Елена Дукальская
Полонное солнце

Солнце Таврии. Княжий советник.

Эта история могла случиться многие века назад. А могла не произойти вовсе. Кто его разберет, это прошлое? Не стоит подходить к ней со всем серьезом, хмурить брови, искать правду, сверять точность дней и годов и качать головой, укоряя автора рукописи за неверное изложение. В нашем ли мире все это делалось или, наизворот, творилось в недрах параллельного нам мироздания, сокрытого от нас за тонкой и невидимой гранью? Мы не знаем. Ходили даже слухи, будто бы все это происходило на самом деле. Но слухам верить, как научает нас жизнь, не пристало. Так же, как и тому, что в рукописи сей писано. Каждый, прочитав ее, поступит с нею по разумению своему. А верить всему или нет, дело каждого человека. В коем разум еще не вступил в битву с фантазией. Подлинна ли история, рассказанная на этих страницах, или нет, не суть важно. Главное в ней то, что, благодаря ей из недр веков вдруг выступила перед нами жизнь людей, о коих мы имели столь мало представления, что, можно сказать, не ведали совсем ничего. Но они жили, страдали, любили. И даже были столь счастливы в той жизни, что ухитрились оставить свой след в истории, какой протянувшись из ее глубин, вдруг отозвался ясным чистым звоном и в нашей с вами действительности, заставив сравнить судьбы наши и людей древности. И удивиться безмерно их поразительной схожести.

***

Зеленое тело каменного кинжала засветилось и завибрировало. Он искал своего хозяина, которому грозила сейчас страшная опасность. Он, будто живое существо, чувствовал это. И пытался помочь. Его сотрясала такая же дрожь, как человека, пребывающего в лихорадке. Прозрачный ярко-зеленый камень светился изнутри, и это свечение все усиливалось. Кинжал трясся. Он начал поиск некоторое время назад, не почуяв рядом с собой энергию хозяина. Она ослабла. Это говорило о том, что хранитель удалился от нужного места на значительное расстояние. Или вовсе сгинул. Так уже было. Давно. Прежний хранитель исчез внезапно. Его свет погас, и стало ясно, что его энергия растворилась среди других энергий подлунного мира. Другому грозила та же участь сейчас, и кинжал собрал все силы, чтобы помочь ему, удерживая в мире живых. Наконец, у него получилось… Он отыскал хранителя. Тот еще дышал. Свечение кинжала усилилось, удивительный камень, составляющий его основу, сделался горячим, нагрел поверхность, на которой покоился. Невидимый свет достиг хранителя, окутал его тело, начиная излечение, и внезапно погас, сохраняя силы. Более он ничего не мог сделать.

Но и того было довольно…

***

Руки затекли. Спина тоже, хоть седло было добрым, с крепким устойчивым арчаком, седельные подушки, набитые шерстью, мягкими, а стремена удобно поддерживали ноги. И все одно к оконечности пути он все чаще стал делать привалы, слезал, разминая ноги. Да отжимал руки от земли, разгоняя в них кровь, будто этим пугая свою усталость. И не мудрено! Месяц и добрая половина другого он уже в пути, и то потому, что путь этот сделался ему давно знаком, будто любимая скатерть на столе в родном доме, все морщинки за стольки лет узнал в нем, все выверты его увидел, сроднился, будто бы с другом лучшим. Верным да преданным. Ни разу его не подводившим. Середина весны уж миновала, покуда ехал, дни идут к ее оконечности, и жара об эту пору стоит в Таврии небывалая.

Дома в полях новгородских еще снег, поди, лежит в низинах, покрывая прелую после зимы землю. Ветры то и дело принимаются выть, да такие, что об зиме вспомнишь тотчас. Да лед на реке едва стаял, пошел углами, прибиваясь к берегу, заслоняя собою прошлогоднюю траву да толкая к берегу стрелы усохших от зимних морозов камышей.

А здесь солнце сурово сжигает кожу, да льет свет свой на темя без жалости, будто хочет сказать: «Ну что, Веслав? Вновь вотчину мою посетить задумал да под начало мое стать хочешь? Любо тебе такое? Ну гляди, терпи теперь мою волю да радуйся, что я таково!»

Он вытер пот со лба рукавом рубахи, чуя, как тот тяжелыми волнами стекает теперь по спине и скатывается на хребет лошади. Где-то вдалеке уже шумит море, и лошадь под ним дышит тяжело, раздувая натужно бока и поднимая пыль с дороги уставшими ногами.

В этот раз Веслав, советник да сподвижник ближайший новгородского молодого князя ехал в Таврию один. Людей своих с собою не взял, как завсегда бывало. Незачем теперь. Да и нужно ли было гуртом ехать, когда каждый муж ратный на счету? Нет. Не стоил путь сей таких усилий. Так он и сказал князю, когда тот подал ему тяжелый кошель зеленой гладкой кожи да с красной буквицей Аз, выпирающей шелковыми ровными нитями с одного его тучного бока… Молодой князь осуждающе покачал головою:

– Мож, возьмешь кого еще, Веслав с собою! Передумаешь? Путь неблизкий да опасный теперь более, чем всегда. А ну, как ордынцы случатся по дороге?

– Ну, случатся и случатся… Пусть их. Что я, мальчишка какой, князь? Ты уж не позорь меня перед самим собою-то, милостив будь.

– Да я не позорю, что ты, Веслав? О тебе ж думаю. Переход в пути тяжкий, а ты один всего. – Князь, кусая губы, отошел от него, тяжело опускаясь на лавку. Веслав улыбнулся его кручине:

– Одному легче, поверь, княже. За людей отвечать не надо, да и человека другого опять же назад повезу. Все подмога в пути. И тебе спасибо, что добро свое на такое дал. Дело-то нонче особое. Не было еще затеи, чтобы я всего за одним бойцом в этакую даль отправлялся. Не помню таких роскошеств. Горан в свитках пишет, будто чудо теперь отыскал какое-то. Умелец, каких свет не видал! Один, говорит, пятерых стоит!

– Друг твой словеса кудрявые плести горазд! – Хмыкнул молодой князь, озорно улыбаясь. И продолжил, глядя на своего советника:

– Но ты, Веслав, все одно поезжай. Не мешкай. Дело-то важное. Битва грядет, нам людьми такими бросаться не след. Может, там и впрямь такой рыцарь, что другим и не снилось.

– А, ежели зазря все? Ошибся Горан? Впустую съезжу, стыда потом не оберешься – советник князя да за князевы деньги на морях побывал. Бояре со свету сживут.

– Поезжай, Веслав. Будет рядиться, чай ты не мальчик. Друг твой нам уж сколько лет витязей добрых ищет. Грех его виноватить!

Давнего приятеля своего советника князь никогда не видал и знал лишь по частым рассказам того, да по тому великому делу, какое они все вместе, как-то задумав, делали уже много годов – выкупали из полона бывших воинов, иногда переплачивая втридорога да возвращали их назад, в родные земли, кого-то ставя под ратные стяги вновь, кто еще способен был, а кого-то отправляя на покой да на отдыхи. Задумал такое дело когда-то Веслав, по сходству оного со своей ранней судьбиною, да поделился мыслию с молодым князем, еще в бытность того отроком, какой едва на престол новгородский сесть успел. Веслав тогда ему доброй подмогой стал, помощником в делах да советником. Так и закрепилась за ним сия добровольная помощь навроде должности. И никто уже более не спорил.

Бояре сперва, конечно, в возмущение вошли. Как это так, поперек всех честных людей Веслав на должность заскочил? Неужто других мужей для такого не нашлось, нежели этот? Он, конечно, человек проверенный. Свой. Но все ж таки не боярин по крови. Из низов поднимался. И чин свой нынешний боярский не от отца принял с покорством и благодарностью, а по должности получил. За службу.

Вот и пошумели слегка для порядку и ради гонору, погневались на Веслава, но князь рукою махнул, ладонью по столу стукнул, да и сказал твердым голосом, когда все поутихли:

– Ну, будет вам! Решение свое я не переменю. Веслав для княжества нашего стольки сделал, что и не сосчитать теперь. И других вас он не хуже! Так что принимайте от меня решение – должность советника княжьего за ним так и останется. Все одно он на ней всегда был, только негласно. А теперь и по приказу нашему будет. Заслужил!

И смолкло боярское вече, чтобы вновь не ссориться с молодым князем. Помнили свой грех – погнали его как-то с княжения, проявили недовольство свое, а после локти кусали, вернуться просили. Не стоит вновь воду мутить. Хочет князь видеть Веслава советником – и на радость ему! Веславу же хуже. Станет теперь не только перед вечевым сходом, а перед самим князем, да отцом его ответ держать. Поделом ему!

А Веслав доверием ничьим кичиться не стал, потому как знал хорошо – когда подхвачен бываешь ты ветром попутным да взлетаешь от того высОко, будь готов, что ветер этот тебя снова на землю опустить может и не мягко и осторожно, а иногда так, что костей после не перечтешь, обломишься. И теперь, едучи в седле, Веслав вздохнул, вспоминая весь этот разговор.

С того часа, как Горан прислал ему голубя почтового, и от следующего за тем разговора с молодым князем, внезапно легко одобрившим его поездку, время пролетело незаметно, будто и не было его вовсе. Стаял снег, деревья отряхнули ветви после зимнего сна да оделись весенней яркой листвою. Позади остался и впрямь тяжелый путь, вытянувший все жилы, заставивший временами думать о скорой смерти, но не предавший ни разу.

Таврия теперь лежала окрест, знакомая и незнакомая, будто девица, что обновами хвалится. Сама – та же, а платье на ней другое.

Веслав глядел по сторонам, улыбаясь. То цветы в поле увидал, каких о прошлом годе еще не было, то зазеленел по-новому знакомый холм, на какой взбираться тяжело, а спускаться с него радостно. Все привычно радовало глаз и все вновь удивляло.

Весть, о коей вспоминал сейчас Веслав, пришла в Новгород в самом конце лютой в этом году зимы. Сообщение на пергаментном малом свитке гласило, что друг его приобрел весьма интересного воина, какого ждал долго, охотился за ним, выслеживая, словно добычу, и, наконец, сумел первее всех купить и переметнуть на свою покуда сторону. Веслав тогда усмехнулся, понимающе. Для приятеля его, похоже, не существовало невыполнимых задач вовсе.

И не мудрено! Горан был самым известным, удачливым и богатым работорговцем в Таврии. Он с легкостью мог купить, а еще легче продать любого человека, будь тот хоть рабом, хоть свободным. Про таких обычно говорят, что снег зимою сбыть сумеет, да еще и с наваром.

И благодаря этаким его умениям, задумка Веслава о спасении полонных ратников получила ход. Скольких несчастных Веслав сумел вынуть из неволи, благодаря Горану? Не сосчитать теперь! Да и не стоило такое счета! Не до того было.

Веслав вновь улыбнулся, вспоминая друга. Приятель его был верен себе, приняв с охотой участие в понравившемся ему деле. И не подводил. Причем, некоторых рабов отдавал и вовсе даром, не беря за них денег ни с кого.

Их дружба зародилась давно. Многие лета назад. В те времена, когда Веслав сам стал полоненным, захваченный кочевниками прямо из кузни, где помогал отцу.

