверчивым. Любой факт проверять надо, так я был приучен. Или другая какая причина, не знаю. Только меня этот ребенок не радовал, а пугал. Сила его пугала, то, как он на людей воздействовал. Ну и по работе я должен был понять, кто он, откуда, что дальше с ним делать. Наверное, в центр надо отправить, чтобы там разобрались. Но я сначала решил в две соседние деревни съездить, ближайшие к нам, там поспрашивать. Речное, Еремеевка – они тоже на берегу Енисея. Пункта милиции, администрации нет, крошечные деревеньки, так что, как говорится, тоже моя вотчина. Может, кто видел лодку? Есть сведения о ребенке? Ничего не узнаю, тогда придется в центр.

– Значит, вы сели в машину и поехали.

– Да. В Речное, оно ближе. Надеялся дотемна обернуться, съездить туда и сюда. Добрался быстро, Речное от нас примерно в десяти километрах. Место там красивое, выезжаешь из леса – на холме дома стоят. А дальше река. Еду – никого нигде. Обычно хоть кто-то навстречу попадется, выйдет. А в тот раз – тишина. Даже собаки не брешут. Коровы не мычат. Я еду и вспоминаю, давно ли тут был, и выходит, что четыре дня. Простудился сильно, отлеживался дома. А вчера буря эта. Думаю, неужто случилось что-то? Но, с другой стороны, если так, кто-то доехал бы в Аверьяново, рассказал. А никого не было. Со всеми сразу не могло же быть беды! Это я так думал, но ошибался. Так никого и не увидев, в магазин пошел. Закрыто. Замок висит. В Речном ни школы, ни клуба, ни библиотеки, больше никаких, как говорится, центров социальной активности граждан. Пришлось по домам пройтись. В один ткнулся – заперто. В другой – то же самое. Стучу – не открывает никто. Тут уж меня прямо затрясло. И держу в голове, что ни кур, ни собак, ни скотины – пусто, тихо, как на погосте.

– Вы так никого и не увидели в Речном?

– В одном доме дверь была приоткрыта. Там местный пьяница жил. Многие пили, чего скрывать, большинство. Но Петюня совсем человеческий облик терял. Как его мать померла, вовсе под горку покатился, она еще держала как-то. Петюня давно не работал, до пенсии ему далеко. Кому забор подправит, кому дров наколет, ему и нальют, покормят. И просто так тоже кормили, жалели, загнется же. А ему и одной рюмахи много было в последнее время. От печени одни лохмотья, небось. Дом у него покосившийся, самый убогий. Я вошел, позвал. Вонь кругом, грязь. Я сначала подумал, мясо, что ли, оставил на солнце, оно и гниет? Запах характерный. Знал я уже, что увижу, но гнал эту мысль. Только гони или нет… Висел Петюня под потолком. Черный, страшный. Давно висел, судя по всему. Дня три уже, не меньше. Пока снимал его, вырвало несколько раз, простите за подробности. Не каждый день такое видишь. На улицу вышел, продышаться. Думаю, неужели никто не зашел, не проведал? Петюня, можно сказать, жил на улице, постоянно на виду, пропал бы – люди бы заметили. А раз не заметили, значит, некому было замечать. Меня пронзила эта мысль, голова закружилась. Но как такому поверишь? Я – в соседний дом. Барабаню, кричу. Не открывают. Выбил дверь, вошел. Так и есть. Хозяйка на кровати, хозяин на полу. Мертвые. Кровищи кругом! Скорее всего, муж жену зарубил топором, на кровать уложил, сам себе горло перерезал. Каково, а? Случилось это зверство, похоже, примерно тогда, когда и Петюня себя порешил. Я, помню, бегал по деревне, как ненормальный. Кричал, звал, стучал в двери. Никто не вышел, не отозвался. У меня и сомнений не было, что все в деревне мертвые.

