Анна и Сергей Литвиновы
Ведьма приходит по понедельникам

Посвящается замечательным советским ученым и музейным работникам: археологам, этнографам, антропологам

Все выдумано, от первой до последней буквы!

Всякое совпадение с реальностью мест действия, характеров и ситуаций романа является непреднамеренным, целиком случайным и полностью остается на совести читателя.

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Взбесившийся вагон

Варя Кононова

Наши дни

Ушла – и забудь.

Примерно по такому принципу действовал КОМКОН, самое секретное подразделение из числа российских спецслужб. Никто из сотрудников, отправленных в резерв, никогда на место службы больше не возвращался. Во всяком случае, Варя Кононова таких ни разу не видела и о подобных визитах не слышала. Ей самой однажды довелось по делу вернуться в подземную штаб-квартиру, но она считала, что то был единичный, исключительный случай. Поэтому иной раз она думала усмешливо: «Даже странно, что нам, всем тем, кто уходит из комиссии в отставку, память, как в фильме “Люди в черном”, напрочь не стирают».

С полковником Петренко тем не менее она продолжала общаться. Он у них с Алешенькой на свадьбе свидетелем и шафером был.

И на крестины Сенечки его, конечно, пригласили – но не крестным. Крестным Данилов взял своего многолетнего помощника Сименса; тот, несмотря на немецкую фамилию, оказался самым что ни на есть православным русаком.

Однажды полковник обмолвился, что его повысили и он снова стал исполняющим обязанности начальника комиссии. Варя его поздравила, но больше о службе Петренко не произнес ни слова. Ни о каких комконовских делах не заикался.

Скучала ли майор в отставке Кононова по работе в комиссии? Конечно, скучала. Иногда думала, что ее порыв уйти был, пожалуй, слишком спонтанным и необдуманным. Никто ее не гнал. Могла бы служить и служить. Скоро подполковника дали б. А должность у нее полковничья была. К пенсии бы точно доросла. Но главное: какими интересными вещами они занимались!

Однако сожаление всплывало и пропадало, потому что нынешняя жизнь ей по большому счету куда больше нравилась.

Она стала мамой. А жить, отдавая себя крохотному Сенечке, наблюдая день за днем, как он растет и меняется, – ох как интересно! Куда сильнее вдохновляло, чем служба, в которой, честно говоря, тупизма и бюрократии хватало.

Хотя во многом роли матери и домашней хозяйки оказались значительно тяжелее, чем оперативника-спецслужбиста.

Никто, ни единая душа их маленькой семейке не помогал.

Родители Вари погибли давно, в 1993-м.

Мамы Данилова не стало раньше, в девяностом году. Отец его тоже скончался.

Поэтому младенец Арсений остался без опеки-заботы со стороны бабушек-дедушек, причем с обеих сторон.

Помощи ждать было неоткуда, поэтому приходилось все самим. Нянек-бабок они решили не брать. Алеша сказал, что будет Варю всячески поддерживать – в течение как минимум года ни в какие командировки-туры-гастроли по стране не поедет. И притом один день в неделю, когда у него нет приема страждущих, станет безраздельно сыночком заниматься, а Варю отпускать, куда бы она ни собралась: на маникюр-педикюр, стрижку-укладку, в кафе с подружками посидеть.

Обещание свое он выполнял. Нелегко мужу было, особенно по первости – с младенцем на руках весь день! Но он держался и всегда ее заранее спрашивал: «Ну, куда ты собираешься в следующий понедельник?» – у него именно первый день недели свободным от приема был.

В этот раз Варя сказала: «Я еду на свою старую работу».

Он нахмурился, в первый момент не понял: «В “Ритм-один”, что ли?» – «Ритм-один» была компьютерная фирма, под прикрытием которой служила Варя.

– Нет, туда, – ответствовала Кононова и показала глазами вниз, имея в виду то место, которое она иногда, когда никто не мог слышать, называла «бункер», а порой «подвал». То, где дислоцировался суперзасекреченный КОМКОН. – Мне Петренко звонил, очень просил прибыть.

Алеша скривился: ее служба, казалось бы, давно покинутая, снова пробиралась к ним в дом. Однако полковника он уважал (хотя не сказать чтобы любил и, наверное, отчасти ревновал к нему Варю), потому дернул плечом и буркнул:

– Воша валя, – то есть в его трактовке: «Воля ваша».

И вот: с утра Варя для Сенечки сцедила молочка. Несмотря на солидный годовалый возраст, она продолжала его раз, а то и два в день баловать натуральным материнским продуктом (слава богу, хватало). Дала Алеше инструкции насчет прикорма ребеночка и одевания на прогулку – и отправилась.

Нечего говорить, подходила к своему бывшему рабочему месту с замиранием сердца. Петренко встретил ее перед воротами. Никакого пропуска выписывать не понадобилось. Оказалось, отпечатки и пальца Кононовой, и роговицы ее глаза в памяти пропускной системы сохранились. Поэтому миновали первую проходную – калитку у ворот – без проблем. Сержант-дежурный только козырнул. За воротами имелся небольшой асфальтированный дворик, в котором припаркованы были две разъездные машины и авто трех-четырех высших руководителей спецслужбы. Среди них она узнала петренковский личный «Фольксваген Туарег».

В центре дворика располагалось невзрачное одноэтажное здание. Снова проверка личности – и снова система откликнулась положительно на папиллярный рисунок пальца Вари и узоры ее глаза.

– Значит, на самом деле любой бывший сотрудник может в любое время на службу прийти? – спросила она у полковника.

– Не любой, а только ты. И только сегодня, – скупо ответил он.

Они вошли в лифт. Он ухнул вниз, на семидесятиметровую глубину.

А там было все так же, как в последний раз, после отставки, когда она приходила охотиться на Козлова, убийцу своих родителей: коридоры с ковровыми дорожками, залитые люминесцентным светом, дубовые двери без табличек, и непонятно, кто за ними сидит.

Варя хорошо знала, что находится там, внутри, в кабинетах, потому что сама провела в таком двадцать без малого лет: фальшокно с фотографией пейзажа за ним; тесное помещение, стол с компом, внутренний телефон, два стула. На стеллажах – папки с делами, электрочайник, банка с кофе.

В коридорах, по обыкновению, никого не было, а кабинет Петренко оказался тем самым, начальственным, с длинным столом для заседаний, где она неоднократно получала пендюлей от командиров КОМКОНа, в том числе в короткий период до того, как Петренко понизили, – и от него самого. При виде тех самых владетельных покоев, где сотрудникам раздавали моральные оплеухи, ностальгия ее сразу пошла на убыль.

Наконец они остались одни, без камер, пронизывающих все пространство около и внутри комиссии, и Петренко сказал: «Ну, здравствуй, Варя», – и обнял ее. Вот таким он был, прежний ее начальник: все хранил в себе, никаких душевных порывов на публике не допускал. Отстранил молодую женщину, осмотрел, промолвил:

– Ты похорошела.

– Потолстела, – уточнила она.

Варя, конечно, после родов прибавила. Килограммов десять, кошмар. Ушло все в живот, в попу, в бедра. И лицо расширилось.

Пришлось даже к сезону парк летних сарафанов обновлять, приобретать более просторные. И она условилась с Даниловым, что купит абонемент в спортклуб, будет по утрам, до его работы в зал ходить: на тренажерах подкачается, в бассейне поплавает, в хаммаме попарится. Не сомневалась – с проблемой лишнего веса она, как и со всеми другими вызовами в своей жизни, тоже справится.

– Да нисколько ты не поправилась! – соврал Петренко. – Наоборот: разрумянилась, разгладилась, стала настоящей женщиной.

– Настоящей? – улыбнулась она. – А была искусственной?

– Была девчонкой, порой с мальчишескими повадками. Иногда угловатая. Иногда резковатая. А сейчас ты как будто нашла себя, влилась в форму, для тебя самой матерью-природой предназначенную.

– Как вы успели все это заметить, Сергей Александрович, за те пять минут, пока мы общаемся?

– Я и на крестинах обратил внимание, порадовался за тебя, просто тогда не было момента сказать… Короче, материнство тебе явно на пользу. Как Сенечка? Как Данилов?

Довольно кратко, стараясь не сбиваться в «мамочкины» подробности и быть юмористичной, она поведала о ребенке. Два слова сказала о муже: «Трудится в поте лица». Спросила, в свою очередь:

– Как у вашей замечательной семьи дела?

– Оля все так же. Работает, сделали ее начальницей библиотеки.

– Поздравляю.

– Передам… А Юлька… Юлька в прошлом году вместе с мужем в Эмираты укатила. – При словах о дочери полковник посуровел, сжал челюсти, заиграл желваками: видать, не слишком нравилось, что его кровиночка стала релоканткой, – да и товарищи по службе ему, похоже, успели попенять. – Муж у нее айтишник, вот и решил отплыть в теплые края.

– Сочувствую, товарищ полковник. Скучаете по дочери, наверное?

– Не без этого. Оля туда к ним в гости вырывается временами, а мне выезд за кордон, как ты понимаешь, сейчас прикрыт… Чаю, кофе выпьешь? – резко сменил тему начальник. – Меня новой кофеваркой осчастливили.

– Нет, спасибо. Лучше расскажите, чем обязана я вашему вызову? Нельзя было на улице поговорить, прохаживаясь возле моего дома? Или в парке «Кусково», как в былые времена?

– Да вот хочу показать тебе кое-что. Документ секретный, выносу за территорию части, естественно, не подлежит. А в пересказе теряются определенные нюансы.

Петренко подошел к столу, открыл верхний ящик, протянул Варе одну страничку текста. Пояснил:

– Коллеги из Ясенева меня снабдили. Говорят, это не первое аналогичное сообщение из-за океана.

Варя взяла листок, стала читать бумагу, напечатанную исключительно капслоком, заглавными буквами:

СЕКРЕТНО

ЭКЗ № 2

ШИФРТЕЛЕГРАММА № 05/109

ВАШИНГТОН 434 13.05.2024 06:45

ТОВ. БОРИСОВУ

ОБ АКТИВИЗАЦИИ СПЕЦСЛУЖБ США В НАПРАВЛЕНИИ АНОМАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ

ПОСТУПАЮЩИЕ ИЗ НЕСКОЛЬКИХ ИСТОЧНИКОВ ДАННЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ, ЧТО ФБР, АНБ, ЦРУ, РУМО, А ТАКЖЕ ДРУГИЕ КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ И РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ США АКТИВИЗИРОВАЛИ РАБОТУ ПО ВЫЯВЛЕНИЮ АНОМАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ. ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ, ЧТО С ИХ СТОРОНЫ НАЧАЛАСЬ ОХОТА ЗА НЕКИМ ЧЕЛОВЕКОМ, ГРУППОЙ ЛЮДЕЙ ИЛИ СТРУКТУРОЙ, КОТОРЫЙ/КОТОРЫЕ ОБЛАДАЮТ СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМИ СПОСОБНОСТЯМИ. В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ИМЕЮТСЯ ДАННЫЕ, ЧТО НИКОМУ В США В ТОЧНОСТИ НЕ ИЗВЕСТНО, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЮТ СОБОЙ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК/ГРУППА/СТРУКТУРА, КАКОВА ПРИРОДА ЕГО/ИХ ВОЗНИКНОВЕНИЯ, КАКИМИ ЯВЛЯЮТСЯ ЕГО/ИХ ЦЕЛИ И КАКИЕ УГРОЗЫ ОН/ОНИ ТАЯТ.

В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ В АМЕРИКАНСКОМ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ И КОНТРРАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОМ СООБЩЕСТВЕ ВОЗОБЛАДАЛА ВЕРСИЯ, ЧТО ЭТО ПРЕДСТАВИТЕЛИ ИНОПЛАНЕТНОГО РАЗУМА, КОТОРЫЕ ПОД ЛИЧИНОЙ ЛЮДЕЙ ВЕДУТ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ДЛЯ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ КОЛОНИЗАЦИИ ЗЕМЛИ. НЕ ИСКЛЮЧАЕТСЯ ТАКЖЕ ВАРИАНТ, ЧТО УПОМЯНУТЫЙ/ЫЕ ОБЪЕКТ/ОБЪЕКТЫ ЯВЛЯЮТСЯ ПОРОЖДЕНИЕМ МИСТИЧЕСКИХ, НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СИЛ.

НР 383 РЕЗИДЕНТ КВР КЕНТАВР 12.05.2024 13.35

– Сильное сообщение, – прокомментировала, отложив бумагу, Кононова.

– Понимаешь, Варя? – молвил Петренко. – Раз у них такое появилось, раз американе нечто такое ищут – значит, подобное, скорей всего, возникло и у нас. Как иначе? Всегда все происходило симметрично с главным противником. Помнишь, Посещение номер один, в тысяча девятьсот пятьдесят первом году? А потом следующее, в шестьдесят втором, во время Карибского кризиса? Чуть не в один день тогда гости появились и у нас, и у американов. Есть основания думать, что и нынче они действуют аналогично прошлым посещениям – то есть одновременно появляются и у штатников, и у нас.

– Но сейчас, – прокомментировала Варя, – в отличие от пятидесятых-шестидесятых годов, пришельцы, наверное, кроме России, и в Китай должны наведаться, и в Европу. А может, и в Индию тоже. Мир ведь из тогдашнего двухполярного явно превратился в мультиполярный.

– Я задавал этот вопрос коллегам из Ясенева, из Комитета по внешней разведке. Они мне ответствовали, что данными из Китая, Индии или из Европы пока не располагают.

– А не дезинформация ли это? – Кононова кивнула на шифровку.

– Что ты имеешь в виду? Что наши заокеанские партнеры перевербовали резидента под кодовым именем Кентавр и потому он стал гнать нам дезу?

– Нет, я предполагаю, а вдруг американе, – когда-то Данилов рассказал ей, что первые советские ракетчики, включая Королева, называли жителей США именно «американами», получалось забавно, но уважительно, вроде «марсиан». И Варя, и Петренко переняли это словечко, – американе специально распускают эти слухи ради того, чтобы мы стали искать в темной комнате черного кота – а его при этом там и нет? Отвлекали силы и средства в поисках того, что в реальности не существует?

– Говорят же тебе, это не первое подобное сообщение. И по другим каналам аналогичная инфа из США проходила. А потом, люди из комитета внешней разведки – серьезные товарищи. Они, что называется, за базар отвечают.

– И вы, то есть комиссия, тоже начали работу в этом направлении?

– Она именно нам и поручена, Варюша. В соответствии с задачами нашей организации.

