Вероника Фокс
Стань мои другом, Пак Минхо!

Глава 1

때로는 자신을 찾기 위해 모든 규칙을 어겨야 한다.

특히 사랑이 말이 되는 경우에는

(Иногда, чтобы найти себя, нужно нарушить все правила.

Особенно если речь идёт о любви.)

(с) Пак Минхо

Аня

Первые сутки моей «осуществившейся мечты» раскололи душу на острые осколки. Дверь общежития захлопнулась за спиной с таким глухим ударом, будто захлопнула крышку гроба над всем, во что я верила. Прислонилась к шершавой стене, вжала ладони в холодящее дерево – тело дрожало мелкой дрожью осинового листа. Закрыла глаза, пытаясь вдохнуть, но воздух в ноздри впивался едкой смесью хлорки, чужого пота и тоски. Этот запах стал моим первым приветствием от Сеула – ослепительного, оглушительного, безжалостного.

Всего три дня назад я, задыхаясь от восторга, шептала сквозь иллюминатор: «Южная Корея!». Теперь же этот шепот тонул в рокоте подземки, растворялся в рёве миллионов моторов.

Мечта? Скорее, я провалилась в зеркало – в изнанку собственных фантазий, где всё знакомое стало чужим, а желанное – враждебным.

Плелась по коридору, цепляясь за стены, будто пьяная. Номер 407 маячил впереди как мираж. Ноги будто проваливались в ватную пучину, голова раскалывалась от гула корейской речи: стремительной, виртуозной какофонии, что обрушилась на меня в аудитории.

А я сидела там, сжимая ручку до побелевших костяшек, в тетради вместо конспектов – лишь иероглифы отчаяния: спирали, кляксы, десятки вопросительных знаков.

«Международное право»… Право на что? На унижение?

Преподаватель щёлкал терминами, как опытный жонглёр алмазами, а я ловила лишь блики – обрывки звуков, бессмысленные слоги.

«Чосонъильбо?» – пролетело над головой.

Вздрогнула, как школьница, пойманная на списывании. А дальше – водопад непонятных слов, каждое хуже другого: «пёнхосан», «кёльчжун»…

Я съёжилась за партой, чувствуя, как краснеют уши. Ощущала себя не студенткой, а как цирковой медведь на учёном совете, косолапо танцующий среди вальяжных пантер.

Все вокруг были какими-то другими, не такими, какими я представляла себе. Однокурсники и вовсе не восприняли меня всерьез. Такие стильные, уверенные, болтающие без умолку на своем красивом, непостижимом языке. Хотя, если сказать по-правде, то корейский я знала неплохо, просто куда-то улетучилась моя уверенность в любом произношении. И каждое мое слово казалось авадой-кедаврой, а не связанной речью.

Когда я шла по студенческому коридору, то видела, как студенты сбивались в свои маленькие группки: кто смеялся над шуткой, кто делился конспектами, кто просто обсуждал, куда пойти вечером в Хондэ. В горле стоял ком – не стыда даже, а чего-то горше: осознания, что мечта, ради которой я рвала жилы, оказалась миражом.

Я была призраком, неловко пробирающимся между рядами, боящимся открыть рот, чтобы не ляпнуть что-нибудь не то или не с тем акцентом. Моя робкая попытка улыбнуться девушке рядом наткнулась на вежливый, но совершенно отстраненный кивок.

И все.

Все вокруг было для меня невидимой, но непреодолимой стеной из языка, культуры и их давно сложившихся связей.

И сам город… Сеул.

Огромный, яркий, невероятно красивый и… безумно чужой. Он не просто оглушал – он давил. Давил своей скоростью: люди на эскалаторах метро шли в два раза быстрее, чем в моем родном Питере, машины мчались, не замедляясь, даже на перекрестках. Сеул сразу же начал давить своим масштабом: бесконечные ряды высоток, уходящие за горизонт, гигантские неоновые вывески, кричащие на не родном языке. Он давил своей плотностью: толпы, толпы везде! На улицах, в магазинах, в кафетерии университета.

Казалось, негде вдохнуть полной грудью.

Я шла сегодня после пар, пытаясь найти тот самый «дух Кореи», о котором мечтала, глядя на красивые картинки в интернете. Вместо него меня обдало запахом жареных ттеокбокки (осьминожек), выхлопных газов и какой-то острой приправы. А красивый старинный храм вдалеке был зажат между стеклянными небоскребами, как музейный экспонат под колпаком.

И я поняла: я здесь чужак.

Совершенный, абсолютный чужак.

Мечта, ради которой я так старалась, сдала экзамены, копила деньги, пробивалась через визовые барьеры, рассыпалась в прах за один день. Остались только осколки: тоска, паника и жгучее чувство разочарования… в первую очередь, в себе самой.

Неужели я так наивна? Неужели думала, что все будет легко и сказочно?

Я с трудом нашла ключ в переполненной сумке (которая вечно раскрывается и все вываливается), открыла дверь в комнату 407 и буквально ввалилась внутрь.

Комната была небольшой, но аккуратной: две кровати, два стола, шкаф. Мое барахло еще лежало в чемоданах и коробках, создавая ощущение временности и неопределенности.

Я бросила сумку на пол, плюхнулась на свою кровать лицом в подушку. Ткань впитала первую предательскую слезинку.

«Зачем? – стучало в висках. – Зачем я здесь? Я ничего не понимаю! Я ни с кем не могу поговорить! Я не справлюсь!».

Паника, холодная и липкая, подползала к горлу. Я представила родительские лица, их гордость за меня.

