Анатолий Дернов
Проклятые

Глава 1. Прошу прощения

Сразу из вежливости хочу предупредить, что эта история может быть затянута, скучна, как у любого молодого человека с комплексом самозванца, любящего почесать языком с любым, кто согласился выслушать больше одного предложения. Почему выражения «молодой человек» и «комплекс самозванца» соседствуют в предложении, как в комнате общежития, где не выбираешь, к кому заселят? У меня нет неуверенности, что я молод, но вот соответствие гордому званию ЧЕЛОВЕК, простите за этот возглас, вызывает сомнения.

Здесь не будет супергероев, как в подростковых историях, да и подходят они лучше для комиксов, а комикс надо писать с кем-то вместе, и как раз единственный, кто мог помочь мне с рисунками, умрет в этой истории. Чёрт!

Вот я уже не выдержал и убил интригу под названием «Название – это метафора или обещание рейтинговых новостей?» прямо во втором абзаце, хотя она должна была дожить под капельницей до середины книги. Но всё хорошо, не переживайте, это не последняя смерть в истории.

Раз уж вы дочитали до этого момента, то вы способны следить за мыслью, растекающейся вокруг основной линии повествования по всем ответвлениям. Я знаю таких слушателей. Некоторые из них смущаются: «Вот я всё время киваю и поддакиваю. Как-то это однообразно. Наверное, раздражает». Не стесняйтесь. Вы можете и здесь кивать и поддакивать, я буду это подразумевать. И я буду даже рад, если в какой-то момент вы возьмётесь указывать пальцем в конкретное место и думать: «Вот именно так!» – всё это прекрасно характеризует ваше умение слушать.

Впрочем, может такое быть, что вы один из тех, чей выбор был небогат, когда они оказывались моим соседом по вокзальной скамейке за пару часов до поезда, а кофейный автомат уже успел надоесть, или соседом по больничной палате в хирургическом отделении – да, бывало со мной и такое, чему вы уже легко подобрали тысячу поводов. И вот здесь вы находитесь в куда более выгодном положении – вам не надо ждать «когда же он заткнется» или искать возможность воткнуть в паузу извинение «сейчас я отойду в туалет» – вы обладаете редким даром захлопнуть мне рот в любой момент одним коротким движением пальцев – и всё же не торопитесь делать этого бестактно, помните о названии.

Теперь следует отдать дань времени. Я имею в виду, помимо дани самим временем, которую время и без того постоянно забирает у таких болтунов, как я. Ведь, знаете, чем больше в человеке комплексов, чем меньше уверенности он чувствует, тем больше в его речи пауз, оговорок, ответвлений, заминок, междометий, скобочных вставок и длинных незапоминающихся перечислений, которые, помимо всего прочего, мешают вспомнить начало предложения. Такой набор речевых инструментов прекрасно подходит для пытки спартанских дипломатов, а в повседневной жизни просто уничтожает время. Возможно, потомки когда-нибудь возьмутся утверждать, что именно этой книгой в древности Зевс одолел Хроноса.

На самом деле я всего лишь хотел сказать, что описываемые события происходили как раз вне времени – на стыке эпох и тысячелетий, когда по знаменитому пророчеству Led Zeppelin разрушались коммуникации (есть мнение, что только ради данного пророчества эта группа и была сотворена божественной силой, а всё остальное явилось лишь побочным эффектом, который, как это часто случается в истории человечества, затмил само пророчество). Всё должно было становиться по-новому, но продолжало существовать по-старому, при этом изнашиваясь и рассыпаясь, как например дороги и поселковые автобусные маршруты. Новые технологии еще не оформились окончательно в новые доступные вещи и, как мобильная связь, для большинства позволивших себе такое удовольствие становились в большей степени развлечением или обузой, нежели подспорьем. Окружающий социальный мир походил на больной мозг, пытающийся залатать разрушающуюся нейросеть, когда бред хаотичной переклички синапсов кажется единственным, на что сознание способно опереться.

Именно в такой момент эта история застала меня, нового сотрудника, занявшего одну из многочисленных в то время высококвалифицированных должностей с низкой зарплатой. Я уже пару месяцев работал инженером. Из всей массы знаний, которыми меня наделила образовательная система, на своем рабочем месте я мог использовать ничтожно малую часть, поэтому, как и все, компенсировал недостаток оклада коллективными философствованиями и свободным отлучением после обеда в день футбольных матчей.

Я думал о том, что сделать, чтобы изменить жизнь, пока время не прошло даром, но еще больше каждый день думал о том, как убить время.

В общем, если вы всё еще не пожалели, что это не комикс, то вот вам следующая глава.

Глава 2. Поехали

Комплекс самозванца на самом деле выдуман, нет такого комплекса. В крайнем случае, я могу сделать исключение только для тех, кто считает: «Так-то меня никто не просил появляться на свет». Серьезно. Нет таких людей, у кого мать просто полгода решала кроссворд, а потом внезапно обнаружила, что родила. Никому врач не сказал при рождении: «Что, сынок, берешь на себя ответственность за все дальнейшие события с тобой и твоей семьей? Слышали, он сказал да. Запишите, а сверху он капнет кровью». Можно еще понять тех несчастных, кто задушил пуповиной своего близнеца или пусть не действовал так грязно, как какой-то мафиози, а выучил слуайный удушающий борцовский прием – ну, знаете, какими пользуются борцы за жизнь в утробе. И тогда все эти сопли про разлучение с двойняшкой можно начинать с самого раннего возраста и не прекращать никогда, делая только перерыв на то, чтоб поиграть новой игрушкой или сожрать успокоительную конфету, которой можно ни с кем не делиться. Словом, комплекс самозванца в иррациональности своей подобен мнимой единице. Вам ведь пытались объяснить на математике, что это такое, но большинство ничего не поняло. Вот и я объяснил, и в отличие от моего учителя математики, понял хотя бы сам.

В общем, всё это не про меня, всё это только название на фантике. И если уж у нас пошёл разговор по душам, то разрешите некоторым из вас плюнуть в душу. Вот, с какой целью люди заявляют при знакомстве «я – интроверт»? Так себе презентация. Что с того, что медвежата с бревном нарисованы на шоколадных конфетах, которые до сих пор любит трескать моя бабушка, одолевшая собственного близнеца не приемами подживотной борьбы, но хитростью, заключавшейся в изображении слабости и нежизнеспособности после рождения, отчего ей достались все ласки и заботы первых дней жизни, а за братиком не углядели? Ни бревна, ни хотя бы шкуры неубитого медведя в конфетах нет, что бабулю никогда не смущало. А вас не смущает? Ведь как раз конфета могла бы заявить, что она интроверт, но не видит необходимости даже намекать на это при первом знакомстве. Вместо этого она с подобающей интроверту скромностью шуршит легким шёпотом: «Поговорим о медведях. А лучше – помолчим». Вот и я обычно помалкивал, когда нужно было принимать какие-то решения.

