Дмитрий Лосев
Поместье "Треф"

Пролог

Пролог

Попивая воду с лимоном, фактурный журналист – мужчина с резкими чертами лица и вечной тенью недосыпа под глазами – в который раз пытался разобрать густой, как деготь, иностранный акцент своего гостя. Тот прожевывал слова, просвистывал согласные, коверкал гласные – делал, в общем, всё, что было в его силах. Но силы гения пера, привыкшего вытягивать правду даже из самых молчаливых собеседников, уже таяли. Как и терпение.

– Господин Луи, – журналист медленно провел пальцами по вискам, – давайте еще раз. С самого начала. Хронологию событий… тех дней. – Он потянулся к последней сигарете в помятой пачке, щелкнул медным «Зиппо», и пламя на миг осветило его напряженное лицо.

– Прошу меня… прост…ить, – снова запинался гость. Он выглядел так, будто его вытащили из-под обломков катастрофы. Одежда – потертая, в пятнах, один рукав разорван по шву. Вырванный клок седых волос торчал над ухом, словно метка отчаянного сопротивления. Синяки, густо расположившиеся вокруг глаз и на переносице, отливали сизым и желтым. Его пальцы – нервные, живые существа – то и дело тянулись к запястьям, ощупывая рубцы от веревок или наручников.

Шестой час этой пытки.

Дверь скрипнула – резко, будто нехотя. В проеме возник знакомый силуэт.

– Можно тебя? – голос прозвучал глухо, и дверь тут же захлопнулась, не дождавшись ответа.

Журналист вскочил так резко, что стул грохнулся на пол. Он рванул за уходящим, вылетел в коридор, потом – на улицу. Холодный воздух ударил в лицо.

– Я только что курил, – фыркнул он, выхватывая предложенную сигарету.

– Подыши, – ответил мужчина с ярко-зелеными глазами, которые даже в полутьме казались светящимися. – Ты устал.

– Это точно, – журналист потер переносицу, чувствуя, как под веками пульсирует усталость.

– Настолько всё плохо?

Тот тяжело выдохнул, выпуская дым в ночь.

– Слушай… – зеленоглазый придвинулся ближе. – Что вообще известно по этому делу?

Журналист затянулся, посмотрел в темноту.

– Такого я еще не видел. Но если вкратце…

Глава 1

Глава 1

В одном непримечательном здании, о котором знал каждый жителей города, сегодня случилось пополнение. Так шутил начальник дежурной части сюрте. Сырость, въевшаяся в стены за десятилетия, встречала нового гостя плесневым дыханием. Двое из бригады – коренастый верзила с перебитым носом и сухопарый брюнет с пустым взглядом – втолкнули внутрь мужчину средних лет. Тот не сопротивлялся. Лишь покорно опустил голову, приняв свою участь. Кандалы на его запястьях звякнули в такт шагам. Дежурному передали на дело на подпись. Дежурному передали дело на подпись. В папке красовалась фотография: мистер Пьер Фуше Ланжевен. По профессии – доктор общей практики, работающий в одной из самых престижных клиник города. Далее – рекомендательные письма, от которых у любого чиновника зачесались бы руки: идеальная биография, награды, благодарности, безупречная репутация. Такой человек никак не мог оказаться здесь. Это и заинтересовало дежурного.

Толстоватый мужчина тяжело вздохнул, надел фуражку, вытер салфеткой жирные пальцы – следы только что закончившегося перекуса. Его пояс, вечно сползающий с округлого живота, потребовал дополнительного подтягивания.

– Ладно, посмотрим… – пробормотал он и отправился вниз.

Скрипучая железная дверь распахнулась, выпустив в коридор застоявшийся запах – смесь пота, ржавчины и чего-то кислого, будто прокисшего супа. Дежурный моргнул, привыкая к тусклому свету: лампы здесь горели вполнакала, словно и они боялись увидеть слишком много. Он начал счет с первой камеры у входа. Достал дубинку и начал, словно на скрипке, водить по железным прутьям камер. Посвистывая и переваливая свои большие ноги.

В начале сидел дрожащий старик в рваном пиджаке. Он что-то бормотал, сжимая в руках иконку с облупившейся краской. Его сосед, коренастый детина с татуировкой паука на шее, ухмылялся, ловя на себе взгляд дежурного:

– Что, опять нового привели? Дайте угадаю – опять «невиновный»?

Дежурный, кинув косой взгляд со всей дури ударил по решетке. Показав затем свой злой оскал. В следующей камере было пусто. Только царапины на стенах – длинные, нервные, будто их оставлял человек, сходивший с ума по миллиметрам. На полу – следы побелки, но кое-где проступали ржавые пятна.

В третьей камере была тишина. Но за ней чувствовалось присутствие – тяжелое, как предгрозовой воздух. В углу, свернувшись калачиком, сидел узколицый мужчина с пустыми глазами. Он не шевелился. Только пальцы его медленно скользили по бетону, вырисовывая невидимые узоры. И наконец – последняя. Туда и привели доктора Ланжевена.

Дежурный присвистнул, разглядывая нового постояльца:

– Ну и компания у тебя, профессор…

В ответ – молчание. Но в этом молчании чувствовалось что-то… Невиданная человеку обычному.

– Когда…когда вы меня отпустите? – не отводя глаз от своих рук, сказал Пьер.

– Видишь ли, дело то серьезное, разбой случился, – присел на скрипучий стул дежурный.

– Я понимаю, но я был в состоянии аффекта, как вы не понимаете, я врач, я…я не должен здесь находиться, – встал на ноги доктор.

Дежурный постучал костяшками пальцев по прутьям решётки, оценивающе оглядывая доктора Ланжевена.

– Доктор наук, светило медицины… а врезал какому-то грузчику так, что у того зубы искать теперь надо в трёх разных углах бара.

Из соседней камеры раздался хриплый смех.

– Ой, да ладно вам, сержант! – прокричал детина с татуировкой паука. – Может, он просто не так понял диагноз? Хохот прокатился по коридору. Даже молчаливый узколицый в третьей камере дёрнул уголком рта.

Доктор не отвечал. Только стиснул кулаки – костяшки побелели.

– А где твои благородные друзья-то? – продолжил дежурный, наслаждаясь моментом. – Что, бросили своего учёного при первой же опасности?

– Они… – голос доктора дрогнул. – Они просто не хотели проблем.

– Проблем! – передразнил его кто-то из камер. – Ага, а теперь ты тут, а они, небось, винишко потягивают в своём клубе, вспоминая, как их приятель в морду кому-то въехал! Смех снова грянул. Доктор резко поднял голову.