«Наша Аня в Корее! Учится!».

Они так верили в меня. А я… я сижу здесь, придавленная собственным бессилием, и хочу только одного – свернуться калачиком и исчезнуть. Или оказаться дома, на своей кухне, с чашкой маминого чая и привычным питерским дождем за окном.

Тоска по дому накрыла волной, острой и неожиданной.

Вдруг дверь распахнулась с такой энергией, что я вздрогнула и приподняла голову. На пороге стояла девушка.

Это была моя соседка. В анкете, которую я получила буквально вчера вечером, значилось: Хикари Танака.

Японка.

Ее черные волосы были собраны в два высоких, небрежных хвостика, перехваченных ярко-розовыми резинками. Огромные круглые очки в тонкой розовой оправе сидели на носу. На ней были мешковатые джинсы с заплатками, ярко-желтая футболка с каким-то мультяшным монстром и розовые кроссовки. В одной руке она держала увесистый учебник, в другой – пакет с какими-то загадочными хрустящими штуками.

– Охаё… А! – Она увидела меня, и ее лицо, круглое и очень выразительное, расплылось в широкой улыбке, открывающей чуть неровные, но очень милые зубы. – Привет! Ты уже вернулась! – прозвучало на чистом, почти без акцента, русском языке.

Мой мозг, заторможенный стрессом, с трудом обработал эту информацию.

Японка.

Говорит по-русски.

Я уставилась на нее, как сова на фонарь, совершенно не в силах выдавить ни звука. Видимо, мое лицо было красноречивее любых слов. Улыбка Хикари слегка потускнела, сменившись на выражение живого интереса и легкой тревоги.

– Ой, – она влетела в комнату, небрежно швырнула учебник на стол и бросила пакет на кровать, тут же направляясь ко мне. – Что стряслось? Ты выглядишь… – она на мгновение задумалась, подбирая слова, – как пельмень после новогоднего застолья. Вроде горячий ещё, а настроение – хуже некуда.

Её неожиданное сравнение, произнесённое на моём родном языке, словно прорвало плотину внутри. Ком в горле растаял, но губы предательски задрожали. Я опустилась на кровать, обхватив колени руками, и прошептала, ненавидя себя за эту слабость:

– Всё… всё так плохо. – Мой голос дрожал, срываясь на каждом слове. – Я ничего не понимаю. На лекциях – ни слова. Люди… они все вместе, а я одна. Этот город… такой огромный, такой шумный… Я… – Голос окончательно подвёл меня. – Я думала, будет по-другому. Мечтала об этом столько лет… а теперь чувствую себя полной дурой и чужой.

Слезы хлынули потоком – горячие, жгучие, предательские. Я поспешно вытерла их кулаком, сгорая от стыда. Плакать при первой же встрече с соседкой? Какой позор…

Но Хикари не рассмеялась, даже не скривила губы. Она тихонько присела передо мной на корточки, и её большие глаза за стёклами очков смотрели с искренним сочувствием.

– Ох, Аня-сан… – произнесла она мягко, и в её голосе зазвучали тёплые нотки поддержки . – Не плачь, пожалуйста. Я всё понимаю.

– Как ты… как ты говоришь по-русски? – спросила я, пытаясь перевести дыхание и отвлечься от своих жалких мыслей.

Хикари улыбнулась – уже спокойнее, увереннее.

– Моя мама из Владивостока, русская. А папа – японец. Так что я – хафу. Половина здесь, половина там. – Она взмахнула рукой, словно рисуя в воздухе два мира. – Дома мы всегда говорили на русском и японском. А теперь вот корейский учу. Тоже непросто, поверь! – Она подмигнула. – В первый месяц я здесь три раза терялась, плакала в туалете после каждого занятия по истории Кореи и съела что-то настолько острое, что думала, язык отвалится. Всё нормально! Это адаптация. Кризис первого дня. У всех так.

Её слова, её искренность, её готовность поделиться собственным опытом – всё это вдруг согрело меня, как тёплое одеяло в морозную ночь. Впервые за день я почувствовала, что не одна

– Правда? – выдохнула я, чувствуя, как паника понемногу отступает, сменяясь усталостью и слабой надеждой.

– Абсолютная правда! – Хикари вскочила на ноги, ее энергия снова била ключом. – Сеул – он как… как дикий пони! Красивый, быстрый, но может сбросить, если не знать, как к нему подступиться. Надо найти свой подход. Свою уздечку, понимаешь?

Она подошла к своему пакету и вытащила оттуда две упаковки хрустящих рисовых шариков, покрытых чем-то сладко-соленым.

– Вот! – Она протянула одну упаковку мне. – Это нонгим чачхэ. Моя первая помощь при стрессе. Попробуй, это как съесть шоколадку, когда тебе грустно.

Я неуверенно взяла упаковку. Шарики выглядели безобидно и достаточно аппетитно.

– Спасибо, – прошептала я. – Хикари, да? Я Аня.

– Знаю! – она весело кивнула, уже открывая свою пачку и запихивая в рот горсть шариков. – Видела твою анкету с утра. Очень приятно познакомиться, соседка! – Она говорила с набитым ртом, что выглядело одновременно нелепо и обаятельно. – И слушай, Аня, – ее тон стал чуть серьезнее, хотя глаза все еще смеялись. – Сидеть тут и грустить – не вариант. Сеул не прощает слабаков. Надо действовать!

Она села на свою кровать напротив меня, устроившись по-турецки.