Болтал я тоже много, но на посторонние темы, лишь бы меня ничего не касалось. А коснись меня – что я могу, как и многие другие, решить? Я не рос в комнате под лестницей – в нашей двушке из лестниц был только остаток шведской стенки, потому на внезапные волшебные перемены в моей жизни надежды не было. У меня имелась отдельная комната, которой мне с моими спартанскими запросами вполне доставало, оттого переезжать за пределы города хотя бы в поисках приличной работы я не собирался. В городе же, не самом крупном из соседних городов, всякое место, подходящее для того, чтобы дать мне работу, постепенно растворялось, и скорее можно было ожидать, что придется, как в компьютерной игре, прыгать с одной падающей от твоего шага платформы на другую, умудриться так добраться до окончания всеобщего обвала, где в качестве награды тебе скажут «Молодец!».

Я окончил институт и, несмотря на всю романтику возраста, периодические влюбленности, свидания, стихи и переживания, всё еще не имел девушки, чтобы можно было начать рисовать в воображении картину будущей жизни и получить таким образом импульс, которого сам себе я придать не умел. У меня были друзья. От злоупотреблений дружескими гулянками меня прочно спасал тот же статус холостяка, живущего в исходной семье.

Итого. Стена комнаты отгораживала меня от воспоминаний о соседстве с семьей и мыслей о том, что моя пуповина всё еще окончательно не обрезана – просто прищемлена дверью и тут же обнаружит себя, как только я выйду в туалет или на кухню. В свою очередь, семья, расположенная за стенкой, ограждала меня от зараз внешнего мира, как марлевая повязка в эпидемию – сама по себе неэффективна, но зато меньше опасных близких контактов.

Впервые вытащить меня из моей сложной цитадели – и из комнаты, и из квартиры, по которой я не сильно любил разгуливать, и из города, по которому я не любил гулять вообще, – сумел мой однокурсник и лучший друг Володька. В отличие от меня, Володьку не смущала студенческая жизнь в общежитии, и в отличие от меня и своего брата Сереженьки, Володька, будучи иногородним студентом, не стал проживать в квартире родной бабули и, в отличие от нас с Сереженькой, завёл отношения с девушкой из родного города, и теперь звал нас погулять на свадьбе.

И тут кто-нибудь из вас заявит: «Ну, надо же! В середине второй главы до завязки дело дошло». Нет уж, обождите, дорогой товарищ. Кто же это перед свадьбой в завязку уходит? Да и редкое это дело, чтоб ещё только после студенческих лет сразу человек за ум брался, выпивать переставал и во всякое эпикурейство подавался. Отрицание смерти в такие годы, особенно под напором терпимых неблагоприятностей, очень велико. Отрицание смерти в эти годы сильно настолько, что прошибает головой дно водоёмов, бьёт всей массой лобовые стёкла несущихся автомобилей и проминает асфальт в знак окончания работы на крыше.

Свадеб, как многим умным читателям стало ясно из моих долгих рассуждений о конфетах, в которые мне так и не удалось превратить свой характер, я терпеть не мог. Кто знает, может, именно от отвращения к разного рода церемониям (ведь любая цепочка церемоний всё равно завершится похоронами, в которых ты уже участвуешь только формально, если от тебя вообще осталась форма) мне до сих пор не удалось заставить себя сделать шаг на эту тропу. Свадьба будто объединяла все мои комплексы в один. И под предлогом внезапного субботнего выхода на работу, от которой конечно можно было отговориться, я этот день пропустил. Но в воскресенье Володька велел быть обязательно. И ладно. Гуляли они вечер пятницы, гуляли целую субботу – глядишь, до моего приезда к обеду воскресенья незнакомых мне гостей уже не останется. Да и лето пока – загородные автобусы не ломятся от студентов. С утра поеду – к вечеру вернусь.

Есть в России такие регионы, где становится понятно, что вот она – началась периферия. Слово тоже странное, как всё греческое. Если древние греки под выражением «обнести кругом» подразумевали как раз то, как на нашей периферии кругом было всё обнесено, то они были непостижимо точны. О том, что уходящие за периферию населенные пункты мало кому нужны, можно было догадаться по автобусам и дорогам, которые туда вели. Поездка в посёлок Лесной проходила неспешно. Входили и выходили огородники, которых тропа от остановки иногда уводила в понятном только человеку знакомому с картой направлении через овраги, лес, просеки под линии электропередач. Случайному пассажиру выходить в этих местах было неблагоразумно.

Временами остановки стояли пустыми – деревни вымерли, дачи заброшены, пустые квадраты коровников и свинарников глядели на дорогу издалека, будто в ожидании, что через пару лет заросли кустов скроют их от позора. Нарастала дикость, будто ты двигаешься назад, во времена, когда и сам человек был более диким, приземленным, растворенным в природной буйности. Я посмотрел на часы – они так же шли вперед. И я понял, что может наступить такой момент, когда всё это одичание доберется до места моего привычного обитания. Пока у меня есть возможность не замечать изменений, и это одна из базовых человеческих привычек – не замечать хаоса, пока он тебя не касается. Люди так долго и старательно изобретали способы отгородиться от сущности бытия, что сам принцип невмешательства в упадок можно считать достижением.

По мере того, как автобус двигался дальше, я всё больше замечал, что уезжаю от себя. Я по-хорошему завидовал свалившемуся на Володьку счастью. Пусть с Татьяной, его избранницей, мы виделись всего пару раз, он постоянно о ней рассказывал. Мой друг взрослел, становился серьёзнее, демонстрируя и мне, что вполне можно стать серьёзным, не переставая быть весёлым. При всём, что происходило вокруг, у них как будто было всё слишком хорошо, поэтому я мог тут же сказать себе: у меня так не будет. Да, – думал я, всматриваясь в пыльное стекло, – этот билет уже вытащен. И он всё равно не мой. Я не готов жить в отдаленном городе, с издержками на логистику. И там, наверное, никогда не станет лучше – просто потому, что не всё ещё умерло.

При мне был адрес, в спешке записанный на клочке тетрадного листа кривым почерком Володьки. Но мне даже не пришлось вчитываться в каракули, потому что в маленьком городке достаточно было отойти подальше от вокзала, чтобы приметить дом, в котором два дня гуляла свадьба, а первым же делом сошедший передо мной мужичок потрепанных лет поинтересовался у встречавшего паренька: «Как погуляли?» – на что тот коротко отмахнулся – как будто сойдёт.

Глава 3. Перескажу пересказанное

Таня, и особенно Володька, были рады моему приезду. Мы прогулялись по городу, прошагав легкой походкой за двадцать минут с одного его конца на другой, я купил билет домой на вечерний автобус и мы отправились на природу совершать свою часть празднества.