Ремесленники. В них и других умельцах остро нуждалась всплывающая на волнах жестокости и людского горя Орда, безжалостно топтавшая теперь земли Руси. Часть их, захватив силою, кочевники оставляли себе, часть продавали на невольничьих рынках, выручая весьма неплохие деньги. Горану тогда понравился молодой кузнец, какого приобрел его отец у торговцев головами за увесистый мешок монет, да и решился оставить в поместье, при своей кузне, оценив его умения. Тот подковал его лошадь легко и споро, как никто еще до него не делал. И та даже не дернулась ни разу, лишь прошлась этакому мастеру хвостом по маковке, отчего он даже засмеялся весело, погладив ее по спине. Парень этот оказался смел, держал себя весьма гордо, перед новыми хозяевами не заискивал и никаких милостей себе сроду не искал. Да и хозяевами их, похоже, считать не собирался вовсе.

Говорить с ним сделалось для Горана интересным, тот был весьма умен тем особым, крепким умом, какой дается человеку простому от рождения да прибавляется еще жизненной смекалкой и опытом, делаясь с годами все глубже. Жизнь в неволе была невыносима для него и свыкаться с нею он, похоже, даже и не думал. Оттого и сбежал однажды ночью, едва ослабнул за ним строгий пригляд Горана. Тот такого вероломства не ожидал и сперва даже потерялся. Ночь тогда выдалась безлунной, темной и глухой, будто всем видом своим была предназначена для всяких тайных дел. Горан уснул, считая, что новый прислужник замкнут надежно в комнатушке при кузне, куда его определили. Да и привык тот уже, поди, к новому дому. Одет, обут, накормлен. Чего ж еще надо-то ему? И ошибся.

В комнату Горана, видать, заползла ночью змея, ища себе прохлады, да устроилась удобно подле него. Шевельнись он, и его ждала бы лютая смерть. Но так и не дождалась. Змею эту он обнаружил, едва проснувшись, на себе, будто напоминание – не зевай! Кузнец убил ее, срезав ей голову и оставив гибкое тело вместе с этой самой головою аккурат на груди Горана. Да еще нанизал все это на кинжал, тот самый, что своему же молодому хозяину в подарок и выковал.

Отец Горана был в ярости, велев сыну отыскать беглеца и покарать своими собственными руками без жалости и сожаления. Горан, вскочив на лошадь, гнал ее во весь опор, не зная, чего боится более теперь – догнать отцова прислужника или упустить его. Всадник он был добрый, а потому худая фигура, неверно ставящая ногу от недавно зажившей раны, скоро возникла в поле его зрения. Солнце тогда едва вставало, зябко ежась в утренних сумерках. Тонкая кромка его алела слабо над морем, какое лежало покуда тяжелой свинцовой громадой окрест и только начинало с утреннего сладкого сна ворочаться.

Горан толкнул беглеца рукоятью кнута в спину, и тот, покатившись кубарем по земле, упрямо встал на ноги, гордо поднимая подбородок. Горан объехал его по кругу на лошади, разглядывая худую фигуру пред собою, какая даже сейчас не хотела перед ним склониться. Вздохнул тяжело, спешился и шагнул ближе. Оба они замерли друг противу друга посреди высохшей степи и молчали. Лишь глазами упершись в глаза, будто тем проверяя силу свою и своих взглядов. Кто отведет его первым? А после Горан медленно протянул тому, кого назвал бы с радостью приятелем (кабы не жестокая разница меж ими) свой кинжал, флягу с водою и потертый мешок с монетами, отпуская на все четыре стороны. Они тогда не ведали, что случай сей станет началом их прерывистой, дерганой, но длительной дружбы. И теперь Горан будто бы состоял на службе у молодого правителя из далекого и незнакомого ему Новгорода, помогая тому собирать окрест себя умелых воинов, талантливых ратников, что знатно добавят сил в борьбе с недругом, какой разливался сейчас нежданным половодьем на землях Руси, не давая никому продыху.

Безжалостной огненной волной набрасывалось кочевое жестокое племя, наступая с востока, выжигая все на своем пути, оставляя по себе пепелище и смерть, круша и ломая всех без разбору. Головешками мертвыми оставались после их нашествия цветущие до того города, теряя свою силу и стать, хороня за охранным тыном умения, какие еще долго им не случится поднять на ноги.

А с запада нависали уже по границам, клубясь темной тучею, тевтонцы. Били копытом об землю их лошади, раздували в нетерпении ноздри собаки, готовясь к удачной охоте. Каждый торопился откусить свой кусок от опрокинувшегося на спину тела Руси, покуда другой не опомнился. И каждый жаждал оставить себе столь большую, неповоротливую, но вместе с тем, такую желанную добычу.

В понимании рыцарских толп, на востоке простирались богатые земли, населенные племенами, не умеющими должно распорядиться своими богатствами. Их храмы соседствовали с запрятанными по лесам идолами. Веруя в бога, там еще поклонялись солнцу, выбивая его краскою на теле, выводя узорами повсюду, даже на дружинных верных стягах. Солнце Руси гляделось всем опасным, оно горело слишком ярко, и его требовалось погасить.

За пару десятков прожитых после полона лет, Веслав сделался опытным воином и придворным мужем, разбирающемся в хитросплетениях двора новгородского, как никто.

А дружина княжья, приняв его когда-то в свои суровые объятья, уже не отпустила никуда, поглотив целиком. Он знатно изменился, пройдя длинный путь от беглого полоненного, простого кузнеца до мужа ратного, какой уважение вызывает и видом своим, и умениями добрыми. Тело его налилось силою, возмужало знатно, рука стала крепкой, а глаз острым. Мощный, высокий, с костистым, будто изваянным из камня лицом, он смотрелся весьма опасным и вид имел теперь безжалостный, какой враги боятся, а друзья уважают. Сделавшись советником молодого князя, его ближайшим доверенным лицом, он также с неизменным успехом выполнял при нем разные секретные поручения.

Вот как сейчас.

Для всех любопытных гласно Веслав ехал в Таврию для выкупа очередных ратников. Вернее ратника. Одного. Но какого-то особого, небывалого, каких еще и не встречал никто на своем пути. Так цветисто описал его Горан, привыкший к подобной манере изложения и ничуть от нее не страдавший.

А в самом деле…

А вот в самом деле все было не так просто. И Веслав, попутно (а вернее всего, в первую голову) с этим важным делом, отправлялся на поиски таинственно исчезнувшего время назад вместе с несколькими своими людьми сына их воеводы, какой уехал по какому-то своему тайному делу в Печерский монастырь, да по возвращении оттуда и сгинул в неизвестном направлении. А, поскольку в делах таинственных, каждая муха – всему свидетель, то князю донесли, что человек его, вернее всего, был захвачен в полон кочевниками, и те свезли его на один из самых больших невольничьих рынков Таврии – в Каффу.

Выходило удивительно удачное совпадение. Горан жил в Каффе, торговал там же. И сумел бы помочь в деле поисков, как никто. Можно было бы сделать сразу два дела – попытаться отыскать пропажу и взять нового ратника, какого предлагал Горан. Правда, Веслав никогда не верил в складывающиеся столь баско обстоятельства. Они, как правило, всегда таили в себе подвох, какой еще сумеет явить себя во всей красе в неподходящее тому время. Но делать было нечего, приходилось этим самым обстоятельствам подчиняться. Веслав подозревал, что со всей историей поездки сына воеводы в разоренное недавно кочевниками место что-то не так, и князь о том ведает, но пытать у него правду покуда не решился. Ежели тот посчитает нужным, то и скажет со временем. А пока так, как есть. И более никак.

И вот теперь долгий переход подходил к концу. Впереди уже ворочалось беспокойно бескрайнее Понтийское море, щурилось на солнце, толкая озорно берег. Уже виднелись ярко освещенные золотистыми лучами тяжелые стены крепости, за которыми едва ли угадывался огромный невольничий рынок, и ждала очередная встреча со старым другом. Кого же все-таки тот припас на этот раз, намекая в письме, что Веслав будет несказанно рад приобретению?

Веслав остановил лошадь, благодарно похлопав ее ладонью по шее, устало вытер лоб и, морщась, наконец глотнул теплой воды из фляги. Нужно чуток отдышаться перед встречей. И оглядеться.

Да. Вот она! Вновь встает перед ним из зыбкого марева знаменитая на весь свет Каффа – неизменная обитель слез и поломанных судеб половины мира. Как же он ненавидит ее, будто чужой роковой ошибкою али злым умыслом устроенную в таком райском месте, словно в насмешку гостеприимно распахнувшую свои двери и прикрывающую стыдливо каменными стенами свою жестокую смертоубийственную сущность.

Повесив флягу на пояс, Веслав стряхнул с себя сонное оцепенение, в коем пребывал все утро по случаю сильной жары, и мир вокруг словно бы ожил. И теперь уже он впустил его в себя вместе с воздухом, вдыхая его глубоко, напитываясь его суровой морской влагой, сливаясь с ним. И смиряясь.

Вокруг шумели знатно добрые сотни людских голосов. Многоголосье било в уши, проникая диким звоном в голову. Разномастная толпа бросилась теперь в ноги лошади, за которой мигом увязалась стая городских облезлых собак, заходясь лаем и норовя укусить. Он шуганул их, и они, испугавшись его громового голоса, отступили, покаянно поджав хвосты.

За поворотом дороги, ведшей от городских ворот, слышался чей-то монотонный плач, и тут же доносилась отборная ругань в ответ на него. Стук молотков раздавался с площади, там строили виселицу для очередных несчастных, приговоренных городом. Навстречу двигались всадники, также разморенные небывалой жарой. Такие же временные гости, как он, приехавшие по делу и уже спешащие покинуть сию «гостеприимную обитель». По краям улиц, мощеных гладким камнем, шагали многие пешие путники, горожане спешили по делам, не обращая ни на кого внимания. Каффа жила своей жизнью, не интересуясь ничем, кроме себя и продолжая отвоевывать все новые и новые территории, расползаясь по поверхности земли, подобно плесени.

Горану принадлежало большое поместье, расположенное в богатом квартале недалеко от консульского дворца. На шумную улицу выходили мощные ворота из крепких досок, выкрашенные дорогой синей краской. Сам дом, сокрытый за высоким, в два человеческих роста каменным забором не давал никому возможности увидать, что сокрыто внутри.

Горан никогда не опускался до того, чтобы стоять на рынке самому, поручив это дело своим смекалистым помощникам без особых претензий. И особой жалости.

Два высоких мощных генуэзца с огромными руками и кожей, изжаренной на солнце Таврии дотемна, легко справлялись с рабами и могли усмирить любого, даже самого сильного невольника, проявляя лютую, едва ли не звериную жестокость. Веслав их на дух не переносил, хоть и сам не замечал в себе особого человеколюбия.

Зато помощники, памятуя о теплом отношении к нему хозяина, делали вид, что боготворят его, и в каждый его приезд не уставали угождать, глядя преданными собачьими глазами, беспрестанно улыбаясь, и тоже ненавидя всей душой. Оба прижились в Каффе, не узнав в своей жизни иных мест, кроме этой приморской колонии. И потому понятия не имели, где находятся те таинственные земли, откуда почти каждый год, а то и чаще, приезжает этот крепкий, мощный, как скала, угрюмый бородатый человек с холодными, цвета морского камня глазами, покупает, не торгуясь, нескольких рабов, заботливо выбранных ему хозяином, и вновь куда-то исчезает.

Ворота открылись, едва Веслав возник перед ними. Его с нетерпением ждали и явно заметили издалека.

Притолока была так высока, что он въехал во двор, даже не наклоняя головы. Лошадь, кивая радостно головой, спокойно шагала по знакомой, вымощенной зеленоватыми каменными плитами дорожке. Веслав огляделся. Розовых кустов вдоль его пути прибавилось, причудливо подстриженные кипарисы сделались еще выше, и перед глазами вдруг возникла небольшая купальня, наполненная морской водой, которой в прошлый его приезд еще даже не намечалось. Белый камень купальни, коробом уложенный по краям ее, слепил глаза.

