Манон Стеффан Рос
Синяя книга Нэбо

Посвящается моему другу Алану Джонсу, который подарил мне веру в собственный голос

Азбука. Пульсации

Manon Steffan Ros

THE BLUE BOOK OF NEBO

Copyright © Manon Steffan Ros, 2021

This edition is published by arrangement with Sterling Lord

Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

Перевод с английского Натальи Власовой

В книге имеются упоминания социальной сети Facebook («Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

© Н. Н. Власова, перевод, послесловие, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Дилан

Мама сказала, что мне лучше бы писать дневник. Якобы она не может и дальше заниматься моим обучением, но мне кажется, у нее просто кончились силы. Не знаю, какой вариант верный и есть ли разница.

Раньше она каждое утро сидела со мной по часу, пока Мона не просыпалась. Мы занимались арифметикой и чтением, но не так, как в школе. Никаких тебе графиков, таблиц умножения и всякого такого. Она заставляла меня читать книги, а потом писать по ним сочинения и делала пометки красной ручкой, если я допускал орфографические ошибки или писал какую-то несусветную чушь. Потом мы уделяли немного времени сложению и вычитанию. Правда, на этом математика для меня и закончилась. Мама забеспокоилась. В том числе из-за шариковых ручек. Потому что мы не хотели все их исписать.

– Мне больше нечему тебя учить, Дилан, – сказала она вчера после того, как просмотрела мое сочинение, написанное после прочтения романтической повести о мужчине и женщине, которые познакомились в поезде. Думаю, в ней что-то екнуло. – Нет смысла продолжать в том же духе.

Она добавила, что не станет приставать ко мне с учебой, пока я пишу дневник по часу в день.

Эту записную книжку мама нашла в одном из домов, куда мы влезли, в Нэбо. Она лежала в выдвижном ящике маленького стола в чьей-то гостиной. Обычно мы берем только что-то важное. Спички или крысиный яд. Ну или книги. Мама повертела записную книжку в руках, а потом сунула в сумку.

– Вот, возьми, – сказала она, когда мы уже добрались до дома, – напишешь свою собственную историю.

– «Синяя книга Нэбо», – улыбнулся я, забрав у нее записную книжку. Страницы были чистыми и широкими, как новый день.

– Мм? – не поняла мама.

– Ну, как «Черная книга Кармартена» или «Красная книга Хергеста». Так делали в старину, записывали. Я читал об этом в одном издании по истории Уэльса. Это важные книги, в которых рассказывалось о прошлом нашего народа. Но сейчас это тоже часть истории, так ведь?

Обложка моей будущей книги была прекрасного насыщенного темно-синего, почти черного цвета. Библейский черный, сказал бы Дилан Томас[1]. Но вы можете определить, что перед вами Библия, даже не глядя на название на корешке. Вы просто знаете. Моя книга не похожа на какую-то особо важную, однако ведь все книги – лишь слова, нанизанные друг на дружку.

После этого я положил записную книжку на верхнюю полку, чтобы Мона не достала, и пошел в пристройку – устранить течь в углу. Вы даже не представляете, сколько воды может просочиться через такую крошечную дырочку. Мне понадобился лишь малюсенький комочек пластилина и кусочек брезента площадью всего два квадратных дюйма. Я заколотил один-единственный гвоздь, потому что их осталось немного. Пока и так сойдет.

Мона расплакалась, и мама пошла к ней, чтобы взять из кроватки.

С пристройки открывается потрясающий вид на Карнарвон, на башни замка, торчащие, как неровные зубы, а за ними – море и Англси. Я не помню, чтобы когда-либо ездил на Англси, но мама утверждает, будто в детстве я бывал в тех краях кучу раз. По ее словам, там много где можно было прогуляться и там полно симпатичных пляжей, потому что Англси – это остров. Я размышлял об этом вчера, когда сидел на крыше и смотрел вдаль на море и на остров, который отсюда кажется слишком большим для острова. Между нами и морем – деревья, поля и незнакомые мне места. Вчера было холодно, так холодно, что из моего рта шел пар, как от снега в кастрюле. А я сидел и думал обо всех этих людях, которые в былые времена – бедняжки! – ездили на пляжи на своих машинах и сидели там целыми днями, ничего не делая. Они могли помочить ноги в воде, потом немного поплескаться, а затем устроить пикник. Я стараюсь не думать об этих людях слишком часто.

Потом я услышал, как выходит мама с Моной в перевязи-слинге на груди, и спустился по лестнице. У меня слишком много дел, чтобы тратить время на размышления об Англси и о том, что было раньше.

* * *

Наш дом в мертвой зоне. То есть это центр небытия, куда никто никогда не заглядывает. Ну, то есть почти никто. В былые времена одна пожилая пара занимала дом под названием Саннингдейл всего в семидесяти восьми шагах от нашего жилища. Но они уехали вскоре после Конца, как и все остальные.