– Вот как! Рада за вас. Давайте, действуйте. Но при чем тут я, товарищ полковник?

– А при том, что это ведь твоя тема. Как мы с тобой в яранской тундре с чужими бились, помнишь?

– Такое забудешь!

– Поэтому, конечно, тебя не хватает… – выговорил-таки полковник слова, которые были ей очень по сердцу. – Но если я предложу тебе вернуться на службу – временно, для выполнения задания, – ты ведь не согласишься?

– Не соглашусь, товарищ полковник. У меня сыну только годик исполнился. И никого в помощниках: ни бабушек, ни нянек. Один Данилов, но он сидеть круглые сутки с ребенком не может, спасибо, раз в неделю меня, как сегодня, отпускает. Ему надо деньги зарабатывать, семейку нашу кормить. Пенсии моей, хоть и военной, на нас троих явно не хватит. Так что при всем моем уважении и любви к вам: нет и нет.

– М-м-м, жалко, конечно. Но ты ведь сможешь поработать над этой темой факультативно? Присмотреться? Пошерстить Интернет? Соцсети?

– А что мы ищем? Более подробно можно?

– Сожалею, но у меня никакой дополнительной информации, кроме данной шифровки, пока не имеется. Я, знаешь, на интуицию твою очень рассчитываю. – Петренко сделал паузу и добавил: – И на Данилова.

– На Алешу? – округлила глаза Кононова. – Шифровку вы мне показали секретную, КОМКОН – организация секретная, тема вышеизложенная – секретная. Что же я Данилову могу сказать?

– Скажи в этаком, округленном виде. Он ведь тебя спросит, зачем ты мне сегодня вдруг понадобилась? Вот и поведай супругу – безо всяких ссылок на коллег из Ясенева, конечно. Пусть Данилов тоже присматривается к окружающим. У него-то самого экстраординарные способности, в отличие от нас всех, имеются.

– Н-да, Сергей Александрович, задание точно в стиле комиссии. «Ступай туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». – «А деньги?» – «А денег нет, но вы держитесь»

– А что ты хочешь? Мы с тобой в таком режиме двадцать лет совместно проработали. Давай я тебя познакомлю с сотрудниками, которые официально эту тему начали вести.

Когда Варя вернулась домой, в их квартиру почти что в центре столицы, на Краснопролетарской, Данилов встретил ее с крайне загадочным выражением лица. Она даже забеспокоилась: что случилось? Однако выглядел Алеша скорее радостным. Да и Сеня смотрелся здоровеньким и довольным. Он стоял в кроватке, держался за барьер и качался на крепеньких ножонках. Когда увидел Варю, радостно заорал: «Ма! Ма! Ма!» – и так до бесконечности – и протянул к ней ручонки.

«Боже мой, – екнуло у нее, – и я почти всю жизнь отказывалась от этого счастья! Дотянула чуть не до сорока лет! И ради чего? Ради какой-то работы!»

Она взяла сына на ручки, потаскала по комнате, потискала. Он тоже обнимал ее, сжимал за голову, восхитительно пах молочным своим детством. Подошел Алеша, обнял одновременно и ее, и малыша. И опять от этих объятий, когда они втроем оказались все вместе, Варя почувствовала новый прилив нежности и любви – к ним обоим. Хотелось всю жизнь простоять вот так с ними, со своими любимыми мальчиками, в объятиях и ничего больше не делать – тем более не имелось никакого желания выполнять задания Петренко.

Данилов спросил малыша: «А ко мне пойдешь?»

Тот охотно переменил дислокацию и перебрался на ручки к отцу. Алеша осторожно опустил младенца и поставил ножками на пол.

Стоять парень научился давно, но для того, чтобы хранить равновесие, ему все время требовалось держаться – в последнее время хотя бы за один палец взрослого.

– Отойди-ка на три шага, дорогая! – скомандовал супруг. Она выполнила пожелание: предчувствовала, к чему дело идет. – Помани его!

– Сенечка, иди ко мне, – ласково позвала Варя.

И, о чудо, малыш оторвался от руки мужа и сделал сам – первые! самостоятельные! – шаги в ее направлении! Ему как раз хватило шести шажков, и он стал заваливаться, но она подхватила сыночка в свои объятия, подняла, обняла, воскликнула: «Ой, какой же ты молодец!» – и зацеловала, затормошила.

– А?! – гордо воскликнул Данилов, будто бы это именно он, лично за сегодняшний день, пока ее не было рядом, научил сына ходить. – Каковы мы?

– Да, Лешка, поздравляю! Давай снимем видео – самые первые шаги? На память?

– Слушай, ну ты прям как блогерша какая! Начнем еще в соцсети куда-нибудь нашего ребеночка выставлять!.. Да снимем мы его со временем, снимем, никуда не денемся… Давай лучше отметим достижение сына. Есть хочу не могу. Я, пока Сенька почивал, пасту сварганил с лососем. И бутылочку новозеландского шардоне поставил охладиться.

– Яжемать, забыл? Кормящая! – напомнила Варя. – Какое там новозеландское.

– Сеня не все молочко выпил, что ты утром сцедила. И прикорм добавим, до утра хватит ему.

– Ах ты змей-искуситель!

Слава богу, характер у их сыночка оказался по жизни покладистый, натура нескандальная, позитивная. По ночам он, особенно в последнее время, как месяцев восемь исполнилось, обычно спал. За всю ночь только один раз, от силы два требовалось встать, покормить, успокоить, найти потерянную соску.

Поэтому, уложив малыша, поставили «радионяню», уселись на кухне. Данилов за что ни брался – все у него хорошо получалось. В этот раз и угощение удалось – паста с лососем под сливочном соусом, и вино он правильное выбрал: очень летнее, под теплый воздух, который струился из полураспахнутого окна.

«Вот ведь судьба, – думалось Варе, – могла я вообразить, что когдатошний объект разработки станет самым близким для меня человеком? Тут и Данилов, конечно, свою роль сыграл – преследовал меня по-настоящему, да и способности свои экстрасенсорные наверняка проявил, чтобы покорить, – хотя напрочь это отрицает. Но вот мы не просто живем вместе, а подлинные теперь муж и жена перед богом и официальными органами».

Она вспомнила, как полтора года назад, когда сказала под Новый год Алеше, что беременна, он немедленно предложил: расписываться в загсе и венчаться в церкви. «И давай не затягивать, – настоял тогда, – пока твое интересное положение окружающим не очевидно и Великий пост не начался».

Обвенчались и расписались в конце февраля прошлого года, шаферами были полковник Петренко и Сименс, а с ее стороны – давняя подруга Верочка Погодина и бывшая однокурсница Наташа.

Одно только сделали не по правилам: она не стала фамилию менять. Возможно, Данилову это оказалось неприятно, но он ее поддержал: «В память о твоем отце, генерале и докторе наук. Великий был человек».

Варю совсем не тошнило, и была она на венчании очень красивой. Так жаль, что не могут ее увидеть и порадоваться ни мама, ни папа – тридцать лет, как спят в земле сырой.

А в июне она родила. Алеша все время был с нею рядом, и при родах она впервые согласилась, чтобы он на нее воздействовал, поэтому всю ее боль он старался брать на себя. Она видела, как ему самому тяжело и нездорово, лицо его посерело, на лбу пот выступил, он крепко сжимал и кусал губы – зато она особых страданий не испытывала, и ребеночек выскочил быстро и почти безболезненно – а Данилов (усмешливо подумалось ей) стал первым мужчиной, который почувствовал, что такое рожать. И за это она тоже была ему благодарна.

Малыша, мальчика, хотелось назвать в честь своего отца Игорем – но Данилов отговорил: «Папа твой, конечно, был человеком великим, но погиб трагически и в относительно молодом возрасте – зачем ребеночку такой ментальный груз?» О том, чтобы назвать в честь даниловского папаши, и речи не шло – был тот человеком странным, неоднозначным, да и умер тоже далеко не стариком.

Алеша предложил наименовать сыночка Арсением – она согласилась.

– Для чего тебя Петренко вызывал? – вырвал ее из приятных воспоминаний Данилов.

– Окажемся на открытом воздухе, расскажу, – ответила она.

– Ох уж эта шпиономания, – пробурчал он, – неужели думаешь, что нас с тобой до сих пор слушают?

– Конечно, – убежденно проговорила она.

Из-за стола они переместились в спальню.

С Даниловым ей всегда была хорошо – ну, если быть честной, почти всегда. Он уверял и клялся, что никаких своих сверхъестественных способностей к этому не прикладывал, мыслей не читал, желаний не предугадывал – когда бывал с ней, возводил типа вокруг себя невидимый, но непроницаемый стакан. Кто знает: может, правда – Алеша вообще был болезненно честным человеком. А может, и врал. Или, точнее, привирал немного.

После родов она еще больше раскрылась. Сильнее чувства стали. И когда Алеша в постели до сердца доставал, вцеплялась в него и шептала – вот только кричать теперь во все горло боялась: а вдруг Сенечку разбудим.

Потом они оба заснули, обнявшись.

Ночью Варя пару раз вставала к малышу. А под утро сны у обоих стали перемежаться с явью, и думы и заботы дня вдруг спутывались с ночными видениями, и от этого становились вдруг яснее, отчетливее, но и мягче, успокоительней.

Все последнее время, с того момента под Новый год, когда Варя объявила, что беременна, Данилов не переставал в глубине души думать и переживать о малыше. Поводы имелись, и не только естественная тревога отца за своего сына. Варя, согласно ужасному жаргончику отечественных врачей, являлась старородящей – а значит, риски, связанные с беременностью, повышались. И помочь ей, выручить в случае беды он, несмотря на все свои способности, никак не мог.

Но главное, что его беспокоило, – как раз они, его таланты. Ведь он, Данилов, явно выделялся из обычного человечьего ряда. Был необыкновенным, особенным. Да, он в итоге сумел приручить свой дар и благодаря тому смог хорошо зарабатывать и пользоваться уважением окружающих. Но какие испытания и мучения ему пришлось преодолеть, когда этот дар только просыпался! Как тяжело было! Настоящее счастье, что ему в конце концов удалось направить свои умения в конструктивное, полезное русло! Сколько людей с аналогичными способностями попросту гибли: спивались, оказывались в психушках или на дне жизни! Нет, совсем он не хотел, чтобы его сыночек, его Сенечка унаследовал от него таланты и связанные с ними тяготы. Как ему мечталось, чтобы он оказался самым обыкновенным ребенком! С каким вниманием он всматривался в него: не проявится ли нечто, свидетельствующее о будущих сверхспособностях!

Нет, пока, слава богу, ничего не проявлялось. Сын рос обычным крохой. Однако тревога не отпускала. Она прорывалась и днем, когда Данилов возвращался с работы и с беспокойством вглядывался в личико сына. Врывалась в подсознание ночью, когда малыш в его снах вдруг начинал угадывать в колоде закрытые карты или решать тригонометрические уравнения – и это становилось для него, для отца, мучительной тяготой. Он на мгновение просыпался, произносил, как мантру, короткую молитву – и снова засыпал, и видел сны о другом; однако подспудное волнение все равно длилось.

Рядом, разметавшись большим обнаженным телом, спала Варя. Ее сон под утро тоже был неглубок, она прислушивалась к сопению (через «радионяню») малыша. А еще невольно ей вспоминалось, как вчера в штаб-квартире КОМКОНа Петренко вызвал, чтобы познакомить с ней, двух новых офицеров – они поступили на службу в комиссию после ее увольнения, и она их никогда раньше не видывала.

Оба прибыли в кабинет Петренко – в гражданском, как водится. Первый – капитан Вежнев, Антон. Лет тридцати пяти и, боже, какой красивый! Лицо как у Петренко, словно из фильма о римских гладиаторах, – только полковник роста совсем невысокого и, что там говорить, немолодой, а этот высоченный, с голубыми глазами, длинными ресницами. И с атлетической фигурой, которую не скрывало легкомысленное поло. Он при знакомстве задержал Варину руку в своей и осмотрел ее откровенно раздевающим взглядом. От подобного мужского внимания она за последние два года после увольнения совершенно отвыкла – все с Даниловым да с Даниловым.

Алеша, конечно, очень хороший: умный, добрый, амбициозный, заботливый – но красота не самая сильная его сторона. Вдобавок скажем прямо: каждая девушка, и Варя тоже, нуждается в подобном неприкрытом восхищении эдакого полубога. И она в тот момент как-то сразу почувствовала себя в большей степени женщиной, чем минуту назад: осознала, как она хороша в своем открытом сарафане с мощными плечами и руками и прочими богатствами, способными ослепить любого мужчину.

Ничего, разумеется, в петренковском начальственном кабинете, кроме этих первых взглядов, не последовало. Просто сухой и скупой разговор о деле. Обменялись номерами телефонов. Договорились держать связь. Разве что на прощание капитан Вежнев опять дольше обычного задержал ее руку в своей ладони. И она в ответ не стала демонстрировать при пожатии собственную силушку бывшей чемпионки Москвы по гребле и мастера спорта, притворилась мягкой и робкой девочкой.

Но, кроме красавчика, в кабинет к полковнику был вызван другой офицер комиссии – старший лейтенант Любовь Андриянова. Девушка оказалась одета, в противовес Варе и Вежневу, в летний, льняной, но строгий деловой костюм. Лет тридцати, маленькая, черненькая, хорошенькая. Она тоже, как капитан, схватывала все на лету, и в какой-то момент Кононова ощутила дикий укол ревности: «Вот, я ушла со службы, однако свято место пусто не бывает, и теперь эта фря крутится рядом с Петренко и красавцем Вежневым и решает важные вопросы государственного значения, секретные расследования ведет. А я выброшена из большой жизни, поставлена на каждодневное обслуживание ребеночка и мужа».

Сейчас, в полусне, у Вари снова повторялся эпизод знакомства с Вежневым. Она любила Данилова и никогда за двенадцать лет, что они прожили вместе, даже в мыслях не изменяла ему – но над снами мы не вольны, да и видение ей демонстрировали самое что ни на есть целомудренное: капитан снова глядит на нее глубоким взглядом и задерживает свою руку в ее.

А потом, как всегда рано, проснулся Сенечка, началась возня: менять подгузник, кормить, поить. Засобирался на работу Данилов. Очарование сна было быстро утеряно, да и верила Варя: увиделись они с капитаном первый и последний раз.

Найти новых чужих (или иных, или странных) – замечательная идея. Только как она сможет Петренко в этом помочь? У нее кругозор и оперативный простор ограничены единственным окошком в мир: компьютером и Интернетом.