Веслав спешился, бросил поводья подбежавшему рабу и улыбнулся тепло – у воды на вышитых подушках расположился Горан в богатом золотистом одеянии, напоминающем сразу и восточный хилат, и римскую тогу. Рыжеватые, чуть подернутые сединою, свитые в тугие кольца волоса придавали ему несколько озорной вид. А аккуратно подстриженная короткая бородка странным образом молодила. Если бы не его мощное, под стать другу, телосложение, он мог показаться древним поэтом или философом, что задумался над очередными стихами или трактатом. Но острый, пронизывающий взгляд его и крепко сжатые губы говорили, что этот человек не так прост и легок нравом, как хочет показаться.

– Рад сызнова видеть тебя в добром здравии, друже! – Веслав радостно обнял поднявшегося навстречу приятеля. Подошедший раб с поклоном протянул им по кубку с домашним вином. Веслав взял свой, не удостоив прислужника даже взглядом, медленно сделал глоток и, довольный, сощурился. Вино было холодным, терпким на вкус и не кислым. Все, как он любил.

– Прекрасное вино, Горан! Дар твоих виноградников?

– Да. – Горан улыбнулся, довольный, что смог порадовать друга. – Тех самых, что я по случаю приобрел несколько лет назад. Помнишь, я хвалился тебе? Ты ведь так и не удосужился побывать там. Надо будет показать их тебе в этот раз. Райское место!

– Не откажусь, коль будет время.

– Как ты сам, Веслав? Гляжу, по-прежнему верен себе? Так и не решился оставить «торговые дела»?

Так они, шутя, называли меж собой его службу князю, и Веслав белозубо улыбнувшись, весело сверкнул глазами:

– Да нет, покуда. Как у нас говорят – охота пуще неволи.

– Ты сейчас один прибыл? Без помощников?

– А на кой ляд мне людей тащить всего за одним рабом? Сам управлюсь. Не впервой мне.

Допив вино, он отдал кубок стоящему подле рабу и прошелся рукой по волосам. Темные густые пряди упали на лоб, оттенив яркие сейчас серо-зеленые, похожие на морские волны, глаза.

И Горан в очередной раз порадовался своему давнему решению дать ему свободу. Что стало бы с этим человеком сейчас, буде он по сию пору в неволе? Без сомнений, среди живых его бы уже не было, такие свободолюбивые и гордые люди, как он, не выдерживают плен, потому как готовы голову сложить, но не подчиняться.

– А ты? – Веслав положил руку Горану на плечо. – Гляжу, все один да один. Так женою и не обзавелся? Дом у тебя велик и уютен, а хозяйки в нем нет по-прежнему. Как так, друг мой? Неужто никто из прелестниц местных тебе не по нраву?

Горан вздохнул покаянно. По лицу его прошлась волна, меняя на миг его выражение, задержалась краскою на щеках, плеснула странной печали глазам… И схлынула незаметно. Он вновь расцвел улыбкой, будто и не было ничего:

– Женщины прекрасны, не скрою. Но когда они не путаются у тебя под ногами, не дают советов и не заглядывают в твой сундук с запасами, считая его своим.

Веслав засмеялся, глядя на него:

– Ты живёшь предубеждениями, Горан. Любая красавица Каффы почла бы за честь стать твоей женой. С таким человеком, как ты, и в таком месте, как это, любая колючка сделается розой без шипов.

И Веслав, улыбаясь, оглядел огромный ухоженный двор. Все вокруг благоухало и цвело, придавая дому яркое ощущение счастливой жизни. В ветвях деревьев чирикали мелкие птицы, шумно перелетая туда-сюда. Бутоны на розах готовились через время распуститься, одуряюще пахло чем-то сладким от ближайшего куста, чьи ветви были покрыты пушистыми сиреневыми цветами, водопадом спускающимися почти до самой земли.

Слуги тоже не сидели на месте, занимаясь каждый своим делом. Довольно крепкий раб средних лет метелкой сметал с дорожки невидимый сор, двое других, чем-то похожих на него, обрезали деревья и поливали цветы.

– Да у тебя и здесь рай, а не только на твоих виноградниках. – Заметил Веслав, и Горан самодовольно улыбнулся. Друг каждый свой приезд искренне восторгался его имением, и ему, будто ребенку, каждый раз было приятно это восхищение.

*

Веслав действительно с удовольствием осматривался, наслаждаясь пением птиц. Это райское место всегда успокаивало его, несмотря на тяжелые воспоминания о полоне, в котором он прожил здесь короткое время. Но тогда, многие лета назад, этот дом был другим – неуютным холодным каменным дворцом, владел которым суровый неулыбчивый хозяин – отец Горана. Друг многое изменил, сделавшись владельцем всего этого хозяйства после смерти отца и матери. Он приложил огромные усилия и вложил просто гигантские средства, чтобы вдохнуть душу в имение, сделав его живым. И ему это удалось. Веслав потянулся, заставляя расслабиться натренированное, всегда готовое к бою тело. Здесь, в этой усадьбе, укрытой от мира высоким каменным забором, он, как никто, понимал, как несправедлива порой жизнь, щедро одаривая одних всем на свете, а у других отнимая право даже на себя самое, уже не говоря хоть о какой-то свободе. Не забывая ни на мгновение, что за стенами этого кажущегося беззаботным уголка, судьба, словно гигантский поток, затягивает в свою пучину тысячи людей, чьи жизни стоят ровно столько, сколько за них готовы заплатить, он окончательно стряхнул с себя праздную сладкую лень, и, вдруг, серьезно взглянув на приятеля, молвил:

– Ну, и где же то самое сокровище, за которым я прибыл? Надеюсь, друг мой, я проделал такой путь не зря? Ты знаешь, я никогда не пустился бы в дорогу всего за одним рабом. Лишь поддавшись на твои уговоры, я решился сделать это. Надеюсь, товар того стоил? Ежели, нет, я утоплю его в море. Ну и тебя заодно.

Веслав, будучи гостем в Каффе, по давнему уговору с самим собою, всегда изображал из себя торговца людьми из далекой северной страны, купца, сурового человека с дурным характером. Ему так было проще. Он ни разу не изменил себе в таком, надевая эту маску лишь здесь. И знал, что действует верно. Его боялись, стало быть, не приставали с расспросами, тем самым освобождая его от необходимости лишний раз отвечать на них.

Подтверждение верности своим действиям он находил каждый раз. Как и теперь. Прислужник, что подметал дорожку, втянул голову в плечи и украдкой взглянул на Веслава. Гостя хозяина все боялись до одури, хорошо зная его непредсказуемый жестокий нрав, который тот не раз им охотно демонстрировал. И не желали даже думать, куда исчезают купленные им рабы, и что он с ними делает, увозя так далеко.

Горан усмехнулся. Он знал, что его друг лишь видится всем жестоким опасным зверем, каким по сути своей даже близко не является, и потому снисходительно относился к его причудам, хорошо понимая его методу. Показывая себя злобным хозяином в Каффе, чтобы сразу подавить возможное сопротивление невольников, коих он приобретал, за ее пределами Веслав обычно открывал спасенным пленникам истинное положение вещей и, вернув домой, устраивал на службу князю. Бывало, что и отпускал на все четыре стороны.

Полную свободу он с охотою предоставлял тем несчастным, за которых платил сам, покупая их по случаю или из жалости. И от него никто никогда не додумался сбежать, и ни разу никто из спасенных не покусился на его жизнь или жизнь сопровождающих его помощников, какие всегда были рядом, ежели ждала его в Каффе знатная толпа людей. В остальное время, по малому их количеству, он предпочитал действовать в одиночку. Некоторые рабы, освободившись, оставались в Каффе, служа зоркими глазами и чуткими ушами князю все оставшееся время, получая за это щедрое вознаграждение. Часто Веслава напрямую просили спасти того или иного человека, обещая заплатить немало монет. Иногда такое получалось, иногда не выходило вовсе, невольник успевал погибнуть от тягот жизни в полоне или просто не находился. Рабов-ратников, хорошо знающих свое дело, не всегда удавалось даже перехватить, на них был большой спрос, и требовалось поворачиваться, чтобы успеть, а иногда и впрямь переплачивать втридорога. Как с ценой на того таинственного умельца, какого предлагал Горан сейчас и за какого отдал целый мешок монет.

– Ты, как всегда, сразу о деле, друг мой. Сперва бы искупался, отобедал, отдохнул с дороги…

– У меня не так много времени теперь, Горан. Ты знаешь. И потом, я так привык. Сперва дело, а после уж отдых и безделье. Я и впрямь устал с дороги, но, покуда голова моя светла, я должен выполнить то, зачем приехал. Так, где он?

– На заднем дворе. В яме…

Веслав в удивлении приподнял брови. Ничего себе! В яму Горан обычно бросал рабов за особое буйство и непокорность. Да. Дела. Похоже, человека, что тот готов явить, еще и укрощать придется. Славное начало! Но отступать теперь поздно. Надобно сперва взглянуть на чудо-умельца. И найти, как подступиться к нему. А после уж решать, как быть. И он тяжело вздохнул, соглашаясь.

Горан кивнул и махнул кому-то рукой. Тут же на его зов из ближайших кустов шумно вывалился один из его лютых надсмотрщиков, кажется, его звали Этул. А, может, и как-то иначе. Веслав особо не стремился запоминать имена этих людей.

– Приведи. – Коротко приказал Горан, оглядев его и надменно сощурившись. Тот поклонился и ушел в глубину двора тяжелым шагом.

– Почему человек в яме? – Поинтересовался Веслав.

– Сбежать пытался. Да так, что людей моих сокрушить сумел, едва не вырвавшись. – Ответил Горан. Лицо его при этих словах осталось серьезным. Сурово насупился и Веслав, застыв в ожидании. Он верил Горану, как себе. Ежели его друг сказал, что нашел сокровище, стало быть, так оно и было. Ему не было резона обманывать. Да и чутье работорговца, много лет наблюдающего перед собой вереницы разных людей, никогда его не подводило. И, ежели он сказал, что это сокровище надобно было скинуть в яму от греха, чтоб унять до времени, значит в том состояла его правда. И дело того стоило.

– Не торопись гневаться, друг мой, как только все увидишь. Верь мне, я не шутил, когда зазывал тебя в этакую даль. Ты, поди, будешь разочарован сперва, но поверь, именно то, что этот раб так выглядит – его сильная сторона. Если бы ты знал, каковы его умения…

– И что же он такое умеет, что может меня удивить!? Али я ратников добрых да сильных не видал? – Веслав насторожился внезапно. В груди люто зашевелилась колючая тревога. Как выглядит этот чертов раб, если Горан смущается и прячет глаза, будто школяр, что надеется не получить палкой по спине от учителя за невыполненное задание?

– Поверь мне, я не знал, как закрыть свой открывшийся рот, когда этот человек голыми руками смог свалить моих людей, и сбежал бы, кабы один из рабов не обрушил кувшин на его голову. Ловили его всем скопом, да насилу поймали.

– Зная, каковы твои рабы и, какой силой обладают, надеюсь, ты отдашь мне его с целой головой? Хоть в своем уме он остался после того, как склянку разбили об него?

Горан потупил глаза и произнес, пожав плечами:

– С виду – так остался. А внутрь башки я ему не заглядывал. Да он бы и не дался.

Веслав тяжело вздохнул, обдумывая сказанное. «Свалил голыми руками». И это мощных прислужников Горана, какими он завсегда себя окружает, что в дому, что на дворе! Стало быть, для покупки предназначен кто-то до того небывалой силы, с каким знать не будешь, как договориться. Веслав уже встречал таких. Силы в них еще, несмотря на полон, велики, живым соком исходят, азарт покуда не иссяк, а еще более в таких гонору, какой веревицей не перевяжешь, все одно прет отовсюду. И вот гонор этот усмирить подчас нелегко. Потому как он их на плаву и держит, согнуться не дает. Такому пойди, что скажи, сразу его кулаком подавишься.