– Так… – Она потерла подбородок, явно обдумывая что-то. – Тебе нужно срочно раскрепоститься и перестать бояться. Начать говорить, пусть и с ошибками. Понять, как тут все устроено. И найти друзей! Хотя бы одного для начала.

– У тебя все так просто… – вырвалось у меня со скистом. Хикари рассмеялась.

– Да я просто тут на второй год осталась. Не сдала экзамены, поэтому знаю тут от “а” до “я”.

Соседка вновь закинула рисовые шарики в рот и громко хрустела ими, пока я пялилась на упаковку.

– Легко сказать, – вздохнула я, разглядывая странные шарики. – Я даже в столовую боюсь идти одной. Не знаю, что брать, как платить… Хотя экзамен по корейскому я сдала. Просто… боюсь ошибиться. Боюсь показаться смешной…

– Типичная студентка по обмену, – Хикари хлопнула в ладоши. – Значит, нужен план. И… – она загадочно улыбнулась, – возможно, экстренные меры. У меня есть одна идея. Безумная, зато рабочая.

Я насторожилась.

«Безумная идея» от этого вихря в розовых кроссовках звучала одновременно пугающе и заманчиво. Но в то же время меня настораживала ее раскрепощенность, как будто бы Хикари. Я не привыкла к такой откровенности с буквально чужими людьми, которых знаю буквально несколько минут. Я сглотнула тягучий ком сомнений и спросила осторожно:

– Какая?

Хикари наклонилась вперед, ее глаза за стеклами очков заблестели азартом.

– Знаю, что прозвучит это странно, но если ты хочешь быстро влиться в ритм этого города, то есть тут одно местечко… Ну, достаточно необычное местечко. Называется «Бюро Дружбы». Ты слышала о таком?

Я покачала головой. Звучало… странно.

– Куда там знаю… я тут лишь четвертый день и даже не знаю, где ближайшие банкоматы.

– О, я могу загрузить тебе на телефон карту, на ней все подробно написано, – улыбнулась Хикари, продолжая хрумкать. Я поежилась на кровати и отложила шарики. Женское любопытство взяло надо мной вверх.

– А… что это за “Бюро дружбы”? Это типо агентство знакомства?

Хикари фыркнула.

– Нет, хотя парни и девушки там симпатичные работают. Слушай сюда. – Ее голос стал конспиративным. – Это сервис для таких как ты и как я когда-то. Для тех, кому сложно вписаться, кто стесняется, кто потерялся в чужой культуре. Там можно… как бы это сказать… нанять себе друга. На время.

Я уставилась на нее, не веря своим ушам.

– Нанять друга? – переспросила я, чувствуя, как брезгливость смешивается с нездоровым любопытством. – Это как? За деньги? И что, этот «друг» будет со мной общаться из-под палки?

– Не из-под палки! – запротестовала Хикари. – Это очень серьезная работа. В Азии такие бюро очень сильно ценятся, потому что много людей стесняются общения, а студенты, приезжающие из других стран, не могут быстро адаптироваться в той или иной степени к новой культуре, – Хикари сделала многозначительную паузу, а после продолжила. – Они специально обучены: помогают людям адаптироваться, раскрепоститься, практиковать язык в неформальной обстановке. Показывают город, водят в кафе, на выставки, объясняют местные фишки. Как гид-психолог-друг в одном флаконе. И знаешь что? В Корее это очень популярно! Не только для иностранцев. Многие корейцы, особенно интроверты или переехавшие из провинции, тоже пользуются. Для нас это – в плане вещей.

Я молчала, переваривая информацию. Платить за дружбу? Это казалось диким, почти унизительным. Как будто я настолько непривлекательна или неспособна, что мне приходится покупать человеческое общение.

– Я… не знаю, – пробормотала я, отодвигая упаковку с шариками еще дальше на кровати. – Звучит как-то… странно очень…

– Я тоже так думала, когда впервые туда обратилась, – парировала Хикари, снова хрустя своими шариками. – Но они профессионалы своего дела. Они создают комфортную среду, чтобы ты раскрылась, и чтобы ты перестала бояться. А там, глядишь, и настоящие друзья появятся, и язык подтянется. Это трамплин, Аня! И он очень хорошо помог мне в свое время!

Она встала и подошла к своему столу, начала рыться в ящике.

– Я сама так делала в первые месяца, – бросила она через плечо. – Мне достался парень, который обожал аниме. Мы ходили по местам из «Твоего имени», болтали о Хаяо Миядзаки… Это было весело! И это очень мне помогло. Я перестала бояться говорить, узнала кучу интересных мест. Потом мы просто разошлись – контракт закончился, и я уже влилась в поток.

Она нашла то, что искала – небольшую визитку – и протянула мне. На ней было написано что-то по-корейски и по-английски:

«Bureau of Friendship. Bridging Cultures, Building Confidence». (Бюро дружбы. Сближение культур, укрепление доверия)

– Подумай, – сказала Хикари мягко, но достаточно для настойчивого тона. – Не прямо сейчас, конечно. Тебе нужно отдохнуть и прийти в себя. Съешь свои шарики. – Она кивнула на упаковку лежавшую на кровати. – Но если завтра тебе будет так же паршиво… Думаю, ты позвонишь туда же первым делом!

Я взяла визитку и поднесла ближе.

Бумага была гладкой, прохладной.

«Bureau of Friendship». Бюро Дружбы. Звучало как название из какой-то странной сказки или антиутопии.

Хикари снова улыбнулась, уже своей обычной, солнечной улыбкой.