– Он лез к ней, понимаете?! – прорычал он, и в его голосе впервые прозвучала ярость. – Она отбивалась, а этот ублюдок…

– Ублюдок он или нет, дело это не меняет. Сидеть будешь двое суток. Закон для всех един. Ребята, – обратился он к младшим по званию, – личные вещи нашего гения положите ко всем в ящик, а… – голос Пьера перебил указания дежурного.

– Я требую лучшего к себе отношения, здесь же полная антисанитария, – взгляд доктора и дежурного встретились.

– Тебе? Да, прости нас, – осмотрелся он, – конечно, давай сейчас пойдем ко мне домой. Я постелю тебе на своей кровати, могу, кстати, еще свою жену привести, утешишь ее как следует.

Доктор в недоумении присел на корточки.

– Или что для вас еще нужно светило наше? – дежурный во весь голос со своей командой рассмеялись, – ты мне эти игры брось. А если будешь болтать много, мои ребята тебя так отколошматят, на работе не узнают больше. Ребята, ужин он пропускает, воды налейте ему, сегодня наш гость на диете сидит, – смех теперь был из всех камер.

Дежурный ушел с гордо поднятой головой, а доктор лишь тихо лег на свою койку, которая на время заменит ему его роскошные апартаменты.

Спустя примерно сутки, его покой, к счастью, потревожили двое хорошо одетых молодых человека. Это были товарищи и коллеги доктора. Они внесли залог за него и в тот же миг забрали немного пахнущее и помятое тело Пьера. Хоть он и был на них зол, но за спасение был чрезмерно благодарен. Его сияющая улыбка, могла осветить всю округу. Доктор быстро привел свою гриву в порядок и устремился вслед товарищей, попутно узнавая детали бурной последней ночи и новости с работы. Его улыбка, ещё секунду назад сияющая, начала меркнуть, когда один из спутников – высокий, с аккуратно подстриженной бородкой – неуверенно кашлянул и заговорил:

– Пьер, тут есть одна деталь… – Он обменялся взглядом со вторым, коренастым блондином в дорогом пальто.

– Какая ещё деталь? – Доктор замедлил шаг, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– В клинике бушует проверка. Внеплановая. И… – Блондин нервно провёл рукой по волосам. – Ты попал на последний тираж «Вечернего курьера». Фото, история, всё как есть. «Дьявольский врач» и прочая ерунда. Главный врач уже получил выговор от совета директоров.

Доктор остановился как вкопанный.

– Они… они видели? – Его голос звучал неестественно тихо.

– Да, – бородач вздохнул. – И он хочет видеть тебя у себя. Срочно. Нас как раз за этим и послали.

Воздух вокруг словно сгустился. Доктор медленно повернулся к ним, и в его глазах мелькнуло что-то тяжёлое – разочарование, ярость, стыд.

– Так вот почему вы пришли, – прошептал он. – Не спасти. Не помочь. А выполнить поручение.

Товарищи переглянулись. Бородач попытался оправдаться:

– Пьер, мы же…

– Всё понятно, – резко оборвал его доктор, поправляя мятую рубашку. – Везите меня в клинику. Но знайте… – Он бросил на них ледяной взгляд, – сегодня я узнал, кто мои друзья. А кто – просто коллеги.

Повисло неловкое молчание. Блондин потянулся к машине, бородач неуверенно кивнул. Доктор сел на заднее сиденье, стиснув зубы. Впереди его ждал разговор с главврачом, газетная шумиха, возможно, даже суд. Но сейчас он чувствовал лишь одно – горькое предательство тех, кому доверял.

Карета тронулась, оставляя позади тюремные ворота и ещё одну часть его прежней жизни.

Карета мчалась по мокрому асфальту, оставляя за собой брызги грязи. Пьер сидел на заднем сиденье, стиснув кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Его пальцы дрожали – то ли от усталости, то ли от невысказанной ярости. За окном мелькали размытые огни витрин и фонарей, но он их не видел – перед глазами стояло лишь лицо того коренастого мужчины, перекошенное от боли, его собственный крик ярости, камеры с их затхлым запахом, смех заключённых… и теперь это. Позор.

Спереди, затянутые в дорогие костюмы, его «товарищи» перешёптывались, думая, что он не слышит. Бородач нервно постукивал пальцами по рулю, а блондин в дорогом пальто то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, словно проверяя, не слышит ли Пьер.

– Газеты уже разнесли… – прошептал блондин, сжимая в руках телефон с открытой новостной лентой.

– Совет в бешенстве. Главный еле сдержался на совещании… – ответил бородач, стиснув зубы.

– Как он вообще мог так опозориться?

Они замолчали, почувствовав на себе его взгляд – тяжёлый, как свинец. В зеркале заднего вида мелькнули их виноватые лица, бледные под искусственным светом уличных фонарей. Пьер отвернулся, уставившись в окно. Его отражение в стекле казалось чужим – осунувшееся лицо, тени под глазами, губы, сжатые в тонкую белую ниточку. Под канун ночи карета прибыла к зданию клиники. Пьер был совсем не готов к встрече, на такой ноте.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась последняя дверь перед приговорённым. Кабинет главного врача был просторным, но душным – воздух здесь казался спёртым, пропитанным запахом дорогого дерева, лекарств и чего-то ещё, холодного и металлического, как скальпель. Главный врач – сухопарый мужчина с ледяными глазами за очками в тонкой оправе – сидел за массивным дубовым столом. Он не предложил сесть. Его пальцы, длинные и бледные, как у хирурга, медленно перебирали стопку бумаг.

– «Ну, Ланжевен. Рассказывай.»

Пьер глубоко вдохнул. Воздух пахнул антисептиком и чем-то ещё – разочарованием? Говорил медленно, сквозь зубы, словно каждое слово давалось ему с трудом: о женщине, которую приставаниями довёл до слёз тот мужчина, о своём ударе, о мгновенной ярости, о тюрьме. Главврач слушал, постукивая кончиком ручки по столу. Звук был отчётливым, как тиканье часов на стене – отсчёт последних секунд его карьеры.

– Ты понимаешь, что из-за тебя клиника теперь в центре скандала? – голос его был тихим, но каждое слово било как нож. – " Дьявольский врач ". Это теперь твоё второе имя. Газеты уже продают экземпляры с твоей фотографией на первых полосах.