Да. Видать, столь хороша сия диковинка, что Горан тут же о Веславе вспомнил! Стоит пятерых… Каков же ратник этот, что даже друга искушенного он ввел в удивление и так заинтересовал, что тот за ним, как за дичью свежей, охоту снарядил, да не знал еще, возьмет ли? Занятно посмотреть. Да и недолго осталось, шум слыхать, стало быть, ведут уже.

Вдалеке и впрямь уже неровно гремела по каменьям цепь, отмеряя чьи-то неверные шаркающие шаги. Веслав обернулся на звук и, поперхнувшись воздухом, закашлялся, неожиданно поняв, что тоже не может "закрыть свой открытый рот".

Этул, злобно дергая и осыпая щедро бранью, вел на верёвке за собою какого-то грязного юнца. И было тому юнцу по виду годов так осемнадцать, не более. А может и менее. Кто ж его теперь разберет? Худой, будто скелет, с выступающими ключицами, со слипшимися от крови и пота длинными светлыми волосами, завесившими ему половину лица да опускающимися по спине до самого пояса, пленник сей еле передвигал ноги, опутанные толстой, местами подернувшейся рыжиною цепью. Сжатые в кулаки жилистые руки со сбитыми костяшками и низко опущенная голова, прямо говорили о том, каково ему сейчас.

Веслав повернулся к Горану и вытаращил на него глаза. Говорить он какие-то мгновения просто не мог, будто язык его расширился во рту, заполонив его весь. Даже зубы в нем увязли.

Горан криво усмехнулся и развел руки в стороны, давая этаким понять, что он предупредил. Этул, выслуживаясь сверх меры, вновь резко дернул за веревку, и юношу бросило к Веславу. Он на миг потерял равновесие, споткнувшись о цепь, и с трудом остановился, чтобы не влететь со всей дури в приезжего гостя.

Веслав смерил его взглядом. Вблизи было видно, что тот одет весьма странно – в разодранную в лоскуты, стеганую линялую куртку, какие Веслав видал иногда на китайских людях, по их охоте носить такое платье, и широкие бесформенные штаны, висящие спереди и сзади мешком. Поверх штанов каким-то чудом держался грязный кусок ткани, обернутый навроде фартука в несколько слоев и прикрывавший ноги в штанах примерно до колен. Один широкий, будто птичье крыло, рукав куртки держался на честном слове, второго вовсе не было, из оборванного ворота одинаково торчали нити и худая длинная шея обладателя куртки, а на самих штанах зияли дыры с неровными краями, открывая всему миру грязные колени и сбитые до крови голые ступни.

Этул с видимым наслаждением шарахнул парня ладонью по спине, заставляя согнуться в поклоне:

– А ну прояви уважение! Это твой новый хозяин, щенок!

Тот качнулся от удара, его повело вперед, но вновь оступившись, он едва склонил голову и тут же разом выпрямился. Этул, возмущенно фыркнув, тотчас схватил его за шею, желая пригнуть ее ниже.

Веслав нахмурился на такое и, не церемонясь особо, оттолкнул ретивого надсмотрщика с дороги. Его здоровая фигура некстати застила сейчас весь обзор. Генуэзец кивнул, отпустил руки и сделал шаг в сторону, склонив почтительно голову.

Парень остался стоять один посреди дорожки. Птицы оглушительно шумели в ветвях, и их голоса более всего напоминали отчаянный крик сейчас, а не пение. Веслав поморщился. В душе что-то заскреблось, когда он шагнул ближе к юноше и протянул руку, чтобы взять его за подбородок и хотя бы разглядеть, что сокрыто под слоем грязи, засохшей крови и длинных неопрятных прядей, закрывающих его лицо. Тот вздрогнул, отшатнулся и быстро перехватил связанными руками запястье Веслава, опуская его руку вниз и, очевидно, плохо соображая, что делает и кто перед ним.

Веслав, возмущенно фыркнул, споро вскинул руку и резко ударил парня по пальцам, чтоб не смел так более делать. И тот сам от неожиданности поднял голову, распахивая глаза.

«Хороший!» – Подумал Веслав, разглядывая открывшиеся ему черты совсем еще молодого лица. Большие, стального оттенка глаза под темными бровями, прямой ровный нос, резко очерченные губы. Внешность скорее варяга, чем русича, хотя и в Новгороде, и в других каких землях русских можно встретить немало таких вот беловолосых и светлоглазых, похожих на жителей Северных земель. Веслав отметил также высокий рост и крепкие широкие кости. Которые были обтянуты светлой кожей так, словно мяса на них, отродясь, не бывало.

Он недовольно фыркнул, обходя парня вокруг и разглядывая со вниманием:

– Это, что же я сейчас вижу пред собою? Может мне кто-нибудь объяснить? И впрямь чудо чудное, Горан! Ты прав, как никогда. Верно тобою сказано, я этакого еще и не видал вовсе. Он что, хворобой какой страдает? Или кручина его иссохнуть заставила? Почему он тощ так, будто загнется вот-вот? – Зло спросил Веслав, уже понимая, откуда такая худоба. Парень голодал. И, судя по виду, не один день. Сквозь распахнутую куртку виднелся его впалый, в полосах грязи живот. И проступали ребра.

– Он отвергает пищу с часа его приобретения, господин. Накормить его нельзя. И в руки почти не дается. Да еще зол весьма. – Охотно пояснил Этул, сгибаясь в поклоне почти в пояс и хмуря брови. Прямо глядеть в глаза, он похоже, избегал. И потому Веслав не поверил ни единому слову.

– Едва купив, я приказал кормить его похлебкой, хлебом и даже давать немного мяса, я знаю твои требования, друг мой. Надсмотрщики жалуются, что он ничего не ест. Только пьет воду. – Горан, похоже, сам уже не был уверен в том, что говорил.

Желваки заходили на скулах Веслава. Он уставился на Этула, шагнул к нему и схватил за шиворот, притягивая его лицо к себе. Тот замер. Он уже видал друга хозяина в гневе, когда у них неожиданно умер немолодой раб, которого тот зачем-то собирался купить пару лет назад. Больше под горячую руку сурового гостя надсмотрщик попадать не хотел, на своей шкуре прочувствовав, что это такое.

Сейчас явно происходило то же самое. Тот медленно наливался гневом, шипя ему прямо в лицо побелевшими от злости губами:

– Ты смеешь мне признаваться, мерзавец, что он сидит в яме впроголодь весь месяц с половиною, что я добирался сюда?!!! – Капли его слюны попали Этулу на лицо, и тот не смел даже стереть их, стоя неподвижно перед злобным гостем. Юноша рядом с ним взглянул коротко и опустил голову. Светлые волоса его вновь закрыли ему лицо, сокрыв его выражение ото всех.

– Иногда удается покормить его насильно, господин. Мы даем ему хлеб и овощное варево. Но еда в нем не держится. И подозреваю, что он нарочно исторгает ее. Хочет уморить себя голодом. – Этул, повернув лицо, глянул зло на парня. Тот дернул головой, чуть приподняв ее, будто был не согласен. Но отвечать не стал. Лишь сжал и разжал кулаки.

– Перед твоим приездом, господин Веслав, мы дали ему кашу и немного мяса. Но он отказался наотрез.

– А ты и не уговаривал, видать, тать мерзкий?! – Веслав брезгливо оттолкнул Этула от себя и повернулся к Горану:

– И, как мне прикажешь теперь везти его с собою, ежели решусь купить этакую оказию? Он же сдохнет по пути! В нем едва душа держится!

Молчание было ему ответом. Этул лишь пожал плечами. Но тут уж рассвирепел Горан, обращаясь к нему:

– То есть ты хочешь сказать, Этул, что вы, вопреки моему приказу, недосмотрели за рабом, на которого я, ваш хозяин, потратил уйму своих денег?! – Рявкнул он. – Вы все хорошо знаете, что господин Веслав прибывает издалека, потому рабы, каких он покупает, должны иметь силы, чтобы добраться с ним! И не околеть по дороге! Господин Веслав щедро платит, много больше, чем другие. Он наш постоянный покупатель. Мы обязаны подчиняться всем его требованиям! Это так, Этул?! Или я ошибаюсь?! – Голос Горана резал, будто нож. Глаза его сверкали таким гневом, что Этул сделал шаг назад. Хозяин мог и убить сгоряча.

– Прости, господин, мы сейчас все сделаем! – На Этула было страшно смотреть. Он чуял, как петля затягивается на его горле. – Прикажи, что нам делать, и мы все поправим!

– Что вы поправите, дурни записные, когда щенка этого от ветра качает?? Вы где его взяли-то такого щуплого?! – Шагнул к нему Веслав, отстраняя со своего пути Горана. Этул еще более подался назад. Горан тоже таращил на него глаза в лютой ненависти. И на парня все перестали обращать внимание вовсе, будто в стремлении отыскать правду, позабыли о том, кого эта правда касалась напрямую.

– Прошу тебя, господин Веслав, скажи мне, что делать? Не гневайся только! Мы хорошо за ним глядели, клянусь. Кто ж виноват, что он столь злобного нрава, что благодарности не знает вовсе?

Веслав увидел, что парень вновь вскинул голову, взглянув коротко на Этула, при этом лицо его сделалось суровым, а глаза сверкнули презрительно. После он вновь закрылся своими длинными чудными волосами удивительного светлого окраса. Стоял он, не шевелясь. И не делая лишних движений. Замер так, будто был неживым. Даже дыхания не было слышно. Веслав перевел с него взгляд на Этула вновь и приказал:

– Сварите сей же час густой навар! На мясе! И ничего более, покуда! И скормите ему! Будет кобениться, связать и влить силою, понятно?

Юноша молча слушал его резкие окрики, следя за ним острыми глазами своими из-под волос.

Он прекрасно понимал, что здесь сейчас решается его дальнейшая судьба. Ибо перед ним стоял, размахивая опасно руками и источая волны страшного гнева его новый хозяин. Он тяжело вздохнул, кусая губы. Хозяин…

До этого у него был лишь один настоящий хозяин – купивший его много лет назад китаец по имени Линь. Он был уже немолод, немногочисленные родственники его, похожие друг на друга, будто вылупились из одного яйца, обитали далеко, оставив его заниматься своим делом.

А дело у того было одно, но важное – он держал в Каффе школу для мальчишек. В ней учили грамоте, каллиграфии, счету, музыке, астрономии и особому китайскому бою, в каком меч или копье и не нужны были вовсе.

Умение сражаться без оружия, лишь голыми руками, да использовать в бою все, что под эту руку подвернется, ставилось во главу угла и занимало львиную долю всех уроков. Брали на обучение в основном детей из китайской общины после сложной системы испытаний.

Школе однажды понадобился прислужник для несложных поручений, маленький и шустрый, и Линь купил мальчишку у торговца недорогими рабами за мелкую монету, как неходовой товар. Тот простыл, а поскольку никто и не подумал его лечить, почти умирал уже от страшного кашля, сотрясающего маленькое тело. Его бросили на задний двор, будто сор, дожидаясь смерти, чтоб скормить свиньям. Старик обнаружил его случайно, проходя мимо и решив, что во дворе беспрерывно лает собака. Он заглянул через забор, увидал умирающего ребенка лет пяти-шести и неожиданно пожалел. Бросил хозяевам монетку, хоть того готовы были отдать и задаром, чтоб сбыть с рук поскорее, легко перекинул невесомое тельце через плечо и унес с собой. И довольно споро вылечил какими-то травами и своими, одному ему известными китайскими молитвами. А, едва мальчишка поднялся на ноги, поручил ему самую простую работу. Парень оказался смышленым и расторопным. Был смел и умел постоять за себя, за что Линь скоро перевёл его в ученики школы и ни разу не пожалел об этом, настолько талантливым тот оказался.