– Ладно, я побежала! У меня сегодня клуб каллиграфии. Попробую не измазать тушью всю себя. Удачи, соседка! И не кисни! Встретимся вечером!

Она схватила рюкзак, бросила в него пакет с недоеденными шариками и выпорхнула из комнаты с таким же шумом, с каким появилась, оставив меня наедине с тишиной, горечью первого дня, хрустящими шариками непонятного вкуса и маленькой визиткой, которая вдруг показалась невероятно тяжелой.

Я снова посмотрела на визитку.

«Bridging Cultures, Building Confidence».

Преодоление культурных барьеров. Укрепление уверенности.

Звучало так просто. Так заманчиво. И так… недостижимо.

Я сунула визитку в карман джинсов. Дружба по контракту? Ну уж нет. Это точно не для меня. Я приехала за настоящими друзьями. И я как-нибудь сама…

Наверное.

Я отломила кусочек рисового шарика и сунула в рот. Он оказался одновременно сладким, соленым и очень-очень острым. Почти как мой первый день в Сеуле.

Я закашлялась, и слезы снова выступили на глазах.

Но на этот раз – только от остроты. И славу богу.

Глава 2

Минхо

Войдя в Бюро "Дружбы", я всегда делал незаметную паузу у двери.

Здесь пахло… спокойствием.

Не стерильной чистотой больницы и не вымученной официальностью офиса. Скорее, как в хорошей библиотеке или уютной кофейне, где знают твой заказ. Теплый свет мягких светильников падал на деревянные полки с книгами о культурах мира, на диваны в клетчатых чехлах и низкие столики, где уже сидели пара клиентов с их «компаньонами» – так мы здесь официально именовались.

Тихий гул приглушенных голосов, смешанных с английским, испанским, китайским, создавал свой, особый гул – гул понимания, или, по крайней мере, попытки его достичь.

На стенах красовались яркие постеры с достопримечательностями разных стран аккуратно гармонировали с правилами бюро в черных рамках.

Их было немного, но они висели на самом видном месте.

И Правило №1, выделенное чуть более жирным шрифтом, смотрело на всех входящих:

«Никаких романтических или сексуальных отношений между Компаньоном и Клиентом. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.»

– Минхо-сан! Доброе утро! Опоздал на три минуты! – весело, но с легким укором прозвучал голос Джиён.

Она уже сидела за своим рабочим столом, идеально собранная, с чашкой модного матча-латте, ее каре блестело в свете от ламп, как в рекламе шампуня. На мониторе красовалось расписание, расписанное по минутам. Она была моей коллегой. А если быть еще точнее, ненавистной коллегой-соперницей.

В Бюро царила странная смесь товарищества и тихой конкуренции. Мы все помогали людям адаптироваться, но отчеты об «успешно завершенных случаях» висели на внутреннем портале. Это были рейтинги и отзывы.

А Джиён была в топе три месяца подряд.

– Трамвай, Джиён-сан, – вздохнул я, снимая пальто и вешая его на стойку. – Не всем повезло жить в пяти минутах ходьбы от офиса мечты.

Я позволил себе легкую улыбку. С Джиён лучше не воевать, а играть по ее правилам – легкой, почти дружеской колкостью.

– Офис мечты? – Она приподняла идеально очерченную бровь. – Ты сегодня особенно поэтичен, Минхо. Или просто тренируешься на мне перед отчетом у госпожи Ким? – Джиён кивнула в сторону кабинета моего босса. – Кстати, она тебя ждет.

Сердце екнуло. Госпожа Ким была нашим директором. Невысокая, всегда безупречно одетая в элегантные брючные костюмы, она излучала спокойную, но непререкаемую власть. Ее кабинет был продолжением атмосферы Бюро – уютный, с теплым светом, семейными фото (муж-профессор, двое взрослых детей где-то за границей), но и здесь, за ее спиной, на стене висели те же Правила.

Особенно выделялось Правило №1.

Я тихо вздохнул, поправил свой костюм и взяв отчеты, улыбнулась Джиён:

– Спасибо, Джиён.

– Не за что, Минхо!

Постучав, я вошел в кабинет.

– Доброе утро, госпожа Ким. Вы хотели меня видеть?

Она подняла взгляд от ноутбука, сняла очки в тонкой оправе.

– Минхо-сан. Доброе. Садитесь, пожалуйста. – Ее голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. – Ваш отчет по делу… мистера Эвана МакКензи? Канадский студент, магистратура в Университете, страх публичных выступлений уже готов?

Я сел в кресло напротив ее стола.

– Да, госпожа Ким. Дело закрыто и достаточно успешно.

– Расскажите подробнее о завершении дела по протоколу, – она отодвинула чашку с чаем – аромат жасмина витал в воздухе. Это был ее любимый чай, а меня вот воротило от него.

Я начал, стараясь быть максимально объективным, как учили на тренингах:

– Первоначальный запрос: клиент испытывал панические атаки перед любыми презентациями на английском и корейском языках, что угрожало его академической успеваемости. Мы провели десять сессий. Фокус: мягкая адаптация к корейскому академическому контексту, развитие навыков импровизации, управление тревогой через дыхательные техники и когнитивно-поведенческие упражнения. Использовали обычные мягкие подходы в безопасной обстановке – кафе, парк, снимали бизнес-аудитории. Вчера он защитил финальный проект по международному бизнесу. – Я сделала паузу, набрав побольше воздуха в легкие. – По его словам, это был его лучший опыт публичного выступления за всю жизнь. Получил высший балл. Отзыв он оставил на портале, с благодарностью.