Как-то раз, заглянув в окна их особняка, я спросил у мамы, что значит «Саннингдейл».

– Ничего. Просто слово, – ответила она. Я тогда подумал: все слова что-то да значат, иначе зачем они нужны, но вряд ли мама хотела это обсуждать. Ее голос был усталым и мягким, словно подушка. – Не подходи к этому дому. Он не наш.

Мне кажется, я помню мистера и миссис Торп, но я не уверен. Он высокий седой старик в очках, от которых постоянно отражается свет, поэтому глаза невозможно разглядеть. Она маленькая и сухонькая, всегда смотрит на собеседника в упор. Саннингдейл остался точно таким же, как в день их отъезда, правда я кое-что посадил у них в саду и срубил пару деревьев на дрова. Мне хотелось зайти внутрь, но мама запретила. Почему-то она с особым трепетом относится к этому дому и чете Торп.

Но правда в том, что они, скорее всего, никогда не вернутся. Наши соседи были уже старые, достаточно старые, чтобы перестать работать. Они занимались всякой ерундой, например играли в гольф и выращивали на кухонном окне крохотные деревца, которые называются бонсай. Наверное, мистер и миссис Торп уехали к родным. И сейчас где-то вместе со своей семьей. Может быть, в Англии.

Сегодня я срезáл сучья в их саду, чтобы высушить и использовать для растопки. Мама стояла внизу, а Мона, болтавшаяся в слинге на груди, что-то лепетала. Мама связывала сучья, которые я скидывал на землю, – так их было легче тащить домой. Мне проще лазить по деревьям и по крышам и всякое такое, потому что мама прихрамывает, когда ходит, – у нее болит нога. Но мама все равно забирается со мной на крышу, когда солнечно или светят звезды.

Занавески в крошечный розовый цветочек, кровать аккуратно застелена, покрывало расправлено так, что нет ни складочки. Белый шкаф. По обе стороны кровати маленькие белые тумбочки, на которых высятся аккуратные стопки книг.

– Давай, Дил. Дождь начинается! – Мама ждала сучья внизу.

Я спилил еще один, бросил вниз и сказал:

– У них тут полно книг.

Мама ничего не ответила.

– А еще одеяла. Мне кажется, пуховые. И две подушки. – Я медленно и степенно пилил очередную ветку.

– К нам это не имеет никакого отношения, – твердо заявила мама.

Я понял, что мне пора заткнуться. Мама не из тех, кто спорит, она просто закрывается, как дверь или книга. Ей кажется, что влезть в Саннингдейл – это не то же самое, что влезать в другие дома в Нэбо, но я не знаю почему.

Сегодня ей исполнилось тридцать шесть.

У нас остался старый календарь за 2018‑й – год, когда наступил Конец. Мы не уверены, что сейчас именно это число, поскольку в самом начале, пока нам было плохо, время путалось: могло пройти три дня, а могло и две недели. Но это не важно. Мы примерно догадываемся, какое сейчас число. Мама не хочет отмечать, но лично для меня это настоящий праздник. Целых тридцать шесть лет жизни! И четырнадцать из них я рядом с ней. А она рядом со мной.

– Ты провела со мной почти половину жизни, – сказал я, сбрасывая ей ветку.

Она замерла и посмотрела на меня сквозь листья, запрокинув голову. Ее волосы намокли, она застегнула молнию дождевика до самого верха, чтобы спрятать Мону. Мне была видна только синяя шерстяная шапочка младшей сестренки.

Порой мне кажется, что человек просто не может быть одновременно таким красивым и уродливым, как моя мама.

Знаю, ужасно говорить подобное. Мама ненавидит, когда я называю кого-то уродливым, даже вымышленных персонажей, и мне этого не понять. Пока меня никто не слышит, что тут плохого? Но мама утверждает: те, кто видит уродство снаружи, уродлив внутри. Наверное, я внутри просто чудовище, поскольку порой думаю, будто мама действительно очень уродлива.

Смотреть мне особо не на кого, так что я, пожалуй, не в состоянии судить, кто страшен, а кто красив, но я ведь помню Конец. Мне было шесть лет, а шесть лет – достаточный срок, чтобы накопить воспоминания. По-моему, я помню таких женщин, какими их рисуют на обложках книг: пухлые розовые губы, нежная кремовая кожа, шелковистые волосы без колтунов. Мама выглядит не так. У нее худое вытянутое лицо, огромные глаза, маленький рот и слишком длинный для ее лица нос. Ее тело высокое и сильное, без жиринки – только мышцы, никаких мягких округлостей. До того как наступил Конец, она коротко стриглась и красилась в блондинку, но теперь подстричься – это целое мероприятие, поэтому волосы просто растут, словно терновник, густые, как собачья шерсть, черные, как мир по ночам, с тоненькими седыми про`волочками, мелькающими тут и там.

Не думаю, что я похож на нее. Я вообще ни на кого не похож.