– Я подарок в конверт положил, если ты не против.

– Да, сейчас он как раз кстати именно в таком виде, – приободрил Володька. – Тем более домой мы заходить не будем. Там еще некоторые спят.

Мы прошли мимо их дома, который, как и почти все остальные дома, находился на окраине посёлка, преодолели не глубокий, но большой овраг, просочились через небольшую рощу и вышли на уютную полянку, где друзья и их соседи привыкли проводить увеселительные мероприятия. Здесь тоже без труда обнаруживались следы недавней свадьбы, не устраненные по недосмотру, и многочисленные земляные холмики, накрывавшие, по-видимому, мусорные ямы разных периодов захоронения – точно судить было сложно, поскольку на курганах, в отличие от могил, даты не указывают, а заниматься археологическими раскопками ради одного только любопытства читателей я не стал.

Тут мне слышится чей-то вопрос: «Не слишком ли много деталей, приятель? Или ты хочешь сказать, что мы читаем детектив?» На самом деле нет. В моём тексте попадается куча лишних деталей, потому что в детстве я сваливал разные конструкторы в одну коробку. Так что, если вы хотите поиграть в мои игрушки, будьте любезны поучаствовать в наведении порядка или сами объясняйте, как разные детали друг к другу относятся. Знаете, что я вам скажу из моего детского опыта: можно обойтись без чертежей и инструкций, если есть крепёжные детали, а вот если их нет, то чертёж – это просто часть тупой книжки. В любом случае, вопрошающий господин, я не желаю вести своё повествование, где я действующее лицо, на грязной поляне, поэтому мне не лень потратить один абзац, чтобы там прибраться. И если бы мы не ленились прикладывать чуть больше усилий для этого, то жили бы в другом мире. Не нравится чистота – убирайтесь. Тем более, что своим вопросом вы только что отняли время у всех остальных читателей.

За всеми этими рассуждениями об экзистенциальной городской проблеме мусора и чистоты я не заметил, как симпатичная молодая особа расстелила на траве скатерть. Наша компания приятно пополнилась, попросив удалиться с поляны мою мизантропическую часть. Захваченный заколкой-гребешком пучок покачивался на затылке, постепенно выпуская волосы, пока моя новая пассия – как я решил после падения гребешка в траву – распределяла тарелки и стаканчики по скатерти.

– Не знаю, слышал ли ты про мою сестру Надю, – не прерывая сестринского труда, представила Таня, – но она о тебе уже наслышана.

Надежда слегка покраснела, видимо чтобы презентация оказалась цветной. Я подал ей заколку и по принимающему жесту понял, что сделал правильный выбор.

Знаете, бывает такое не только на своде Сикстинской капеллы, что ещё до момента первого прикосновения чувствуешь необъяснимую общность, как будто вы часть одной истории, две стороны одной монеты. Или по крайней мере, чувствуешь, что тебе этого очень хочется, поэтому все остальные варианты даже не существуют.

Пока Володька наливал и рассказывал про свадьбу, я жалел, что уже вечером мой автобус. Я пил, ел, шутил, рассуждал на серьёзные темы, выходившие за пределы моего опыта. В общем, вёл себя, как обычный молодой человек, пытающийся произвести впечатление в тот самый день, когда не всё равно, каким это впечатление будет. Я часто останавливал себя, чтобы не начинать нести бред, но одна приятная улыбка развязывала язык лучше алкоголя. Мы сбились в отдельную пару. Всё этому способствовало.

Володька развалился на краю нашего островка, подтягиваясь рукой за выставленное колено, чтобы не уснуть. Два дня изрядно его вымотали. Он не вмешивался в наш с Надей разговор, хотя всё слушал, прихмыкивал. Как будто он радовался за меня.

Татьяна незаметно собрала остатки пира и унесла домой, а потом вернулась за младшей сестрой:

– Темнеет. Пойдём, я тебя провожу, а ребята ещё поболтают.

Надя неохотно, но послушно поднялась:

– Надеюсь, ещё увидимся.

– Да, я думаю, что ещё обязательно приеду вас навестить, – я не готовился к прощанию и не знал, что сказать, а тем более сделать.

– Ну, пока, – она улыбнулась. Я поднялся на ноги, но это был весь жест, за которым вдруг образовалась стена непроницаемого коммуникативного невежества. Мой романтический интеллект в этом месте упирался в потолок, и я просто оставил всё вот так.

Сёстры ушли.

Володька с пыхтением оторвался от земли, порыскал вокруг в поисках стакана:

– Вот и хорошо, что унесла. А то как-то мне нехорошо. Давай, пройдемся.

Мы побрели вокруг рощи и Володька решил вернуться к разговору о вчерашних гуляниях. Глаза его были мутновато-розовые, устало-весёлые, язык немного заплетался, а голова кивала, чуть не сваливаясь. Я оставался довольно трезв и, помню, удивился ещё, что приятель захмелел так скоро. Впрочем, вспомнив о его супруге, я подметил, что и она выглядела заметно утомлённой в сравнении со своей сестрой.

– Многие вчера здесь уже мало что соображали, – будто разгадал он мои мысли. – Кто спал в теньке, кто на гитаре бренчал, кто анекдоты травил. Танькин отец что-то там про политику кому-то вбивал в голову – он вообще-то довольно надоедливый мужик, когда пьяный; дед её про войну рассказывал – классный старик, а моя бабушка с её мамой про какие-то заговоры болтали.

– Какие заговоры? – не понял я, кто против кого мог сговориться на свадьбе.

– Да заговоры, в смысле порчи всякой, – объяснил Володька. – Вот мой двоюродный брат, ну Серёга, решил над бабушкой посмеяться.

Тут я догадался, о чём толкует мой приятель. Его бабушка, если вы не забыли, жила в нашем городе, так же как и другой её внук Серёженька, который был моложе Володьки на год или два и учился в нашем же институте. Бабушка, как я вспомнил, сильно тянулась к разговорам о чёрной магии, а Серёженька всегда смеялся над её рассказами.

– Вот, бабушка рассказывает Танькиной маме про какую-то колдунью, которая где-то недалеко жила. Бабушка моя из здешних деревень. Она и мне что-то такое выдавала, только о другом о чём-то. Ну, а Серёге уже эти рассказы надоели порядком – он-то их уже все слышал, вот и решил проверить. Пойдём, говорит, посмотрим, что там за деревня пустая. Тем более что он впервые у нас оказался.

– А тут ещё деревня есть? – сразу удивился я, потому как не наблюдал никакой деревни, когда подъезжал, и даже дороги или тропинки, уводившей куда-нибудь в сторону, не замечал на последних километрах пути.