Госпожа Ким кивнула, на ее губах появилось подобие улыбки. Это было высшей наградой.

– Хорошо, Минхо-сан. Очень хорошо. Ваш подход мне очень нравится. Он терпеливый и ненавязчивый. Вы умеете создать атмосферу доверия. Мистер МакКензи в своем отзыве особенно отметил вашу способность… «разрядить шуткой в самый нужный момент». Для Бюро это ценно!

– Спасибо, госпожа Ким, – я почувствовал прилив тепла. – Я просто стараюсь быть полезным.

– Именно в этом суть, – она снова надела очки, ее взгляд стал чуть строже. – Помочь адаптироваться, преодолеть барьер, почувствовать себя менее чужим. Помните, что мы – не психотерапевты, не друзья в обычном смысле, и уж точно не… – Ее взгляд скользнул к Правилу №1 на стене. – Мы – социальные мосты. Наша задача – конкретная, временная, профессиональная. Четкость границ – залог успеха и… безопасности всех сторон. Вы это понимаете?

– Абсолютно, госпожа Ким, – ответил я автоматически, чувствуя, как привычная маска профессионализма легла на лицо. – Правила – незыблемы. Особенно Первое.

– Отлично. К вашей следующей сессии подготовьтесь. Новый клиент, Франция, сложности с корейской бизнес-этикетой. Детали уже загружены в системе. И… поздравляю с успешным завершением дела МакКензи. – Она уже смотрела на монитор, отпуская меня.

Выйдя из кабинета, я глубоко вдохнул воздух общего зала. Успех с Эваном был настоящим. Я видел, как страх в его глазах сменился сначала неуверенностью, потом концентрацией, и наконец – сиянием облегчения и гордости. Это чувство… оно было пьянящем.

Я любил помогать людям и быть полезным. Испытывал дикую радость, когда видел, как мои усилия меняют чью-то жизнь к лучшему, пусть даже в такой маленькой, конкретной сфере. В этом была своя социальная миссия, почти священная для меня.

Мы ломали стены непонимания, кирпичик за кирпичиком. В огромном, часто безразличном Сеуле, Бюро было оазисом осознанной доброты и практической помощи.

Но иногда, как сейчас, после беседы с госпожой Ким и ее напоминанием о Правилах, я ловил себя на странном ощущении, будто я актер. Играю роль Идеального Компаньона: терпеливого, понимающего, всегда готового помочь, всегда с уместной шуткой, всегда на дистанции. Где заканчивалась эта роль и начинался настоящий Минхо? Неужели моя искренняя радость за Эвана была лишь частью спектакля? Или спектакль был необходим, чтобы моя искренность не перешла опасных границ?

Мысль о Правиле №1, этом абсолютном запрете, вдруг показалась не просто корпоративной мерой, а непроходимым барьером, защищающим меня самого от… чего? От себя? От возможных ошибок, чувств, которые могли бы возникнуть в этой близости, рожденной из доверия и взаимопомощи?

– Ну что, герой дня? – Джиён прервала мои размышления, подойдя к кофемашине, куда я направлялся за порцией эспрессо. – Госпожа Ким осыпала тебя милостями? – В ее голосе не было злобы, скорее, привычная игривая проверка на прочность.

– Осведомленность – твой конек, Джиён-сан, – усмехнулся я, нажимая кнопку. – Просто закрыл простое дело. Канадский парень со страх сцены.

– А, этот высокий блондин с глазами испуганного олененка? – Она ловко схватила свой готовый латте. – Да, он оставил восторженный отзыв. Поздравляю. Хотя, знаешь, – она прищурилась, – я бы, наверное, управилась за восемь сессий. Моя методика более… директивна.

– Директивна? – я поднял бровь. – Ты бы его просто прикрикнула: «Соберись, тряпка! Это же всего лишь презентация!» И вуаля – страх как рукой сняло? В этом вся ты, Джиён.

Она фыркнула, но в уголках ее губ дрогнула улыбка.

– Не обязательно кричать. Но четкая структура, жесткие дедлайны на упражнения – это работает быстрее твоих медитативных посиделок в парке с чаем.

– Может, и быстрее, – отпил я глоток горьковатого кофе. – Но мои «посиделки» дают результат. И долговременный. Потому что клиент не чувствует себя загнанной лошадью.

– Ох уж эта твоя вера в «комфорт», – покачала головой Джиён, но беззлобно. – Ладно, звезда. Только не зазнавайся. У меня сегодня американец, который считает, что «анио» – это слишком грубый отказ, и он обязан объяснять причину, уложившись в двадцать минут. Пожелай мне удачи разбить его иллюзии вежливо. И да… Ты все равно еще не в топе, Минхо!

Последняя ее фраза била по моему самолюбию и гордости. Но злиться на Джиён было бы самоубийством. Я старался поддерживать со всеми хорошими отношения, в особенности с этой мегерой.

– Удачи, – улыбнулся я искренне. – Разбивай, только аккуратно.

Наша легкая перепалка была ритуалом.

Джиён – выдающийся специалист, мастер бизнес-этикета и межкультурных переговоров. Ее стиль диктовался энергией, напором и безупречной подготовкой. А мой был склонен к эмпатии, терпении и создании безопасного пространства. Мы соперничали за топ в рейтингах, подкалывали друг друга, но в основе лежало глубинное уважение. Она была моим антиподом и в то же время – доказательством, что в Бюро есть место разным подходам.

Главное – результат. И конечно же соблюдение Правил.