Разговор ненадолго прерывается. Закадровый голос сообщает, что в Речном было обнаружено семнадцать тел. Шестнадцать – с признаками насильственной смерти. В десяти случаях – самоубийства, преимущественно через повешение. В остальных случаях один член семьи убивал другого или других, прежде чем совершить суицид. Причиной смерти одного мужчины стал инфаркт миокарда. Дома, чаще всего, были заперты изнутри. Посмертных записок нет. Возле берега, в воде, в ходе следственных действий обнаружено еще шесть тел. Тринадцать человек пропали без вести, местонахождение их на момент данной записи не установлено.

– Почему вы, обнаружив трупы, не поехали немедленно в районный центр, не попытались вызвать подмогу? Почему отправились в Аверьяново?

– Потому что он мне все рассказал.

– Кто?

– Я услышал голос. Кто-то кричал, мне показалось, звал меня. Думал, померещилось. Но все так и было. Я стоял возле дома Максимовых. Пожилые люди, на пенсии. Жена учительницей работала, муж электрик был. Вот он и звал. Иван Никитич. Я помчался к ним. Дверь закрыта, вышибить не смог, в окно пролез. Ивана Никитича в подвале обнаружил. Он ослеп. Глаза себе выцарапал, уж не знаю, как сумел решиться на такое. Хотел его вытащить, старик ни в какую. Умом тронулся: прикоснусь к нему – он в крик. Волком воет, вырывается. Я после спрашивал, сказали, Иван Никитич умер, сердце не выдержало.

– Вам удалось узнать, что произошло в деревне?

– Кое-как успокоил Ивана Никитича, у него просветление наступило. Несколько минут, не больше. Он меня узнал по голосу, прежде чем опять в буйство впал. Сказал, четыре дня назад у них мальчик появился. С реки пришел. Чей, кто, откуда – никто не знал. Красивый, как картинка, беленький. Ни слова не говорил. Вся деревня словно завороженная сделалась. Люди не отходили от него, ангелом чистым звали. Только это, сказал Максимов, не ангел никакой, а оборотень. Бес в обличье невинного ребенка, нежить речная. Меньше чем за два дня всю деревню извел, подчистую. Ну это я и сам видел. Началось с животных. При приближении оборотня собаки с цепей рвались, кошки шипели и царапались. Люди не чувствовали беды, а животные – они другие. Некоторые убежали, до сих пор, наверное, бродят в лесу. Другие передохли. Куры, коровы, козы – никого не осталось. Утром хозяева проснулись, а всюду трупы. В другое время плач бы стоял, беда немыслимая, но всем было все равно. За мальчиком, как привязанные, ходили, касались его, ждали, кому он улыбнется. На хозяйство плевать, на родных, лишь бы «ангел» рядом был. Внушал он им безусловную любовь. Никакого страха у людей не было, только обожание и ревность, если он чуть дольше на другого посмотрит. А он не просто смотрел – внушал плохие, смертоносные мысли. Заставлял идти на смерть, убивать близких. И радоваться, и думать, что это благое дело. Я спросил, не знает ли Иван Никитич, как в Еремеевке дела, он ответил, там все то же. Съездил, говорит, туда в первый же день, как животные погибли. Максимов почувствовал, что оборотень будто бы щупальцами к нему в голову лезет. В Еремеевке у него брат жил. Но не застал Иван Никитич никого живого, была деревня – стало кладбище. Догадался он, кто деревни одну за другой выкашивает. Понял, что не остановится нежить! Бросился назад, хотел рассказать все, предостеречь, но не успел. Жена его, как я понял, утопилась. Когда Иван Никитич вспомнил об этом в разговоре со мной, у него опять помутнение случилось, больше я ничего от старика не добился. Собственно, мне и без того все ясно было. Глаза он себе выковырял, чтобы не смотреть на оборотня. Чтобы тот на него не влиял. Так и спасся. Только это разве спасение?

– Почему вы поверили человеку, который, по вашим же собственным словам, пребывал в невменяемом состоянии?