– На месте нашего посёлка раньше деревня стояла, – сказал Володька. – Только и она была как-то надвое разделена. В одной части жили раскольники, а в другой, где мы сейчас, – все остальные. Говорят, раскольники первыми тут поселились, а потом ещё какой-то беглый люд сюда же подался. Селился народ, естественно, недалеко друг от друга, хоть прямо рядом с раскольниками дома свои ставить никто не хотел. Ну, не станешь же ты один свою деревню основывать, когда рядом есть уже, – я понял, что Володька рассуждает как стратег, и согласился с его логикой. Тем более, в беседах подвыпивших приятелей принято друг другу поддакивать. – Да и помощь соседская бывает нужна. Так что эти части довольно тесно меж собой общались. А потом новых поселенцев становилось всё больше, с раскольниками они уже и знаться особо не хотели, всё больше разногласий возникало, и общаться почти перестали. А ещё через какой-то срок раскольники ушли куда-то на новое место. Во всяком случае, так рассказывали.

– И что же твоя бабушка говорила?

– Она-то как раз ничего не говорила, – соскочил Володька. – Она не про раскольников говорила, а про какую-то бабку, которая там жить осталась.

Я понял, что слишком трезв для этой истории, поэтому решил не вдаваться в подробности, а только слегка вести рассказчика за руку, чтобы он не отклонялся от начальной траектории рассказа:

– И что на вашей свадьбе было? Серёжа решил…

– Серёга решил проверить, правда ли, что от старой деревни ничего не осталось. Поговаривают ведь, что при основании посёлка искали вокруг, но ничего не нашли. Ну, не знаю. Может, они избы разобрали и увезли по брёвнам, а на новом месте собрали. Знаешь, как это делается?

– Наверное, могу представить. Серёжа пошёл…

– Но попадались люди, – не отпускал нитки Володька, – утверждавшие, что натыкались на пустые дома, а потом не могли показать, где. И якобы, – поднял указательный палец, видимо вместо жезла регулировщика, мой приятель, – якобы некоторые старообрядцы остались где-то неподалёку жить. Штучно. Персонально.

– Индивидуально.

– Да. В том числе бабка. Которую Серёга отправился искать.

– Погоди, – остановился я, как будто опять открыл коробку с деталями от разных конструкторов. – Ты ведь сказал, что раскольники давно съехали. Ну, типа века назад. Много поколений, – на всё перечисленное Володька кивал. – Понял. Серёга пошёл искать бабку, потому что бабушка утверждала, что она всё ещё… жива? Жива.

Вы когда-нибудь ели свёклу с крошёным варёным яйцом, политую растительным маслом? Вот и я в этот вечер ел. Вероятно, когда во рту я наткнулся на остаток вкуса этого салата, мне пришлось что-то пропустить в Володькином рассказе. Вы уж простите, конечно, если вас детали Володькиного пересказа интересуют больше, меня в тот момент больше интересовало – кто из сестёр готовил свёклу.

– Наверное, Надя готовила, – сообщил Володька. – Потому что салаты все вчера доели, а Таня больше уже ничего не готовила.

Ах, ну, конечно же. Логично. Кстати, вот вам и первое удачное расследование, любители детективов! В общем, я решил, что мне понравилось, а потом уже продолжил слушать. И да, эта глава затягивается, поэтому я не жалею, что решил в процессе повествования перекусить.

– Ты говоришь, Серёжка позвал тебя в лес вместе пойти, – тут я заметил, что приятель нервничает.

– Бабушка и про свою деревню всякого рассказывала, – продолжил Володька. – Послушать её, так там каждая баба ведьма. Но про них-то ничего интересного сейчас не узнаешь, а насчёт этой деревни раскольников стало любопытно. Вот Серёга и попёрся туда.

– Так он один пошёл? – спросил я.

– Один, – ответил Володька, как-то странно выпучив глаза, будто и сам задумался над этим впервые. – Мне тогда не до этого было. По-моему, кто-то отвлёк меня, а потом я уже не нашёл его. Да и пьяные уже были довольно, чтобы помнить, что случилось минуту назад.

– И что же? Сходил он туда?

– Не знаю, – пожал Володька плечами и хотел снова развалиться на покрывале, но вспомнил, что мы ушли с поляны. – Говорят, он домой уехал. Во всяком случае, так многие предположили, у кого мы спрашивали. Но интересно-то здесь другое.

– Что? – я начинал жалеть, что не захватил из дома клещей для вытягивания слов.

– Отец мой вышел из леса с каким-то кроликом в руке: стоит у дерева и смеётся, как сумасшедший. Я спросил у него, что произошло, так он и говорит, что нашёл какой-то дом охотничий и хозяин ему кролика пожаловал. Но это было удивительно, потому что в нашем лесу и дичь не водится, а тем более уж кролики. Ну, скажи мне, какой охотник на кроликов охотится?

Я задумался и только скорчил гримасу недоумения.

– Вот и я удивился, – оживлённо произнёс Володька и снова стал оглядываться, не осталось ли чего выпить. – Пошли разбираться, что там за охота. А пьяному-то ведь больше всех надо и всякая глупость интересной становится и выяснить всё нужно непременно. Развернул я отца и велел вести обратно к тому месту. Да и как это так, думаю, могли деревни не найти в лесу? Наверняка это от раскольников что-нибудь осталось, или уж, в крайнем случае, именно из-за этого охотничьего дома про них придумали.

– Так нашли ли деревню?

– Пф, да перестань, – ткнул меня товарищ в плечо. – Конечно, нашли. Несколько домов увидели. И главное, никакого хозяйства не видать, а бабка какая-то сидит на лавочке под окном и дверь в дом у неё нараспашку. Как живёт?

Словом, дальше Володька залез во внутренний карман жилетки, опустошил плоскую флягу и рассказывать стал весьма несвязанно, постоянно отвлекаясь. В целом его история развивалась следующим образом. Спрашивает он у этой бабки, мол, как это так, да где это тут охотника дом, а она ему не отвечает ничего, только смотрит как-то ехидно. Володька прислонил отца к сосне, взял у него кролика, потряс бабке перед лицом и, не получив ответа, пошёл стучаться во все дома, какие попались. Тут бабка и сказала ему, что никого здесь нет, все давно умерли, и он умрёт и все, кто у него на свадьбе был. Володька послал эту бабку подальше, забрал отца и пошёл обратно. Тем и закончилось.

– Так ничего такого не было потом? – спросил я его.

– Да вроде как всё нормально прошло, – ответил приятель, потирая глаза и зевая. – Даже драки не было никакой и разошлись все нормально. Может, показалось всё.

– А отец твой ничего не помнит об этом? – полюбопытствовал я.

– Отец! – всплеснул руками Володька. – Он и трезвый забывает, кто из нас Серёженька. А из пьяных историй вообще никогда ничего не вспомнит. Его уж в городе сколько раз облапошивали. Поэтому и не пьёт давно, кроме как по большим праздникам. Вчера он уж очень перебрал, так что даже завтра с ним бесполезно говорить, не отошёл ещё.