Мама очень долго смотрела на меня. На миг мне показалось, что она вот-вот позволит мне влезть в дом мистера и миссис Торп, но в итоге мама просто отвернулась. Мона о чем-то щебетала сама с собой под маминым дождевиком, я не видел сестренку, но слышал ее голосок; бестелесный набор ничего не значащих словечек. Иногда маленькая ручка тянулась к маминому лицу.

Сегодня вечером я собираюсь на охоту. Попытаюсь поймать кролика или одичавшего кота, чтоб мама поела мяса на день рождения. Я уже расставил ловушки на картофельном поле. У нее будет замечательный день рождения.

* * *

Вчера я поймал крольчиху. Она трепыхалась в капкане, и я быстро прикончил ее перочинным ножом и слил кровь в бутылку. Мама готовит из этой крови соус к картофелю, чтобы придать нам сил. Иногда ей приходится пить кровь животных, если Мона постоянно требует молока, поскольку женщине нужны силы, чтобы производить молоко. Порой она выпивает половину чашки, и ее тут же выворачивает. Мама говорит, что какой бы холодной ни была кровь, ей она всегда кажется теплой и вызывает тошноту.

Я освежевал крольчиху и принес домой со словами: «С днем рождения, мама!» Утром я нашел открытку и поставил ее на камин. На ней была гоночная машина и надпись: «С днем рождения! Уже шесть лет!» – но какая разница? Это была наша единственная открытка. Вообще-то, у меня их было тринадцать, но мы решили сжечь остальные после Конца, потому что тогда ничего не умели, даже сухих дров на зиму не запасли.

– Спасибо, милый, – улыбнулась мама.

Мона играла на полу с игрушечной змеей, которую мама сделала из старого носка. Я положил тушку в котелок и поставил на огонь.

– Снял шкурку?

– Ага. Сушится в сарае!

Мама кивнула.

Я не помню ее дни рождения. То есть, разумеется, я помню последние дни рождения, но не те, что были до Конца. Зато я помню свои. Торты со свечками, подарки в блестящей бумаге. А еще имена других детей, хотя не помню, как они двигались и смеялись или их голоса.

Фредди.

Дэви.

Нед.

Элла.

Джеймс.

Оливер.

Гарри.

Эндаф.

Бетти.

Свен.

Элоиз.

Наверное, был кто-то еще, но я не помню. Я пытался воспроизводить их в памяти снова и снова, но чем больше старался, тем меньше помнил. Это все равно что пытаться вспомнить свой сон.

Мы ели кролика с каштанами. Было вкусно. Половину оставили на завтра. Вы даже не представляете, сколько мяса в одном кролике.

Сегодня, уложив Мону спать, мы сидели на крыше пристройки, поскольку было ясно.

– Тебе нравится писать, – сказала мама, и я не понял, утверждение это или вопрос.

– Ага, но мне кажется, надо написать о Конце, иначе это не имеет смысла. А я о нем ничего особо не знаю.

Мама кивнула:

– Ты был совсем крошкой. Это случилось так давно…

– Ты должна писать, мам. В этой же книге. Просто расскажи, что случилось.

– В школе у меня были двойки за сочинения.

– С тех пор ты прочла тысячи книг. Теперь ты справишься.

Так мы и условились, что будем вместе писать «Синюю книгу Нэбо». Мама будет писать о былых временах и Конце, а я буду писать о настоящем, о том, как мы живем. Мы договорились не читать записи друг друга, разве что в особом случае. Какой случай можно считать особым, я не совсем понял.

– Если с одним из нас что-то произойдет, – пояснила мама, еле слышно вздохнув. Я не ответил, поскольку ответа и не требовалось. Все и так было ясно. Мы какое-то время сидели молча.

– Как бы я сейчас хотела покурить, – сказала мама.

Она иногда так говорит по вечерам. Курение было распространено в былые времена; это когда люди поджигали маленькую палочку и совали ее в рот, а потом заглатывали дым. Я не особо помню сам процесс, только запах. Сначала теплый, густой и даже приятный, а через несколько часов тяжелый и кислый.

– Ты бы это хотела в качестве подарка на день рождения? Если бы могла получить что угодно?

Мама посмотрела в сторону Англси и задумалась. От нее пахло улицей.

– Ничего, – ответила она через некоторое время. – Я не хочу ничего.

Звучит классно, но я понимал, что это ложь. Всем чего-то хочется.

– Все, что угодно, мам. Даже из былых времен.

Мама вздохнула:

– Ладно. Я бы хотела «Баунти».

– Что?

– «Баунти». Это шоколадный батончик, Дил. – Разумеется, я помнил шоколад, но не такой. Я помнил «Дэйри Милк», «Пингвин», «Милкибар» и «Фреддо». – Внутри были кусочки кокоса. В сахарном сиропе. Я всегда сначала съедала глазурь, а потом уже начинку. Батончики с молочным шоколадом выпускали в голубой обертке, а с темным – в бордовой.