А даже если она отыщет хоть что-нибудь – будет докладывать лично Петренко. Капитан-красавец с опытом службы в КОМКОНе полтора года – явно не тот уровень, чтоб она с ним советовалась, да простят ее боги за высокомерие.

Алеша уехал на работу, в свой офис, где вел каждодневный прием. Он начинал поздно: в одиннадцать, в двенадцать – в зависимости от того, кто из пациентов сумел убедить девочек на ресепшене, ведающих записью, что его, клиента, случай требует немедленной консультации у экстрасенса.

А Варю поглотила рутина: опять покормить Сеньку и отправиться с ним гулять.

Жили они почти что в центре Москвы, недалеко от Садового – поэтому мест для прогулок имелось немного. Двор их огромного восьмиподъездного, двенадцатиэтажного дома был, правда, зеленым, и небольшой садик в нем имелся. Порой гуляли там. Но чаще отправлялись с Сенечкой в Делегатский парк. Вот и сейчас Варя снарядила прогулочную коляску, и пошли.

Они не раз обсуждали с Даниловым, что пребывание в городе неполезно для малыша. Но какие оставались варианты? Дача ее родителей? Да, там огромный зеленый участок и кругом леса, только с удобствами негусто, выкупать малыша – проблема. Да и не сможет Данилов по вечерам к ним из города приезжать, а потом каждое утро на работу в пробках по Щелковскому шоссе тащиться. А без него ей там будет и тяжело, и скучно, и страшно.

Рассматривали другой вариант: снять коттедж с удобствами. Но этим, как оказалось, надо было озабочиваться в конце зимы, в начале весны – к лету, когда они спохватились, все пристойные варианты оказались разобраны. Вот лопухи!

Вот потому-то пока приходилось в Делегатском парке прогуливаться, дышать пыльной листвой.

Пока шли от дома к парку, Сеня поспал.

А не успели прийти – явление: прямо перед Варей возник капитан Вежнев из вчерашней встречи в КОМКОНе (и сегодняшнего утреннего сна). Улыбается во все тридцать два великолепных белоснежных зуба и делает жест, словно обнять ее хочет.

– Здравствуйте, Варвара Игоревна! Как я рад вас видеть!

А она не слишком-то подготовлена к подобной (да и к любой!) встрече: не накрашена, сарафан самый простецкий, чуть ли не домашний, на ногах босоножки, под ними сильно поиздержавшийся педикюр. Поэтому Кононова легкий тон нового знакомца не поддержала, нахмурилась:

– Как вы здесь оказались?

– Да вот, решил прогуляться по парку. Удивительная встреча, не правда ли?

– Слушайте, в Москве зарегистрировано тринадцать миллионов постоянного населения, не считая приезжих. Не надо делать вид, что вы со мной тут встретились случайно.

– От вас ничего не скроешь! Подлинный глаз-алмаз! – Он поднял обе руки, как бы сдаваясь. – Да, признаюсь: узнал по внутренней базе ваш адрес, сообразил, что вы как раз пойдете со своим замечательным малышом гулять. Очень хотел увидеться, поговорить. Вы на меня чрезвычайно сильное впечатление произвели вчера, Варвара Игоревна. Может, посидим где-нибудь, выпьем кофе?

– Я с ребенком. Гуляю. Вы не видите?

– Может, дома у вас?

– Ваше нахальство становится просто смешным.

– Тогда разрешите составить компанию? Пройтись рядом?

В процессе разговора он прямо-таки пожирал ее глазами – неужто соблазнить, дурачок, хочет?

Хотя столь очевидное мужское внимание, от которого она успела за время декрета отвыкнуть, было, что говорить, приятным.

– Откровенно говоря, я по делу. – Капитан поскучнел и зашагал бок о бок. – Хочу заручиться вашей поддержкой. Вы ведь, Варвара Игоревна, долго в КОМКОНе прослужили, да и по званию выше меня, хоть и в отставке. Я к чему? Эта история, куда нас всех троих, и вас, и меня, и старлея Андриянову тоже, Петренко ввергнул, представляется мне совершенно бесперспективной. Как мы будем искать неизвестно кого неизвестно где? Мало ли что американцы себе навоображали! Они нам что, указ? Почему мы по их наводке должны время и силы терять? Короче, скажу вам, Варя…

«Ого, вот я стала просто Варей, без отчества, такими темпами он к концу разговора на “ты” перейдет».

– …скажу вам, Варя, что я совершенно не собираюсь надрываться на этой теме. Не то чтобы саботировать стану, но и гореть энтузиазмом тоже не буду. И поэтому прошу вашего понимания в данном вопросе.

Кононова пожала плечами. Покойный отец-генерал с самого детства наставлял ее: «Не надо выдавать лишнюю информацию». Потом примерно ту же максиму внушал Петренко. Поэтому она не стала говорить, что ей тоже кажется задание, порученное Вежневу и Андрияновой, странным и бесперспективным. И она, конечно, будет настороже, но вот куда бежать и что делать – представления не имеет.

А тут и Сенечка проснулся. Варя остановилась, наклонилась к нему. Но сыночек не стал выказывать никаких недовольств по поводу того, что сидит пристегнутый, аки космонавт, в своей прогулочной коляске, не просился ни ножками погулять, ни, наоборот, на ручки.

Вошли в парк и остановились в виду длинного, расписанного деревьями бетонного забора и антивандального туалета. На дорожках никого не было, и Кононова разговаривала с Вежневым лицом к лицу. Сенечка тоже во все глаза рассматривал незнакомого высоченного дядю, не капризничал.

В ответ на предложение красавца о «понимании» она высказалась так:

– Смешно, что вам, Антон, понадобилось мое одобрение. Я никто, отставник, зачем вы меня в эту историю впутываете? Я-то вам чем помочь могу – в любом случае, будете вы жилы рвать или нет?

– Вы на меня очень сильное впечатление вчера произвели. Мне всегда такие, как вы, женщины нравились. Красивые, сильные, уверенные в себе, самодостаточные. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет – это ведь про вас. Поэтому я любыми путями пытаюсь продолжить общение.

– Хватит, Антон! – выкрикнула она. – Вот эту тему давайте оставим. Я замужем, и я счастлива. Поэтому не желаю слышать больше ваших подкатов.

Он горестно вздохнул.

– Разрешите тогда безмолвно вами восхищаться. И у меня имеется предложение: давайте все-таки встретимся. Нет-нет, я не настаиваю на тет-а-тет с вами. Давайте соберемся: вы, я, ваш муж и старлей Люба. Поговорим о том о сем. Познакомимся поближе. В караоке, к примеру, сходим вчетвером?

– Для нас с мужем это совершенно неприемлемо. У нас, как видите, ребенок, – она кивнула на колясочку, – оставить его не с кем.

– Хорошо, мы тогда с Любой Андрияновой к вам домой заявимся. Вы не волнуйтесь, всю еду и выпивку принесем с собой. И посуду за собой помоем.

– Какое-то настораживающее желание с вашей стороны у меня дома оказаться.

– Конечно! Я ведь знаю от Петренко: у вас прекрасная квартира в элитном тихом центре, от отца-генерала – доктора наук досталась. Интересно ж посмотреть, как советские руководители в былые времена жили.

– Ладно, созвонимся как-нибудь.

– Нет, нет. В эту субботу мы с Любой – у вас.

Варю и напор его ошеломил, и мужское постороннее внимание показалось лестным, и вечеринок они много лет не закатывали. Поэтому она, вместо того чтобы резко отсечь наглеца (как умела), пробормотала:

– Я спрошу у мужа, какие у него дела в субботу. Он по выходным у меня работает обычно.

– Для вас, я уверяю, не будет никаких хлопот! Мы все принесем с собой. Умоляю вас.

Он протянул руку:

– До свидания, Варя. Я очень, очень рад, что вы выслушали меня. Я позвоню вам завтра в это же время, мы обсудим детали.

Вежнев поклонился, развернулся и пошел к выходу из парка.

И тут сразу захныкал, закапризничал Сенечка. Она взяла его на ручки – но нет, он просился гулять своими ногами. Варя протянула ему руку, он уцепился за палец и потопал.

Вежнев и его визит произвели странное, мутное впечатление – будто встречаешься с каким-то мошенником или делягой. Если б не изначальное знакомство в недрах КОМКОНа, она б его и слушать не стала. Но при этом капитан обладал даром убеждения – вероятно, специально готовился по жизни входить в доверие, немудрено для сотрудника спецслужбы. Пятнадцать минут назад она и помыслить не могла, что будет принимать у себя дома сослуживцев, – а теперь ей вдруг показалось это разумным, приятным и правильным.

«Заодно Данилова попрошу, пусть он при встрече гостей наших при помощи своих способностей прокачает».

Даром экстрасенса в частной жизни муж старался не пользоваться – говорил, неэтично. Но иногда, по просьбам Вари, уступал. И мог распознать, что за намерения у человека: злые, добрые, – да и прочие детали из сознания контрагента незаметно вытащить.

Сеня деятельно перебирал ножонками, устремляясь к пасущимся на траве голубям. Когда подошел ближе, жирные птички важно вспорхнули, пересели на другое место. Он не стал хныкать, а все равно потащился к ним. «Упорный товарищ растет, – подумалось ей, – в меня, да и в Алешу».

Алексей Данилов

У мужа Вари этот день явно не задался.

В офис, где он принимал клиентов/пациентов, Данилов обычно ездил на метро. Путь недальний, а единственное положенное ему место на парковке во дворе офиса Алексей уступил под нужды страждущих: тот, кто прибывал к нему на машине, мог на время приема припарковаться там. Затем его сменял следующий.

Ехать до работы Данилову было четыре остановки на метро, от «Менделеевской» до «Полянки», и там пешком по переулкам. В полчаса – сорок минут он обычно укладывался. По пути в вагоне и на эскалаторах изучал в телефоне, кто в этот день пожалует, – секретарша первичную инфу собирала. А если у человека не первый визит, а повторный, проглядывал свои заметки, с чем приходил(а) страдалец раньше.

Начинал прием он обычно в двенадцать, поэтому, когда ехал, в метро аншлага не было. Вот и в этот раз уселся на местечко у двери – сидя читать удобнее. Но буквально сразу над ним нависла девица: подкачанные губы, презрительный взгляд из-под длинных ресниц; в руках – одновременно! – сумка дамская, полиэтиленовый пакет с какой-то едой, плюс телефон, плюс прозрачный стакан со светло-коричневым напитком – видать, холодным кофе. И при всей этой поклаже юная особа каким-то образом длинными острыми синими ногтями что-то печатала в телефоне и время от времени засасывала из стакана свой напиток. Емкость с жидкостью угрожающе кренилась в руке девахи. Данилов быстро понял, распознал своим внутренним зрением: быть беде, – поэтому стал приподниматься, уступая, от греха, девушке место.

– Садитесь, пожалуйста.

Но оказалось поздно. Поезд вдруг дернулся, и стакан из рук девицы полетел прямиком на брюки и пиджак Алексея.

– О боги! – воскликнул он. Черта он в устной речи никогда не поминал, матерных слов не использовал: знал, что тяжелая, темная энергия, содержащаяся в этих односложных, древних заклинаниях, самым разрушительным образом воздействует не только на тех, кого обругивают, но и на самого ругателя.

На его светло-голубом костюме, любимом летнем льняном, расплылись отвратительные пятна: и на пиджаке, и на брюках.

Стакан, крышка, соломинка разлетелись по вагону. По полу потекла мутная жидкость.

– Ой, простите! – прощебетала девчонка легким тоном, словно чуть толкнула его или на ногу наступила.

– Не «простите», – сказал вставший в полный рост Данилов, – а вы должны оплатить химчистку костюма.

Девица надменно улыбнулась. Полупустой вагон с интересом наблюдал за начинающейся сварой.

– С какого перепуга? – заносчиво молвила фря и проплыла к выходу – поезд как раз тормозил на «Чеховской».

Данилов устремился за ней. Он не любил применять в личных целях собственные таланты, однако полагал при этом, что наглость непременно надо наказывать.

Девчонка выпрыгнула на платформу.

– Стойте, – отдал он ей приказание. – Послушайте меня.

Девица выполнила команду: остановилась и развернулась к нему. Они оказались у по-модерновому изогнутой колонны лицом к лицу.

– Вы должны, – еще раз повторил Алексей, но в этот раз внушительно, – оплатить химчистку костюма, который испортили.

– Ой, а у меня нет наличных, – покорно пробормотала собеседница. Контакт произошел, она оказалась в его власти.

– Я приму от вас перевод.

– Скажите, пожалуйста, ваш телефон?

Девочка слушалась его. Это требовало сильнейшей концентрации и напряжения воли, и Данилов на мгновение подумал, что напрасно этим занимается, растрачивает себя по пустякам, неужто у него не хватило бы денег оплатить химчистку? Но очень уж нагло девица бросила ему в лицо на предложение о компенсации: «С какого перепуга?» Захотелось проучить мерзавку, пусть знает, что за любые оплошности (и тем более собственную бессовестность) приходится платить.

Он продиктовал свой номер, а она открыла приложение банка на телефоне и послушно перевела пять тысяч. Данилов даже заметил – не заглядывая в экран, а внутренним зрением, – что деньги у нахалки оказались далеко не последними, на разных счетах у нее числилось три с половиной миллиона.

– Больше так не делайте, – проговорил он, отпуская ее.

Девица облегченно упорхнула.

В офисе у Данилова имелись и пара запасных рубашек, и костюм – не беда, что не летний, а осенне-зимний, твидовый. К вечеру вроде обещают похолодание, а дамочки, записанные к нему на прием, как-нибудь переживут нарушение дресс-кода. На брюках и пиджаке расплывались мокрые пятна – неудобно, конечно, но что делать, надо ехать. Не отменять же прием – он старался быть пунктуальным и назначенные визиты переносил лишь в особенных случаях.

Подошел поезд. Данилов, размышляя о своем, сел в него. В вагоне оказалось совсем мало народу. В репродукторе проговорили что-то неразборчивое – не механическим, заранее записанным голосом, а машинист пробурчал, но Алексей не расслышал, что именно. И вдруг вагон дернулся и поехал в другую сторону.

Ожидая, что поезд отправится направо, Данилов чуть не упал, когда состав тронулся в противоположном направлении.

Серьезно? Он ошибся? В забытьи перешел через платформу?