Пьер молчал. Его взгляд упал на собственную фотографию в рамке на столе – улыбающийся, уверенный в себе врач, каким он был всего несколько дней назад. Теперь этот человек казался ему чужим.

– Выговор. И… командировка. Главврач протянул листок. Бумага была белой, почти слепящей под светом лампы. – Есть одна деревушка. Там нет даже нормальной аптеки. Ты будешь их врачом общей практики. Пока проверка не закончится.

– Это ссылка, – прошептал Пьер. Его голос звучал хрипло, как будто он не пил воды целые сутки.

– Это шанс. Главный врач наконец поднял на него глаза. Его взгляд был пустым, как у того узколицего мужчины в тюремной камере. – Уезжай сегодня. И если хочешь когда-нибудь вернуться – молчи. Никаких драм, никаких скандалов. Ты теперь тень. Понял? Напоминаю, что это на время и для нашего блага.

Пьер взял бумагу. Лист дрожал в его пальцах. Внизу уже стояла подпись главврача – размашистая, уверенная. Приговор.

Глава 2

Взгляд Пьера не наполнялся огнем. Он был опустошен, в пути, и в самый первый день на новом месте. И были чувства столь сильны, насколько человек мог понимать, что прежняя жизнь остановилась. Привычные заботы остаются позади, а впереди неизвестность и это всего лишь один просчет, цена которого, стала слишком высока для комфорта доктора.

Именно так и было. Пьер Фуше Ланжевен, врач общей практики, который почти сразу после выпуска из института занял хорошее место в городской клинике. Ему с самого малого возраста к ногам несли дары. Больные и безнадежные люди с достатком были благодарны ему, даже за надежду на возвращение прежней жизни. Пьер в минуты теплых воспоминаний, все грезил, чтобы в его жизни появился сейчас человек, с такой же ноткой надежды на возвращение домой.

Пьер привык, что за его профессионализм есть вознаграждение – лучшая жизнь, о которой может мечтать молодой мужчина. И безусловно внезапная ссылка омрачило его мысли настолько, что всю поездку он молча смотрел на убегающие деревья, побеги растений, и бесконечные болота.

Путь занял три дня и три ночи. По приезде его встречал кудрявый парнишка. На вид ему было лет шестнадцать отраду. В руках он держал маленький сверток. Лохмотья, свисающие и напоминающие верхнюю одежду, напоминали лишь домашнюю пижаму, довольно старую и потрепанную. И когда карета была близка к юнцу, Пьер Фуше Ланжевен обратил на него свое внимание и мысли о бесконечном ужасе провинции его тотчас же испарились.

Внешний вид, нерасторопные движения во время ожидания, все это невольно сначала вызывало улыбку, а затем и смех. Пьер развеселился. Надев свое черное и длинное пальто, он спустился с кареты вниз. К доктору не сразу, но подошел малец. Руки кучерявого мальчишки тряслись, то ли от холода, то ли от тремора. Прежде чем принят сверток, Пьер Фуше Ланжевен осмотрелся вокруг.

Под ногами хлюпало: даже там, где не было видно воды, земля дышала сыростью, как губка, налитая дождем. В свете керосинового фонаря болото отсвечивало мертвенно-серым, и доктору на мгновение припомнились соленые топи, где он бывал в юности – но там хотя бы было солнце, крики чаек, белые кони, несущиеся по мелководью. Это были последние счастливые воспоминания детства. Здесь же тьма лежала непроглядная, и лишь редкие огни болотных газов, вспыхивающие вдали, напоминали о том, что эта земля не совсем мертва.

Лес стоял стеной, чернее ночи. Деревья, кривые и узловатые, словно скрюченные артритом старики, сплетались ветвями в свод, скрывающий луну. Где-то в вышине пронесся крик ночной птицы – не мелодичный, а резкий, отрывистый, будто предупреждение.  Ни голосов, ни лая собак – только шелест камыша и редкие, пугающе четкие звуки: хруст ветки, всплеск воды, будто что-то большое и осторожное двигалось в трясине. Он знал, что в этих местах водятся выдры, может, кабан забрел… но сердце бешено колотилось, отказываясь верить в простое объяснение. И тут мальчишка рядом решил напомнить о себе.

Запинаясь, кудрявый малец сказал, – мистер, меня зовут Леруа, это вот вам от нашей клиники.

Пьер в недоумении взял сверток, – вашей клиники? – он поднял взгляд на опущенные глаза ребенка. Его пушок под носом и розоватые щечки никак не могли вписаться в тот факт, о котором он только что сказал, – так вы работаете в клинике, господин Леруа?

От формального тона юноша наполнился красками, – да, мистер, это клиника моего отца. Мы работали вдвоем. Были конечно еще рабочие, но быстро уезжали от нас.

Пьер ощупывал сверток, внутри что-то хрустело, – так ладно, обговорим все завтра. И позволь сразу кое-что спросить. Что здесь? – Пьер поднял над головой таинственный подарок.

– Дома узнаете, и конечно, – мальчишка засуетился, – вы должно быть устали, le con, конечно, пойдемте. Я вам покажу ваши апартаменты, – он показывал на пальцах, – это чуть выше нашей клинике, выше крыши.

Пьера немного смутился от ругательств юнца, но лишь пожал плечами. «Провинция» – подумал он и устремился вслед проводника.

Доктор смутно помнил, как окончилась ночь приезда. Его переживания сильно утомили его в дороге. После того, как он зашел к себе в комнату и чуть коснулся кровати – он моментально отдался «Морфею», продрыхнув чудесные восемь часов и видел сны, о прежней жизни.

Сквозь пелену, на утро, доктор слышал крики, вопли и различные странные звуки. Он взял свои карманные часы и глянул на стрелки. Было всего семь утра.

Он накинул халат – дорогой, столичной работы, с вышитыми инициалами на кармане, – и машинально поправил манжеты. В этот момент до его сознания донеслись крики. Подойдя к окну, он увидел толпу. Человек двадцать, не меньше – крестьяне в поношенных камзолах, женщины в выцветших юбках, старики, опирающиеся на палки. Они теснились у входа, их лица были искажены болью, нетерпением, а некоторые – и злостью.

– Где доктор? – кричал коренастый мужчина с перевязанной рукой.

– Моя дочь сгорает от лихорадки, ей нужны лекарства – голосила женщина, прижимая к груди бледного ребенка.

– Он что, спит, пока мы тут помираем?

Между ними метался Леруа – тот самый кудрявый мальчишка, только теперь на нем болтался явно чужой докторский камзол, слишком широкий в плечах. Он размахивал руками, пытаясь перекрыть шум:

– Клиника закрыта! Месье Ланжевен еще отдыхает!