– Кокосы похожи на каштаны?

– Не-е-е. Они сладкие, с кучей крошечных волокон, как бы слипшихся вместе.

Я пожалел, что задал этот вопрос, поскольку всякий раз, когда мы говорили о былых временах, мама становилась молчаливой, и это не то молчание, какое наступает, когда человек занят каким-то делом, – это молчание, когда не найти подходящих слов.

– Я ведь никогда особо и не задумывалась, понимаешь, – сказала она через некоторое время. – И никто не задумывался. Просто идешь в супермаркет или в магазинчик при автозаправке и, если взгляд падает на шоколадный батончик или упаковку чипсов, берешь их и покупаешь. – Она покачала головой. – Даже если не голоден!

– Но зачем?

– Не помню, – ответила мама. Она снова немного помолчала, а потом добавила: – Просто потому что можешь.

Ровенна

Я не знаю, как начать, поэтому, может быть

Я не привыкла писать. Много лет этого не делала, со школы. Но я склоняюсь к мысли, что

Сегодня такая темень, и я даже думаю, что

Я начинала несколько раз, но ничего не получалось. Когда я перечитываю записи, кажется, что все это неправда. Как будто случилось с кем-то другим, в мире, которого никогда на самом деле не существовало. После Конца прошло столько зим, и мне страшно, что если я не запишу все сейчас, то уже никогда этого не сделаю.

Все произошло так быстро. Я про Конец. Если вы ищете ответы на вопросы, хочу сразу предупредить: я не знаю, что произошло. Ну, то есть знаю, но лишь в общих чертах.

Дилан был в школе, а я на работе. Я работала в парикмахерской, в основном стригла детей и старушек. Те, кто не попадал в эти две возрастные категории, как правило, ездили в город в салоны подороже, где им могли заодно сделать яркий маникюр и выщипать брови. Лично я была только рада, потому что мне не нравились такие места и такие клиенты, а Гейнор, хозяйка салона, разрешала заканчивать вовремя, чтобы успеть забрать Дилана из школы. Иногда, если запись была плотной, я брала его с собой в салон, он садился в одно из кожаных кресел у раковин и галантно беседовал с пожилыми дамами. Дил знал, как заставить их склониться над маленькими сумками-торбочками и предложить ему монету в фунт стерлингов. Специально для него Гейнор хранила в шкафу под кассой запас чипсов и шоколадных батончиков «Пингвин».

Она была доброй.

Однажды по радио – мы всегда слушали радио на работе – передали новость о том, что на несколько крупных американских городов сброшены бомбы. Мы с Гейнор подняли голову и обменялись многозначительными взглядами поверх макушек посетительниц. Закончив со своей клиенткой, я сказала Гейнор, что плохо себя чувствую, и она дала мне отгул на полдня. Гейнор знала, что я вру, а еще что врать я бы стала только в крайнем случае.

Это был именно такой случай.

Я пешком отправилась в другой конец деревни, взяла напрокат на остаток дня грузовой фургон и доехала на нем до большого магазина «Теско» в Бангоре, в который ломились такие же паникеры. Я набирала нескоропортящиеся продукты, пока тележка не переполнилась. Нут и фасоль, ячмень, целую гору мешков риса разных сортов. Столько обезболивающих, сколько мне разрешили: в одни руки отпускали не то чтоб много, а то вдруг я захочу покончить с собой. Потом я отправилась в огромный хозяйственный магазин и накупила кучу вещей, которые, как тогда казалось, вряд ли мне когда-нибудь понадобятся: гвозди и шурупы, батарейки, два мощных фонаря, огромные листы пластика. Две похожие на червяков теплицы – большие жесткие дуги и толстая прозрачная пластиковая пленка. Целые коробки с пакетами семян. Две яблони (была весна). Садовые вилы и лопату. Крысиный яд.

По дороге домой я заехала в «Спар», чтобы взять Дилану пару «Фреддо».

Dyma beth wnes i[2].

Я вернулась домой и выгрузила все покупки в гараже. Затем пошла к себе и принялась распечатывать всякую всячину из интернета, страницу за страницей. Как сделать ловушку для кроликов. Как выращивать овощи. Лекарственные средства для высадки на грядке. Какие дикие растения можно употреблять в пищу. Как определить, безопасно ли пить воду.

Я отдала арендованный фургон и забрала Дилана. Снова зашла в «Спар», чтобы купить еще шоколада. Покупатели смели с полок все консервы, но осталось несколько пицц с истекающим сроком годности, и я взяла их нам к чаю.

В салоне, пока Дилан уплетал свои «Фреддо» и рассказывал какой-то пожилой даме о своем учителе, я предложила Гейнор:

– Ты можешь переехать к нам.

Она улыбнулась – такой натянутой улыбкой, какой я никогда раньше не видела.