Обратное направление движения ничуть не удивило остальных пассажиров. Практически все увлеченно утыкались в свои мобильники, и только один, по виду волосатый студент, читал книжку. К нему Алексей и обратился: «А какая следующая остановка?» Тот оторвался от чтения, обвел вагон замутненным взором, сфокусировался на спрашивающем и молвил: «Кажется, “Цветной бульвар”».

И впрямь – через пару минут состав как ни в чем не бывало затормозил на «Цветном бульваре» – той станции, которая, поясним мы для не москвичей (и для тех, кто не ездит в метро), шла следующей за «Чеховской», но не в том направлении, куда стремился Данилов, а как раз в противном.

Он немедленно вышел из странного поезда. Вагоны постояли-постояли на станции, а затем дернулись и отправились опять-таки назад – к «Менделеевской»! Туда, откуда только что прибыли!

Данилов постоял на платформе, скорее обескураженный, чем взволнованный. Ему было интересно, что будет дальше.

И вот, как положено в столичном метро вне часа пика, минуты через три с небольшим раздались гул и грохот нового состава. И он приближался в правильном направлении: от «Менделеевской» в сторону «Чеховской»!

Данилов глянул на часы: он опаздывал к первому приему, а ведь надо успеть переодеться. На такси по московским пробкам наверняка задержишься еще сильнее. Поэтому молодой человек не стал рефлексировать, а шагнул во вновь прибывший вагон – тем более вместе с ним обыденно-буднично входили другие пассажиры.

Никаких объявлений по внутренней радиотрансляции не последовало, но поезд преспокойненько отправился туда, куда ему было положено, – к «Чеховской». А Данилов огляделся и вдруг увидел, что спутники его – те же самые, с кем он недавно прибыл от «Чеховской» и которые только что благополучно умчались в противоположном направлении! Те семь-десять человек разного пола и возраста, кто по-прежнему не отрывался от телефонов, и тот самый парень с длинными волосами и серьгой в ухе, читавший книгу.

Алексей снова подошел к нему и спросил: «А какая следующая станция?» Тот с прежним ошарашенным видом опять оторвался от повествования (Данилов заметил, что читал тот лекции Лотмана), покрутил головой и молвил: «Чеховская».

– А ты сам до какой едешь-то?

– До «Боровицкой».

– И ничего тут, в поезде, странного не замечал?

– А должен был?

– Он сначала в одну сторону ехал, потом в противоположную, а сейчас снова в правильную.

Студент глянул на вопрошающего, как на маньяка. Тем более грязные пятна расплываются у дядьки на пиджаке и брюках.

– Вы уверены? Тогда это первый случай в истории московского метро. Надо занести в анналы.

Остальные пассажиры тоже не выказывали ни малейшего удивления из-за странного поведения состава. Сосед длинноволосого оторвался от телефона и стал с улыбкой прислушиваться к разговору с выражением: как много в большом городе странных людей! Данилов понял, что он и впрямь производит впечатление чудаковатого, если не ненормального: костюм с мокрыми пятнами, задает необычные вопросы.

Но все равно вопросил, теперь второго спутника – того, кто прислушивался:

– А вы не заметили? Ведь этот состав сначала шел к «Менделеевской», а потом поменял направление и отправился к центру!

Но тот только с улыбкой развел руками.

Да состав и не чудил больше. Для начала, как положено, прибыл на «Чеховскую». Потом снова поехал в правильном направлении и спустя пару минут оказался на «Боровицкой» (студент, как и обещал, вышел, сунув книгу в свой холщовый шопер). И наконец – «Полянка», станция назначения для Данилова.

Он вышел из поезда. И все время, пока поднимался на поверхность и шагал до офиса, думал: что это было? Девчонка, разлившая на него холодный кофе? Поезд метро, ездящий туда-сюда?

Связаны ли эти два события между собой? А значит, связаны ли с ним, Даниловым?

И если да и оба этих случая предназначены для него, то что это было? Послание? Предупреждение? Или просто случайная флуктуация, игра неземных, неведомых сил, коей он нечаянно стал свидетелем?

Глава 2
Соль и сахар

О том, что с ним случилось в тот день, Данилов рассказал Варе очень дозированно.

Она, конечно, заметила, что он пришел не в той одежде, поэтому пришлось поведать, как на него в метро вылили кофе. Но он не стал распространяться, что вытребовал у неряхи-нахалки денег на химчистку, – почему-то стыдно стало, что разменял свои сверхспособности на банальное сведение счетов. В обеденный перерыв он эти средства перечислил в первый попавшийся приют для животных.

Не обмолвился и о поездах, что ходили в разные стороны по серой ветке, – зачем говорить о том, что не имеет (пока) внятного объяснения, только зря беспокоить.

В свою очередь, Кононова инфу о том, как провела день, тоже донесла до мужа не в полном объеме. Она, что естественно, промолчала о любовных поползновениях Вежнева – равно как и о том, над какой темой поручил им совместно трудиться Петренко. Но вот о том, что красавчик-капитан подкараулил ее в Делегатском парке и стал набиваться в гости, да со своей коллегой Любой Андрияновой, – поведала.

Она думала, что супруг нахмурится или даже разозлится, но он, наоборот, легко проговорил:

– О, прекрасно! Пусть приходят! Самое время нам начинать социализироваться. Ребенку второй год пошел. А то нигде не бываем, ни с кем не встречаемся.

Может, столь благостная реакция Алеши объяснялась тем, что разговор они вели в постели, нагие, и голова Вари с растрепавшимися волосами лежала на плече мужа.

– Не знаю, – с сомнением протянула Кононова, – мутный он какой-то, этот Вежнев. Непонятно, чего хочет.

– Ты же знаешь эту известную максиму, – легко проговорил Данилов, – ее то ли Черчиллю приписывают, то ли Конфуцию: «Друзей надо держать к себе близко, а врагов – еще ближе». Посмотрим в домашней обстановке, что этот Вежнев за человек. Да и Люба тоже.

– О, правильно, – пробросила Варя: будто это он придумал, а не она его к решению подвела, – заодно прозондируешь их своими сверхспособностями, что они за люди.

– Ох, Варя! – нахмурился он. – Ты же знаешь, не люблю я этого делать. Неэтично влезать в чужую голову без согласия реципиента.

Но чего только не пообещает муж, лежа в постели с любимой женой! И она стала целовать его в плечо, в грудь, а потом опускаясь все ниже.

– Ну Лешенька! Ну я прошу тебя! Пожалуйста!

– Все, все! Ты и мертвого уговоришь! Только ради тебя.

Поэтому назавтра Варя позвонила Вежневу и пригласила их с Любой пожаловать в квартиру на Краснопролетарскую – в воскресенье.

По случаю летнего времени клиентов у Данилова оказалось немного. Обычно с мая по август люди находятся на подъеме, надеются на грядущие счастливые перемены в жизни, и тогда никто им не нужен в помощники – ни экстрасенс, ни врач, ни психотерапевт. А когда лето проходит, обманывает ожидания и не приносит обещанного облегчения, в сентябре народ начинает тянуться за помощью. Поэтому вал визитов только предстоял – осенью, а пока заканчивался май и будущие пациенты искали себе утешения в путешествиях и случайных встречах.

В воскресенье на этой неделе к Алеше записались двое; в пятницу – трое человек, соответственно прием он заканчивал в три и в пять дня. Он смог посидеть с Сенечкой, а Варя собралась в пятницу на маникюр-педикюр, к парикмахеру и на витапластику: «Чертов Вежнев, увидел меня растрепе – надо теперь сразить его ухоженным видом!» Вдобавок Данилов пообещал, пока Сеня спит, сварганить пельмени, заморозить их до воскресенья и угостить Вариных сослуживцев.

Кононова даже умолила мужа:

– Только больше, я тебя прошу, ничего готовить не будем. Они обещали все принести с собой – вот пусть и несут.

– А если они виски с коньяком притащат?

– Ничего, у тебя в винном холодильнике и «Пюи фюмме» имеется, и «Гевюрцтраминер» из Альта-Адидже, и «Пфефферер». Не пропадешь.

Планы воодушевляли, вот только в пятницу Варя приехала из салона хоть и сильно улучшившая свой внешний вид и этим заметно воодушевленная, но в то же время расстроенная.

Сенечка давно спал. Данилов усадил ее за стол. Часть пельменей, предназначенных для воскресенья, сварил для себя и любимой, на пробу. Налил Варе и себе по бокалу красного бургундского.

После того как поели и выпили, языки развязались.

– Ты чем-то расстроена, – проницательно заметил Алексей.

– Да ты представляешь, что случилось с моей Мариной?

– А что? – нахмурился Алексей.

Мариной звалась маникюрша в центровом салоне, к которой Варя ходила лет пятнадцать. Можно сказать, они дружили – хотя никогда не встречались вне Марининой работы. Но болтали между собой (в меру) откровенно.

Мастер ногтевого сервиса (как коряво писалось в рекламе) была старше Кононовой, лет сорока семи. И все Варя про нее знала: сын вырос, живет отдельно, с девушкой; муж работает таксистом на элитном «Мерседесе»; мама старенькая, после инсульта, нуждается в помощи и уходе. О себе Кононова, естественно, рассказывала дозированно: работает, дескать, айтишником.

Про те два года, в течение которых тело ее пролежало в коме, а сущность путешествовала во времени, она объявила всем, что работала в Америке. Теперь вернулась, вышла замуж за свою давнюю любовь Алексея-экстрасенса, сына родила.

Марина всегда была позитивная, веселая, заводная. А тут – сама не своя, чуть не плачет. Почему? Что случилось? Оказывается, муж ушел к другой. После двадцати с лишним лет брака! В одночасье! Собрал чемоданчик – и был таков.

Да была бы соперница молодухой, еще можно понять! Но нет! Лет на семь Марины старше! И его, мужа, лет на пять! Типа бизнесвумен, дом на Рублевке, квартира на Тверской. За деньгами, что ли, за ее погнался? Или присушила она его чем? Может быть, ведьма? Приворожила?

– Я ей, – сказала Варя Данилову, – посоветовала к тебе на прием сходить. Она ведь знает, чем ты занимаешься.

– Да? Ну пусть приходит. Вот только, боюсь, мужа я ей не верну. Разве что страдания облегчу. И помогу шоры с глаз снять, вокруг себя посмотреть, кого-то нового найти.

– Жалко женщину. Ты уж денег с нее за визит не бери, а? Или по льготному тарифу. А то у нее и так все заработанное на сиделку для матери уходит.

– Пусть обращается. И вот странное совпадение. – Данилов обычно никогда не рассказывал подруге жизни о тех, кто к нему обращался; хранил, так сказать, «врачебную тайну», этические соображения перевешивали. Однако тут разговорился: – Представляешь, ко мне сегодня дамочка приходила ровно с теми же проблемами. Очень похоже: муж ушел к какой-то грымзе, которая старше их обоих.

– Так, может, это Маринка и была?

– Ну нет! Моя обеспеченная, хорошо зарабатывает, сама бизнесвумен (да у меня обычно в основном такие или жены бизнюков), цветами торгует в промышленных масштабах, несколько магазинов. Сын и дочь выросли, из дома упорхнули, учатся за границей оба. Кто у нее муж, она говорить избегала, но у него тоже с деньгами проблем нет. И опять аналогичная ситуация: завелась у мужика женщина на стороне, причем недавно, раньше (жена клянется, она б почувствовала) такого не было. И тоже как в твоем случае: полюбовница старше его. И он к ней уходить собирается. И вот моя пациентка плачет, жалуется: помогите вернуть! Я ей внушаю простую вещь: как хорошо, распрямитесь, ведь вам дали свободу! А она: нет, я люблю, я к нему привыкла, приворожите, присушите его ко мне снова!

– А ты что?

– А что я? Попросил привести мужа ко мне, но она говорит, он не пойдет. Договорились, что она подстроит где-то встречу всем троим: она, муж ее и я. И еще она мечтает меня с той женщиной свести, чтобы я ее вразумил.

– Может, это одна и та же ведьма? И с твоей пациенткой, и с моей Мариной? Портит из вредности мужиков, заставляет страдать хороших тетенек?

– Идея здравая, надо попросить у пациентки фото разлучницы. И ты тоже у своей маникюрши спроси. Сличим.

Следующим вечером, в субботу, после своего приема Данилов пылесосил и полы мыл – во всех пяти комнатах и двух санузлах генеральской квартиры. Варя все-таки приготовила два легких летних салата: с креветками и ананасами и крабами с фасолью. Не могла принимать гостей с полупустым столом.

Будущий визит будоражил кровь. Шутка ли: первый случай, когда они с Даниловым встречали гостей как муж и жена, – короткий междусобойчик с Петренко с женой, подружкой Верой и Сименсом после крестин Сенечки не в счет; тогда выпили, стоя, по бокалу шампанского.

Откуда вдруг и правда свалились на них этот Вежнев и эта Люба? И почему они друг с дружкой вместе в гости ходят? У них роман? И что на самом деле кроется за столь навязчивыми предложениями сблизиться с семьей Даниловых? Коль скоро оба гостя из спецслужбы, логично предположить, что, возможно, сдружиться они желают не по велению сердца, а по заданию – но зачем? И чьему заданию? Петренко?

Несмотря на все страхи и опасения, вечер прошел довольно мило. Гости и впрямь натащили много готовой еды, принесли бутылку виски и белого сухого из Нового Света. Держались они так, словно младшие в семье пришли в гости к старшим: уважительно, даже с пиететом. Никаких любовных поползновений со стороны Вежнева (как опасалась Варя) не последовало. С большим вниманием он слушал байки Данилова, смеялся. Одет оказался по летнему времени в льняной костюм цвета кофе с молоком, быстро попросил разрешения снять пиджак и щеголял в однотонной черной майке, обтягивающей мощный мускулистый торс.

Люба выглядела решительно не как старлей самой засекреченной спецслужбы, а словно профурсетка с улицы красных фонарей: откровенное декольте, короткая юбчонка, высоченные каблуки и чулки в сеточку. И кокетничать с Даниловым принялась напропалую. Тот с ней, конечно, флиртовал, но в меру, не переходя границы и нигде своим поведением не оскорбляя Варю.

«Они как ролями поменялись, – думала она, – теперь Вежнев ко мне индифферентен, зато девушка резвится, на Алешу наседает».

На всякий случай она Сенечку недолго в детской укладывала, без песен и сказок, только покормила, поцеловала его перед сном.

Пили мало, самоконтроль не теряли. После ужина взялись играть в настолки. Для «Мафии» игроков было мало. Сыграли в «Кто я» – когда на лоб клеят стикеры и отгадывают персоналии. Потом в детектив – «Клуэдо». И в «Спящих королев». Казалось, всем было весело.