Вечер затягивал Сеул в свое электрическое одеяло. Я вышел из метро и направился к знакомому pojangmacha, уличной палатке с едой и выпивкой. За одним из столиков под тусклой лампочкой уже сидел Сок Чжин.

Увидев меня, он широко махнул рукой, чуть не опрокинув бутылку с soju.

– Минхо-я! Опоздал на двадцать минут! – он прищурился, когда я подходилд ближе. – Я уже начал без тебя, представляешь? Нарушаю священный мужской кодекс ожидания! – он засмеялся своим громким, раскатистым смехом, который знали все наши друзья со времен университета.

Чжин был постоянной величиной в моей жизни. Мой друг, сосед по общаге, соучастник множества глупостей и нескольких настоящих прорывов. Он работал в крупной IT-компании, занимался чем-то умным с большими данными, носил дорогие рубашки, которые все равно мял, и имел талант говорить именно то, что не надо, но с такой обаятельной наглостью, что злиться было невозможно. Или почти невозможно.

– Вначале подвел трамвай, – буркнул я, плюхаясь на пластиковый стул напротив. – И кодекс ты нарушаешь, только когда это тебе выгодно. Что, уже бутылка?

– Бутылка – это святое! – он налил мне полный стакан прозрачной жидкости. – Особенно после трудового дня. Особенно после твоей… ну, как ее… работы с иностранками! – Он подмигнул, довольный своей шуткой.

– Компаньон, Чжин. Социальный компаньон. Мы сто раз это обсуждали, – я взял стакан, чувствуя знакомое раздражение. Чжин никогда не воспринимал мою работу всерьез.

– Дружба, дружба, – он махнул рукой, заказывая у хозяйки палатки еще soju и порцию tteokbokki. – Все равно звучит как эвфемизм. Ну ладно, не кипятись. Как там твои подопечные? Опять кого-то спасал от культурного шока?

Я рассказал про Эвана, про его успех. А Чжин слушал, разминая палочками рисовые лепешки в оранжевом соусе.

– Молодец, – кивнул он, когда я закончил. – Парень смог. Но вот что я не пойму, Минхо. – Он прищурился, глядя на меня через струйку пара от еды. – Ты реально получаешь кайф от того, что выслушиваешь чужие страхи про «ой, я боюсь говорить перед людьми» или «ой, я не знаю, как корейцы пьют кофе»? Сидишь, поддакиваешь, улыбаешься… Это же… – Он подбирал правильное слово. – Притворство? Типо, как одинокий актер в своем театре? Так говорят?

Его слова попали прямо в больную точку, в те самые сомнения, что витали во мне после разговора с госпожой Ким.

Но признаться в этом Чжину? Ни за что.

– Это помощь, Чжин, – сказал я твердо, отхлебывая soju. – Конкретная, практическая помощь людям, которые в ней нуждаются. Они не просто боятся – они теряют возможности, деньги, веру в себя из-за барьеров, которые мы можем помочь преодолеть. И да, иногда это похоже на игру, как ты выразился, на актерство. Потому что я должен быть для них опорой, а не сваливать на них свои проблемы. И это профессионализм, а не притворство.

– Профессионализм… – протянул Чжин, разливая новую бутылку. – Ладно, допустим. Но вот это твое святое Правило №1… – Он фыркнул. – «Никаких романов!». Это же смешно! Молодые парни и девушки проводят кучу времени вместе, доверяют друг другу… И ничего? Вообще? Да брось, Минхо! Я не верю, чтобы у тебя ни разу не возникало никаких таких мыслей о своих клиентках.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Правило №1. Незыблемое. И я всегда следовал ему! Так я мог быть уверенным, что несу пользу клиентам, а не разрушаю их еще сильней.

– Это не смешно, Чжин, – мой голос прозвучал резче, чем я планировал. – Это абсолютная необходимость, чтобы не было эксплуатации, манипуляций, разбитых сердец и судеб. Чтобы помощь оставалась помощью, а не превращалась в нечто… другое. – Я сделал паузу, закинув еду в рот и прожевав ее. – И я никогда, слышишь, никогда его не нарушу. Потому что тогда вся суть Бюро, вся моя работа – теряет смысл.

Чжин задумчиво хрустнул огурцом из закуски.

– Сильно сказано. «Теряет смысл». – уголки губ его невольно поднялись. – Наверное, я просто не понимаю. Для меня работа – это что-то другое, что-то понятное. А у тебя… там целый мир чувств, границ, игр в дружбу. Это сложно для меня. – Он поднял стакан. – Но раз ты так уверен… За твою «Дружбу»! И за то, чтобы ты не забыл, как быть просто Минхо, а не идеальным компаньоном Минхо!

Мы чокнулись. Горячая soju обожгла горло.

Я смотрел на огни ночного города, на вечно спешащих куда-то людей. Чжин был прав в одном – это было сложно.

Быть мостом, быть опорой и играть роль, которая, возможно, становилась частью меня. И всегда помнить о той черте, которую нельзя переступать. О Правиле №1, которое висело не только в Бюро, но и где-то глубоко внутри, охраняя хрупкое равновесие между искренним желанием помочь и опасной близостью.

Я помогал другим преодолевать их страхи. Но кто поможет мне разобраться в моих?

Глава 3

Аня

Мой первый день в кафе «Миджу» («Вкус») казался мне настоящим спасением. Я так надеялась, что эта подработка станет моим шансом доказать маме, что я способна сама справляться со всеми трудностями, не жалуясь ей каждый раз через скайп. А ещё это была отличная возможность попрактиковать корейский язык в естественной среде общения – казалось бы, что может быть лучше?