*

За двенадцать лет учёбы чудной светловолосый парень стал одним из лучших учеников школы. Он легко овладел нехитрыми науками, но особые умения проявил, освоив сложный китайский бой, умея двигаться так быстро, что за ним никто не поспевал. Китаец привязался к доброму, скромному, но очень смелому парню, забыв напрочь о том, что тот невольник. Он видел в нем преемника, которому собирался со временем передать управление школой. Все шло хорошо, покуда Линь, провожая какого-то некстати прибывшего гостя, не попал под неожиданно сильный и холодный дождь ранней весною. До этого он никогда ничем не болел. Искренне веря, что скоро все пройдёт само, он сгорел от лихоманки за неделю. Даже травы не помогли. Умирая, Линь страшно страдал, что оставляет своего любимого ученика без поддержки, упомянув перед смертью, что дал ему свободу и оставил школу во владение.

Но бумаг, доказывающих это, не нашлось. Объявившиеся после долгого отсутствия родственники Линя с радостью забрали школу себе и очень быстро продали, выручив неплохие деньги. Таинственно исчезла и вольная парня, а, впрочем, о ней никто не захотел даже слушать. Всё рушилось на глазах, и мальчишка решился бежать. Уйти далеко ему не удалось, его поймали, избили до полусмерти и выставили на торги.

По велению богов его и купил Горан.

*

Веслав вновь схватил юношу за подбородок и дернул его голову вверх, заглядывая в глаза:

– Твое имя?

Тот закашлялся от резкого движения, сверкнул глазами и прошептал хрипло:

– Юн. Меня зовут Юн, господин.

Говорил он не совсем чисто, в речь вплеталась причудливой лентой мелодика другого языка, китаец хорошо обучил его своему напевному наречию, и за долгие годы родной язык понемногу вымылся из памяти, потому слова давались сейчас парню с трудом. Да и произносить что-то искусанными до крови губами было, видать, весьма нелегко. Но голос его оказался красивым, глубоким, по-настоящему мужским.

– Это не имя! – Рявкнул Веслав. Парень понравился ему, его было искренне жаль, но он запретил себе показывать это на людях. Сейчас проявлять человечность не стоило. Он и не проявил.

– Это прозвище, что тебе дали в полоне. Каково твоё настоящее имя? Откуда ты? Кто ты по крови? Ты же русич?

– Да, я русич, господин, но из каких мест, не помню вовсе. Мне было мало лет, когда на нас напали кочевники. – Отвечая, парень смотрел перед собою, опасаясь встречаться с новым хозяином глазами и вполне резонно ожидая, что ответ его чем-нибудь не понравится.

– Назови мне свое настоящее имя! Живо! Его-то ты хоть помнишь? И не смей сейчас лгать! – Веслав встряхнул его, не давая уноситься мыслями далеко.

Лицо юноши сделалось острым от отчаяния, он покачал головой и произнес хрипло:

– Мне нет резону лгать тебе, господин. Мое имя почти забылось мною. И я сокрылся за прозвищем. Помню лишь, что матушка звала меня… Лад. Ладомир. Это было давно.

– На меня смотри! – Резко приказал Веслав. – И не смей нос задирать, когда отвечаешь!

Густые, черные, будто припорошенные углем ресницы дрогнули, и юноша распахнул шире глаза, поворотив взор свой на нового хозяина. Этот человек пугал его. В нем чувствовалась огромная, ничем не сдерживаемая сила. Он не походил на купца-работорговца, а более был схож своим видом с ратником, какой к этой силе своей до того привычный, что и вовсе ее не замечает. На парня сейчас смотрели суровые, будто воды Понтийского моря, глаза опытного витязя.

Руки, сильно стянутые верёвкой, болели, болело тело, с которого еще не сошли следы побоев, но более всего сейчас ныла душа, предчувствуя недоброе. Перед Юном, освещенный ярким солнцем Каффы, будто древний грозный бог Перун, стоял новый хозяин. И ждать от него можно было, чего угодно, равно, как и от этого бога…

*

Веслав вгляделся внимательно в окаменевшее от нутряной боли лицо юноши и понял, что купит его в любом случае, даже, если Горан лукавит, и мальчишка не умеет ничего из того, что тут было обещано. В любом случае, какой-то толк из него выйдет, умом он, похоже, не обделен. Да и спасать нужно парня.

Красивое лицо и ладная фигура обязательно привлекут тех прытких купцов-топтунов, что кружат на рынке денно и нощно, выбирая для себя, своих хозяев и прочих охотников молодых рабов, что прекрасны бывают телом и ликом. И каких можно с великой выгодою перепродать. Веслав не любил таких покупателей, чьи глаза загорались тотчас хищным азартом при виде особо привлекательных юношей или девушек. За иных красивых юнцов платили иногда целые состояния и бились в денежной схватке до последнего, обещая им райскую жизнь после покупки, но все одно, чаще всего их дальнейшая судьба была незавидна. А следы терялись в неизвестности.

– Что ж, друг мой, – Веслав поглядел на Горана, будто что-то прикидывая. – Твоими стараниями я доволен. А вот прислужники едва не подвели тебя. Дело свое знают худо или глупы безмерно. И по дурости своей али еще по какому злому умыслу раба твово едва не загубили. И как теперь проверить его умения, ежели, он на ногах едва стоит, и кабы не цепь, его бы ветром за забор унесло? За что мне тут платить прикажешь? Кости сейчас не ценятся вовсе.

Горан зло взглянул на Этула. Тот молчал, опустив голову и неумело изображая раскаяние. Сам же Горан, похоже, искренне огорчился ходом дела. И Веслав поспешил успокоить его:

– Но не напрасно же я столь долго добирался сюда. Так и быть. Я покупаю мальчишку. Хотя стану еще торговать его. Он сейчас, поверь и не стоит тех монет, какие ты мне сперва обозначил.

– Я согласен, Веслав. Это моя вина, что не углядел, понадеявшись на своих негодяев. Готов скинуть, сколь скажешь. Называй свою цену! – И Горан вновь испепелил глазами Этула. Тот склонил голову еще ниже и замер на почтительном расстоянии. Нет. Хозяин их убьет. Как они были так неосторожны?

– Подумаю, покуда. Не торопи меня. Но купить – куплю. Я таков. Как сказал, так и будет. И никто мне поперек сейчас не вставай. Готовь свиток на парня!

Юна шатнуло, но он удержался на ногах, глаза его сверкнули из-под волос стылым ужасом и вмиг прикрылись черным заслоном из ресниц.

Горан улыбнулся широко, кивнув приятелю, и сухо приказал робко шагнувшему к нему Этулу:

– Можешь уводить. Накормишь, и обратно в яму скинь. До отъезда. Да укрыться ему чем-нибудь дай, вроде жара стоит знатная, а он, словно бы от холода трясется.

– Это не от холода, господин Горан. Злоба лютая в сем юнце кипит знатно, от того он и дрожит. Кабы не путы, поди сбежал бы давно. Верно ты решил, в яме ему теперь самое место. – Кивнул головой Этул, дергая юношу за веревку, привязанную к рукам.

– Нет! – Веслав покачал головой, понимая, что, если сбросить парня сейчас в яму, до дома он его не довезет, хоть корми, хоть не корми. Тот был уже на исходе сил и держался лишь на одной гордости и нежелании показывать усталость и страх, что читались в его глазах так же легко, как и радость в глазах Горана.

– В покои мои веди его! – Веслав едва глядел на Этула, а тот, напротив, не сводил с него тревожного взгляда. – Рук не вязать! Веревицу эту поганую скинь с него живо. В передней подле двери тюфяк ему брось. Пусть прикорнет там. Прости, Горан, но я не решусь спускать глаз с этого шустрого малого до нашего отбытия. Хоть он на ногах и не стоит вовсе, но я ему все одно не доверяю, физиономия больно непростая у него.

– Как прикажешь. – Горан пожал плечами и кивнул Этулу. Тот поклонился с выражением досады на лице и толкнул парня по направлению к дому.

Дом Горана был устроен в духе былом византийских вилл – о трех ярусах, с высокими окнами в виде арок, с внутренним широким портиком, росписью на стенах, увитых диким виноградом, галереей по всему первому этажу и той же недавней купальнею посередине. Причудливые мозаики покрывали полы. Комнаты обитателей и гостей дома располагались по всему долу, и все выходили дверями во внутренний сад. Веслав по праву друга и уважаемого гостя всегда занимал правую половину дома, самую прохладную летом. Подстриженные умелой рукой садовников деревья и кусты скрывали ход в большие светлые комнаты с крепкой мебелью и мягкими кушетками для отдыха. Почти все пространство одной из гостевых спален занимала огромная резная кровать под балдахином. Веслав ее терпеть не мог, стараясь по возможности на ней не спать. Он, как человек, привыкший к многочисленным битвам и военным походам, недолгому сну (часто на голой земле), не мог вообразить себя развалившемся на ложе, на котором пристало спать скорее цесарю, нежели простому воину. Но и Горана обижать не хотел. Потому, разворошив для вида покрывало и смяв баснословно дорогие, набитые пухом, подушки, часто устраивался на ночь на одной из кушеток, которые считал не менее удобными.

Когда слуги отошли на приличное расстояние, Горан сказал негромко:

– Ну, а теперь, друг мой, когда все наши дела закончены, спешу пригласить тебя разделить со мной трапезу и отметить нашу удачную сделку. Ты поступил верно, приобретя парня. Мое чутье подсказывает мне, что ты и твой князь, не пожалеете о приобретении. А оно, чутье это, ты знаешь, редко меня обманывает.

Глаза Горана искрились от радости, и в своем домашнем одеянии он сам был скорее похож на цесаря, выигравшего сражение, нежели на успешного работорговца, провернувшего удачную сделку.

– Знаю, Горан. Ты редко ошибаешься, и все твои рабы уже сослужили нам добрую службу. – Кивнул Веслав и добавил:

– А вот теперь я с радостью поел бы чего-нибудь. Мимо твоей кухни нельзя пройти равнодушно. В твоем доме искусные повара творят столь великие чудеса, что пища кажется божественным нектаром, вкусив который, забываешь обо всем на свете. Подтверждением тому сделались те дивные ароматы, что доносятся теперь до меня, минуя стены

– Ты все-таки познал эту науку. – Засмеялся Горан, хлопая его по плечу. – А утверждал, что не сумеешь.

– Какую?

– Плетение словес, друг мой. За столь много лет твои губы научились это выговаривать.

– Здесь у вас я навроде лица княжеского. Не хотелось бы ударить в грязь этим самым лицом.

– Подобного с тобой не случится, поверь мне. Никогда. Ну что ж, пойдем вкушать пищу богов. Это, заметь, по твоим словам.

И они медленно двинулись в глубину сада, сопровождаемые несколькими почти незаметными рабами, готовыми в любую минуту исполнить все, что им прикажут. Тихие и услужливые, те, казалось, не отбрасывали даже тени, чтобы ничем не обеспокоить своих хозяев. Птицы неистово щебетали в ветвях, прославляя великую силу жизни, какой не было и не будет никогда у большей половины жертв огромного рынка, что шумел по ту сторону уютных и мирных стен прекрасного дома. И никто из обитателей этого жилища не догадывался, что столь незначительное событие, как покупка раба, станет важным вкладом в победу одного молодого и пока еще не всем известного князя.