Но толпа не слушала. Кто-то толкнул его, и мальчик едва удержался на ногах. Его кудри взметнулись, когда он в отчаянии обернулся к окну – и встретился взглядом с Пьером. В его глазах читался немой вопрос: «Что мне делать?» Доктор стиснул зубы. В столице он привык к чинным приемам, где пациенты ждали своей очереди. Здесь же перед ним бушевала стихия отчаяния. Женщина с ребенком рванулась вперед, и Леруа, спотыкаясь, попытался ее остановить. В ответ раздался грубый смех, – да ты и сам-то щенок! Где твой отец, а? Опять в хмелю?

Пьер резко отдернул руку от занавески. «Так вот почему рабочие быстро уезжали», – мелькнуло у него. Он повернулся к двери, но замер на пороге. В кармане халата лежал вчерашний сверток – тот самый, с хрустящим содержимым. На мгновение ему стало интересно, что внутри, но крики за окном вернули его в реальность.

«Я иду», – пробормотал он, больше для себя, и шагнул в коридор. Толпа за стенами гудела, как растревоженный улей. Леруа уже не справлялся – его голос дрожал, а камзол сполз набок, обнажив худые плечи. Пьер видел, как мальчик стиснул кулаки, готовый в отчаянии броситься в драку.

– Господа и дамы, – отталкивая назад Леруа, Пьер шел напрямик толпе, – все получат надлежащую помощь, вам буквально нужно подождать полчаса.

«А это еще кто», «Я слышал столичный гений», «Не хватает тут еще и чужаков», – толпа явно не намерена была ждать. Пьер оглядывался назад в поисках Леруа, тот спрятался за комодом, возле входной двери, – господин Леруа, а у нас с вами есть в распоряжении комната ожидания? – с надеждой посмотрел Пьер на юнца.

Леруа тревожным взглядом искал, любую деталь в прихожей, будто не понимая, о чем говорит доктор. Пьер вздохнул, согнулся чуть и облокотился о стену. Но тут же выпрямился. В голове созрел план.

– Папа, пока мне тяжело, прости, – Леруа достал кулон из-под рубахи. Пьер подбежал к мальчику, взяв за плечи и спокойно прошептал, – Леруа, слышите меня, мой юный друг? Вам первая задача от меня. Соберите все стулья в доме и выносите на улицу. За каждым больным приписывайте номер, – кивком доктор дал понять, что исполнять приказ можно немедленно.

Кудрявый юнец легко ударил себя по щечкам и отправился по задаче. Пьер проводил его взглядом. Клиника, а скорее дом с отдельной приёмной, был велик.

Здание было двухэтажным, с высокими потолками и деревянными стенами, потемневшими от времени и сырости. В воздухе витал запах плесени, смешанный с ароматами трав и лекарств, которые, видимо, использовались для лечения. Полы скрипели под ногами, а в некоторых местах доски прогибались, будто вот-вот готовы были сломаться. Был еще и третий этаж, но это была скорее пристройка уже к крыше. Странное решение, но использовалась практически, как комната для рабочих учреждения. В ней и проживал сейчас временно Пьер.

Приемная располагалась на первом этаже. Стены были украшены потрепанными медицинскими плакатами и полками с пузырьками, банками и свертками, содержимое которых было подписано неразборчивым почерком. Посреди комнаты стоял массивный деревянный стол, заваленный бумагами, перьями и чернильницами. На нем же лежала старая книга учета, страницы которой были испещрены записями о пациентах и их недугах.

Освещение в приемной было тусклым: несколько керосиновых ламп, подвешенных к потолку, едва справлялись с темнотой, отбрасывая дрожащие тени на стены. Окна, затянутые пыльными занавесками, пропускали мало света, создавая мрачную атмосферу. В углу комнаты стоял небольшой шкаф с лекарствами, дверцы которого плохо закрывались, а внутри слышался легкий звон стеклянных флаконов при каждом шаге.

Настроение в доме было напряженным. На улице толпа, которая все еще оставалась недовольной от ситуации. Пьер не мог понять такое отношение к медицинскому учреждению, но полагал, что найдет ответы у кудрявого мальчика, который носился со стульями.

Верхний этаж, куда вела узкая деревянная лестница, был отведен под жилые помещения. «Для отца и сына» – полагал доктор. Окно в комнате выходили на болото, и по утрам в него проникал тусклый свет, смешанный с влажным воздухом.

Общее впечатление от дома-клиники было двойственным. С одной стороны, здесь чувствовалась попытка создать уют и порядок, но с другой – все говорило о запустении и бедности. Стены, мебель, даже воздух – все было пропитано тяжелой атмосферой провинциальной глуши, где каждый день – это борьба за выживание.

Леруа на улице посадил всех в один ряд, возле двери и вдоль стены. Больные немного отпустили ситуацию и мятеж. Их жизнь только что упорядочили, усмирили хаос и для этого сгодились лишь десяток сосновых стульев ручной работы. Этот факт забавлял Пьера. Пройдя в приемную, он подготовил инструменты и перчатки. Надел свой халат и позвал мальчишку, – Леруа, зови первого пациента. Рабочий день начался, – хлопнув резиновыми перчатками он присел на кожаный стул. Это был самый дорогой предмет в доме.

– Номер первый, месье доктор! – прокричал Леруа, распахивая дверь в приемную. Первой вошла не та женщина с лихорадящим ребенком и не коренастый мужчина с перевязанной рукой. В проеме появилась древняя, сморщенная старуха, опиравшаяся на толстую суковатую палку. Она передвигалась с удивительной для своих лет прытью, но доктор сразу заметил главное: одна нога у нее была отутюжена по колено и завязана узлом, а ниже… ничего не было. Она шлепнула культей по половице, оставляя мокрый след, и уселась на стул с таким видом, будто делала ему одолжение.

– Ну что, светило столичное, – просипела она, испытующе оглядывая Пьера с ног до головы. – Говорят, ты тут теперь за главного? Смотри у меня, моего Аристарха не запугаешь своими штучками-дрючками. Он у меня на том свете за меня горой стоит!

– Аристарх? – вежливо переспросил Пьер, открывая журнал для записей.