И зачем же только одни люди напаивают других? Нет никакого объяснения кроме того, что всё происходящее с окружающими – аттракцион. Зрелища нужны нам настолько, что ради них можно иногда, в особый ритуальный день, и друг друга укокошить. Чудовищам, которые вынуждали город приносить кровавые жертвы, граждане, должно быть, в глубине души были бессовестно рады и благодарны за скрашенную чьей-то кровью жизнь. Оттого же и истории-пугалки ходят кругами в таких малолюдных посёлках, что, пересказывая их в сотый раз, можно посмотреть, как слушатель приходит в ужас от новых подробностей.

– А вообще это странно, – задумался я. – Не может быть, чтобы так всё показалось. Наверное, и в самом деле есть здесь какая-нибудь пустая деревня.

Володька посмотрел на меня молча, а потом увидел, что жена возвращается, а значит пришло время отправляться на вокзал.

– Я Таньке ничего не говорил, а то она суеверная у меня. Но, честно признаться, мне и самому как-то не по себе.

Что ж, не знаю, кому бы из вас было по себе, если бы вас прокляли. Но раз уж прокляли не меня, а всего лишь моего друга, то во мне взыграл кураж поквитаться с заочной обидчицей.

Мы побродили ещё немного, после чего проводили Володьку спать и заодно забрали по пути со мной на вокзал его бабушку, которая гостила тут с самой свадьбы.

Глава 4. За что мы любим истории

Пока я усаживаюсь в автобус, непредусмотрительно оставив рядом свободное место, которое без вариантов займёт Володькина бабушка, хочу ответить ещё на один вопрос читателя.

Как же можно писать о герое, который не вызывает сопереживания? Безусловно, имеет полное право на существование позиция брюзгливых критиков: не пишите про себя – вас никому не жалко. Создайте лирического героя, которому захотят сочувствовать.

Однако простите меня, родные мои. Что же делать, если у меня нет лирического героя, который вызывал бы сопереживание? Я ведь не заставляю никого выбирать его президентом литературного сообщества, не призываю даже помогать ему. Все мы, товарищи, должны сейчас, пока Володькина бабушка запустила вечный двигатель, открывающий и закрывающий её рот, признаться себе, что мы бываем крайне несправедливы к отдельным персонажам. Посмотрите, сколько им приходится терпеть только лишь ради того, чтобы вы смогли о них прочитать. Возможно, некоторые из них хотели бы выбросить эти эпизоды из своей жизни, а не множить их тысячами экземпляров. Поэтому давайте остановимся на промежуточном выводе: нам нравятся несправедливые истории.

Если уж совсем откровенно, то вряд ли кому-нибудь из вас захотелось бы участвовать в истории, где всё ровно и каждому воздаётся по заслугам. А как же прибавочный продукт? Ведь даже на работу, помимо главного иррационального мотива всей жизни – слить большую часть жизни куда-нибудь, легальным и одобряемым способом, вы идёте только ради того, чтобы получить больше, чем вы того заслуживаете. И если уж вам предложат стать персонажем – наверняка вы подумаете: что я буду с этого иметь? Окажусь ли я в итоге в плюсе? Но ведь плюс – это одна из форм несправедливости. Почти все мы и почти всегда не против, если жизнь будет несправедлива в нашу пользу. Люди даже в лотерею играют, чтобы кто-то мог сказочно разбогатеть за счёт того, что все вместе они вдвое обнищают.

Раньше я не часто заходил в гости к бабе Шуре и почти не общался с ней, поэтому возможность оценить её речевую несдержанность представилась мне впервые. Как всякий болтун, я не переношу болтунов на дух. Особенно тех, кто вставляет ногу в дверь прежде, чем спросить, есть ли у тебя желание его слушать. Володькина бабушка была худшим вариантом. Если бы она ела столько, сколько болтает, в автобусах она бы не ездила, её лишний вес, вероятно, вызывал бы опасения у окружающих и, скорее всего, ей даже пришлось бы решать эту проблему, когда бы из-за неё выглянула одна из болезней. Но с болтовнёй никто не скажет: вы рискуете простудиться или подцепить инфекцию или иссушить свой мозг оттоком слов.

Уже на вокзальной скамейке баба Шура говорила обо всём подряд, начиная с того, как нянчила маленького Володьку, и дальше в прошлое, пока не добралась до собственного детства. Пристроившись на соседнее сиденье, баба Шура напрягала голосовые связки долго и без перерывов. Я не прислушивался к её словам особенно внимательно и с приближением позднего вечера начинал думать о сне, однако некоторые истории о злых соседях запомнились мне довольно подробно. Со временем мне даже самому захотелось спросить о колдуньях, тем более что в памяти ещё не остыл недавний Володькин рассказ.

– А правда, что у вас тут раньше в каждом доме ведьмы жили? – прервал я длительное выступление попутчицы.

– Так я же тебе об этом и говорю, – ответила она, повысив голос. – Слушай дальше.

– Ах, Вы именно об этом, – повернулся я к ней, впервые оторвав взгляд от дороги, которая в сумерках размывалась под колёсами и усыпляла. – Продолжайте. Только о ведьмах поподробнее.

– Дед вечером услышал, как овцы кричат. Выбежал во двор, а там по загону полено катается и гоняет скот. А двор-то наш надо представлять – это ведь не то, что обычное помещение. Вот, представь себе забор, невысокий такой, из трёх жердей, а внутри пространство ещё на четыре части разделено, где овцы находятся. И по углам всего этого загона стоят большие шесты, на которых крыша держится, а посередине как раз ничего нет – небо видно.

– Это типа римского пантеона, получается? – сумничал я.

– Да почём мне знать, как у них стойла строят? – отмахнулась баба Шура. – Ну, ты понял, в общем. Так вот. Дед быстро сбегал за топором, перелез через ограду и давай за поленом гоняться. Машет топором, а оно всё увёртывается. Так долго он не мог ничего поделать, только из сил выбивался. А потом сделал вид, будто собрался обратно в дом возвращаться – он у нас хитрый был – и, как только полено остановилось, дед резко развернулся и треснул по нему со всего маху. Ну, оно опять успело отскочить, хотя на этот раз топор по сучку попал. Сучок отлетел, а полено как подпрыгнет на крышу! Перекатилось куда-то с глаз долой и больше не появлялось. Ну, дед посидел немного во дворе, а потом, как овцы успокоились, пошёл спать.

Автобус остановился кого-то подобрать. Баба Шура замолчала. Я подумал, что это шанс вернуть тишину, но не удержался:

– И причём же здесь была колдунья?

– Так сразу было ясно, что это соседка ополчилась на деда, – наставническим тоном ответила бабушка. – На следующее утро дед зашёл к ним в гости, проведать, а у неё на левой руке большого пальца нет.

– Он, что ли, отрубил? – засмеялся я.