Ни о какой службе никто, естественно, не говорил.

Часов в десять Данилов стал неприкрыто зевать. Каждый раз, загораживая рот, говаривал: «Вы извините, господа, у меня сегодня был рабочий день», – но намек и без того выглядел очевидным. Гости предложили помочь собрать посуду – хозяева решительно отказались. Тогда старлей Люба с капитаном Вежневым поблагодарили за приятный вечер и откланялись. На прощание еще раз восхитились прекрасной квартирой, доставшейся Варе от отца: доктора наук и генерала.

Когда собирали посуду и грузили ее в посудомойку, Кононова нетерпеливо спросила супруга-экстрасенса:

– Ну? Ты их прокачал?

Тот развел руками:

– Да, я пытался.

– И?

– Они оба, видимо, проходили обучение. Не знаю, чье и кто их готовил. Да и где преподают у нас люди, кто бы экстрасенсам мог противостоять? Они ведь тоже экстраординарные способности должны иметь? Такие теперь в вашей организации служат?

– При мне ничего подобного не было, – дернула плечом Варя.

– Короче, оба поставили мощный блок. Проникнуть в их сущность я так и не смог. Хотя несколько раз пытался.

– Вот так история! Значит, оба экстрасенсы, да посильнее тебя?

– Или, повторюсь, тщательно подготовлены соответствующими специалистами.

– Но кем?

– Понятия не имею. Я увидел в них только то, что они держали на поверхности. И не пытались скрыть. А, может, наоборот, специально выпячивали.

– Что, например?

– Вежнев этот явно по отношению к тебе, Варвара Игоревна, имеет похотливые устремления.

Варя вспыхнула. Промелькнуло: «Вот как? Значит, он даже не счел нужным скрывать свой интерес?» Но вслух сказала:

– Это его проблема.

– А Люба, – продолжил Данилов, – отчетливо вознамерилась меня совратить с пути истинного.

– Ее поползновения я и без твоего просвечивания заметила.

– Короче, твои коллеги – люди явно непростые. И на нас какие-то непонятные виды имеют. Я б держался от них подальше.

– Это все ты, – по обыкновению, свойственному многим представительницам женского пола, Варя перевела стрелки на партнера: – «Давай да давай в гости их пригласим».

– Все правильно: пусть враги будут к нам поближе. Я, кстати, посмотрел, погуглил, кто автор изречения. Но ясности по-прежнему нет. То ли Лао-цзы сказал, то ли Маккиавелли, то ли Марлон Брандо в роли крестного отца.

– А между собой Вежнев с Любой, – поинтересовалась Кононова, – в каких состоят отношениях, на твой просвещенный взгляд?

– А ты сама путем оперативного наблюдения не заметила?

– Мне показалось, между ними ничего нет.

– Мне тоже. Но я к этому выводу по их повадкам и жестам пришел; сканировать себя они меня не подпустили.

– Да, Данилов, пора тебе на пенсию, – со смехом заключила Варя. – Какой-то непонятный и никому не известный Вежнев тебя переиграл.

– Ой, не говори.

Супруг обнял ее.

Посуда осталась недоубранной. Неприкрытый флирт со стороны другой женской особи распалил Алексея. Вдобавок можно было не спешить с делами: завтра понедельник, у него выходной. С утра встанет, приберет.

Данилов

Ночью Данилову был сон. Очень тяжелый, неприятный. Так с ним порой бывало: чем милее и спокойнее действительность – тем тягостней ночные видения. Но подобных, очень подробных, ясных в самых малых деталях он не видел давно – с тех пор, как они расправились почти два года назад с исчадием ада Козловым.

Сыночку во сне минуло лет двенадцать, он находился на самом пороге взросления: высокий, но нескладный, немного нелепый, с несоразмерно длинными ногами и руками. Сутулящийся, с быстрыми переменами настроения от вселенской скорби к безудержному веселью. И с нелепым жаргончиком, где мелькали словечки, не принятые нынче и которые, видимо, появятся в ближайшем будущем. Например, «брындец» – в виде эмоционального восклицания: «О, брындец!» Или «Эй-Ай» – то есть «искусственный интеллект», произносилось в смысле иронической похвалы, вроде «голова», «умник»: «О, папаня, да ты Эй-Ай!»

На дворе в его сне стоял год две тысячи тридцать пятый, шло лето, Данилов это точно знает. И он видит их всех, включая себя – чего в обычных снах никогда не бывает. Варя изрядно постарела: появились морщинки возле глаз, резче обозначились губы. Зато стала гораздо худее, чем нынче, – и даже стройнее, чем до беременности. Видно, что постоянно занимается спортом: мощные, накачанные руки, плоский живот. И он сам, Данилов, неплох для тогдашних пятидесяти с небольшим лет: немного морщин, искорки седины в волосах – а в остальном все норм, никаких пивных животиков, стройный, подтянутый, моложавый.

Он видит себя в зеркальце, которое вмонтировано в козырек машины. Авто у них новое, какое-то китайское, и от этого Данилов (во сне) слегка досадует. Вдобавок его расстраивает, что их в семействе по-прежнему только трое.

Он и сам хотел, и Варя после свадьбы соглашалась: успеть завести двоих, а то и троих детишек. Но, видать, что-то в жизни пошло не так, не по плану.

Они втроем, с Варей и подросшим Сеней, едут куда-то. Точнее, не куда-то, а на все ту же Варину дачу, где (как Данилов во сне знает) теперь выстроен новый красивый дом. На дворе, как и в реальности, – лето, супруга в милом легком сарафане и белых кроссовках. Она сидит на пассажирском сиденье рядом с ним. Сенечка – сзади.

Они объезжают пробку и поэтому выбрали путь по той самой дороге, где когда-то, больше тридцати лет назад, погибли Варины родители. Тогда по непонятной причине служебная «Волга», которой управлял Варин отец, генерал Игорь Павлович Кононов, вылетела с шоссе и врезалась в отдельно стоящую сосну.

С тех пор Варвара эту дорогу избегает – но сейчас Данилов зачем-то снова поехал здесь: возможно, чтобы досадить благоверной? В результате они мчатся по практически пустому шоссе и – ругаются друг с другом.

– Если так, я тебя не держу, – говорит Варя. – Можешь убираться к ней. Имущество как-нибудь разделим. Сеня со мной, конечно, останется. Я разрешу вам с ним встречаться по воскресеньям.

– Варя, Варя! – морщится он. – Да перестань! Ничего я по отношению к ней не чувствую!

– Не чувствуешь?! А какого ж рожна ты в постель к ней лезешь?

– Да не было между нами ничего, поверь!

– Да? А эти эсэмэски любовные? А эти возвращения под утро с чужими запахами? И это ты называешь «не было»?

От темы разговора и от того, что их ругань слышит Сенечка, Данилов начинает злится. Поднимается градус обсуждения (а вместе с ним и кровяное давление, и пульс), он начинает сильнее прижимать педаль газа, и вот авто летит по извилистой дороге все быстрее и быстрее: сто десять километров, сто двадцать, сто тридцать.

– Хватит вам, родители! – ломким голосом увещевает сзади Сеня.

– И впрямь, Варя! Давай потом доспорим, если ты так хочешь, и без сына.

– Ага, ты сына застеснялся! – возражает жена – в действительности никогда она не бывала столь сварливой за все время их связи. Неужели Варя такой может быть? Или это он ее довел? – Нет, пусть парень слышит. Пусть знает, как его любимый папочка себя ведет! И каким мужчине быть не подобает!

– Сеня, Варя! Да не было ничего! Все это твои, Варвара, болезненные фантазии!

– Да-да, «болезненные»! Давай меня в сумасшедшую запиши. Это у тебя заболевание, приапизм называется, или седина в бороду, бес в ребро: ни одной юбки не пропускаешь, особенно если она – на молоденьких крепких бедрах.

Данилов злится все сильнее, притом (он ощущает это во сне) его зрение становится как бы туннельным: оно сужается, потому что по краям обзора – красноватая пелена, и только в середине стелется, извивается шоссе. Но вместо того чтобы сбавить ход и остановиться, образумиться, отдохнуть, он нажимает на акселератор все сильнее. Так что даже Сеня, любящий быструю езду, сзади замечает:

– Папа, сбавь ход!

И ровно в этот момент периферическим зрением, в багровой пелене, Алексей замечает какой-то объект, вдруг бросающийся поперек его движению со второстепенной дороги: кажется, это машина, выкатывающаяся на основную трассу. Но вместо того чтобы затормозить – а места для этого, кажется, хватало, – Данилов, уходя от столкновения, резко дергает руль влево. Его авто выскакивает со своей полосы движения, пролетает встречную. А потом – удар. Обочина, кювет, и машина летит, кувыркаясь, через голову.

Алексей на секунду теряет сознание.

Бешеное вращение прекращается через пару секунд. Данилов приходит в себя. Авто лежит на крыше. Сработали все возможные подушки безопасности. Кругом осколки от разбитых окон.

– Варя! Сеня! – орет он. Ему никто не отвечает.

Алексей смотрит направо. В ремнях висит безжизненное Варино тело. Он отстегивает свой ремень безопасности. Падает вниз, на лежащую на земле крышу.

Пытается выбраться из авто. Дверь заклинило.

Цепляясь о погнутое железо, он выползает через разбитое окно наружу. Машина беспомощно лежит колесами кверху. Из-под капота растекаются жидкости и поднимается парок.

Данилов встает. Кажется, он ничего не повредил, руки, ноги, шея, голова – в норме. Только сильно болят ребра от ремня безопасности. Алексей бросается к Варе. Она на своем сиденье недвижима. Лицо ее залито кровью. Но при этом она дышит. Он дотрагивается до ее шеи, чувствует ровный пульс: слава богу!

Алексей кидается назад, к сыну. А вот там все плохо. Тело мальчика неподвижно и выглядит безжизненным. Оно беспомощно висит на ремне.

– Сеня, Сеня! – тянет к нему руки отец. Но нет никакого отклика.

Неимоверным усилием он отстегивает ремень безопасности и через разбитое окно пытается вытянуть мальчика наружу. Тот не проявляет признаков жизни. Руки и ноги его болтаются, как у тряпичной куклы.

Данилов вытаскивает его из машины. Теперь тело сына лежит на очень зеленой траве.

Выбегают какие-то люди из остановившейся на шоссе машины – возможно, из той, что выскочила им наперерез. Слышатся возгласы:

– Нужен врач…

– Звоните в скорую…

Некогда Данилов, как человек, постоянно работающий с людьми, брал уроки по оказанию первой помощи. Он не забыл основных принципов, и, пока кто-то названивает в скорую, Данилов пытается делать ребенку искусственное дыхание – но губы того безжизненны и холодны.

И тогда он отрывается от них и, стоя на коленях и воздевая руки к небу, отчаянно орет…

– Лешенька, Леша! – Он просыпается от того, что его трясет за плечо Варя. За окнами совсем светло, но еще длится ночь. Подушка вся мокрая от пота. – Ты кричал во сне.

– Сон, слава богу… – бормочет он. – Ох, какой ужасный…

– Опять? – участливо склоняется над ним Варя.

– Да, ты себе не представляешь какой.

Он встает и идет на кухню выпить воды и утихомирить разыгравшееся сердцебиение.

Варя

На следующий день, в понедельник, Данилов уехал в автосервис, куда был давно записан. Пугать и расстраивать Варю он не стал, ничего ей не рассказал.

Когда Сенечка днем крепко заснул, Кононова, ничего не ведая, решила безмятежно просмотреть старые альбомы с фотографиями.

Ремонт в квартире после пожара в конце позапрошлого года они сделали. Но украсить стены так руки и не дошли. В гостиную, правда, она вернула всегда там висевшие (и не пострадавшие от огня) портреты мамы, папы и бабушки. Но хотелось обустроить и остальные комнаты.

Ездить по вернисажам закупать картины времени не хватало. И Кононова решила использовать для дизайна фотки из семейных альбомов. Отобрать подходящие, потом увеличить их, обрамить – и пусть Данилов развесит.

С фотографическими альбомами в их семье, как и во многих, было покончено в начале цифровой эпохи, году в тринадцатом-четырнадцатом: с тех пор фотки она печатать перестала, хранила в памяти телефонов и компов. Но бумажные собрания прошлых лет остались. Они не пострадали при пожаре, наведенном и устроенном в ее квартире два года назад Козловым, – в том, что виноват именно он, она нисколько не сомневалась.

Козлов… Ее случайный любовник. Соблазнитель. Человек, с которым Варя двадцать лет назад провела впечатляющую ночь в квартире на Патриарших. От которого она забеременела и (единственный раз в жизни) делала аборт.

Этот тип был настоящим исчадием ада. Сатаной, нечистым и лукавым. Он достиг в этом мире огромных высот и всячески при этом вредил россиянам и всему человечеству. А мог бы принести еще больше зла.

Если бы они его не остановили.

Ее мысли то и дело возвращались к событиям почти двухлетней давности.

Вот они обманом проникают вчетвером – Варя, Данилов, полковник Петренко и экстрасенс-отставник Кольцов – в квартиру актрисульки Аллы, чьим любовником был Козлов. Вот, не говоря ни слова, Петренко немедленно начинает стрелять. Вот изо всех сил сопротивляется Козлов и расшвыривает нападавших. Вот падают замертво актриса и несчастный Кольцов. И Данилов вонзает выточенный из осины кол прямо в глотку Козлова. А тот, умерев, превращается в несчастную лужицу черного маслянистого цвета.

Варя не жалела Козлова, нет, нисколько не жалела. Человек не просто без чести, совести и моральных принципов – он был особой, которая просто не ведала о существовании этих категорий. Козлов старательно насаждал зло вокруг себя. Он заражал всех бациллами неверия, цинизма, насилия, лжи. Он все самое гнусное называл нормой и пытался превратить в норму, а все самое светлое объявлял отжившим и запретным. Он, безусловно, заслуживал смерти.

Но они казнили его без следствия, без суда, без приговора. Понятно, что никакой суд над исчадием ада невозможен. Он бы отвертелся, выкрутился, снова вознесся. Но все же, все же…

Козлов в том числе был человеком. И, как человек, заслуживал правосудия. А они казнили его без суда.

И жалко было артисточку Аллочку, вся вина которой заключалась только в том, что она соблазнилась Козловым, потянулась к нему и через него к главным ролям и большим деньгам. И вот – погибла, не дожив до тридцати.