*

Хозяйский пир затянулся. Со стороны двора доносился смех, веселые голоса, слуги поминутно сновали туда-сюда, принося то вино, то новые закуски. Вкусные запахи заставляли нутро скручиваться в узел. К горлу подступала тошнота, но Юн привычно старался не думать о еде. К середине дня явился Этул, притащил кружку, от которой за версту несло мясом, и валил пар. Схватил его за загривок, вздернул на ноги, сунул кружку ко рту и заставил пить. Густая горячая похлебка, едва из печи, безжалостно обожгла губы и неумолимой огненной волной потекла в горло. Юн дернулся, обжегшись, и получил хлесткий удар по лицу. Кружка опустела. Этул толкнул его на пол и с силой добавил сапогом в живот. Парень свернулся в клубок, привычно ожидая продолжения. Но Этул, не задержавшись, ушёл. Юн лежал неподвижно, чувствуя, как внутри все горит огнём. Тошнота отступила было под натиском боли в обожженном горле. И скоро вернулась вновь. Его тело не хотело принимать в себя пищу, сопротивляясь насилию.

Этул был верен себе, обращаясь с ним, как с собакой. Невзлюбив парня за гордый нрав, он не мог простить, что тот его не боялся вовсе и молчал в ответ на все издевательства. Единственный из всех рабов, Юн как-то, не испугавшись, плюнул надсмотрщику в лицо и сумел дать сдачи в самом начале плена в ответ на попытку его ударить. А однажды даже кинулся бежать. После этого ему связали веревицами руки, а ноги обули в довольно тяжелые цепи. Они содрали кожу до крови, но Юн делал вид, что ему все равно. И даже не больно. Этул бесился.

Он не получал должного удовольствия от мучений жертвы и никак не мог сломать пленника. Тот оставался ко всему равнодушен.

Помня наставления хозяина о сохранении жизни ценного раба, Этул через день за шкирку вытаскивал того из ямы, обливал холодной водой заместо мытья в бане, совал под нос плошку с гниющей едой и глиняный кувшин с водой, отдающей тиной, дожидался молчаливого отказа, охаживал пару раз кнутом за строптивость и спихивал обратно, стараясь, чтобы юноша ударился побольнее при падении. Но тот приземлялся на дно своей подземной тюрьмы, будто кошка, успевая при этом одарить Этула таким взглядом, что тому временами становилось не по себе.

Но с каждым днем Юн все яснее понимал, что силы без жалости покидают его. Есть теперь хотелось все меньше, а израненное тело все реже откликалось на то, что с ним делали. К работорговцу, что приобрел его, все время обращались желающие перекупить парня, многие предлагали огромные деньги, но тот все время отказывал. Он явно кого-то нетерпеливо дожидался. Этул, скрипя зубами, объяснил, кого. Оказалось, что прибыть должен лучший друг хозяина, очень важная персона, что часто наведывается к нему откуда-то из Северных земель, и хозяин самолично подбирает для него особых рабов, давно изучив его предпочтения. Гость – человек суровый, жестокий безмерно, на всех глядит свысока, будто на пыль под ногами. Представляется купцом, но видом своим, вернее всего, походит на человека ратного, какой с оружием знаком не понаслышке. Но, сказать по правде, оружие ему и не требуется вовсе, у него в одних кулаках такая сила сокрыта, что всего лучше близко не подходить и сопротивлением своим не раздражать его. И кулаки эти он в ход пускать весьма горазд, ибо гневлив страшно и по этакой гневливости своей весьма несдержан. Одет хоть и без затей, но богато. Сразу видать, птица столь высокого полета, что там, где он парит без труда, окромя его, ну, может, еще нескольких таких же, никого и нет более.

Лошадь свою холит и лелеет, овсом кормит отборным и свежим, попробуй что другое предложи – убьет сразу. Для нее в хозяйском доме особый загон приготовлен. И надежные люди за нею ходят, проверенные. В седле человек этот сидит так, будто в нем и родился. Говорит скупо, отрывистыми фразами, а не витиевато, как принято в Каффе, а то и вовсе не говорит, лишь глазами зыркнет молча, и все тотчас исполнять бросаются.

Хозяин к нему расположен так, что не дай боже, чем не угодить. В своем краю приятель его, видать, привык к беспрекословному подчинению, своеволия никак не терпит. Суровый. Жалости ни к кому не знает. Не дай боже с таким схлестнуться по глупости. При этих словах Этул всегда ежился, видимо на себе гнев гостя и впрямь испытать уже успел. Вот для такого человека Юн и был предназначен хозяином.

– Не знаю, парень, зачем ему понадобился такой дурень, как ты, но поверь мне на слово, мессер Горан купил тебя для него. – Этул уважительно называл хозяина на италийский манер, желая подмазаться, тот ничего не имел против, но все одно относился к надсмотрщику пренебрежительно, впрочем, как и ко всем в доме.

– Верно ли он поступил, не знаю, но не повезло тебе, это уж точно. Избави Бог, прислуживать подобному человеку. Он же одним ударом кулака лошадь с ног валит, а уж тебя-то, червяка тощего, щелчком перешибет. А потому запоминай науку и не благодари – когда он глядеть на тебя станет, не дай бог тебе рот открыть и поперёк чего сказать! Все вместе тогда погорим! Ведь на тот свет отправит! И не гляди на меня так, звереныш мерзкий! Для тебя же лучше будет, если покоришься, а то сжуют тебя и кости в канаву выплюнут, не поморщатся.

Такие разговоры день ото дня становились все чаще, зловещие истории о новом хозяине множились, и Юн, вопреки воле, с ужасом ждал его приезда. Бежать он более не умел, связали его знатно, он ослаб от голода и уже не надеялся на счастливый исход своей жизни. Поэтому, когда его в неурочный час грубо выволокли из ямы и потащили в дом, понял, что страшное время, наконец, наступило.

Будущий хозяин оказался именно таким, как говорил Этул. Тот и не выдумал, поди, ничего, а наизворот, сокрыл больше!

Юн тогда медленно поднял голову, осторожно разглядывая стоящего перед ним человека. И невольно втянул носом его особый запах. От того пахло морем, видать окунулся недавно, сквозь морской дух с трудом пробивался слабый, едва слышный запах пота и дороги. Очень долгой и опасной дороги. Многодневной. Трудной. Но привычной. А еще поперек все этого ложился густым туманом лошадиный дух, как бывает, когда человек многие дни проводит в седле, без возможности эту самую лошадь сменить. Или без желания такое сделать. Стало быть, и впрямь, лошадь свою этот человек любит более других существ, его окружающих. Что ж, и то хорошо. Видать, хоть какие-то добрые чувства ему знакомы.

Очень крепкий, мощный, громкоголосый, с яркими зелеными глазами на едва тронутом ранним загаром лице, гость производил впечатление высоким ростом и резкими движениями. Когда стальные руки потянулись к лицу, Юн напрягся, привычно ожидая боли, но жесткие шершавые ладони на удивление мягко сжали его подбородок и скорее поддерживали голову, чем давили. Но, едва Юн, не осознавая себя, попытался привычно отбиться, как получил такой болезненный удар по ладоням, что едва сдержал крик.

Когда гость заставил глядеть ему в глаза, то в их глубине Юн заметил какое-то движение, там словно бы бился огонь, и этот огонь вдруг увиделся ему теплым, согревающим, что поразило, хотя юноша понимал – он обманывает себя, надеясь на человечность будущего хозяина, которой, вернее всего, не будет.

Ничего уже больше не будет хорошего в его жизни: ни задушевных бесед с господином Линем, ни доброго, мягкого отношения китайца, ни интересных его речей. Старик умер, а вместе с ним умерла и надежда, что помогала выживать в полоне. Надежда на то, что в один прекрасный день, Юн получит свободу и сможет вернуться домой. Куда? Он и сам не помнил точно, где его дом, откуда он родом. Знал твердо он лишь свое прежнее имя. Да и то, потому что часто вспоминал голос матушки, нежную ласку и тепло ее рук, которые упрямо сохранял в душе. Картину гибели родителей он давно запретил себе помнить, и в итоге она ушла от него в глубины памяти, растворившись в ней, как в омуте. Без следа.

Этул вновь пришел, ступая тяжело, задел ногой, будто бы случайно, и брезгливо бросил на пол старый соломенный тюфяк, влажный и воняющий гнилой шерстью. Но Юн все одно переполз на него с пола. Это было много лучше, чем холодная земля ямы, к которой он привык за столько дней. А еще ему освободили руки, и он с радостью подложил ладонь под голову, о чем мечтал уже давно. Пальцы слушались плохо, на запястьях, содранная грубой веревкой, кожа саднила, но все равно сделалось чуть легче, чем было прежде. Навар, что в него влили против воли, принёс немного сытости. Стало клонить в сон.

Он уже задремал, когда раздались громкие шаги, и тяжелый створ высокой двери со страшным грохотом ударил в стену.

Со словами "…и я тебе сейчас докажу, что не ошибся", в комнату ввалился господин Горан, за ним нетвердо шагал новый хозяин. Оба были здорово навеселе. Их сопровождали два надсмотрщика, и несколько домашних рабов. Юноша испуганно распахнул глаза и попытался встать, ибо вся эта толпа покатилась к нему.

– Горан, постой чуток, охолонись, не трудись ничего доказывать. – Заплетающимся языком просил новый хозяин, пытаясь поймать друга за край одежд, но того столь сильно шатало, что он все время промахивался.

Юн кое-как поднялся на ноги и сейчас стоял, прижавшись к стене, и глядел на вошедших. Волосы застили ему обзор, и он нервно убрал их, заправляя пальцами за ухо. Руки предательски дрожали. Вглядевшись в лицо нового хозяина, он понял, что пропал, тот был накачан вином по самую макушку и вряд ли лучился от того добротою.

Господин Горан, шатаясь, шагнул к Юну и положил тяжелую руку ему на плечо. Тот и отступил бы, да не позволила стена позади, создавая безнадежную и опасную ловушку теперь. Сильно пахло вином, и парень, до этого не пивший в своей жизни ничего крепче воды, невольно поморщился, что не укрылось от нового хозяина. Тот опасно сузил глаза. Горан ничего этого не заметил, будучи тоже пьян весьма основательно.

– Вот смотри, Веслав, я могу по…пыта…ться его ударить, а он не даст мне это сделать. Он знает, как меня унять, понял? Знает! Он умеет защищи… Защищ… Засищаться… Лишь руками. Пустыми руками. Понял? – Работорговец так больно вцепился юноше в плечо, пытаясь устоять на ногах, что тот закусил губу, отпрянул и услышал резкий приказ:

– Ну? Чего глядишь, парень? Живо показывай, что умеешь!

– Горан, довольно. Оставь его. Я тебе верю. – Хозяин тоже шагнул ближе, мягко снимая руку приятеля с плеча юноши. – Я уж и так его купил, чего тебе еще надо?

"Уже купил…уже купил…". – Молотом застучало в висках. Юн закусил губу. Стало быть, решено все. Он теперь окончательно и безраздельно принадлежит этому страшному человеку с зелеными глазами, и тот увезет его с собой. Навсегда. И никому уже не будет до него никакого дела.

Юн теснее прижался спиною к стене. Руки его повисли вдоль тела, он чуть сжал пальцы, едва согнув их, продолжая глядеть как бы сквозь всех и одновременно позволяя глазам своим видеть все по краям обзора. Воздух будто сгустился сейчас, превратившись в твердую стену, какая, впрочем, не могла отделить его от хозяев. И спасти. А в спасении он нуждался. Как никто. Ибо сейчас на него нападут. Он хорошо знал это. Ощущал всей кожей так, что волоски на загривке встали дыбом от предчувствия. И словно в подтверждение этих предчувствий, он увидел краем глаза, как к его лицу летит сжатая в кулак тяжелая рука. Тело тут же среагировало само, благо на нем уже не было веревки.