– Да отрезала-то она его себе сама, как уверяла, – махнула рукой баба Шура. – Внук её яко бы видел, как она зазевалась, когда огурцы резала, и прямо по пальцу себе тяпнула. Да тяпнула-то так странно, будто специально. А мне всё кажется, что он у неё уже был отрезан, и она только ждала момента, чтоб показать кому-то, будто это не мог сосед сделать.

– Ага. А настоящий палец остался валяться в овчарне и его потом овцы съели. И зачем ей нужно было Вашему деду вредить?

– Да она как-то раз хотела кому-то что-то сделать пакостное, а дед мой краем уха услыхал и только посмеялся над ней.

Я посмотрел, не понимая объяснений.

– Ну, сглазил он тогда, и у неё ничего не вышло. Кажется, она собиралась дочь за кого-то выдать, а жених потом на другой женился, – да уж, куда пакостнее. – Но она всё равно нам отомстила. Мы, помню, с мамой в город ездили в больницу, а на обратном пути встречается нам соседка и говорит: «Варя! У вас ведь волк всех гусей передушил!»

– И думаете, это из-за неё?

– А что же: само собой разве? – обиделась баба Шура. – Гуси ведь тогда нам знаешь как дороги были. У нас никакой другой птицы не было и овец-то мало.

Сейчас эти байки – последнее, что сохранилось от оставшегося позади посёлка. Глядя на мелькающие за окном деревья, на тянущиеся вдоль нашего пути облака, я думал об этом странном впечатлении. Совсем не заметный на большой карте населённый пункт всего час назад казался живым и интересным, а теперь снова превратился в какую-то условность, подобно тому же простому обозначению на карте. И жизнь этого посёлка действительно показалась скучной в сравнении с тем, что называют жизнью в тех городах, к которым я привык. Одно условное название на дороге – почти как отдельная история в большом романе, ненадолго отвлекающая от основной темы. Мне было чуть-чуть жалко покидать его. Как-то неуютно чувствовал я себя в автобусном кресле возле окна, особенно когда взгляд обращался к стремительно мчащейся дороге, уносившей всё с какой-то роковой неизбежностью.

Солнце зашло в той стороне, где остался Володькин городишко, и мы ехали навстречу темноте. Мысли мои становились всё более странными. То мне думалось, что я остался один, как фактически и произошло, потому что кроме Володьки у меня не было близких друзей, а то вспоминалась беседа с сестрой жены моего приятеля.

О Наде я почему-то думал дольше всего. Глаза постепенно слипались, голова клонилась к мягкой спинке, а в памяти засели эти легкомысленные шуточки и смешки, которыми я развлекал свою персональную компанию. Неужели Наде и в самом деле было весело со мной? Ей просто некуда было деваться, и она смеялась так же, как я шутил. Впрочем, мне было интересно с ней – может, и она не притворялась? Да, думаю, я не испортил впечатления о себе, даже если был не на высоте.

А перед самым сном, или уже в начале снов, вспомнились Володькины слова о старухином проклятии. Он улыбался так же, как и в тот момент, когда говорил мне об этом, но теперь почему-то в его улыбке я уловил необъяснимую грусть, которой не замечал днём. Возможно, так лишь казалось оттого, что моя голова к вечеру так потяжелела, или это вполне мог быть всего лишь отпечаток моей лёгкой грусти, однако чувство расставания вдруг сделалось для меня слишком глубоким и многозначительным. Во многом стали видеться знаки и намёки, о которых не хотелось думать,… я постарался не думать. И всё же меня очень насторожили подобные мысли.

Конечно, я хотел вселить в себя уверенность в том, что никто не мешает мне навещать приятеля, что мы совсем не расстались. Безусловно, теперь у него есть личная жизнь, которая будет занимать большую часть его мыслей и времени, но и наша дружба не закончилась. Я почти всю дорогу пытался убедить себя в этом, но так и не смог избавиться от этого нового подозрительного предчувствия. Я не был суеверным и не верил ни в какие проклятия, но мысль о нём легла тяжёлым отпечатком на моё настроение и не забывалась. Как будто с Володькой и меня прокляли.

Проснулся я, когда автобус остановился у светофора. Мы добрались до своего города без каких-либо приключений и сразу с вокзала разошлись каждый своей дорогой, хотя при желании эта дорога могла по большей части совпасть. Тем не менее, у меня уже не было той охоты слушать дальше истории бабы Шуры, и я поспешил к себе.

Я тяжело отхожу от разговоров, как любой латентный болтун. В голове продолжают крутиться фразы, пускающие в разные стороны ветки рассуждений и проигрываемых сценариев. Шагая домой, вспомнил, как в автобусе она почти без остановки бубнила о чём-то, чего я, занятый другими мыслями, почти не слушал. Так она мне надоела, что в конце пути, почти у вокзала, отважился поспорить, когда она бубнила о какой-то застрявшей машине. Ну, не могло быть такого, что сломавшаяся машина исправилась сама собой только от того, что кто-то произнёс нужные слова.

– Вот ты не веришь всё, а это ведь правда, – доказывала бабушка. – Это одна известная женщина написала в книге ответов на письма, чтобы все люди могли знать, как в подобных ситуациях следует поступать.

Книга ответов на письма! И во что только не обернут разную чепуху, чтобы она разным простофилям достоверной казалась. Да и письма, конечно, не абы от кого, а, например, от профессора, который осмелился раскритиковать волшебство, за что потом поплатился поломкой автомобиля, после чего в следующем письме покаялся (судя по всему, для этого книг ответов на письма должно было набраться минимум две).

– Их ведь Бог наказал за то, что они не верили в магию, вот они и застряли. Она ведь, эта женщина, сказала этому учёному, что он ещё вернётся к ней, а до той поры переболеет всеми болезнями, которые на себя наговорил, пытаясь её с толку сбить и высмеять. Она же так и сказала им, что по дороге машина сломается и не поедет, пока он не произнесёт нужные слова.

Как же сразу много всего в этой истории! Послушал, и как будто съел борщ с манной кашей внутри пирога и запил чаем, налитым во вчерашний компот.

– Да глупость всё это. Вы уж прямо говорите, что Бог им машину починил.

– Ну, конечно. Учёный сказал, как она велела, и всё исправилось, – видимо, наставления свои всеведущая тётка дала ему заранее, до новой переписки, потому что мне никак не представлялось, чтобы профессор бегал на почту с письмом и дожидался там ответа, чтобы вернуться и завести свой автомобиль.

– Прямо так и сделалось безо всякого вмешательства? – презрительно усмехался я.

– Так и сделалось, – недовольно подтвердила баба Шура.