– А как не поверить? Я видел, как тот ребенок на людей воздействует. Ивана Никитича всю жизнь знаю, человек он степенный, рассудительный. Уж точно не допился до синих чертей, до такого состояния его ужасные события довели. И своим глазам, знаете, я тоже верить привык. Сам видел эту бойню.

– Выходит, поговорив с Иваном Никитичем, вы решили вернуться в Аверьяново?

– А как? Надо было спасти людей, предупредить, чтобы близко не подходили к чудищу. Дело к вечеру шло. Пока я добрался, стемнело, еще и дождь опять пошел. Ехал по главной улице – пустота, тишина, но свет в окнах был. Непогода, все сидят по домам. Я подумал, не успел оборотень дел наворотить, в Речном тоже не в первый день все случилось. Заехал на работу.

– Зачем? Вы думали, мальчика приведут туда переночевать?

– Нет. Люди наверняка сражались за право предоставить кров «ангелу».

– Тогда зачем?

– Оружие взял. Табельный пистолет.

– То есть вы признаете, что заранее решили убить ребенка? Спланировали убийство?

– Говорю вам, это не ребенок!

– Хорошо, успокойтесь, пожалуйста. Скажите, зачем вы взяли оружие?

– Защищаться. Если будет сопротивляться, думал с помощью оружия заставить поехать со мной в центр.

– Уточним. Вы собирались перевезти мальчика в райцентр, верно?

– Да. Но сначала надо было его найти. Дом Мити Колыванова, который нашел лодку и мальчика, ближе всех. Там мальчишки не было. Колыванов сказал, он все еще у Маруси Савиной, Митя тоже там был, под окнами стоял, как и все. А потом дождь пошел, им велели пока по домам идти. Спрашиваю, кто велел? Тебе, здоровому мужику пятидесяти лет, кто мог велеть? Молчит, а глаза странные. Митя будто со мной говорил, но при этом смотрел сквозь меня, точно и не видел. И по-прежнему не заикался ни капельки.

– Вы направились к Марусе?

– Направился. Только не дошел. Воздух был застывший, дождь вроде, но духота, тяжесть. Со стороны реки слышался звук. Бормотание – грубое, гортанное, а еще нечто похожее на вибрацию, которую ухом не услышишь, но кожей чувствуешь. Я понял, это связано с существом, что явилось в деревню. Бесполезно идти к Марусе, оно на берегу. И я пошел на берег.

– Что вы там увидели, Андрей Сергеевич?

– Страшное. Дождь резко прекратился. Луна выкатилась – громадная, белая, как лицо мертвеца. Низко висела над землей, а в ее свете стоял мальчик. Я его хорошо видел. Тот глухой звук от него шел. А вокруг – животные. Собаки, кошки, козы, белки, зайцы – живой ковер. Не знаю, с чем сравнить. Окружили его. Те, кто не успели спастись, со всей деревни, со всей округи пришли, приползли на брюхе, чтобы умереть. Питался он от них, что ли? Силу черпал. Сначала от зверей, потом от людей. Это мои предположения. Я потихоньку обогнул животных и мальчика, подальше прошел, чтобы он меня не заметил. Хотел на лицо его взглянуть. И взглянул. От луны свет шел, говорю же, я ясно видел: это был не мальчик. Точно говорю. У меня последние сомнения отпали в ту минуту, когда он повернулся ко мне, посмотрел. Лицо исказилось, стало меняться. Вытянулось вперед наподобие волчьей морды, глаза вспыхнули желтым огнем. Не человек, но и не животное. Я про волка сказал, но нет, на волка существо похоже тоже не было. Что-то жабье в нем было, и кожа вся буграми, бородавками покрылась. Шея укоротилась, голова ушла в плечи, спина согнулась, плечи сгорбились. А потом…

– Что было потом?

– Существо побежало ко мне. Рванулось, скачками понеслось, как зверь. Я не успел сообразить, я вообще ничего не успел, я…

– Вы выстрелили.

– Да, выстрелил.

– Выстрел был меткий, пуля попала в голову. Вы убили ребенка на месте.