А особенно Варя жалела Ивана Кольцова, которого они специально для операции вытащили из военного городка на Урале; который поверил им, пошел за ними – и погиб. Действительно, безвинная жертва; милый, красивый, работящий мужик. В том, что его соблазнили на подвиг, есть и ее, Вари, вина.

Варя глубоко вздохнула. Далеко же завело ее мысли просматривание старых альбомов. Надо сосредоточиться на том, что она задумала, а то ведь так до дела и не доберется.

Один из последних снимков, некогда отпечатанных на фотобумаге, был Варе особо памятен – из двенадцатого года. Его Кононова с тех пор прятала так, чтобы, не дай бог, никто с ее службы не обнаружил. То была их первая с Алешей совместная поездка. Тогда они всячески шифровались от комиссии, которой явно бы не понравилось, что один из ее оперативников (в лице капитана Кононовой) встречается с объектом разработки Даниловым. Поэтому по отдельности брали билеты (но в один самолет), заказали разные отели (но потом она отказалась от своего и проживала в Лешином) и ехали разными такси в аэропорт.

С визами в Америку тогда было намного проще, сотруднику компьютерной фирмы «Ритм-один» (учреждение прикрытия для Вари) охотно дали сразу на три года, и потом эта виза дважды пригодилась для дела. Первый раз, когда она расследовала реинкарнацию великого форварда Эдуарда Стрельцова и моталась в город Рино в штате Невада. И во второй, когда втиралась в доверие к олигарху Корюкину, занималась с ним джоггингом в нью-йоркском Центральном парке и ездила в особняк на атлантическом берегу.

Российские ученые на безразмерные деньги Корюкина потрясающее открытие совершили. Они исполнили вековую мечту человечества: научились путешествовать во времени. Да, это было сложно, опасно, дорого. Но вышло так, что первым, кто устремился в прошлое, стал Данилов, тогда ее бойфренд. В то время как его тело в коме осталось здесь, его душа, его сущность отправилась в тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год и вселилась в тело собственного молодого отца.

Да! За последние двенадцать лет, за полный астрологический цикл, им с Алешей довелось испытать многое. На три жизни хватило бы. И тем ценнее оказалась теперешняя тихая заводь: живи, расти сына, наслаждайся общением с мужем.

Варя с удовольствием вспоминала, что они тогда с Лешенькой в свою самую первую совместную поездку, в две тысячи двенадцатом, просто отдыхали. Курс доллара был в три раза ниже, поэтому денег хватало, и они с удовольствием провели две недели на восточном побережье Штатов: обозревали Манхэттен с небоскребами с верхнего этажа Рокфеллер-центра, слушали мюзиклы на Бродвее. Потом арендовали машину и катались почти без цели, по наитию: ели устриц в Бостоне, ходили в бесплатные музеи на молле Вашингтона, гуляли по Филадельфии, играли в рулетку в Атлантик-Сити.

Вот Варе и захотелось фотку из тех счастливых, беззаботных дней, когда они были на двенадцать лет моложе, повесить на стену обновленной спальни.

Она нашла альбом – по-прежнему, по старой памяти, задвинутый в самый дальний угол секретера – и стала его перелистывать.

Но что это? Варя рассмотрела одну из самых своих любимых фоток, на которую изначально мысленно нацеливалась. На ней они с Алешей плавают на кораблике вокруг Манхэттена – тогда снимали не на телефоны, как нынче, а на фотоаппарат, у Данилова был «Кэнон», и он попросил щелкнуть их какого-то туриста, то ли корейца, то ли китайца. Да, вот они с Алешей в обнимку, оба довольные, веселые, улыбаются в объектив на фоне далеких небоскребов.

Варя хорошо помнила то фото. Но! Теперь на снимке на ней оказалась не та кофточка, в которую она была тогда одета. Совсем другая! Та, которую она купила (Варя точно знала это) три года спустя. В пятнадцатом году. И в двенадцатом на ней этого одеяния быть просто не могло!

Может, ошибается, путает? Но нет! Женщины хорошо помнят подобные вещи, и она не исключение! Не могла Варя быть на том кораблике в кофточке из будущего!

Варя полистала альбом дальше. Там было несколько отпечатанных наилучших снимков из того же дня.

Вот Варя с Даниловым едят утку по-пекински в ресторанчике в Чайна-тауне – туда они и впрямь зашли после морской прогулки. И там она снова запечатлена в той самой, невозможной кофте. И дальше: в тот день они после обеда поехали в MoMA, Музей современного искусства, и там девушка снова, на фоне уорхолловских банок с супом, – в этом одеянии!

Что за белиберда! Варя решила непременно поговорить об этом вечером, когда муж придет. Не для того, чтобы супруг подтвердил – она была тогда в другом наряде. Сильный пол обычно не помнит, в чем ты вчера-то была одета, что говорить о событиях двенадцатилетней давности! Просто спросить его, что он думает на сей счет.

Тут захныкал, заворочался Сенечка, и Варя отвлеклась на него. Да, сыночку пора вставать.

Кононова переодела малыша после сна, подогрела ему протертый супчик, усадила обедать. Они с Даниловым решили по новейшей методе обучать ребеночка есть самостоятельно, и парнишка с помощью пластмассовой ложки уделывал обыкновенно собственное лицо до бровей и ушей, а также распашонку, стол и кормящего – ну и в рот кое-что попадало. Зато независимость.

После обеда Варя его помыла, держа на одной руке над ванной.

На улице было слишком жарко, и молодая мама решила на вторую прогулку его не вести. Пусть посидит в манеже в прохладе генеральской квартиры, поиграет сам с машинками и игрушками. Сеня рос покладистым и самодостаточным малым, и его не требовалось постоянно развлекать, мог и сам себя занимать довольно изрядное время.

Варе хотелось хоть как-то довести до ума начатое предприятие. Если она не нашла подходящей фотки их с Даниловым, решила отыскать другую – из тех, что наметила, – на которой была запечатлена она сама, но маленькая, с родителями. Таких имелось совсем немного. В ту пору, когда мама с папой были живы, не началась эпоха «мыльниц» и проявки-печати в лабораториях «Кодак». Снимали советским фотоаппаратом на черно-белую пленку, а потом папа (Кононова хорошо помнила) отдавал ее в лабораторию в своем институте, чтоб там напечатали.

И вот один из конечных совместных альбомов. Отец, мама и Варя, все втроем, отдыхают в Пицунде. Ей лет девять-десять, и это последнее безмятежное курортное время в Абхазии. Даже она, ребенок, чувствовала тогда разлившееся в воздухе напряжение, а потом, едва успели они уехать в Москву, там началась война между грузинами и абхазами. Но все равно: широкие пляжи и безмятежное солнце, мама с папой расслаблены, и улыбаются, и много времени уделяют ей: играют, читают, учат плавать с маской и трубкой. Вот один прекрасный снимок: они втроем стоят на небольшой плотине ГЭС – их повезли тогда в новоафонские пещеры, папа все-таки был директор оборонного НИИ и генерал, и на экскурсии всю семью отправляли с сопровождающим на «Волге». Тогда, помнится, пещеры произвели на девочку Варечку колоссальное впечатление: огромные, как соборы или вокзалы, а там, внутри, настоящее метро ездит.

На черно-белой фотке на плотине они с родителями прекрасны: легкие, улыбающиеся, – однако слишком дальний план, лица маленькие для того, чтобы повесить на стену в гостиной. Надо найти что-то более крупное. Варя стала перелистывать альбом – он был настоящий олдскульный, огромный, как плита, а внутри карточки крепились в специальные полукруглые пазы. И вдруг: на фотке из того абхазского времени конца восьмидесятых, где изображены мама с папой за столом (видимо, это какое-то уличное кафе – граненые стаканы с вином, шашлык на картонных тарелочках), рядом с ними вдруг оказался улыбающийся человек, один в один похожий на капитана Вежнева.

Как это может быть?! Вежнев?! Во взрослом виде? В 1989 году? Да он тогда если и родился, было ему годика два-три!

Но на карточке точно Вежнев! Высокий красавец улыбается всеми своими огромными зубами в объектив. Как такое возможно?!

В остолбенении Варя стала перелистывать плотные картонные листы дальше. И снова увидела Вежнева рядом с родителями! Такого не было никогда, она же помнит и то время, и те фото, сто раз их пересматривала! Отец, мама и Вежнев стоят на самом берегу, ласковые волны почти касаются их ног, все трое держат оборудование для снорклинга – тогда такого слова не знали, не слыхивали, а называли просто, в одно слово: маска-ласты-трубка.

Все улыбаются, и Вежнев опять выставил ослепительную улыбку – он, как и в настоящей жизни, очень высокий и мускулистый, выше отца как минимум на голову.

Да что же такое происходит!?

Варя стала листать дальше. Больше в альбоме Вежнева не появлялось, но и найти подходящий снимок не удалось – все настроение пропало.

– Ма-ма! – требовательно позвал из своего манежа Сенечка.

Она с облегчением захлопнула тяжелый альбом и бросилась к нему.

Данилов

Алексей не стал рассказывать Варе свой ужасный ночной кошмар.

Возможно, они обсудят позже – но не сейчас. Не по горячим следам.

В свой выходной понедельник Данилов для начала доубирал вчерашнюю, брошенную на полуслове посуду, а потом напился кофе и уехал в автосервис.

Его любимый железный конь давно требовал профилактики. Из сервиса три раза звонили, приглашали.

С тех пор как хорошую новую европейскую машину купить стало проблематично, Данилов к своей заслуженной, бывалой начал относиться с особенной ревностью. Хотелось, чтобы она ему прослужила как можно дольше – хотя вчерашний сон демонстрировал, что к тридцать пятому году у него все равно появится китайская. Но «китайца» в собственности мечталось отменить – как и все прочее, предсказанное сном: свары с супругой, свои собственные приключения на стороне (которые, возможно, случились, не на пустом же месте Варвара начала на него наезжать). И главное, трагедию с сыночком.

По прошлому опыту он знал, что сны его не бывают стопроцентно вещими. Они, скорее, предупреждение, предостережение, вариант альтернативной истории. В его силах прислушаться к возможному и сделать так, чтобы оно никогда не наступило.

Но тревога все равно не отпускала. Значит, что-то в его жизни случилось (или случится), раз начались такие ночные видения?

Кто-то или что-то опять вползает в его судьбу?

Пока Алексей ехал за рулем в сторону, противоположную ежеутреннему потоку, из центра Москвы к окраине, озабоченность слегка отпустила.

Заехал на стоянку автосервиса, поговорил с мастером-приемщиком.

– Проверим вашу ласточку, пришлем на телефон видеоотчет о состоянии. Из регламентных работ – пора поменять тормозную жидкость, а также, как обычно, масло и фильтры. Думаю, за три часа управимся. Здесь подождете? С нас чашка кофе или чая бесплатно.

– Пойду погуляю. Вы ведь позвоните, как будете готовы?

– Конечно.

Из кондиционированной стужи сервиса Данилов вышел в солнечный московский день. Жара набирала обороты.

Тяжелое чувство, вызванное ночным видением, понемногу растворялось.

Вот интересно: он сто пятьсот раз проезжал по этому шоссе мимо здешних мест. И в самом сервисе неоднократно техобслуживание проходил. Но никогда не гулял тут по окрестностям. Не знал, что интересного есть вокруг.

Как обычно бывает с жителями большого города, Данилову были ведомы и изучены лишь личные географические «пузыри», в которых он проводил почти все свое время. Раньше – пятиэтажка, где он жил в Перово на Металлозаводской улице. Потом – квартира на Рижском проезде близ Маленковской. Теперь – хоромы Кононовой на Краснопролетарской. И пространство вокруг его офиса на Полянке. А также, конечно, то, что находится внутри Садового: театры, бульвары, кафе и кино. Но девять десятых площади Москвы были им не то что не освоены – Алексей во многих местах за двадцать с лишним лет жизни в столице и не побывал ни разу.

Как и здесь. Судя по навигатору, неподалеку раскинулся Лосиный остров. «Пойду там погуляю», – решил он. Ему требовалась, он чувствовал, перезагрузка, выпадение из пространства ежедневного бега.

Данилов отправился перпендикулярно Ярославскому шоссе. Рядом проходила улица с романтичным именем – Вешних Вод. Однако, кроме названия, не находилось вокруг ничего романтичного: тянулся глухой бетонный забор с мотками колючей проволоки по верху. Вскоре появился указатель, что это, оказывается, районное управление МВД.

Данилов отправился дальше, в глубь квартала. Вскоре шум от шестиполосного (в каждую сторону) шоссе примолк. Начались разномастные жилые дома. Выглядели они, словно их перенесли с окраины провинциального города: деревья, достигающие самых верхних этажей; белье, развешанное сушиться прямо на улице; ржавый мангал в центре полянки. Иные здания оказались четырнадцатиэтажными, кирпичными, рядом, как часто в Москве бывает, – силикатная пятиэтажка, а то и вовсе дореволюционного вида полузаброшенная постройка с табличкой «Общежитие» на входе.

Народу в этот жаркий день во дворах практически не было. Данилов двигался все дальше и дальше перпендикулярно шоссе. Теперь он вступил в квартал общежитий. Несколько стандартных, скучных домов из серых блоков, одни шести-, другие – двенадцатиэтажные.

На улице по-прежнему почти никого, только на детской площадке на качелях раскачивалась взрослая, наверное, восемнадцатилетняя девушка в черных очках и наушниках. Странное занятие для половозрелой особы.

Она качалась равномерно, безучастно, с одинаковой амплитудой. Качели отчаянно скрипели.

Из общаги вышла другая печальная девушка с красным чемоданом на колесиках, в теплой, не соответственно дню, плащовке и отправилась по направлению к шоссе – наверное, на автобус, а потом на вокзал и домой. Из вуза выгнали? К сессии не допустили?

На бордюре сидела и курила девица в простеньком домашнем платье. Оно задралось, обнажая до самого бедра длинные красивые ноги. Когда Данилов проходил мимо, девушка отчего-то радушно с ним поздоровалась.

В этот момент он ощутил вожделение к ней – и это оказалось странно и даже неприятно, как если бы человек, который привык вкусно есть дома или в лучших ресторанах, вдруг захотел шаурмы в грязной привокзальной забегаловке.

Данилов сделал над собой усилие, чтобы не заговорить, не завязать общение, и прошел мимо.

Многие окна в общагах оказались распахнуты, поэтому виднелись веками не стиранные тюлевые занавески и одинаковые люстры. Странно, но некоторые из них, несмотря на яркий солнечный день, светили.