– Муж покойный! – огрызнулась старуха. – Он мне ногу и отнял, душевный был, царство ему небесное. Топором, по пьяни, за измену. Так я ему и простила! А нога-то новая не выросла. Вот и пришла к тебе. Говорят, в городах теперь новые ноги пришивают. Из железа. Ну? – она ткнула пальцем в свою культю. – Готовь железо, пришивай. Да смотри, чтоб с позолотой была, я ведь не нищенка какая! Пьер несколько секунд молча смотрел то на старуху, то на Леруа, который зажмурился, стараясь не рассмеяться. Доктор вздохнул.

– Мадам, к сожалению, протезирование – это сложная процедура, требующая…

– Не мямли! – перебила его старуха, стукнув палкой об пол. – Мне не процедуру, мне ногу! Или ты, как тот пьяница-предшественник, только микстурки от кашля выписывать умеешь? Ладно, раз бесполезный, давай мне тогда мази от ломоты. На погоду она у меня орет, как сучка нерезаная. Да побольше, на всю зиму! Пьер, стараясь сохранить профессиональное достоинство, кивнул Леруа, и мальчишка бросился к аптечному шкафу, чтобы подобрать хоть что-то успокаивающее для «нерзаной сучки». Едва старуха, ворча, удалилась, постучав палкой по косяку на прощание, в кабинет ворвались двое. Мужчина лет сорока, краснолицый и вспотевший, буквально втащил за руку худющую, испуганную женщину.

– Вот он, лекарь! – бухнул мужчина, тыча пальцем в свою супругу. – Скажи ей! Скажи, что от поцелуев на шее синяков не бывает! А то не верит мне! Уверяет, что это ягода какая-то аллергенная! Какая, на хрен, ягода в ноябре?! Жена, вся в слезах, пыталась высвободить руку.

– Оставь, Луи, я тебе говорю, это тыгода была! Ты сам видел, кусты у забора!

– Молчи! Доктор, ты человек ученый! Вот, посмотри! – Мужчина грубо оттянул ворот блузки жены, демонстрируя Пьеру сомнительного вида багровое пятно на ее шее. – Это ж явно губами высосано! Признавайся, негодяйка, кто он?! Пьер, чувствуя, как его профессиональный кодекс трещит по швам, поднял руки в умиротворяющем жесте.

– Месье, успокойтесь, пожалуйста. Это может быть и гемангиома, и аллергическая реакция, и…

– Видишь! Аллергия! – взвизгнула жена, triumphantly глядя на мужа.

– Какая аллергия! – заревел супруг. – Ты у меня дома всю жизнь ешь одно и то же, и ничего не было! А тут вдруг аллергия появилась, как только новый кучер у нас появился! Молодой, плечистый! На пороге возник Леруа с баночкой мази для старухи и замер в изумлении. Пьер попытался взять ситуацию под контроль.

– Месье, если вы подозреваете неверность, то это вопрос к участковому, а не к врачу. Моя задача – осмотреть…

– Нет! Ты скажи сейчас: это поцелуй или нет? – мужчина наступал на Пьера, и от него пахло луком и перегаром. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял тот самый кучер – высокий, угловатый парень в потертой кучерской куртке. Он молча указал пальцем на свою шею, где был туго перевязан грязным платком болезненный нарыв, и беззвучно пошевелил губами, пытаясь что-то сказать. Из горла вырывался лишь хриплый, свистящий звук.

– Ага! Вот и он! – заорал муж. – Приперся! Признаваться, наверное, пришел! Говори, негодяй, это твоих рук дело?! Кучер, широко раскрыв глаза от ужаса и непонимания, испуганно замотал головой и снова беззвучно пошевелил губами, указывая на свой перевязанный фурункул. Он пытался объяснить, что пришел за помощью, но не мог издать ни звука. Пьер воспользовался моментом всеобщей неразберихи.

– Всем молчать! – скомандовал он так громко, что все вздрогнули, включая ревнивого мужа. – Вы, – он указал на кучера, – садитесь. Ваша проблема ясна и не имеет отношения к… супружеским дискуссиям. А вы, – он повернулся к паре, – либо успокаиваетесь и ждете своей очереди, чтобы я осмотрел вашу… ягоду, либо немедленно покидаете клинику. Муж что-то пробурчал, но под твердым взглядом столичного доктора сдулся и отступил в угол, увлекая за собой плачущую жену. Кучер робко сел на стул. Пьер, чувствуя себя не то врачом, не то деревенским судьей, подошел к нему.

– Давайте посмотрим, – он осторожно развязал платок. Под ним зрелый фурункул. – Нужно вскрыть и обработать. Леруа, приготовь скальпель и спирт. Пока Леруа суетился, кучер вдруг наклонился к Пьеру и, стараясь говорить как можно тише, просипел едва слышно, преодолевая боль:

– Месье… доктор… – каждый дался ему огромным усилием. – Спасибо… Если… если что… нужна будет помощь… или лошадь… я у конюшни… всегда… жду… Он умолк, сжавшись от новой волны боли. Пьер кивнул, оценивая и ситуацию, и неожиданное предложение помощи в этом негостеприимном месте. В его душе, помимо усталости и отвращения, впервые за весь день шевельнулось что-то похожее на слабую надежду.

Остальные часы приема прошли в том же духе – хаотично и утомительно. Пьеру пришлось иметь дело с грудным младенцем, кричавшим так, что, казалось, слышно было на другом конце болота; стариком, уверявшим, что в его животе поселилась жаба и она квакает по ночам; и десятком других пациентов с вечными болячками, недугами и суевериями, против которых бессильны были даже самые современные столичные методы.

К концу дня Пьер Фуше Ланжевен, некогда лечивший элиту города, чувствовал себя не врачом, а деревенским судьей, экзорцистом и сиделкой в одном лице. Он рухнул на свой кожаный стул, слушая, как Леруа запирает дверь. Первый день ссылки подошел к концу. Затем последовал стук в дверь процедурного кабинета – это был малыш Леруа. Доктор чуть приподнялся и крикнул, – заходите господин, не стесняйтесь, – Пьер, казалось, забыл о своих переживаниях на мгновение.

Леруа присел напротив. Он хотел о чем-то спросить, это было видно по лицу. Мальчишка то и дело облизывал свои губы, глаз не поднимал. Голову качал из стороны в сторону, почесывая затылок. Пьер не мог понять, почему этот юнец молчит.

– Леруа, как вам наш первый рабочий день? – Пьер встал и подошел к крохотной чугунной плитке, – не желаете ли чай? Я привез чудный заварник, – закрыв глаза, вспоминал запах домашнего быта.