– Это не ребенок. Я же говорю! Вы не слушаете. Не хотите слушать.

Животные…

– Не было животных, «живого ковра», о котором вы говорили.

– Ясное дело. Смерть оборотня их освободила. Животные ушли, выжили. И люди выжили.

– Вы сами видели мертвое тело. Это был не монстр, а ребенок.

– После смерти обличье вновь изменилось, как вы не понимаете!

– Знаете, что говорят ваши односельчане? Что это был прекрасный мальчик, несчастный глухонемой ребенок. Попал в деревню случайно, теперь уже не понять, как, хотя поиски родителей продолжаются. Малыш никому не сделал зла, а вы его убили.

– Люди не знают правды! Что еще им говорить?

– Пока вы не признаете свое преступление, процесс исцеления не начнется.

– Зачем, по-вашему, я убил его?

– Андрей Сергеевич, думаю, прямой вины нет. Вы больны, ваш разум пошатнулся из-за того, что вам довелось увидеть в Речном. Вы связали два не связанных между собой события, сделали неверные выводы и убили невинного. А когда поняли, то не смогли пережить свое преступление, вот и выдумали эту дикую историю. Ваш мозг так среагировал.

– Вам не убедить меня. Мальчик – это оборотень. Возможно, найдутся его родители, и я даже уверен, что когда-то это вправду был ребенок, но потом его телом завладела злая сущность. Я ее видел, как вижу вас.

– Вы не…

– Погодите, постойте! А события в Речном и Еремеевке? Кто это сотворил? С чего людям делать такое? Убивать себя и близких?

– Это трагедия, истоки которой, очевидно, имеют психологическую, экономическую подоплеку. Время сейчас непростое, в стране перемены, которые не все способны воспринять и пережить. Это тема для отдельного разговора, даже не одного. Важно другое. Следствие установило, что вмешательства сторонних лиц не было. В домах нет следов пребывания кого-либо, кроме хозяев. Известны же, например, случаи массовых самосожжений, закапывания раскольников. Очевидно, имело место нечто подобное, исследования в этом направлении ведутся. Но то, что мальчик ни при чем, абсолютно очевидно и…»

На этом запись прерывается.

Последний кадр – лицо Андрея Сергеевича крупным планом. Искаженное страданием, дергающееся, с трясущимися губами. Он плачет.

По кому он плачет? По людям, которых знал? По мальчику, которого убил? Или над своей судьбой, над тем, что никто ему не верит, а значит, он обречен провести оставшуюся жизнь в заточении, обвиненный в том, чего не совершал?

Возможно ли, что Андрей Сергеевич – это человек, спасший многие жизни, но потерявший при этом свою собственную?

Я не знаю. А вы?

Моя девушка – ведьма

День с самого утра не задался. Как попался первый клиент капризный, все нервы вымотал, так и пошло дальше: с коллегой в курилке поцапался, начальник замечание сделал, сорвался выгодный заказ.

Влад вернулся домой с одним желанием: поесть, выпить пива и упасть на диван, отключить мозг, расслабиться. Однако ничего не вышло. С Мариной всегда так, не угадаешь заранее, что тебя ждет.

Изначально ее непредсказуемость и загадочность очаровывали, странности Марины придавали перчинки отношениям. Но они были вместе уже третий год, и Влад некоторое время назад понял, что устал. Образно говоря, хлеб надоесть не может, а вот попробуйте икру или фуа-гра с утра до вечера есть. Скоро подташнивать начнет.

Странности Марины были особого свойства, кому скажи – засмеют. Девушка Влада считала себя ни много ни мало ведьмой. Влад не знал, как реагировать, когда впервые услышал. Думал, шутка. Но Марина рассуждала про свой дар на полном серьезе. Говорила, ее ныне покойная бабушка была ведьмой, научила внучку разным штукам. И лечить она может, и удачу приманить, и прошлое увидеть, и так далее.