И вдруг ему на миг пришло другое видение, на этот раз наяву.

Минуло лет тридцать или сорок. Он лежит на кровати почему-то именно здесь, в этой общаге, – или, может, в ином казенном заведении. В какой-то богадельне: одинокий, несчастный, больной, в жаркой, душной комнате. Туалет и ванная в конце коридора, ему, чтобы туда дойти, надо собрать все силы.

Да что это с ним опять такое?!

Он вышел из квартала общаг и оказался на берегу пруда. Кажется, наваждение кончалось. За прудом расстилался лес.

Купаться в пруду запрещалось, но кое-кто загорал на солнышке на подстилках – в основном девушки и молодые женщины.

Данилов сверился с навигатором: это Большой Лосиноостровский пруд, а дальше расстилаются широкие просторы Лосиного острова. Он вышел на тропинку, в тень – и сразу стало легче дышать.

Вдруг подумалось: раньше сны и видения предсказывали ему будущее страны, а то и всей планеты. Предупреждения порой случались апокалиптическими, они с Варей (и с полковником Петренко) тогда выходили на бой, пытаясь изменить происходящее. Им это зачастую удавалось. Самого страшного (в их понимании) не совершалось. Однако взамен в мире происходили иные бедствия – возможно, гораздо более тяжелые, о которых они не имели понятия и потому никак не могли предотвратить.

Была ли бесполезна и бессмысленна их борьба? Нет, Данилов верил, что не бесполезна и не бессмысленна. Но Зло оказалось многолико и неисчерпаемо, и у него, словно у сказочного дракона, взамен одной отрубленной головы вырастало две.

А теперь, похоже, Мироздание или Господь предупреждает о больших-пребольших проблемах его самого. О трагедии, которая, возможно, угрожает ему и его семье. Ему надо что-то совершить и изменить в своей жизни, чтобы нечто очень плохое не свершилось с ним.

Из сервиса позвонили не через три часа, а через четыре. Данилов ноги себе истоптал по аллеям Лосиного острова.

Он пришел, заплатил, сел в свежевымытую, бодрую, воспрявшую духом машину.

Вдруг, после дальнего похода – больше десяти кэмэ пешком, как показал одометр в часах, – ужасно захотелось есть и пить. Бутылка с водой у него всегда в салоне имелась – она и нагреться особо не успела, машина обреталась в прохладном боксе. А вот с едой затык.

Данилов обычно, когда покупал где-то на заправках кофе или чай, сахар не сыпал, вкус напитка не портил. А саше с песком жалко было выкинуть, и он их бросал то в бардачок, то в нишу у ручки переключения передач. Вот и сейчас упаковки со сладеньким там валялись.

Чтобы повысить глюкозу в крови и забить чувство голода, он разорвал один из пакетиков и, не глядя, высыпал себе в рот.

И о гадость! Внутри оказалась – соль!

Осознав это, Данилов растворил дверцу и выплюнул все, что успел высыпать в рот, на улицу, на асфальт. Потом долго отплевывался, запивал неприятное чувство водой. Схватил разорванный пакетик – как он мог так ошибиться?

Однако на саше типографским способом оказалось отпечатано: «Сахар», 5 граммов – и название фирмы.

Господи, что же там эти производители творят?

Или – не они?

Глава 3
Потомственная ведьма

Варя сдержалась, не стала сразу, на пороге вываливать на Данилова, что произошло за день, – хотя хотелось. Но уняла себя и для начала усадила своего мужчину за стол – тем более он бросил мимоходом, что голоден как волк.

Продукты она заказала в ближайшем гипермаркете, в том числе окрошечную смесь. Подала ему, по случаю жары, окрошку. Белого мозельского рислинга, запотевшего в холодильнике, не допитого вчера с гостями, супруг сам себе налил. Когда он полтарелки съел и бокальчик выпил, Кононова ему наконец рассказала и о своей кофточке на старом фото, и о карточках из 1989 года, на которых вдруг появился человек, чрезвычайно похожий на Вежнева.

– Пойдем, покажешь, – предложил Алексей.

– Доешь сначала.

– Как Сенечка?

– Да ты же видишь, все нормально.

Сынок прекрасно играл сам с собой в манеже.

О своем страшном сне и тем более о вдруг нахлынувшем видении – собственной старости где-то в богадельне – Данилов решил промолчать.

Когда посмотрели альбомы, Варя решительно сказала:

– Ты же видишь, что с тех пор, как в нашей жизни появились Вежнев с Любой, начались эти неприятные чудеса!

– А как это может быть? Они пришли к нам в гости, незаметно прокрались в спальню и подменили фотографии в альбомах?

– Я думаю, происходящее можно объяснить нелинейно, мистически, а как конкретно – тебе видней. Ты же у нас экстрасенс.

– Пока я ничего не представляю. Как и еще одно «чудо», – и он поведал жене о соли, оказавшейся в пакетике из-под сахара.

– Вот видишь, – без особой логики подытожила Варвара.

Данилов

Назавтра произошло новое удивительное событие.

В офис/амбулаторию Данилова пришла – на прием! – Люба. Она зарегистрировалась под другой фамилией – ничего удивительного для чекистской братии. А то б он насторожился, конечно, и, вероятно, в посещении отказал. Но тут – время очередного пациента, и входит она, этакая – совсем в ином образе, чем являлась с Вежневым к ним домой: длинное, скромное ситцевое платье, никаких тебе вызывающих разрезов или декольте. На ногах – сдержанные босоножки в греческом стиле, совсем без каблука. Почти без косметики, волосы заколоты в скромный пучок. И ни малейшего секси-блеска (как позавчера) в озорных глазах. Напротив, взгляд максимально притушен и скромен.

– Зачем вы здесь? – с ходу нахмурился Алексей. Своих клиентов он никогда не принимал столь сурово.

– Вот это здорово! – улыбнулась она. – Вам, значит, пациенты не нужны? А ведь я вам большие деньги принесла. Только что заплатила у вашей секретарши – или как ее лучше именовать, медсестрой?

– Если б я знал, что это вы, отказал бы в приеме. Но вы ведь на подлог пошли, под чужой фамилией записались.

– Алексей Сергеевич, миленький! Мне действительно нужна ваша помощь! Я так обрадовалась, когда узнала от Петренко, чем вы по жизни занимаетесь! У меня реально проблема, и я не представляю, кто мне может помочь. Кто, если не вы?

– Хорошо, выкладывайте, – вздохнул Данилов. – Сразу предупреждаю: раз пришли, будьте откровенной – вы ведь подписали сейчас в приемной договор об оказании услуг, а там соглашение о неразглашении, в том числе и с нашей стороны. Все, что будет сказано в этом кабинете, здесь же и умрет.

– Даже с супругой вашей, Варварой Игоревной, занятными случаями из своей профессиональной практики не делитесь?

– Никогда. Больше того, у нас как в церкви: даже сам факт исповеди, то есть вашего визита ко мне, считается тайной. Поэтому говорите, раз пришли.

– С чего начать… Понимаете, Алеша, у меня есть парень. Или был парень. И это не Вежнев, он просто коллега, сослуживец. А с тем мы три года знакомы, и в него я влюбилась сразу же как кошка. Он красавец, но в ином стиле, чем Вежнев, этакий брутал, трехдневная щетина, кожаная куртка, мотоцикл. Зовут Славик. Как он любит себя называть, Вячеслав. Или Вяча. Короче, я как его увидела, так просто потекла (извините). И довольно долго его добивалась. Он на меня, как и на всех прочих женщин на свете, свысока смотрел. Но потом мы все-таки сблизились. И он переехал ко мне. Последовали месяца два или три абсолютного счастья. А потом началось!.. Во-первых, он оказался жутко, патологически ревнив. А я ведь – вам, Алеша, могу сказать, вы и так благодаря Кононовой знаете – работаю в органах. Да, под прикрытием. Формально числюсь пожарным инспектором в МЧС. Но мне по службе приходится и по ночам на задания уходить, и по двое-трое суток дома отсутствовать. И начались скандалы, просто феерические, гомерических размеров. Он и орал на меня, как бешеный лось, и руку пытался поднимать – только я девушка подготовленная, и он ответку сразу получил, после чего еще пуще взбесился. Короче, взнуздать меня ему не удалось – хотя он своих попыток не оставлял… Следить за мной пытался – а я из-под наблюдения уходила, и это гораздо сильнее его расстраивало, типа раз сбежала, значит, точно к любовнику. И мою ревность он, в свою очередь, пытался вызвать. Однажды пошли мы с ним в ночной клуб, к нему какая-то толстуха приклеилась, и они в туалете вдвоем уединились. А потом он ко мне возвращается с этаким победительным видом: типа как я эту глядину (извините) уестествил! Почти у тебя на глазах! И тебе отомстил! Ну и получил от меня прямо там, в клубе, коленом пониже живота. Потом где-то неделю скрывался, а затем все равно явился: люблю тебя, Люба, не могу, прости меня за все, пусти в свою кровать обратно. Так мы и жили, как на вулкане, два года с лишним… Но я его, что там говорить, любила. И он меня, по-моему, тоже. Только однажды, в феврале текущего года, является и заявляет: я типа полюбил другую. А от тебя, прости, ухожу. Ну, что делать. Уходишь и уходишь. Собрал он вещички, сдриснул. Честно вам скажу, Алеша: пусто мне стало и одиноко. Как будто кусок жизни вынули… Я, конечно, по нашим каналам прокачала, где он, с кем. Выследила и осмотрела ее, разлучницу. Настоящая мышь серая. В бухгалтерии работает в крупной фирме. Абсолютно ничего собой не представляет. Готовить любит, как ее подружки свидетельствуют. По хозяйству хлопочет. Цветочки, то-се. Мечтает о большой семье и куче деток.

Я попыталась, конечно, пустоту после него заполнить, но мне тоже, в свою очередь, мужики попадались сплошь спокойные-честные-умные – типа, извините, вас, Алеша. Скучно мне с ними было. А неделю назад – снова Вяча в дом ко мне является. С тем же рюкзачком. Я, говорит, с той мымрой нажился. Надоела она мне до зубной боли. Не нужны мне ни пироги ее, ни разговоры о будущих спиногрызах. Хочу, говорит, снова с тобой быть, Любовь моя!.. Если честно, эти слова он мне говорил в постели – только на пороге возник, я сама сразу, как кошка, на него кинулась, и мы в койку упали. Понимаете, Алексей Сергеич? Вот такой пердимонокль.

– Не вижу, в чем проблема? – вопросил экстрасенс. – Раз вернулся – значит, хорошо. Ну и живите с ним дальше.

– Но я не хочу этой зависимости! От него! И теперь ведь по новой начнутся у нас с ним страсти, выяснения отношений! Я как представлю, что будет, мне не то что нехорошо, просто блевать тянет!

– Может, вам по жизни такое как раз и нужно? Вы ведь сами только что сказали: когда Вяча (могу я так его называть?) ушел, вам стало пусто и одиноко. Может, вы по бурному выяснению отношений как раз скучали?

– Ах, господи! На самом деле я, как всякая женщина, больше всего хочу тихой, уютной гавани.

– Кто знает! Может, в мечтах – да, а согласно вашему характеру и конституции вам требуется фейерверк, и только в нем, в этом море огней, и с ним, вашим Вячеславом, вы и будете счастливы.

Люба задумалась.

Данилов понял, что наступил удобный момент, и предложил:

– Давайте я посмотрю вас – ментально. Использую свои способности. Вы ведь за этим ко мне пришли. Постараюсь углядеть, какие в реальности у вас и вашего подсознания пожелания, стремления и нужды.

«Она, как и Вежнев, успешно закрылась от моего зондирования, пока они были у нас дома. Но, может, сейчас у меня получится лучше? Когда мы одни? Когда я установлю с ней тактильный контакт? Во всяком случае, сумею точно разобраться: та история, которую она только что сгрузила, – правда? Или, как часто бывает у подобной братии, очередная легенда прикрытия?»

– Это похоже на сеанс гипноза, – продолжил он вслух. – Но только без сна. Вы будете бодрствовать, в полном сознании. А я постараюсь разобраться в ваших истинных позывах и желаниях. Пройдите сюда, в это кресло.

– О, какой миленький диванчик! – съязвила она. – На нем вам, наверное, очень удобно возлегать с пациентками.

Данилов не стал говорить, что ментальный контакт – это зачастую сложнее, тяжелее и ближе, нежели физический. И что он ни разу – во всяком случае, с тех пор, как стал встречаться с Варей, то есть больше двенадцати лет – не переводил отношения с клиентками-пациентками в русло интимных (хотя порой, что говорить, искушения случались).

– Обувь снимать?

– Нет.

Данилов постелил на кресло одноразовую простыню.

– Обычно подобным у врачей медсестры занимаются, – подколола пациентка. – А вы все один, один.

Он промолчал.

– Устраивайтесь поудобнее, закройте глаза и дайте мне руку.

Экстрасенс сел на козетку рядом с креслом, на котором Люба покойно устроила голову и вытянула ноги.

– Думайте о чем хотите. Только молчите.

Он взял в обе руки Любину правую ладонь – а она попыталась схулиганить, погладить его пальцем.

– Перестаньте, – сухо сказал он.

Данилов настроился на нее и вплыл в облако ее чувств, мыслей и переживаний. Для начала он сразу и неопровержимо понял: история про возлюбленного, которую только что сгрузила ему Люба, – чистая правда. Практически во всем, за исключением того, о чем она, вероятно, из скромности умолчала: ее брутальный любовник очень мощно доставал ее в интимной сфере, как ни один мужчина ни до, ни после. С ним она получала особенное наслаждение, хотя ради этого тот ничуть в койке не старался и не применял какой-то особенной техники. И самые яркие чувства в постели она начинала испытывать именно после того, как они с этим типом мощно ругались – а то и дрались (о последнем рукоприкладстве она тоже умолчала). И это, возможно, было опасно для нее, несмотря на спецподготовку.

Вспыхнула картинка: совсем недавняя, позавчера, в тот вечер, когда Люба была с Вежневым в гостях у Данилова с Кононовой. Вот она (Люба) возвращается домой. Воскресенье, время не позднее, нет и одиннадцати. Да, одета девушка вызывающе: эта короткая юбка, в которой она была у них дома, и туфли на высоченном каблуке, и колготки в сеточку, и декольте. Тут Данилов впервые думает, что оделась она столь экстравагантно не для него и не для Вежнева, а как раз для того типа, с которым живет, – чтобы позлить его и помучить.