– Месье, Пьер, – остановился Леруа, будто боялся спросить, – вы…вы не могли бы сходить сегодня со мной на ярмарку. Нужно взять продуктов домой. Пьер Фуше Ланжевен немного смутился, ведь хотел просто отдохнуть. Но щенячьи глаза юнца смогли мигом переубедить, – позволь перед тем, как мы отправимся в славное болотное путешествие, я спрошу тебя. Ты говорил про своего отца, где он? Он выпивал и…

– Он исчез, – перебил Леруа, – Его нет уже дней десять. Даже хотят бросить поиски, – глаза мальчишки наполнялись тоской и слезами. Но знаете, – Леруа резко встал. Его голос дрожал, но говорил он громко, – я верю, что с ним все хорошо. Он вернется домой, – рубаха юнца становилась влажной от капель, – и мы снова продолжим наше дело. Пьер смотрел на него и видел себя, еще тогда, почти четырнадцать лет назад. Доктор подошел ближе, положил руку на плечо, – этот мир ужасный Леруа, людям порой плевать. Начни становится сильней. Иначе твои слезы и станут твоим концом. Собирайся, нам пора в путь. Леруа простоял еще с минуты в кабинете. После ушел в свою комнату.

В дороге они молчали. Под ногами хлюпала не просто грязь, а нечто многослойное и клейкое: перемешанные с навозом и помоями глина, в которых тонули сапоги по щиколотку. Каждый шаг отдавался противным чавканьем. Улица была не мощёной, а просто утоптанной тысячами ног, с глубокими колеями от телег, заполненными мутной, маслянистой жидкостью. По краям ютились покосившиеся избы с замшелыми, подгнившими крышами. Из-за плетней доносилось хрюканье свиней и кудахтанье кур, копошившихся прямо в той же грязи. Пьер инстинктивно старался идти по краю, цепляясь за скользкие жерди заборов, но это почти не помогало. Его безупречно отполированные столичные ботинки моментально утратили блеск, покрылись коричневой жижей и облепились жухлыми листьями. Он с отвращением смотрел на встречающихся им людей. Мужчины в засаленных, пропитанных потом зипунах, их руки с почерневшими, вбившейся намертво грязью под ногтями, грубые и потрескавшиеся. Женщины в выцветших, заплатанных платьях, рясах сверху, с растрепанными волосами, в которых, казалось, застряли не только пыль и паутина, но и сама вековая усталость этого места. Даже дети, бегающие босиком, были испачканы с головы до ног, их светлые волосы слиплись в темные, грязные сосульки. Ему стало физически дурно. Он привык к стерильной чистоте операционных, к легкому аромату духов и дорогого мыла в салонах, к безупречным манишкам. Здесь же грязь была не просто на одежде или на улице – она, казалось, въелась в саму кожу этих людей, в поры деревянных стен, в самый воздух, который он вынужден был вдыхать. Ему почудилось, что мельчайшие частицы этой скверны уже оседают у него в волосах, забиваются под ногти, прилипают к лицу. Он сдержал порыв провести рукой по лбу, боясь ощутить на коже липкую пленку.

Леруа, казалось, не замечал этого ада. Он бодро шагал, ловко обходя самые глубокие лужи, его стоптанные башмаки были знакомы с этой грязью давно и состояли с ней в молчаливом соглашении. Переглядываясь с дороги на Пьера, Леруа все никак не мог задать еще один вопрос. Казалось ему, что не стоит мучать взрослого человека своими пустяками. Но, мальчишка, вот-вот мог взорваться, если хоть еще минуту будет оттягивать разговор с доктором, – Месье, Пьер, – юнец снова глянул, но доктор даже бровью не пошевелил, – а вам тоже все равно?

Пьер Фуше Ланжевен откинул пальто, вытащив руки с часами из кармана и сухо ответил, – на что?

– На меня…на наш с отцом дом, на людей вокруг, – запинаясь спросил Леруа.

Доктор продолжал идти и не опускал взгляд на него, – конечно, господин Леруа. Ведь я вас знаю всего один день, как и людей вокруг.

– Понятно, – перебирал свои маленькие пальчики Леруа, – а там у вас дома, в столице, полагаю есть те, на кого не все равно?

Взгляд Пьера повис на одной точке. Кажется, что такой вопрос качнул все стальные устои мировосприятия личностных отношений доктора, – нет, – ответил голос доктора, непоколебимо – совсем никого.

Леруа удивился и оббежал доктора спереди, начав идти спиной вперед, – Ни жены любимой, ни детей милых? А родители, мне казалось, вы выросли в такой хорошей семье, раз вы работали в таких замечательных условиях.

– Смотри, – Пьер поднял палец вверх, – мне кажется мы на месте.

Ярмарка представляла собой жалкое, но шумное зрелище. Она ютилась на узкой полоске утоптанной земли между покосившимися домишками и темной, неподвижной гладью болотной заводи, служившей набережной. Воздух здесь был густым и тяжелым, сваренным из запахов жареной ворвани, влажной шерсти, дегтя и кислого пива.

Вместо причала у воды торчали скрипучие мостки, к которым были привязаны две-три утлые лодчонки. Торговля шла прямо с телег и с земли, застеленной потрепанными рогожами. На одних возах грудились бледные, чуть живые овощи; на других – скрипучие колеса и полуразвалившаяся утварь. Какая-то старуха, похожая на ведьму, продавала вязанки сушеных трав, от которых пахло пылью и болезнями. Рядом мужик с мутными глазами хрипло зазывал на дешевый сидр, разлитый в грязные кружки.

Не было ни веселья, ни изобилия – лишь угрюмый, вынужденный торг, больше похожий на обмен ненужными вещами меж теми, кому нечего терять. Люди копошились в грязи, перебирали товары с видом обреченности, и их приглушенный гул тонул в зловещей тишине болота, начинавшегося сразу за последней телегой. Казалось, сама ярмарка была лишь крохотным, жалким островком света и шума в огромном, дышащем сыростью и забвением мире.

Пока доктор выбирал какое яблоко лучше взять, сзади кто-то толкнул его. Он обернулся и увидел девушку, которая чуть нагнулась. Кажется, она обронила некую вещь. Но какую, Пьер не смог разглядеть. Ведь все укрылось за пышными прядями каштановых кудрявых волос. Когда незнакомка поднялась и встала ровно, Пьер немного разглядел ее получше. Ее платье из грубого льна, хоть и выцветшее до неопределенного серо-голубого оттенка было накрыто сверху клетчатым пальто бежевого цвета. Пьер тогда подумал, что находка редкая. По факту большинство жителей используют практичную одежду, под грязную местность. Но она была другая, это доктор понимал и ему стало интересно. Запах от нее был странный и противоречивый: горьковатый душок болотных трав, смешанный с чистым, почти ледяным ароматом выстиранного белья и чего-то еще, сладковатого и неуловимого – может, сушеных ягод или кореньев.