– Боже правый, Ровенна, не надо так остро реагировать. У нас все будет хорошо!

Она подметала пол, и на линолеуме растянулся целый горизонт седых волос.

– Конечно, все будет хорошо. Но если что, можешь переехать к нам.

Гейнор откашлялась, словно пытаясь избавиться от слов, грозивших вырваться наружу. Она продолжила уборку, мы выпили кофе, и наша маленькая парикмахерская показалась мне самым безопасным местом на свете.

Я не помню, о чем мы говорили после, но точно помню, что перед тем, как мы с Диланом ушли, она сказала:

– Ты всегда была добра ко мне.

Я не поняла, о чем она, потому что это Гейнор заботилась обо мне – просто оставаясь на месте и ведя себя совершенно одинаково с самого нашего знакомства.

Пару дней все было нормально. Дилан по-прежнему ходил в школу, я по-прежнему стригла женщин, а груда вещей в гараже стала казаться глупой слабостью, из-за которой мне пришлось влезть в долги по кредитке.

Но однажды утром, когда я красила волосы очередной старушки в натуральный цвет, вырубили электричество. Просто раз – и все. Свет не мигал, просто выключился и больше не зажегся. Радио замолчало, а дама, сидевшая под лампами, пробормотала: «Черт возьми, что же теперь?»

Мы подождали несколько минут, но свет не дали. Мне пришлось ополоснуть волосы клиентки холодной водой, пока она стонала и жаловалась, что только-только оправилась от простуды.

– Ничего, если я загляну в школу, вдруг у них тоже вырубили свет? – спросила я Гейнор.

– Ты можешь закончить на сегодня, – ответила она. – Придется закрыться, если свет не дадут.

Школьники играли на улице, и я немного постояла, наблюдая за Диланом. Он изображал самолет, и двое его друзей делали то же самое. Его руки были раскинуты в стороны, как у человека, распятого на кресте.

Мы пошли домой.

Электричество так и не дали. Первые несколько дней я еще ждала, но через некоторое время перестала надеяться. Дилан спросил, когда он вернется в школу, и я ответила, что точно не знаю.

Думаю, прошедшие годы меня закалили.

Иногда я вспоминаю ту себя, прежнюю. Та Ровенна, красивая и опрятная, всегда-всегда прилагала максимум усилий, чтобы хорошо выглядеть. Макияж, утюжок для волос, лак для ногтей. Я с двенадцати лет постоянно сидела на диетах, а теперь худая, мускулистая, уставшая, беспокойная и строгая. Я не красилась уже восемь лет, а мои волосы поседели. Мне тридцать шесть.

Дилан

Это был плохой день.

Мама поставила ловушку у дороги рядом с домом мистера и миссис Торп, и я первым делом отправился посмотреть, не попался ли в нее какой-нибудь зверь. Сегодня небо коричнево-серое, но при этом яркое, как грязное одеяло. Мне казалось, что весь мир задыхается от густого горячего воздуха, который предвещает сильный ливень. Овощам нужен дождь, а мне – солнце.

Я поспешил к дому мистера и миссис Торп, ожидая, что ловушка пуста, как обычно. Это не лучшее место – большая ловушка в конце переулка куда эффективнее, – но да ладно. Однако сегодня кто-то в нее все же угодил.

Когда я подошел ближе, то понял: это заяц, потому что его мех был бурого оттенка, какого не встретишь у кроликов. А еще зверек был большой, как кошка. Должно быть, он услышал мое приближение, потому что начал метаться, но задняя лапа застряла в капкане.

Мне не нравится убивать живых существ.

Мама говорит, ей это тоже не по душе, но мы вынуждены убивать, поскольку нам нужно мясо. Однако она особо не возражает, насколько я вижу по ее лицу. Оно гладкое и твердое, как кусок сланца. Ни капли тепла.

Мне не нравится, как нож входит в тельце. Само ощущение. Ну и звук тоже, хотя я не уверен, настоящий он или есть только у меня в голове. Не знаю, можно ли расслышать звук, с которым нож входит в плоть, на фоне визга животного. Они визжат не каждый раз, но, когда не визжат, это даже хуже.

Умирая, они все смотрят на меня.

Я подошел к зверьку, легкий нож в руке казался тяжелым. И тут я увидел.

Это был какой-то неправильный заяц.

Заяц, но как будто сразу два зайца. У него что-то торчало на голове. Типа шишки, но у этой шишки были крошечная пасть, зубы и два маленьких уха. А еще два мертвых глаза, из которых словно бы выкрали глазные яблоки.

Меня вырвало.

Он был отвратителен, этот двуликий заяц, полтора зверя в одном существе. И все, что есть красивого в зайце, было ужасно во второй плоской, мертвой морде на его затылке.

Заяц плакал.

Не знаю, что заставило меня это сделать. Я не мог его убить – наверное, потому, что никогда бы не съел нечто настолько ужасное. Можно было его отпустить. Но и этого я не сумел. Не знаю почему.