О, как же я заблуждалась! Стоило мне переступить порог этого места, как меня мгновенно накрыла целая волна ощущений. Сладковато-горький аромат свежесмолотого кофе ударил в нос, непривычный джазовый мотив эхом отразился от стен, а следом на меня обрушилось цунами паники. Всё вокруг двигалось с невероятной скоростью и слаженностью, словно каждый человек был частью единого, безупречно отлаженного механизма.

Бариста за стойкой творил настоящие чудеса – его движения были точны и стремительны, как у снайпера, выпускающего пулю за пулей. Официантки скользили между столиками с невероятной грацией, держа на вытянутых руках подносы с изящными чашечками и крошечными десертами. Они улыбались посетителям едва заметно, лишь уголками глаз, создавая атмосферу утончённой вежливости.

А я… Я стояла у входа, чувствуя себя полной идиоткой. Мои пальцы судорожно сжимали края новой униформы с её противным скрипучим фартуком, а ладони мгновенно стали такими потными, что, казалось, вот-вот начнут оставлять следы на ткани. Внутри всё сжималось от страха и неуверенности, а сердце билось где-то в горле, грозя выскочить наружу.

Внезапно тихий голос словно пронзил меня насквозь. Я вздрогнула и обернулась. Рядом стояла миниатюрная девушка с безупречной причёской и той особенной улыбкой, которая не достигает глаз – такой сдержанной, такой… корейской.

– Аня-сан? Я Сора. Старший бариста. Добро пожаловать. Пойдёмте, я покажу вам…

Её слова прозвучали как приказ, от которого невозможно отказаться. Я нервно кивнула и поплелась следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Следующие полчаса превратились в настоящий кошмар – всё слилось в безумный калейдоскоп непонятных слов, стремительных жестов и ощущения полной глухоты. “Хваджанним” – какой-то суровый мужчина лет пятидесяти лишь кивнул мне (а потом мне сказали, что это менеджер кафе). “Сонсэнним” – так Сора называла старших коллег, и это окончательно сбило меня с толку – я-то ожидала услышать привычное “сонбэ” или “онни”. А когда она произнесла “хвегин” (иностранец) и посмотрела прямо на меня, я почувствовала, как жар приливает к щекам.

Мы пробирались между полками с посудой, где каждая чашка и блюдце стояли в идеальном порядке по размеру и цвету. Сиропы с совершенно непроизносимыми названиями подмигивали мне с полок. Кассовый аппарат напоминал пульт управления космическим кораблём. И повсюду – эти улыбки. Вежливые, сдержанные, но абсолютно непроницаемые.

– Для начала, вы будете принимать заказы у столиков у окна и разносить готовые напитки, хорошо? – голос Соры лился ровным, терпеливым ручейком, в то время как внутри меня бушевал настоящий ураган паники.

Я кивнула, чувствуя, как комок в горле растёт до размеров теннисного мяча, мешая дышать.

– Хорошо. Помните: вежливость превыше всего. Говорите чуть тише, чем вам кажется нужным. И чаще улыбайтесь. Клиенты любят улыбки.

Улыбаться? Да мои лицевые мышцы словно парализовало от напряжения! Каждая попытка растянуть губы в приветливую улыбку превращалась в судорожную гримасу.

Первый заказ… О, боже, этот первый заказ! Молодая пара, девушка тараторит что-то на высокой скорости, а я улавливаю только “американо” и “капучино”. Киваю как заведённая и мчусь к стойке, пытаясь расшифровать свои каракули на листочке заказа. Бариста – ещё одна “сонсэнним”, чьё имя я тут же забыла – смотрит на мои записи, едва заметно вздыхает и начинает готовить.

Несу заказ, и тут… катастрофа! Девушка вежливо указывает на капучино:

Её голос мягкий, но в глазах читается лёгкое недоумение. Овсяное молоко? Без сахара? О чём она говорит?!– Извините, но я просила овсяное молоко. И без сахара.

– А… извините! Сейчас исправлю! – выпаливаю я, хватая поднос обратно. Чувствую, как пылают уши, как горят щёки. За спиной слышу тихий разговор пары – о чём они говорят? Обо мне? О моей полной некомпетентности?

Следующий заказ – мужчина в строгом костюме:

Киваю так рьяно, что чуть не сворачиваю шею от усердия, и бегу к стойке:– Двойной эспрессо. И быстро, пожалуйста. Очень спешу.

– Сонсэнним! Двойной эспрессо! Очень срочно! – ору почти в полный голос, напрочь забыв про “говорите тише”.

Бариста бросает на меня взгляд, полный немого упрёка:

– В этом кафе все спешат, новенькая.

Она готовит крошечную чашечку, а я, дрожащими руками схватив её, чувствую, как предательски трясутся пальцы. Каждая клеточка моего тела кричит от паники, а мозг отказывается воспринимать происходящее.

Сердце бешено колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди. «Только не урони, только не урони», – повторяла я про себя, как мантру, пока неслась между столиками. До заветного столика оставалось всего пара шагов…

И тут, как в замедленной съёмке, из-за угла вынырнул официант с огромным подносом грязной посуды. Инстинкт сработал быстрее разума – я резко дернулась в сторону, пытаясь избежать столкновения. Но было поздно. Горячий эспрессо, словно огненная лава, выплеснулся через край крошечной чашки прямо на белоснежную рубашку сидящего за столиком мужчины.