Но главное – ее лицо. Его нельзя было назвать красивым в привычном для Пьера смысле. Черты были слишком резкими, скулы – слишком высокими, а рот – слишком широким и упрямым. Но в этом лице была странная, притягательная сила. Кожа, обветренная и загорелая, казалась бархатистой на щеках и тонкой, почти прозрачной на веках. А глаза… Глаза были цвета торфа, темные и глубокие, с золотистыми искорками вокруг зрачков. В них не было ни капли деревенской робости или подобострастия. В них читались ум, холодная наблюдательность и такая бездонная, древняя усталость, словно она одна видела и знала все тайны этого гиблого места.

И амулет, Пьер не сразу, но увидел, что висело у девушки на шее. Это был красивейший четырехлистный клевер. Размером чуть меньше, чем половина указательного пальца. Дорогая вещь, не иначе – подумал Пьер.

– Простите, – начала девушка. Пьер стоял как вкопанный и просто молчал, – я случайно… но постойте, – девушка взялась за голову, – вы же новый врач.

Пьер даже не мог догадываться с какой силой могут новости разноситься в провинции, – Здравствуйте, – доктор протянул руку, – меня зовут Пьер Фуше Ланжевен, я врач общей практики. Девушка положила корзинку с продуктами на землю и медленно сделала поклон, – вы мой подарок судьбы, меня зовут Клементина фон Треф. Доктор скажите, вы не желаете со мной пройтись? – девушка взяла корзинку и даже не услышав ответ Пьера, пошла вперед. Огибая прилавки ярмарки, спускаясь к набережной. Пьер догнал, стремительно уходящий силуэт девушки, – мисс, Клементина. Позвольте я вас сейчас остановлю. К моему великому сожалению, я не могу быть доступным для вас. Я ожидаю коллегу, – Пьер указал пальцем на суетливого мальчика с двумя корзинами продуктов, который то и дело терял все на землю.

– Garçon mignon, жалко его отца, – вздохнула Клементина, – ведь так никто и не нашел. Иногда так хочется закрыться дома и не слышать кошмары этого мира.

– Мне в пору студенчества говорил один профессор, что кошмары – это внутренняя наша сущность. И она есть в каждом, – и в этот самый момент, отведя взгляд от суеты ярмарки и странной девушки, Пьер поднял голову и замер. Небо. Оно было не просто красивым. Оно было огненной, живой симфонией. Всю свою взрослую жизнь Пьер Фуше Ланжевен существовал в мире, ограниченном стенами клиник, кабинетов, ресторанов и салонов. Он смотрел под ноги, на часы, на рентгеновские снимки, в глаза пациентам – всегда впереди была следующая цель, следующая встреча, следующая ступенька в карьере. Небо над столицей было блеклым, затянутым дымом и световым загрязнением, просто фоном, на который не было времени обращать внимание. Здесь, над этим гиблым болотом, небо было главным действующим лицом. Солнце, опускаясь за бескрайнюю линию топи, уже почти коснулось её, превратившись из ослепительного светила в огромный, раскалённый шар, не спеша погружающийся в тёмную воду. Его свет уже не слепил, а ласкал глаза, заливая всё вокруг густым, медовым сиянием. Облака, редкие и перистые, были подхвачены этим пожаром и горели алым, багряным, невероятным золотом. Казалось, вся вселенная замерла в молчаливом поклоне, провожая день. Полосы цвета растянулись от горизонта до самого зенита – от нежно-розового и персикового до глубокого индиго, куда уже пробивались первые, едва заметные звёзды. Воздух, ещё минуту назад казавшийся ему спёртым и пропахшим гнилью, теперь был наполнен чистым, прохладным дыханием приближающегося вечера. Пьер смотрел и не мог оторваться. В его опустошённой душе, изъеденной обидой, предательством и страхом перед будущим, что-то дрогнуло. Это была не радость. Скорее, горькое, щемящее удивление. Удивление человека, который вдруг осознал, что мир не ограничивается его собственными проблемами. Что пока он томился в самосожалении, где-то над ним, каждый вечер, разворачивалось это величественное, безучастное и прекрасное зрелище. «Как долго я не смотрел наверх?» – пронеслось в его голове. Годы. Десятилетия. Вся его осмысленная жизнь прошла в суете, в погоне за признанием, комфортом, статусом. Он забыл, что значит просто остановиться и увидеть. Увидеть не болезнь, не социальный статус, не выгоду, а чистую, ничем не обусловленную красоту. Он стоял, забыв о грязи под ногами, о ворчащих торговцах, о Леруа и таинственной Клементине. Впервые за долгое время в его груди не было ни ярости, ни страха – лишь тихое, почти болезненное изумление перед величием мира, который он так упорно игнорировал. Этот закат был не для него. Он был вечным. И в этой вечности его собственные беды вдруг показались мелкими и преходящими, как комары, кружащие над болотной водой, – мы с рождения в лесу, – продолжил Пьер, – и наш кадуцей – это найти выход, шагая медленно за лучами солнца. Так говорил мой профессор. «Почему я это сейчас вспоминаю», – подумал Пьер. Отрезая всякие мысли о том, что он хотел понять людей вокруг.

Клементина взглянула на доктора снова, но уже пронзительным взглядом, – хотите загадку? Но она сложная доктор. Но я чувствую, вы тот, кто сможет её разгадать. Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание Пьера, как болотная вода, – «Я всегда прихожу без приглашения. Меня все видят, но никто не замечает. Я – тень на стене и отражение в воде. Я – голос в тишине и молчание в крике. Чтобы найти меня, нужно потерять себя. Что я?»

Она внимательно посмотрела на его нахмуренный лоб, на попытку найти логическое решение, – не торопитесь с ответом, месье Ланжевен. Его нельзя найти в ваших учебниках по медицине. Подумайте об этом в тишине вашей новой комнаты. И когда поймёте… вы поймёте всё.