Я пошел в сарай мистера и миссис Торп, пахнущий краской и деревом. Там ничего не изменилось с тех пор, как много лет назад я одолжил старые инструменты и косу. Мама заставила меня сказать «одолжил», хотя я знал, что нам не придется ничего возвращать.

Там лежал старый белый холст, весь заляпанный краской. Я отнес его к капкану и опустился на колени возле зайца. Он открыл пасть, как будто хотел пискнуть, но не раздалось ни звука.

Я накинул на зайца тряпку, оставив открытыми голову и лапу. Он замер. С помощью палки я раздвинул зубцы капкана и осторожно вытащил лапку.

Заяц не убежал. Я завернул его в тряпку и отнес в сарай. На ощупь он ничем не отличался от любого другого зайца, разве что дрожал. Вы бы не поняли, что у него есть вторая морда.

Оставив его в сарае, я вышел и собрал траву, листья и всякое такое, чтобы он мог устроить себе гнездышко, если захочет. Заяц притаился за одним из шкафов. Я немного подождал, не выйдет ли он, но он прятался, поэтому я закрыл за собой дверь.

– Ты что-нибудь поймал? – спросила мама, когда я вошел в дом. Она собирала крапиву на обед и не успела снять перчатки.

– Да, но какое-то странное существо, – ответил я. Мама замерла и посмотрела на меня. – У него было две морды.

– В смысле?

– У него не было передних лап. Зато была вторая морда. Мертвая.

Мама снова опустила голову и тоненько вздохнула.

– Оно было ранено?

– Не сильно. Я его выпустил.

Мама кивнула. Не знаю, почему я просто не рассказал ей правду о зайце в сарае. Думаю, она бы не поняла.

– Чертова «Уилфа», – произнесла мама.

То же самое она сказала, когда увидела лисенка без задних лап и белку, у которой не хватало половины черепа. Я не знаю, что значит это выражение, его ведь нет ни в одной из книг, – и мне кажется, вряд ли наступит подходящий момент, чтобы уточнить у мамы.

Дилан

Я долго ничего не писал, потому что рассказывать особо нечего, но теперь кое-что появилось.

Я уже читал этот учебник раньше. Называется «Биология для учащихся средней школы», на обложке нарисован скелет. Иногда можешь что-то прочесть и не понять, или тебе покажется, что ты все понял, но, когда станешь старше, прочитанное обретает совсем иной смысл. Именно так случилось и сегодня.

Мы провели утро, чиня ловушки в поле, а потом мама сказала, что пойдет вздремнуть с Моной, а мне надо почитать или что-то пописать. И я открыл книгу на странице шестьдесят два и начал изучать пятый раздел – «Размножение».

Я уже читал его раньше, но понимал лишь половину слов. Типа сперматозоид плывет к яйцеклетке, а затем имплантируется в стенку матки, и ребенок растет, пока не станет слишком большим и не выйдет наружу. Но я никогда не складывал два и два, поскольку знал, что сперматозоиды есть только у мужчин и для зачатия ребенка нужна сперма, – никогда не задумывался, как это соотносится с Моной.

Я перечитал, на случай, если что-то недопонял. Но я все понял правильно. Ну, это имело смысл, если вспомнить такие книги, как «Цвет пурпурный»[3], и историю про святого Давида Валлийского, покровителя Уэльса, в которой нехороший король по имени Сант насилует монахиню Нонну, после чего рождается Давид. Женщины рожают детей после близости с мужчинами.

Но мама уже много лет не видела мужчин. Поэтому я не знаю, откуда взялась Мона.

Дилан

Я много думал с тех пор, как последний раз что-то писал. Думал обо всем, чего не знаю.

Я не знаю, почему в книгах говорится о другом мире и почему некоторые животные странные. Я не знаю, почему люди в книгах все время разговаривают друг с другом, в кого-то влюбляются, куда-то ходят, а мы с мамой и Моной торчим здесь и видим только друг друга. И я не знаю, как спросить маму, если ее лицо всегда как камень, а слова так редки и скудны.

Пуйлл становится ручным.

Я назвал зайца с двумя мордами Пуйллом. Имя взял из старой книги, одного из маминых школьных учебников, на обложке нацарапано: «Ровенна Уильямс, 11 лет». Это сложная книга под названием «Мабиногион»[4], в ней происходит много странных вещей, и мне не нравятся персонажи, которые вроде как должны были понравиться. Герои всегда слишком уверены в том, что делают. Но Пуйлл вполне ничего. Он совершает очень много ошибок, но тем не менее кто-то о нем написал.

Смешное имя – Пуйлл, оно валлийское, и в нем есть странный звук «лл», как будто воздух выходит из-под языка. Звук необычный, такой трудно произнести, если не привык. Я смутно помню его с тех пор, как говорил на валлийском в школе, но иногда боюсь забыть, поэтому повторяю снова и снова, пока пропалываю грядки или развожу костер. Л-л-л-л.