Чуть отклонившись, Юн молниеносно вскинул руку, ловя этот кулак распахнутой ладонью, второй он быстро перехватил чужое запястье, покрытое жестким волосками, дернул на себя, извернулся, сделал еще несколько почти неуловимых движений и повалил господина Горана (а это была его рука!) на пол, в последнее мгновение сообразив, что тот весьма тяжел и сейчас разобьет себе голову о каменные плиты пола, падая с высоты своего тела. И попытался хоть как-то смягчить это падение, схватив его за одежды и шею. Но сил удержать мощное тело работорговца у него не оказалось, и тот все одно грянулся спиною вперед, хоть и не так сильно, как мог бы.

Раздался гневный вопль обоих надсмотрщиков. Спину обожгло кнутом, Юн упал на четвереньки, его схватили за волосы, толкнули и, не прекращая ругательств, с силой вдавили лицом в пол. Он застонал. Из разбитого носа хлынула кровь, ему заломили руки, кнут опустился на плечи и шею снова, от боли потемнело в глазах, и тут раздался мощный крик, похожий скорее на рык:

– Стояяяяять!!

И тут же все замерло. Руки отпустили. Юн живо закрыл ими голову.

Послышались шаги, мимо юноши кто-то тяжело прошагал прямо к постанывающему господину Горану, который вяло пытался встать, бормоча ругательства себе под нос.

– Жив, тать лютый? – В словах нового хозяина читался плохо скрываемый гнев.

– А чччего мне сделаетссся? – Голос господина Горана казался еще более пьяным, чем был до случившегося…

Зашуршали одежды. Хозяин легко помог приятелю подняться. Теперь тот стоял на ногах, опасно покачиваясь.

– Эй ты, как тебя, я все время забываю!!

– Я Этул, господин! – Ноги Этула в сапогах возникли перед самым лицом юноши.

– Бери свово хозяина и веди его спать. Немедля! Да, гляди, проверь, не сломал ли он чего при падении. Это я сейчас про ту скамью, о какую он грянулся со всей дури. Прибери ее отсюда!

Этул поклонился и кивнул домашним рабам, что стояли поодаль. Те мигом оттащили скамью в сторону.

Горан громко захохотал, оценив шутку. Он с трудом уже держался на ногах. И его сейчас все забавляло. Все прислужники заметно повеселели, увидев, что хозяин не в гневе, и начали негромко переговариваться.

– А с этим что? – Этул встал над Юном, хватая его за волосы и грубо приподнимая голову вверх. – Гляди, господин Веслав! Каков негодяй! И даже вины за собою не видит!

Юн и впрямь молчал, глядя перед собою равнодушным погасшим взглядом. Лишь дышал часто.

– Сам разберусь. Ступай! Не раздражай меня!

Этул толкнул парня рукой так, что тот ткнулся лбом в каменный пол, поклонился и подхватил шатающегося хозяина. Юн опустил голову на руки, чувствуя, как кровь медленно течёт из носа и падает на них тяжёлыми каплями. Шаркая ногами по каменным плитам, все начали выходить из комнат. Хозяин двинулся за ними.

Проводить.

Голоса постепенно стихали.

Заскрипела, закрываясь, дверь.

Звякнул засов.

Все…

Вновь раздались тяжелые шаги. Новый хозяин приближался не торопясь, будто волк к обездвиженной добыче, и юноша закрыл глаза. Подтянув колени к груди, отчего цепь заскрипела по полу, он обхватил голову руками, защищая ее и прекрасно понимая, что это не поможет.

Шаги замерли где-то возле его уха. Мощные ноги в мягких сапогах пахли железом.

Повисла тишина. Звенящая и страшная, от которой хотелось завыть звериным воем.

*

Под ребра ткнули носком сапога. Но не сильно. Последовал приказ:

– Встань!

Юн отнял ладони от лица и приподнял голову. Хозяин стоял над ним, заложив руки за спину, и смотрел осмысленным взглядом абсолютно трезвого человека. Какой и не пил вовсе.

– Ну?!! Долго мне ждать, покуда ты из рук выпутаешься да ноги свои отыщешь??!

Сказано было сурово. Даже зло. И Юн начал с трудом подниматься, чуть заметно морщась. Этул приложил его от души. Не скупясь.

Встав в полный рост, он гордо поднял голову.

Веслав усмехнулся, разглядывая худую фигуру перед собою. Да. Горан не ошибся, выторговывая этого юношу за огромные деньги у тех жадных дурней, какие цены ему не знали и знать не станут никогда. То, что он увидал только что, и удивило его весьма, и обрадовало несказанно. Нет, конечно, и на Руси существовали разные тактики боя, им учили с малолетства тех, кто вольется после в дружину. Но здесь…

Юноша был слаб, едва держась на ногах. Красные глаза его говорили о том, что он почти не спит. Руки, какие он сжимал со всей оставшейся в нем силою, подрагивали. А тело, меж тем, послушно двигалось, откликаясь на опасность отточенными годами движениями. Видно было, что его учили основам этакого странного боя постоянно, изо дня в день, не давая спуску. Из него ковали воина и воина сильного и умелого. То, как быстры, и, несмотря на худобу, сильны были его руки, поражало. Такой чудной манеры обороняться Веслав еще не видал, и ему она понравилась. Горан не обманулся, он и впрямь отрыл настоящее сокровище, драгоценный камень, какой осталось только обработать и пустить в дело. Но сперва этого умельца надобно в себя привести. А то, не дай бог, сгинет до времени.

– Кто научил тебя такому чудному бою? – Веслав постарался чуток затушить голос, зная, что тот у него грому подобен и напугать кого угодно может. Парень и так на ногах держится из последних сил. Негоже сейчас пугать его еще больше. Летами он мал, хоть, видать, и с гонором великим. Вон глазюки как щурит презрительно! Взгляд остер до того, что уколоться об него можно. Молодец! Даром, что рабом безвольным жизнь прожил, а достоинство осталось какое-никакое.

– Ну? Где науку ратную постигал. Говори!

Тот наспех оттер оставшимся рукавом кровь, что струилась из разбитого об пол носа, и непослушными губами произнёс:

– В школе бывшего хозяина моего, господина Линя. Он купил меня еще малым ребенком.

– Как ты попал к нему в ученики, ты же не китаец?

– Сперва я был у него в услужении, потому, как был куплен им для домашних работ, уборки да поручений мелких. Но время спустя он принялся учить меня.

– Стало быть разглядел в тебе что-то. Такие люди за просто так ничего делать не станут, ежели резону нет. Токма за выгоду для себя.

– Господин Линь не таков, господин. Ты ошибаешься. Он добрый человек был. И выгода для него вовсе не на первом месте стояла. А, вернее всего, на последнем. – Упрямо возразил парень на своем напевном полурусском-полукитайском наречии, и глаза его серые зажглись ярким теплым светом при воспоминании о человеке, какой, видать, много сделал ему добра. Стало быть, хозяином был хорошим.

Ну, что ж, отрадно слышать. Не перевелись, стало быть, еще живые люди на земле.

Но Юн вдруг замолк, глядя исподлобья и ужаснувшись, видать, своей смелости, после шмыгнул осторожно носом, из которого продолжала сочиться кровянка. Волосья его выпали из-за уха, проехались по щеке и вновь повисли перед его чумазым лицом, будто частокол перед домом. В глазах погас теплый свет, и они сделались печальны.

Веслав покачал головой на такое и шагнул ближе, вновь беря парня рукой за подбородок. Юн заметно напрягся, ожидая кары за вольность, и вдруг почувствовал, что волоса откинули ему с лица, да прошлись рукой по нему, грубовато стирая пальцами кровь. Он в удивлении распахнул глаза. А новый хозяин даже не поморщился. Видать, брезгливостью не страдал. И взглянул спокойно:

– Ну, теперя я над тобой главный. Зовут меня Веслав. Для тебя, огрызок, я господин Веслав. Всегда обращайся ко мне так, ежели не хочешь получить лещей за грубость. Понял?

Юн кивнул покорно.

– Ты знаешь, что мы уедем из Каффы?

– Да, знаю, господин Веслав.

– Говорили тебе куда, али не ведаешь еще?

– Слышал, что куда-то на Север.

– Ишь ты, памятливый. Верно излагаешь. Наше княжество называют Новгородским по имени города, что стоит во главе. На престоле у нас князь молодой. Вот все, что тебе покуда следует знать. И того с тебя, мелкого, довольно. Теперь о норове твоём, да о проступке. Ты как, слеток дерзкий, посмел сопротивляться господину Горану и поднять на него руку?

– Я не хотел причинить ему вред, клянусь! Меня учили всегда обороняться при нападении. Я так привык. Это сильнее меня. Я не успел сообразить… И ответил. Сам не знаю, как так вышло. – Парень низко опустил голову и прошептал едва слышно:

– Прости, господин.

Веслав еле заметно усмехнулся. «Сам не знаю, как вышло». Яснее ясного как, парень. За тебя тело твое соображает, учебу помня. И это дорогого стоит. Раздумывать перед лицом опасности ты не приучен. На решения скор. И такое верным делом является.

Веслав насмешливо разглядывал грязную физиономию пред собою, на которой стальным чистым блеском сверкали сейчас лишь глаза. Мальчишка боялся его. Страшно. Но вида изо всех сил пытался не показать. Гордый! Это хорошо. Не сломал ему хребет полон многолетний. И душу, видать, не потравил ядом неволи.

Парень стоял перед ним, гордо вздернув подбородок и держа прямо спину. Но глядел обреченно. Веслав тяжело вздохнул. Длинные светлые волоса его грязными прядями повисли вдоль чумазого, худого, с ввалившимися щеками лица. Часть их была собрана на затылке и закручена в узел, часть падала свободно, закрывая спину. Пряди на спине слиплись в колтун. Неужто Горан ничего этого не видел? Ну как же так-то?

Посмотрев оценивающе, Веслав хмыкнул, пошел к двери и дернул засов, распахивая ее настежь:

– Этул! – Голос грозным эхом разнесся по двору, перекрывая пение птиц.

Юн тяжело вздохнул и опустил голову. Этула он ненавидел. Тот издевался над ним все время, покуда он сидел в яме, удачно скрывая все от господина Горана и обходя все его запреты с ловкостью мошенника, какому никакой закон не писан. За любую попытку сопротивления и неподчинения Юн получал так, будто был самым злостным лиходеем всех окрестностей.

С прежним хозяином ему повезло, самое большее, что доводилось отведать, это подзатыльник, ну или пару раз веревкой, да и то чаще всего на занятиях. В остальном китаец жалел своего любимого ученика, щадил его. После его смерти минула едва пара месяцев, а парню уже пришлось испытать все то, что выпадает на долю обычного раба – боль, издевательства, голод.

Били его страшно, не жалея, стараясь сломать гордый нрав. Сперва покуражился сын Линя, отомстив за хорошее отношение к нему отца. После отвели душу его прислужники, а затем и надсмотрщики Горана, чтоб стал покладистым и не огрызался. Он больше не ждал от жизни никакого добра и даже хотел, чтобы все быстрее закончилось. Потому, едва Этул возник на пороге, Юн обреченно вздохнул. Судьба его понятна. Он прекрасно знал, что нападение раба на свободного – это жестокая кара. А то и смерть. Всегда.