– По-вашему Бог-то совсем глуп, – довольно гневно упрекнул я её рассказ. – Что ж он должен всякому да каждому разными мелочами своё наличие доказывать? Ему хватит и того, что он сделал с самого начала. Ну, не может он быть таким примитивным, чтобы заставлять машину работать каким-то чудом, когда у него на то совершенно нормальные методы предусмотрены. Вы не понимаете: природа ведь во всём выбирает наиболее простой и эффективный путь, и всему в ней есть объяснение безо всяких Ваших наворотов. Если бы Богу было угодно, чтобы после каких-то слов машина починилась, то мужики, произнеся эти слова, сами бы догадались, в чём неисправность. Это ведь куда рациональнее. Я бы, на месте Вашей сочинительницы, именно так всё объяснил.

– Вот ты зря не веришь, – с не меньшим недовольством ругала меня баба Шура, и в тот момент я ещё заметил, что наш спор привлек внимание всего автобуса (то есть всех пяти человек, включая водителя). – Как самого клюнет жареный петух, так поймёшь! Ты ещё не дорос до этого.

Теперь, конечно, у меня нашлась масса возражений, и я жалел, что в пути отреагировал эмоционально:

– А Вы не решайте за Бога, как ему делать! – возмутился я. – Несёте всякую ерунду и даже не задумываетесь над тем, что говорите.

– Спорь, спорь, – злопамятно кивала баба Шура. – Потом посмотрим.

– Нечего и смотреть. Просто Вы говорите, что вот, Бог есть, потому что машина починилась. Но нельзя же так рассуждать. Что это за опыты? А если бы машина не починилась, и в других случаях тоже бы ничего не подтвердилось? Не на этом же правильная вера основывается. Сколько раз бывает, что не происходит того, о чём человек молится. Просто нужно понять, что не стоит просить всего подряд, и вообще не стоит просить чего бы то ни было, и судить о Боге не стоит по этим своим желаниям. Ведь, в конце концов, для того он и создал человека именно таким, чтобы тот сам мог починить свою машину, и законы механики он для того и создавал, чтобы они работали независимо ни от чего. А Вы заставляете его два раза одну работу делать. Если уж и происходят чудеса, то и они происходят в соответствии с законами природы.

– Ну, не верь, не верь, – всё так же повторяла баба Шура. – Посмотришь ещё, когда что случится. Многие в это не верят, а потом все убеждаются.

Собственно поэтому мы и разошлись быстренько в разные стороны, как только соступили на землю. Баба Шура рванула от меня с самой автобусной ступеньки, и мне совсем не хотелось её догонять. С другой стороны, я не могу понять, отчего вдруг заспорил с ней. Может быть, она слишком стала раздражать меня своими рассказами, когда мне хотелось сосредоточиться совсем на другом.

Придя домой, я сразу завалился в постель, и провёл долгую бессонную ночь среди комаров. Ворочаясь с боку на бок, прячась под покрывалом от надоедливого писка круживших надо мной кровососов, я постоянно видел перед собой одни и те же фрагменты оставленного в другом городе дня. Улыбающаяся Надя, захмелевший Володька, и ещё голос бабы Шуры, звучавший, когда возникал вид на дорогу с автобусной станции, – все они, беспрестанно подменяя друг друга, мелькали передо мной до первых криков будильника. Я хотел вбить себе в голову что-нибудь другое, но мне больше не о чем оказалось подумать.

Глава 5. Сереженька

Рутина. Нет чемпионата по освобождению из рутины. Она быстро пожирает время, эмоциональный запал, планы на жизнь, закусывая календарями. Есть те, кого она засасывает, есть те, кто из неё вылетает мгновенно, никогда к ней не возвращаясь. Таков Володькин брат – полная противоположность Володьки. Они были настолько противоположны, что я постоянно забывал о том, что они двоюродные.

Сережа ещё не окончил наш институт. Ему оставалась пара курсов и масса долгов. Серёжа был настолько необъясним, что не пользовался Володькиными курсовыми и конспектами. Он не производил впечатления глупого или отстающего лентяя. Он всё хватал на лету, легко решал задачи и вспоминал формулы, составлял схемы, считал в уме, но так же легко пропускал экзамены, если нужно было выждать очередь из трёх человек, или не получал зачёт, потому что ленился переписать пару таблиц в тетрадь.

Виделись мы всегда мельком, хотя успевали переброситься достаточным количеством фраз, чтобы считаться знакомыми и даже приятелями. Теперь он остался последней живой связью с лучшим другом.

Отработав следующую неделю, я зашёл к бабе Шуре проведать Серёжку и узнать какие-нибудь новости от Володьки.

– А Серёженьки-то нет, – жалобно сказала баба Шура. – Так и не приехал со свадьбы. Не знаю даже, куда пропасть мог. Всех оббегала – никто ничего не слышал.

Вот тебе и раз. Я посидел несколько минут и ушёл, ни о чём больше не спросив.

В общем, предположить можно было самое плохое. Пьяный человек вполне мог заблудиться в лесу и совершенно ни для кого не заметно попасть в неплановую переделку, не имея шансов на чью-либо помощь. Если Серёжка действительно отправился разыскивать ту ведьму, то искать его следовало в лесу. Я подумал даже, что, может быть, Володькин отец именно с Серёжкой ходил на поиски старухи, а потом наткнулся на охотничий дом, получил своего кролика и, забыв про племянника, вернулся обратно. А Серёжка тем временем вполне мог не успокоиться и в одиночку продолжить квест, который сам затеял. В этом случае его наверняка уже должны были найти.

Но вскоре мне подумалось и о другом. Возможно, Сережин дядька действительно был очень слабо устойчив к спиртному и мог бы не помнить всего, что происходило на второй день гуляний. Такое положение вещей довольно обычно, поскольку даже самые крепкие гуляки порой не помнят всех подробностей и иногда даже не замечают происходящих вокруг драк и прочих бурных событий, и на всю дальнейшую жизнь эти воспоминания остаются плавать в мутных глубинах памяти, как мыло в пенной ванной, – запутанными образами, снами или фальшивыми фрагментами иных происшествий. Если дело обстояло именно таким образом, то Володьке следовало непременно повторить маршрут, которым его водил отец, если конечно и сам Володька в состоянии вспомнить нужные детали.

Когда на следующий день я позвонил своему приятелю, чтобы осведомиться о поисках его двоюродного брата и в случае чего помочь советом, трубку подняла его жена и поведала мне о тех странных вещах, которые происходят в посёлке с поры моего отъезда. Отец Володьки очень сильно заболел – у него открылась какая-то старая язва и наступили разные побочные осложнения. Уже неделю он находился в больнице, и с каждым днём ему становилось всё хуже. Нужного диагностического оборудования в районе не имелось, а мысль об областной больнице пугала отца сильнее язвы.