Влад только диву давался, когда смотрел на вещи, которые Марина перевезла в его квартиру, когда они съехались. Чего только не было! Амулеты, книги, ножи, банки-склянки, пакеты с травами… За несколько дней квартира пропахла чем-то горьковатым, на окне керамический колокольчик повис, над дверью – нет, не подкова, а непонятный символ.

Спасибо, хоть одевалась Марина нормально, как все: джинсы, блузки, юбки. Но темные волосы не стригла, обожала украшения, особенно кольца и браслеты (к счастью, это ей шло).

Поначалу все выглядело забавным и интересным: у всех девушки как девушки, а у Влада – колдунья. Потом он привык, почти перестал обращать внимание. Да, такой у Марины закидон. Один считает, что петь умеет, второй по компьютерным играм с ума сходит, третий на фитнесе или здоровом питании повернут. Никому Маринина дурь не мешает, а Владу так и наоборот, даже удачу принесла.

Совпадение, конечно, но все же. Захотел сменить работу – и в фирме, куда мечтал устроиться, как по заказу, появилась вакансия. Влада взяли. Потом дали проект, о котором он и мечтать не смел, и Влад справился: идеи хорошие в голове рождались, реализация тоже не подкачала.

В прошлом году померла дальняя родственница, оставила Владу дом в наследство. Позитивным событием смерть не назовешь, но, если учесть, что тетке было под сто лет, Влад ее никогда не видел, знал только, что она живет где-то в деревне, а та возьми да и вспомни про родственника, то можно это счесть и удачей. А потом и продать дом быстро удалось; нашелся покупатель, предложил отличную цену. Влад на эти деньги машину новую, как раз такую, о какой мечтал, купил безо всякого кредита. Ему еще и скидку в салоне сделали огромную.

Ну и по мелочи все получалось: уже упомянутые скидки, отсутствие очередей, со здоровьем без проблем. Марина говорила, это ее магия действует, Влад делал вид, что верит.

Хотя не верил, ясное дело. Это же чушь, верно? Битва экстрасенсов и прочая чепуха. Маринин таинственный, торжественный вид, когда она говорила про магические способности, порядком утомил, но Влад держался, старался не ворчать. Хотя теперь, честно говоря, старался все меньше – наскучило.

Сегодняшний дурной день ничем хорошим завершиться не мог. Влад открыл дверь и сморщился: пахло удушливой кислятиной.

– Прости, Владик, сейчас выветрится, сегодня обязательно надо было…

– Избавь меня от этого бреда, будь добра, – недослушав отмахнулся он. – Когда уже перестанешь дурью маяться.

Разулся, прошел в ванную.

– На ужин что у нас? – крикнул оттуда.

Выяснилось, что Марина проводила важный ритуал, в смысл которого не хотелось вдумываться, поэтому про ужин забыла.

«Идиотка чертова», – раздраженно подумал Влад.

– Пиццу закажем, – виновато сказала Марина. – Или роллы.

Он дернул подбородком и прошел в спальню, переодеться. Заглянул и обомлел.

Над кроватью болталась круглая дрянь вроде ловца снов. Вот чем Марина занималась весь день, вместо того чтобы поесть приготовить! Омерзительная штуковина переполнила чашу терпения Влада.

– Сними эту хрень немедленно!

– Ты не понимаешь, Владик.

Марина пустилась в объяснения, а он не мог отвести взгляда от предмета под потолком. Ловцы снов он видел, милые вещицы часто в сувенирных лавках продают, но тут нечто иное. Марина собственноручно смастерила эту гадость: черные нити, комки, похожие на катышки на старом свитере, серые облезлые перья, бусины.

Ругались долго. Спорили: Влад нападал, Марина плакала, но не отступала. В итоге ловец снов остался (но Влад решил, что все равно его снимет). Пицца была вкусная. Влад наелся до отвала, выпил несколько банок пива и уснул. Наутро проснулся огурцом, энергии через край.

Марина посмотрела понимающе, мол, вот видишь, а я говорила. И это показалось глупым. Что за привычка все хорошее колдовству своему выдуманному приписывать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.