Веслав глянул на юношу. Тот, бледный до синевы, стоял, высоко подняв голову.

– Господин, ты звал меня? – Этул склонился почтительно. Он даже не сомневался, зачем понадобился, и готов был выполнить любой приказ. Руки чесались сбить это гордое выражение с лица парня.

– Нет! Не звал! Так тока имя выкликнул! По лику твоему скучаю! Не задавай пустых вопросов, не терплю! Еще бы не звал! Хозяин спит? – Веслав без улыбки смотрел на надсмотрщика.

– Как младенец, господин, и, поди, какой уже сон видит!

– Добро. Ну и пусть его отдыхает. А мы покуда делом займемся. Этого… – Он поворотился к Юну, будто оценивая его вид. Тот опустил голову, а Этул с готовностью сделал шаг вперед.

– В баню веди. Отмыть! До скрипа! От него псиной несет за версту, да физиономия под грязью сокрыта. Черт не увидать без особого умения!! После накормишь. И…

– Но, господин, ему уже дали навар, как ты приказал! Он и этого не заслужил за свой проступок! Подумать только, напасть на мессера Горана!

– Тебя не спросили, фрязин безголовый! Сказал, кормить, стало быть, исполняй, что велено! И одёжу новую ему справь, не эти лохмотья, что сейчас на нем! Как вы додумались вообще мне его в такой личине мерзкой показать?! Забыли, кто я? Я его как с собой рядом поставлю такого? Стыда не оберёшься! Вдругорядь, чтоб такого не было! Когда все чином сделаешь, приведешь и явишь мне на суд мой. И не дай боже, если что мне не глянется, заплачу меньше, и скажу твоему хозяину, что ты в том виновный. Покуда приказ мой не выполнишь, чтобы ни он, ни ты под глаза мои не совались, ясно? Мне тоже прикорнуть с дороги надо. Все понял? И чем это еще, помимо мальчишки, здесь воняет, скажи на милость?

Он огляделся, заметил тюфяк, потянул носом и приказал коротко, опасно морщась:

– И непотребство сие заменить! Сей же час!

Этул слушал внимательно, и часто кивал головой. По правде, он ждал совсем другого распоряжения и теперь переваривал услышанное. Мальчишка тоже глядел удивленно, не веря своим ушам. Казнь, похоже, отменялась. Но и до помилования было еще далеко.

– Что уставились? – Веслав нахмурился. – Приказ ясен? Добро! А теперь – пошли вон!

Этул поманил рукой, и Юн медленно двинулся с места, волоча за собой цепь. Проходя мимо хозяина, он быстро поднял голову и посмотрел то ли со страхом, то ли с удивлением. За что тут же получил подзатыльник.

– Не смей на меня глаза таращить попусту, тать!! Понял?

– Да. – Глухо произнес парень, потирая затылок и опасливо поглядывая.

– Да, Этул! И цепи с ног его сыми уже! Мне это бряцанье надоело.

– Так ведь в бега кинется, господин Веслав. Раб больно молодой, прыткий. Утечь может. Было уж такое.

– Снять, я сказал!!!

Едва оставшись один, Веслав с облегчением выдохнул, улыбнулся лукавой улыбкой, скинул сапоги и упал на кровать.

Ну вот, половина дела сделана. Ратника этого он забрал, с Гораном обо всем договорился, теперь бумаги на парня выправить, да домой его везти можно.

Эх! Кабы все так просто было, завтра их двоих уже бы и след простыл. Но нет. Второе дело висит над ним, поболее даже, чем первое. И как к нему подступиться, Веслав покуда и знать не знает. Но чует во всем этом какую-то тайну, о какой ему не сказали до времени. Зачем сын воеводы, о каком так тревожился князь, отправился по каким-то своим секретным делам в разоренное кочевниками место, да еще о такую пору, когда на дорогах те же ордынцы орудуют, как у себя в вотчине? Какие-такие дела у него там нашлись, что и ждать не стоило? И верно ли то, что он в полон попал, а не убили его где-то по дороге, сбросив мертвяком в канаву. Добро бы жив был, тогда Веслав его отыскать сумеет, невелика премудрость, а, ежели нет? Да. Вопросов в этом весьма странном деле, какое ему поручили, поди, поболее будет, чем ответов. Ладно, где наша ни пропадала. Разберемся.

И Веслав вновь переметнулся мыслями на свое недавнее приобретение с китайским именем Юн. Необычный парень. Весьма. Сам молод да зелен, а взгляд у него суров, умен, будто уже жизнь прожил немалую и все обо всех тайнах ее узнать успел.

Судя по тому, что Веслав уже увидел, ратник он и впрямь добрый и стоит один многих добрых воинов. Но только сам он покуда о таком и не помышляет. Ну и пусть его не помышляет. Так даже вернее. В пути они сладятся как-никак за долгий переход, и Веслав ему все расскажет. Но это будет после, а пока хмель еще бродит в голове, хоть и выпил он немного, больше притворялся, изображая пьяного, надо отдохнуть. Дорога измотала его. С каждым разом ездить в Таврию становилось все тяжелее.

Наперво – сказывался возраст. Тридцать восемь лет и зим встретил он уже на своем непростом пути. Их в котомку не спрячешь. Все одно вылезают. И года солидные, как ни крути. Он уж середовой! Опыт есть. И уважение от людей тоже. И достиг, всего, чего хотел. Терем большой поставил в Новгороде, аж в три жилья да с башней сторожевой! А у той, поди, и все пять будет. Оконца большие, частые. Угодья опять же славные имеются за городской засечной чертой, на берегу Ильмень-озера. Деньгами богат весьма. Накопил за жизнь да по службе.

А вот семьи правильной так и не завел он. Есть у него, конечно, подруга любимая, без коей он теперь и жизни своей не видит, но супружества, богом освящённого, меж ими нет пока. Не сподобились.

Он впервые увидал ее, тихую и запуганную, у того же Горана. Это было годов семь али восемь назад. Заметил посередь рабов, что вызволял в очередной раз из полона. И пропал сразу. Даже сам не ожидал от себя такого. Привез с собой в Новгород и поселил в своем дому, потому как родни у ней отродясь никакой не водилось, а кто она и откуда, она не открыла ему. Так что идти ей было некуда, да он бы и не отпустил ее никуда. Житье в неволе сказалось на ней. По первости она видела в Веславе нового хозяина и боялась его страшно. Едва он возникал рядом, сжималась и глядела темнеющими от страха глазами. Его высокая мощная фигура и громкий резкий голос внушали ей ужас. А он, изнывая от нежности и любви, какие почувствовал впервые в своей жизни, не знал, как к ней подступиться и боялся ненароком сломать ее, тоненькую и хрупкую. И терпеливо ждал. Через год-другой она оттаяла, пообвыклась малость, начала глядеть на него без страха. И однажды разглядела. Решившись, как-то ночью он пришел к ней в спальню, и она его не прогнала. Так и живут с тех пор. Князь попенял ему на греховную жизнь, сказал, что так не годится, и надо что-то делать. Веслав пообещал, как вернется, все исправить. И уехал в Таврию.

Второй кручиной, какая знатно ломала через колено, сделались черти-кочевники, что теперь без числа орудовали на дорогах, никого не страшась… Походом идти приходилось с оглядкой, сокрывшись по лесам, таясь и надеясь лишь на божескую помощь. Это страшно изматывало его. Он не чуял себя на своей родной земле своим. И такое удручало его.

*

Проснулся он в вечеру, когда давно опустилась на землю темь, от собственного могутного храпа. Уже зажгли масляные светильники, жара спала, и ветер нес в комнаты прохладу. Он поворочался в постели, дернул ногами, чувствуя знатную помеху на пути. В ногах кровати кто-то сидел. Веслав протер глаза, поднялся на локте и удивленно поднял брови. Горан.

*

– Друг мой, благодарствую тебе за компанию, конечно. Но я предпочитаю, чтобы в моей постели, когда я просыпаюсь, оказывались прекрасные женщины, а не давний и не совсем молодой приятель.

Горан засмеялся:

– Ты проспал много часов кряду. Уже вечер. Я тоже едва глаза продрал. Такой сон меня сморил знатный. Сам не ожидал. Все тело болит, это ж надо так грянуться! И ведь сам кругом виноват. Такого наворотил, а жаловаться-то не на кого. Только на себя самого. Враг себе, когда выпью. Сам знаю, а поделать ничего не могу.

Он посидел немного, не дождавшись от Веслава ответа. Тот весело глядел на него, не торопясь соглашаться и ждал, что он еще скажет и в какие вериги обрядится. Горан и впрямь не любил пить, становясь против воли шумным и скандальным после хмельного.

Лез в драку, спорил со всеми, мог поднять руку на кого угодно, не считаясь с чином, ежели, что оказывалось не по нему, а потому старался не позволять себе частых излияний. Исключение делал лишь для Веслава. Но и ему успел сегодня удружить.

Поглядев исподлобья на приятеля, он тяжело вздохнул и произнес осторожно то, что очевидно взволновало его, едва он проснулся:

– Чего-то я парня твоего не вижу рядом. Ты куда его дел-то? Позабыл я тебе сказать, чтоб не серчал ты на него слишком. Нет в случившемся его вины особой. Сам я все затеял, сам и поплатился.

– Ты не позабыл сказать, Горан. – Усмехнулся Веслав. – Ты вовсе не сумел. Ты ж лыка не вязал, когда в моих покоях оказался.

Горан потупился стыдливо, а после уж и сам улыбнулся широко:

– Ну да. Было такое. Последнее, что помню, как на полы лечу, да затылком прикладываюсь. А далее все. Что говорил и делал после, то уж и не скажу тебе.

Веслав поглядел на него многозначительно. И Горан забеспокоился вдруг:

– Не молчи, Веслав. Скажи, не убил парня-то ненароком?

Веслав сел в кровати, удивленно глядя на друга:

– С чего тебе такое интересно вдруг сделалось? Не все ли тебе одно, что с рабом станет после того, как ты его с рук сбыл?

– Да не все одно, Веслав, поверь. Жаль мне его. Я говорил тебе, что парня этого давно уже приметил. Еще китаец, хозяин его прежний, жив-здоров был и помирать не собирался. Тот свою школу уж много годов, как у нас завел. Здесь же кого только нет, как мухи в Каффу летят. Только не на мед тут многие падки, а на другое больше.

А китаец этот, Линь, добрый человек был. И парня этого я у него видал часто. Запомнил крепко, как посередь девяти чернявых голов, одна белая болталась. Издалека видать. Китайцев в соседнем квартале много живет, давно уж тут обретаются. От кочевников бегут. Разрешение на житье испросят, да семьи с собой и везут. Детей опять же. А тех учить надо. Вот Линь этот и набрал учеников, сколь смог осилить. И парень этот посередь них оказался. И ведь помощи никакой тому китайцу не было. Один управлялся как-то. Прислужников раз-два и нету более. Да пара баб местных на кухне колготятся. А, когда этот Линь помер, тут и родня его сразу объявилась. Сынок про хозяйство отцово живо вспомнил. Узнал, сколь много за все выручить можно, да продал, дурак, не разобравшись. Вот тогда я юнца этого у них и выкупил. Успел, слава богу. Его купец один приглядел, уже сторговал, а я перехватил. Денег раз в пять больше предложил. И ко времени. Мальчишка бежать наладился, стража городская его схватила, (выдал, видать, кто-то), да обратно и вернула, а там уж покуражились. Сынок Линя больно скор на расправу оказался. А я в тот день как раз за парнем и пришёл. Гляжу, школяры по стенкам жмутся, а он на улице под стеной лежит, будто сор какой. Я и признал его не сразу, думал тряпицы какие бросили. За ненадобностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.