Вяча (как видит экстрасенс) вскакивает с кровати, на которой он вроде бы мирно лежал и смотрел футбол по телевизору, – здоровенный, мускулистый, в спортивной майке и шортах. И немедленно рычит:

– Ты где была? Проститутка! Глядина!

А Люба в ответ – кокетливо, рассматривая себя перед зеркалом, пропевает:

– Где была, там меня нет.

– Ах ты, гадина! Опять по мужикам ходила! Кто у тебя теперь? Говори!

Он хватает ее ручищами за тонкие плечи и шею, начинает трясти.

– Не твое дело, обормот! Ты мне никто! А я куда хочу, туда хожу, и с кем хочу! А тебя не спрашиваю!

– Ах ты, сучара! – И он заносит над ней свою лапищу – а она, умелый и подготовленный боец, коротко, без замаха бьет его по печени. Вяче больно, он отшатывается, хватает стоящую в прихожей хрустальную вазу с цветами – и швыряет ее прямо в лицо Любе. Той удается увернуться, цветы разлетаются по прихожей, ваза ударяется о стену, но каким-то чудом не разбивается. А девушка в ответ снова бьет мужчину, теперь в солнечное сплетение. Тот хватает ртом воздух и сгибается пополам. Люба добивает его ребром ладони сверху по шее. Мужчина падает на пол. Девушка тяжело отдышивается. Парень, лежа, морщится и стонет.

Люба склоняется к нему:

– Вяча, Вяча, ты ушибся? Я тебе правду скажу: ни с кем я не была и ничего такого не делала. Я только тебя люблю, Вячик мой!

Тот, продолжая лежать, двумя руками неожиданно дергает женщину за лодыжки. Она не предвидит подвоха и потому грохается оземь. Парень привстает и обрушивается на нее сверху, срывая с девушки кофту и залепляя ее губы ненасытным поцелуем. Вторая его рука шарит в районе бедра, стягивая юбку.

Данилов прекращает смотреть продолжение эпизода не только из скромности, но и потому, что происходящее ему ясно: опасная, экстремальная любовь, сошлись, схлестнулись две демонстративные личности. И тут, как говорится, или до разрыва, или до тяжелой травмы. И помешать он любовникам вряд ли сможет.

Интереснее другое: почему эта Люба с капитаном Вежневым вдруг появились в их с Варей жизни? Почему столь пристально интересуются ими?

Но когда он отправился дальше, в глубь сознания и подсознания старлея Андрияновой, снова, как и в воскресенье, когда те с Вежневым были в гостях, стало нелегко.

Он попытался увидеть, кто и когда научил девушку ставить столь сильный ментальный блок, – бесполезно.

Он постарался выяснить, с какого рожна они с Вежневым принялись буквально преследовать их с Варей, – и тоже пустота.

Но ему вдруг показали другое. И то, что удалось углядеть, выглядело странно и страшно.

А увидел он картинку: в подмосковном лесу, рядом с дорогой, на полянке возле сосны валяется кверху колесами разбитая китайская машина – его, Данилова.

А он сам, Данилов, – на траве с ней рядом.

Он стоит на коленях возле распростертого и недвижимого тела сына Сенечки, которому здесь лет двенадцать. Он воздевает руки к нему и отчаянно и горько кричит.

Но откуда в сознании посторонней женщины мог взяться его сон, который он увидел вчера?

У Алексея появилось искушение прервать сеанс, закричать и затрясти клиентку (подобно тому, как поступал с ней Вяча в его видении): «Откуда? Откуда ты это знаешь?» – но он понимал, что она все равно не расскажет. Поэтому постарался глубже войти в ее мысли и воспоминания.

И тогда явилось новое, не менее странное.

В нем пациентка Люба находится на койке в некой больнице или амбулатории. Лежит укрытая до подбородка простыней. Рядом с ней странные агрегаты, к обеим рукам тянутся трубки и к голове тоже. Она дышит через аппарат, рот и нос закрыты, и капельница снабжает ее вену питательным раствором.

Но самое главное: и эти научные агрегаты, и то, что расположено вокруг них, не похоже ни на что привычное, нынешнее, земное. Стены вокруг неоштукатуренные, некрашеные, не крытые обоями. Нет, они будто бы сделаны из дышащего, живого, теплого пластика.

Источников света тоже не видно – никаких ламп, светильников, бра. Но сами стены и потолок, сбоку и сверху, излучают несильный, приятный, теплый свет.

И приборы, что теснятся вокруг койки и от которых тянутся шланги и трубки к телу Любы, лишены каких бы то ни было привычных экранов, циферблатов, тумблеров, кнопок. Они, как и наши, расположены на вертикальных стойках, но представляют собой просто округлые глыбы из такого же, что и стены, странного пластичного материала.

Что это? Во-первых, откуда она знает его сон?

И что это за картинка в неестественной больнице? Наведенные видения? Кем и для чего?

Данилов пытался проникнуть глубже в суть Любы – но ему, как и третьего дня, не удавалось. Как будто невидимый, но плотный барьер защищал все остальные ее мысли, чувства, видения, сознание и подсознание от его проникновения.

Оставив старания, он похлопал девушку по руке: «Все!»

А когда она открыла глаза, резко спросил напрямую:

– Что происходит? Почему и откуда у вас эта защита?

Люба, не вставая с кушетки, печально и таинственно улыбнулась. Мягко проговорила:

– Так надо, Алеша.

– Кому надо? Зачем?

– Не спрашивайте. Я пришла, чтобы вы ответили на мои вопросы, а не задавали свои. Расскажите мне о Вяче. И о моих с ним отношениях. Вы ведь все видели.

Она поднялась, одернула платье, пересела в кресло у стола.

– Вам с вашим Вячей хорошо, но опасно. Однажды вы можете в пылу своих любовно-драматических игр доиграться до членовредительства, если не до чего похуже. Я бы все-таки посоветовал вам (и ему) ваши кулачки, а также более тяжелые и острые предметы держать от себя (и от него) подальше, когда выясняете с ним отношения. Не ровен час! Опять-таки: вазу жалко, в конце концов разобьете. И кофточку, в которой вы у нас в гостях были, – он ведь порвал ее, правильно? Да и с синяками вам на службу являться не пристало, что подумает полковник Петренко?

Старлей Андриянова покраснела. Довольно неожиданно оказалось увидеть румянец стыдливости на щеках твердокаменной чекистки.

– Я сторонник того, – продолжил Данилов, – что каждый может строить свои отношения, как ему (или ей) заблагорассудится. И если безудержная ревность вашего Вячу подогревает, ну и пусть себе. Что ж, вот такой у вас род садо-мазо. Пока не запрещено. Только не заиграйтесь, повторяю, настолько, чтобы кому-то из вас пришлось скорую вызывать. Бутафорские наручники используйте, а не настоящие, – я образно говорю, в самом широком смысле.

– Значит, вы считаете, можно мне с Вячей отношения продолжать?

– Почему нет, если хочется?

– О, Алеша! Спасибо! – просияла девушка. – Можно я вас поцелую?

– Нет, вот это совершенно лишнее. Как вы знаете, я женат, да и в любом случае интимности от клиенток совсем не приветствую.

– Тогда шлю вам лучи благодарности и добра.

– Принимается.

Люба была последняя визитерша в тот день.

Секретарша тоже ушла, а Данилов задержался, чтобы записать истории сегодняшних пациентов.

Вспоминая неожиданный Любин визит, подумал: «Я, конечно, могу сколько угодно рассказывать басни про “врачебную” тайну и о том, что сам факт “исповеди” является совершенно секретным, – но не в исключительных случаях и не для Варвары».

Данилов позвонил супруге и попросил встретить его у «Новослободской», когда он поедет сегодня с работы.

Варя не стала переспрашивать, зачем да почему, и не начала уклоняться от свидания, ссылаясь, допустим, на Сенечку или усталость. Она так была воспитана – в семье у отца-генерала и по службе: раз надо, значит, надо.

Вот и сейчас – после ужина сказала сыночку: «Мы идем гулять», одела его, спустила на лифте и покатила в колясочке в сторону метро.

Данилов явился с букетом пионов – подмосковных, видимо, купил по случаю у бабульки рядом со своей «Полянкой».

Сенечка по пути стал дремать.

Не спеша, дворами они пошли в сторону дома, и тут Данилов впервые рассказал Варе и о своем страшном сне, и о мимолетном видении собственной неприглядной старости. И о сегодняшнем визите Любы, и о том, что его сон с автокатастрофой странно отразился в сознании посетительницы, и об удивительной картинке, где та находилась в нечеловеческой больнице.

А закончил так:

– По-моему, тебе все это надо поведать Петренко. И расспросить его дотошно, кто такие эти Люба с Вежневым. И почему они к нам с тобой настолько приклеились.

– Хорошо, Алешенька.

Варя была умной женщиной и старалась не спорить с супругом – ни по пустякам, ни тем более по важным предметам.

Хоть и неудобно было дергать Петренко, но Данилов, кажется, дело говорит: с явлением Вежнева с Любой в их жизнь стали заползать странные и неприятные чудеса.

Кононова немедленно, там же, на задах улицы Краснопролетарской, набрала номер полковника – его «левый», на постороннего человека зарегистрированный, кнопочный, – и попросила о свидании.

Тот по голосу понял, что дело серьезное, и сказал: прибудет завтра, после работы, вечером. Они с Варей условились так же, как сегодня с Даниловым, увидеться на «Новослободской» в двадцать ноль-ноль.

Варя

На следующий день на встречу с Петренко Варя снова пришла с Сеней в колясочке: сыночек внимательно рассматривал улицу, прохожих, трамваи, авто, шелестящие деревья, знакомого (вроде бы) дядю, который сто лет назад приходил в гости. Не капризничал, деятельно сосал соску, а порой выплевывал ее и принимался за левый палец голой ноги.

В столице по-прежнему было жарко, и полковник явился на встречу в поло, белоснежных брюках и мокасинах. Принес и цветочки – гораздо больший букет, чем вчера Алеша, и не от бабульки у метро, а импортный, из магазина. Трижды расцеловал девушку. Ей вдруг подумалось: «Дура я дура, что ушла со службы и от мудрого петренковского руководства. На что обиделась? Подумаешь, не все детали операции по уничтожению Хрущева полковник до нас, исполнителей, довел – скрыл, возможно, самое важное. Иными словами, подставил. Но согласился бы тогда Алеша, например, участвовать в операции, если б знали все? Знал бы, что нас должны в итоге в той жизни убить? Он лицо гражданское, мог бы и отказаться. Полковник просто дозировал информацию, которую доводил до исполнителей, – это ж азы оперативной работы!»

Но делать было нечего. Теперь она обременена семейством, и основное ее предназначение – хранить малыша, пестовать, растить и защищать.

Они с Петренко опять-таки отправились в Делегатский парк. Гуляли там по дорожкам. Варя в сухой, безэмоциональной манере – как было меж ними заведено и как всегда требовал полковник – доложила ему о том, что случилось в последнее время. Набралось много: преследования со стороны Вежнева, страшный сон Данилова, измененные фотокарточки, непреодолимая блокировка внутри Любы… Она задала главный вопрос:

– Кто такие эти Люба с Вежневым?

– В комиссии оба меньше года. Ее я в прошлом сентябре принял, его – в октябре. Надо ж кого-то на смену тебе было взять. Один с твоим объемом работ явно не справился бы, пришлось двоих брать.

– Вы все шутите, Сергей Алексаныч!.. А почему они, оба-двое, стали буквально нас с Даниловым преследовать?

– Ты в чем-то их подозреваешь? Но в чем? Их управление кадров вдоль и поперек просветило, от младых ногтей и родственников до третьего колена. У них все чисто, я тебя уверяю. А почему они стали вокруг вас виться? Извини, если тебе неприятно – но, возможно, в том моя вина. Я ведь вижу, что у вас с Даниловым друзей особо нет, нигде в обществе вы не бываете, подумал: может, скучно вам жить, вот и попросил капитана и старлея вас встряхнуть, может быть, подружиться с вами. Что плохого?

– Но эти все видения и события после их появления стали происходить!

– Ты же знаешь, Варя: после чего-то совсем не обязательно значит вследствие. Что творится, я не знаю, но могу ответственно тебе заявить: и Андриянова, и Вежнев – проверенные люди, никаких замечаний по службе с моей стороны не имеют.

– А до того, как вы их завербовали, они пересекались?

– Согласно вербовочным делам – совершенно нет.

Данилов

Чуть раньше того часа, когда Варя (и Сенечка) встречались с Петренко, к Данилову на прием пришла новая странная посетительница. Молодая, лет около двадцати пяти, она выглядела примерно как упертый тренер йоги, чрезмерно этническая особа с индуистским уклоном: широченные разноцветные штаны, льняная широкая косоворотка, десятки фенечек на обоих запястьях, в ушах, а также в обруче, перехватывающем длинные волосы. Если б не подобная чрезмерность, она выглядела б симпатичной, если не сказать красавицей: черные как смоль волосы; темно-карие, аки спелые вишни, глаза; красные, полные, волнующие губы.

Данилов устал от дневного приема; от сыночка, к которому он, как ни крути, вставал ночью; от томительных мыслей о странностях, происходивших в последнее время с ним и Варварой.

Поэтому сухо, безэмоционально, незаинтересованно кивнул пациентке на кресло у стола:

– Слушаю вас.

Девушка широко заулыбалась, обнажив белые, будто рафинад, зубы.

– А мне помощь от вас не нужна.

– Зачем же вы пришли ко мне?

– Помочь вам.

Тут пришел черед ему устало усмехнуться:

– Извините, я никакой помощи не просил. И в ней от вас совершенно не нуждаюсь.

– Может быть, вам это только кажется?

Она ловким движением закинула ногу за ногу в широких разноцветных штанах, напоминающих о джунглях с изобилием тропических птиц и цветов. Поведение ее нисколько не было похоже на то, как обычно держали себя в этом кабинете женщины (и редкие мужчины), приходившие на прием. Обычный посетитель Данилова, особенно спервоначалу, был робок, застенчив, насторожен, он тщательно изучал обстановку и хозяина кабинета, аккуратно подбирал слова. Девушка же чувствовала себя совершенно свободно, если не сказать развязно.

Сумочки никакой при ней не было, поэтому гостья залезла в холщовый с бисером ксивник, висящий у нее на груди, достала оттуда визитную карточку и протянула Данилову.

– «Дарина, потомственная ведьма», – вслух прочел он, а про себя подумал: «Боже ты мой! Вот принесла нелегкая шарлатанку и клоунессу!» Проговорил с тончайшей иронией:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.