Пьер задумался, но Клементина тут же вернула его в мир осязаемый, – мне нужна ваша помощь. Мой муж болен, – девушка полезла в свою норковую сумочку, – бывший врач и все вокруг, никто не хочет нам оказать помощь, – она передала ему конверт, – Здесь будет ваш аванс. Только вы, господин Пьер Фуше Ланжевен, сможете спасти поместье Треф. Надеюсь на ваш столичный профессионализм, – Клементина прижала конверт к груди доктора так сильно, что Пьер невольно схватил его. Затем девушка убежала. А доктор стоял и провожал ее взглядом, не понимая до конца что происходит. Почему никто не хочет помогать и почему только он для них «избранный». Пьер тут же вскрыл конверт. В нем лежала визитка. Изумрудного цвета, с цифрами.

Позади были слышны визг. Это был Леруа, – господин, – кричал он, – господин. Что эта мисс хотела от вас? – Пьер спрятал конверт в пальто.

– Леруа, ее зовут мисс Клементина фон Треф. Она предложила работу.

– Стойте, – перебил его мальчишка, – вы ведь не знаете эту историю. Que je suis idiot.

Пьер мотал головой, – конечно, я ведь всего сутки здесь. Давай поскорее выкладывай все, кудрявый сквернословец.

– Слушайте, – Леруа приподнял коробку, старую и дырявую, перевернул ее и присел, – возьмите вон ту, господин, – Леруа показал на такую же ветхую коробку. Но Пьер воздержался, – поговаривают что давным-давно один путешественник решил освоиться на этих землях. Но чужаков у нас никогда не принимали. И выгнали они его в лес. Он встретил шамана, который ему что-то подсказал. И вот спустя сезон взвелось целое поместье. И шикарное оно было, beaute. Поместье стало чем-то вроде отдыхом для многих. Хозяин часто звал гостей и совсем не важен был уровень достатка. Царила там настоящая идиллия. Даже сам управленец деревушки стал с ним сотрудничать. И бизнес хозяина поместья пошел вверх. Но была и обратная сторона медали. И проявилась она позже по истории, – юнец раскрыл пасть в приступе зевоты, – вам не холодно, господин? Сумерки настали. Думаю, пойдемте домой, а потом я продолжу историю.

– Стоп, как потом. Нет уж начал давай, – доктор скривил недовольное лицо.

– Историям нужно знать цену, господин. И подогревать слушателя, так меня учил отец, – ехидно взмахнул пальцем вверх малец.

Пьер вздохнул, – ладно собираемся, – Пьер взял свою корзинку, а Леруа свои две, – послушай. После нашей, подчеркиваю именно нашей, подработки у господ Треф, ты мне завтра все расскажешь. И да, если есть мнение против нашей дополнительной работы, то лучше скажи сейчас. Я и один могу пойти.

Леруа замешкался, но вскоре дал ответ, – я с вами. Несмотря ни на что, я буду с вами. Мне думается вам нужны деньги, так и мне тоже, господин Пьер, – поклонился Леруа, – спасибо вам за возможность.

– Не меня благодари, а ту девушку, – махнул рукой Пьер, – и кстати. Неужели не хватает денег от больных на содержание клиники?

– Хватает, господин, на поиски отца эти деньги, – Леруа опустил голову.

– Ты самостоятельно хочешь искать его? Не боишься?

– Страх меня убьет, как и слезы, господин Ланжевен. Я должен попробовать.

В тот момент Пьер видел решимость в глазах Леруа. Они сверкали, но пока от вот-вот наплывших слез. Как бы она ни врал, что от слез нужно отказаться, он все равно их почти ронял. Пьер понимал это, ведь перед ним был ребенок, который потерял отца. И всем кажется вокруг плевать. Однако эту мысль Пьер никак не продолжил. Лишь сразу отпустил и пошел в свой новый дом.

Они шли обратно той же дорогой, но теперь она казалась иной. Не потому, что изменилась – грязь всё так же чавкала под ногами, вязкая и цепкая, а воздух был насыщен всё теми же запахами влажной древесины, дыма и скота. Она изменилась потому, что изменилось их молчание. По пути в город оно было напряженным, полным невысказанных вопросов и обид. Теперь же оно стало тяжелым, усталым, но общим. Они несли не просто корзины со скудными покупками – они несли груз нового странного соглашения, неожиданной надежды на заработок и тень загадочной Клементины фон Треф, витавшую между ними. Пьер смотрел под ноги, стараясь хоть как-то избегать самых глубоких луж, но это было безнадежно. Его столичные ботинки были безнадежно испорчены, и он смирился с этим со странным чувством обреченности. Его мысли возвращались к конверту в кармане, к изумрудной визитке, которая обжигала пальцы даже сквозь ткань. Кто эта женщина? Почему именно он? И что за история скрывается за стенами поместья Треф, что даже Леруа, этот местный паренек, говорит о ней с суеверным страхом?

Городок вокруг них понемногу стихал, готовясь ко сну. Сквозь щели в ставнях пробивались редкие полоски света, бледные и дрожащие, будто стыдясь освещать убогость внешнего мира. Из-за угла доносился приглушенный смех и звон стекла – где-то еще не закрылась единственная таверна, и последние завсегдатаи допивали свое кислое пиво, обсуждая дневные новости, наверняка и появление нового доктора в том числе. Из открытой форточки низкого домишка с прогнившей крышей доносилось монотонное, убаюкивающее поскрипывание – кто-то качал люльку, напевая старой, как мир, колыбельную. Песня была тихой, усталой, но в ней была какая-то первобытная нежность. Где-то в глубине двора скрипела помпа, и слышалось фырканье лошади, которой, судя по звуку, обливали копыта. Хриплый кашель донесся из-за забора – короткий, надрывный, знакомый Пьеру по сегодняшнему приему как хронический бронхит курильщика. Женщина в платке, накинутом на плечи, вышла на порог избы и стала загонять на ночь тощих кур, бестолково метавшихся по грязному двору. Увидев проходящих Пьера и Леруа, она на мгновение замерла, внимательно и недружелюбно их оглядела, а затем, ничего не сказав, скрылась в сенях, громко хлопнув дверью. Они прошли мимо лавки травника, где в окне еще теплился огонек свечи. За ним угадывалась силуэтная тень самого хозяина – старика, перебирающего и завязывающего в пучки засушенные растения. Воздух вокруг его жилища был густо пропах полынью, мятой и чем-то горьковатым, лекарственным. Тишина, наступавшая на улицы, была не мирной, а уставшей, выдохшейся. Она была густой, как болотная вода, и такой же непроглядной. Она не сулила покоя, а лишь короткую передышку перед новым днем борьбы. В этой тишине особенно громко звучали их шаги – уверенное, привычное шлепанье стоптанных башмаков Леруа и нерешительный, чуждый скрип дорогой, но испорченной кожи Пьера.