Мне кажется, Пуйлл – хорошее имя для зайца. Это двойное «л» другое, но все равно красивое, пусть и непривычной красотой, как сам заяц.

Маме не нравится писать – она говорит, все ее записи получаются корявыми, не такими, как в книгах, а я молодец, потому что вставляю диалоги и все такое и пишу так, как мы говорим на самом деле.

Я в этом не уверен, потому что мы особо и не говорим. Мама использует слова экономно, будто это еда. Я с Моной болтаю чаще, чем с мамой, но та не может ответить. Однако я все равно что-то говорю, а она лепечет в ответ. Не знаю, как мама выдерживает молчание.

Трудно долго говорить, когда некому ответить. По крайней мере, у меня есть книги, которые дают мне слова. Интересно, разговариваю ли я так же, как до Конца? Просто иногда я произношу какое-то слово или предложение, а мама странно на меня смотрит. Но как я могу знать, что сказать?

– Люди пишут не так, как говорят. Вот почему никто не любит писать.

Мне хотелось сказать: какие люди? Хотелось спросить: ты говоришь о том, что было перед Концом, мам? Но я не стал ни говорить, ни спрашивать. Потому что иногда вижу, как она смотрит на эту книгу и на полку, где хранится «Синяя книга Нэбо». Мне кажется, маме есть что сказать и что написать.

Ровенна

Нужно написать про Гейнор.

От нее всегда неуловимо пахло салоном. Перекись, миндальный шампунь и еще ка- кой-то запах, когда влажные волосы разлетаются по линолеуму. В детстве мне никогда не нравился запах нашего дома, но аромат салона «Серебряные ножницы» казался теплым и успокаивающим.

О Гейнор можно сказать очень много, как и о том, что она значила для своих клиентов.

Стоило очередной пожилой леди устроиться в кресле, Гейнор каким-то образом понимала, когда можно трещать без умолку, а когда лучше помолчать. Иногда клиенткам нужно было слушать бесконечный пустой треп о цене на морковь, о назойливом грохоте мусоровоза по утрам, о закрывающихся магазинах на центральной улице в Карнарвонe и о том, как грустно видеть столько пустых витрин. А иногда, не часто, но чаще, чем вы могли бы подумать, Гейнор умолкала, так сказать освобождая эфир, чтобы дама в кресле могла заполнить тишину тяжелыми словами.

«Вчера умерла моя сестра» или «Я ни с кем не разговаривала целых две недели».

Иногда это были просто слезы, тихо скатывающиеся по морщинистому лицу.

Каждую стрижку она начинала и заканчивала одинаково – клала руки на плечи, ловила взгляд в зеркале. Гейнор обладала той добротой, которую всегда ожидаешь от врача, но редко получаешь.

– Ты очень добра, – сказала я однажды. – Всем помогаешь.

Гейнор удивленно улыбнулась. Думаю, эта доброта была у нее в крови; она единственная дарила человеческое прикосновение большинству старушек, которых мир сделал невидимыми.

Несколько лет назад Дилан спросил меня:

– Гейнор – моя бабушка?

Я почему-то покраснела и ответила надменно, хотя это был вполне резонный вопрос:

– Конечно нет!

– Кто же тогда были мои бабушка и дедушка? Я их совсем не помню.

Я сглотнула слезы, потом еще раз и еще, хотя к этому моменту почти перестала плакать, потому что моя душа уже окаменела.

– Можешь считать ее своей бабушкой, если хочешь. Гейнор не будет возражать.

Кровь не водица, но иногда воды так много.

* * *

Сегодня идет дождь. Огромные горячие капли безжалостно лупят по дому. И я подумала, что стоит написать о воде, ведь после Конца ее стало заметно больше.

Дождь теперь не такой, как раньше. Это не тот дождь, что шел, пока я стояла у школьных ворот в ожидании Дилана, и не ленивая серая морось, из-за которой хотелось окуклиться на диване и смотреть фильм. Сейчас он злой. Не только дождь, но и вся погода.

После Конца многое изменилось. Поскольку я не вижу других людей, живу без радио, мессенджеров и «Фейсбука», то мне повсюду мерещатся человеческие эмоции. Картофельное поле радуется теплым весенним днем. Дом сыт происходящим по горло, потому в крыше и появилась очередная течь. А погода напоминает мне темпераментного и недоверчивого любовника, который выходит из себя по пустякам, но с ним никак не порвать.

Я всегда думаю об этом так: «Погода, с большой буквы „П“, – дьявол у моей двери». Зимой она жестокая, угрюмая, холодная, густой мягкий снег может забаррикадировать нас в доме. Но летом гораздо хуже. Именно тогда жара становится давящей, она убивает растения и с мстительной жестокостью высасывает всю влагу.