Поиски Серёжки также не дали никаких результатов, хотя искали его чуть ли не всем домом. Володька и без моей помощи вспомнил о раскольнической деревне, но подсказки из его историй никак не помогли и даже не нашли хоть какого-нибудь подтверждения. А во время поисков случилось ещё одно: кто-то набрёл на осиное гнездо и по неосторожности встревожил ос, пнув трухлявое бревно, в котором, судя по всему, они обитали, в результате чего добрая половина народа была довольно жестоко покусана и поисковую операцию пришлось свернуть. Володька пострадал не больше остальных – его всего-то пару раз ужалили в шею, – но через день-другой выяснилось, что последствия оказались для него самыми тяжёлыми. С тех пор он так и не оправился, опух даже больше прежнего. Врачи пока не смогли понять, в чём дело, и решили ещё разок положиться на время и на организм больного. Так что теперь Володька целыми днями лежал в кровати и даже не смог подойти поговорить со мной по телефону.

Татьяна сильно переживала и действительно казалась очень суеверной, как когда-то описал её Володька. Судя по тому, что в разговоре со мной она не упомянула о бабкином проклятии, он не решился рассказать ей об этом. Наверное, он правильно поступил, потому что жена его настолько волновалась и делала такие невероятные предположения, что наверняка не успокоилась бы, когда б знала о всех деталях той прогулки. Впрочем, она не сомневалась, что всё дело в раскольнической деревне, о которой Володькина бабушка так подробно говорила с её мамой. Таня попросила меня навестить в нашем городе одну её знакомую гадалку и сказать, чтобы та скорее с ней связалась. Я немного смутился, но пообещал выполнить всё, как велено. На том наш разговор и окончился.

Так над Сережкой, начавшим эту историю и благополучно канувшим в её омут, разошлись последние круги, и поверхность снова стала гладкой, как будто он туда не нырял. Поисковых отрядов, социальных сетей и прочей паутины, связывающей нынешний социум на сколь угодно больших расстояниях, в то время не существовало. Даже элементарно организоваться в какую-нибудь постороннюю поисковую группу было не так легко, если нужно ехать в чужой район, с которым ты не знаком. Оставалось принятие простого древнего факта – когда-нибудь кто-нибудь наткнётся на труп, и тогда ориентировки пригодятся. Статистикой никто не владел, но по общему пониманию – Серёжка был не первым и не последним.

Бывает, что возникают иногда в жизни люди, как условная величина в уравнении. Тебе кажется, что человек не посторонний, имеет какое-то значение, а потом он исчезает, и на его месте оказывается совершенно другой, и ничего в целом не меняется. Сложность, в отличие от математики, в том, что в математической формуле мы видим константы и конкретные факторы, в то время как в жизни таких обозначений нет, никто ничего не подчеркнёт, не подпишет:

где a и b – постоянные величины,

x и y – переменные величины, изменяющиеся в соответствии с координатами,

k – коэффициент, зависящий от интервала,

– и так далее и тому подобное.

Вероятно, нет и никакой обязательной формулы нашей жизни. Она существует в наших представлениях о том, как вокруг нас всё должно быть устроено. Кто-то за это представление держится крепко, и во избежание экзистенциального кризиса втыкает на опустевшие места новых людей, кто-то даже умеет вынуждать посторонних играть чужие роли, пусть неумело, но достаточно для того, чтобы спектакль продолжался хотя бы в виде фарса. Вот и Сережка исчез с радаров, пытаясь разоблачить массовый фарс. Он не понял, что когда фарс становится массовым – это и есть спектакль. Нет смысла бороться с представлением внутри театра, если есть возможность из театра выйти. В противном случае, побороть фарс можно только, превратив его в свою трагедию, которая в конечном счёте рискует всё равно остаться фрагментом этого фарса.

Я удивился жестокой лёгкости, с которой я поставил крест на этом персонаже. Так легко поступают циники или психически нездоровые люди, защищающиеся от любых переживаний, приносимых внешним миром. Как только ты рискуешь стать для такого человека проблемой, так в одно мгновение, до того ещё как эта мысль успела постучаться, он от тебя отворачивается к другим делам и забывает тебя. Иногда так бывает устроено государство или отдельные его механизмы – они защищают глобальные задачи от отвлечения на мелочи. Если сам по себе ты не имеешь веса, если веса не имеет тот, для кого ты важен, или если не имеет сил и воли тот, кому важен тот, кому важен ты, то тебе нет места на карте, даже в виде могилы на кладбище. Если ты жил скромной или отстраненной жизнью, то и после смерти ты не будешь никого теснить, привязывать к себе, все останутся от тебя свободны. Исчезновение – это способ не застрять даже в какой-нибудь дате на календаре. Исчезая из истории, ты уходишь в миф.

Глава 6. К гадалке не ходи

После выходных я решил узнать, не стало ли моему приятелю лучше, но сначала, как и обещал, отправился к Татьяниной знакомой. Если говорить прямо, я собирался только передать просьбу и ограничиться телефонным разговором, но гадалка уверила, что требуется встретиться лично и всё рассказать. В принципе, я не понял, зачем это нужно, ведь она вполне могла бы расспросить об этом Татьяну, подобной мыслью я поставил себя в тупик, решив, что они могли обойтись и вовсе без моей помощи, поскольку ничто не мешало им просто созвониться. Но таковы уж обычаи этих гадалок.

Захватив по наказанию гадалки единственную Володькину фотографию, какой располагал, я отправился к ней на приём. По пути я не раз думал о том, что во всём этом есть нечто странное, причём самым странным была некая закономерность в развитии событий. Я укорял себя тем, что поддаюсь на глупые просьбы, но оправдывал тем, что это всё равно не составляет большого труда и для друзей не жалко пойти на безобидную нелепицу.

Оказалось, что гадалка жила всего за несколько сот метров от меня. Поднимаясь по лестнице, я не заметил каких-либо особенностей и не встретил условного помешанного клиента, выходившего из её двери, как представлял себе вначале, и, даже попав в квартиру, ничуть не удивился. Всё было вполне нормально, почти как у обычных людей, и даже намного аккуратнее, чем у меня дома. Гадалка давно уже ждала меня и, предложив вместо ожидаемых талисманов или благовоний обычную чашку чая, без задержек перешла к делу, поразив первым же вопросом:

– Так о чём Вам рассказывал Владимир после свадьбы?

Я немного растерялся, но, сделав из чашки пару маленьких глотков, решил, что можно не стесняться и поведать всё, что можно рассказывать, поскольку вряд ли что-то из Володькиных рассказов было большим секретом.

– Полагаю, Вас интересуют не шутки наподобие пошлых анекдотов? – ответил я.

– Что он говорил Вам о раскольниках? – пояснила гадалка.

– Ну, конечно, – понял я. – Его бабушка всем про этих раскольников уши прожужжала, так что ничего странного не было в том, что по пьяной лавочке кому-то пришло в голову пойти искать их деревню. Да и странно было бы, если б не нашлось таких смельчаков, когда пресловутый предмет находится практически под боком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.