Самое страшное – не понимать: действительно погода испортилась или я просто начала замечать все эти изменения, потому что теперь от нее зависит, вырастим ли мы себе еду.

Ливни, жара, жестокие бури. Молнии тычут в землю, словно проверяя, мертва ли она, – иногда без предупреждения. Гром грохочет так, будто ломается что-то массивное, а дождевая вода образует новые реки. Мы с Дилом сидим на крыше в плащах и даем этим рекам имена. Папоротниковая река, Грязевая река, река Саннингдейл.

После Конца страх стал другим. Мягче, потому что никогда не покидает, но он уже не такой сильный, как раньше. Раньше я беспокоилась о выплате страховки, о том, как малы мне джинсы и как старо я выгляжу. Теперь я переживаю об урожае картофеля и о том, что кто-то может прийти сюда и всех нас перебить. Еще меня пугает небытие, которое царит повсюду. Все признаки жизни исчезли – ни тебе огней, ни дыма. Иногда мы с Диланом ходим за пятнадцать минут через поля к озеру в Кум-Дулин, чтобы искупаться и помыться, и там, как нигде, я чувствую, что остались только мы и мы пытаемся выжить в горах, в одиночку.

– Это как Ноев потоп, – сказал Дилан вчера вечером, когда одна из первых весенних бурь попыталась ворваться в дом.

Мой сын, который никогда не переступал порог часовни или церкви и был зачат в горячем переплетении непростительных грехов, знает Библию. Он говорит, что ему нравятся библейские сюжеты. Особенно история про Ноя, где Бог избавляется от всех и вся, чтобы начать все сначала.

Дилан

Мама не говорит этого вслух, но мне кажется, ей не нравится, что я читаю Библию.

У нас был только один экземпляр Библии – здоровенная книжища с крошечными буковками и страницами, похожими на ткань. Но потом я нашел более компактный Новый Завет в сумке, висевшей на стуле в чьей-то столовой в Нэбо, и подумал: как странно, что кто-то носил с собой Новый Завет вместе солнечными очками и телефоном. Эта книга прекрасно помещается в заднем кармане моих джинсов, и она очень старая.

Внутри аккуратным округлым почерком с наклоном в одну сторону выведена дарственная надпись: «Тревору Эвансу за лучший дизайн рождественской открытки. Ректор. Лланбринмайр. Рождество 1925 г.».

Мне нравится эта история.

Некоторые истории лишены для меня смысла, например те, где говорится о годах перед Концом, об играх, телефонах, машинах и компьютерах. Я читаю эти истории, но они не имеют того смысла, какой имели бы, останься мир прежним. Об этих вещах там рассказывается так, будто они естественны и нормальны. А библейские события произошли много-много лет назад, но, несмотря на это, они имеют смысл и в сегодняшнем мире. Такое ощущение, что Иисус Христос говорит о нас с мамой, когда обращается к Богу перед распятием, и только о нас: «Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои» (Ин. 17: 9). Нет особого смысла молиться за весь мир, а вот у нас с мамой, возможно, есть шанс.

Забавный факт. Когда я учился в школе и мы должны были петь песни, молиться в конце дня и говорить на валлийском, нам рассказывали об Иисусе Христе, Библии и некоторых библейских сюжетах. Иисус в версии учителей выглядел плаксивым и жалким, с вечно грустными глазами. Но однажды, когда нас попросили его нарисовать, один из детей изобразил огромного чернокожего мужчину с широкой улыбкой в повседневной разноцветной одежде. И все воскликнули: «Иисус Христос выглядит совсем не так!» Но к тому времени в моем воображении он уже стал именно таким и остается до сих пор.

В школе его называли на валлийский манер – Иесу Грист. И хотя я читаю Библию на английском, я всегда думаю о нем как об Иесу, а не как об Иисусе. Иисус вроде как слабак. Иесу – настоящий мужик.

Я размышляю об этих историях, когда работаю, и вспоминаю, каким Иесу был добрым, милым и любил всех, но иногда все-таки срывался. А еще о том, как в Евангелиях рассказывается одна и та же история, но разными устами, и потому эти версии выглядят неодинаково. Порой это заставляет меня задуматься о записной книжке, «Синей книге Нэбо», ведь мы с мамой, вероятно, по-разному рассказываем свою правду.

Я обещал не читать то, что пишет мама.

Больше всего мне нравится, что Иесу сомневался в Боге в самом конце. Когда он уже висел на кресте, то сказал: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27: 46). Ведь сомнение и потеря веры означают, что Иесу был обычным человеком, хотя и творил чудеса и всякое такое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт и писатель. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Вот что я сделала (валл.).

Вернуться

3

 «Цвет пурпурный» – роман Элис Уокер, в котором поднимается проблема сексуального насилия; в 1983 году удостоен Пулицеровской премии.

Вернуться

4

 «Мабиногион» – cборник средневековых валлийских легенд.

Вернуться