Время будто остановилось. Тишина оглушила меня сильнее любого крика. Я застыла, не в силах оторвать взгляд от тёмного пятна, которое медленно расползалось по безупречно выглаженной ткани. Мужчина вскочил, его лицо исказилось от ярости и шока.

– Какого черта?! Вы что, с ума сошли?! Моя рубашка! У меня совещание через полчаса! – его голос дрожал от гнева, а глаза метали молнии.

Руки предательски задрожали, когда я попыталась достать салфетки из кармана фартука.

– П-простите… Пожалуйста, простите! Я не специально! Я… я сейчас всё уберу! – запиналась я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Какая же вы неуклюжая! – процедил он сквозь зубы, брезгливо отмахнувшись от салфетки, которую я протягивала дрожащими руками. – Немедленно позовите менеджера!

В ту же секунду, словно материализовавшись из ниоткуда, появился Хваджанним. Его лицо было таким же каменным, как и его репутация. Он обрушил на клиента поток извинений – бесплатный кофе, чистка рубашки, какие-то дополнительные бонусы. Мужчина, недовольно бурча, всё-таки согласился на компенсацию.

Когда он повернулся ко мне, его взгляд, холодный и пронзительный, словно рентген, прошил меня насквозь. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– В подсобку. Немедленно, – процедил он сквозь зубы, а потом, заметив, как дрожат мои губы и как слёзы готовы снова хлынуть из глаз, добавил: – И приведите себя в порядок, вы выглядите ужасно!

Каждое его слово било по мне, как пощёчина. Я побрела в подсобку, чувствуя, как спина горит от его презрительного взгляда. В голове пульсировала одна мысль: “Это конец. Он точно уволит меня”

В подсобке, где воздух пропитан запахом химикатов и влажных тряпок, я сползла по холодной стене, закрыв лицо руками. Глаза предательски защипало, но это были не слёзы слабости – это была ярость. Ярость на саму себя, на эту чёртову страну, на эти бесконечные правила вежливости, которые я постоянно нарушаю, на свой дурацкий акцент, который, кажется, слышен за километр. На эту проклятую униформу, которая вдруг стала такой тесной и неудобной, словно вторая кожа.

Я чувствовала себя не просто неуклюжей – я чувствовала себя пришельцем, грубо вторгшимся в чужой, идеально отлаженный мир и всё испортившим. Все мои надежды “взять себя в руки”, весь энтузиазм разбились вдребезги, как та хрупкая кофейная чашка, которую, к счастью, я не уронила. Остался только стыд – горячий, липкий, всепоглощающий. Он растекался по венам, словно яд, парализуя и заставляя чувствовать себя ничтожной.

Остаток дня превратился в бесконечную череду однообразных движений: мытьё посуды в раковине, развозка грязных подносов. Коллеги словно забыли о моём существовании. Только Сора пару раз бросала: “Не волнуйтесь, бывает”, но в её глазах читалась такая усталость, что я понимала – она просто выполняет свой долг.

Я ловила на себе их взгляды – быстрые, оценивающие, словно рентген, просвечивающий насквозь. Каждый такой взгляд был как удар под дых.

“Хвегин” – чужая, неумеха, проблемная.

Да, именно такой я и была.

Дорога до общежития казалась бесконечной. Я шла как в вакууме – городской шум словно не долетал до меня. Перед глазами всё ещё стояло то злополучное пятно на белоснежной рубашке и каменное лицо Хваджаннима. Дрожащими руками я пыталась вставить ключ в замок, но он не поддавался. Наконец, дверь открылась, и я замерла на пороге.

– Ань? Ты это? – из глубины комнаты донёсся голос Хикари. Она сидела за своим столом, уткнувшись в ноутбук, но при моём появлении резко развернулась. Её большие, всегда немного удивлённые глаза мгновенно прочитали всё на моём лице.

– Ох. Похоже, первый день был… очень насыщенным? – попыталась она пошутить, но я не смогла ответить.

Просто сбросила сумку, скинула куртку и плюхнулась на свою кровать лицом в подушку. Глухой стон, который я так долго сдерживала, вырвался наружу.

– Эй, эй, эй! – услышала я, как Хикари вскочила. Через секунду она уже сидела на краю моей кровати, её тёплая рука легла мне на плечо. – Что случилось? Расскажи. Только не драматизируй, я не думаю, что всё так плохо!

Её лёгкий тон, привычная полуулыбка – обычно это меня раздражало, но сейчас… сейчас это был единственный якорь в этом круговороте унижения и стыда. Я перевернулась, уставившись в потолок, чувствуя, как слёзы всё-таки подступают.

– Насыщенный? Хикари, это был ад. Абсолютный, унизительный ад, – прошептала я, и слова полились потоком.

Я выложила всё: путаницу с заказами, слово «сонсэнним», которое никак не могла правильно применить, вежливые, но ледяные взгляды коллег. И, конечно, кульминацию – эспрессо на белой рубашке и лицо Хваджаннима.

– Он сказал, что я выгляжу ужасно. И он был прав. Я чувствовала себя ужасно. Как… как слон в посудной лавке. Только лавка – это вся Корея, а я – тот самый неуклюжий слон, – мой голос дрожал, а слёзы наконец-то хлынули потоком.

Хикари слушала молча, не перебивая. Её лицо стало серьёзным. Когда я закончила, она глубоко вздохнула.

– Слушай, Аня, – начала она, и в её голосе не было ни капли привычной иронии. – Так дело не пойдёт. Серьёзно. Ты не просто упадёшь, ты утонешь в этом самобичевании.

Я фыркнула, вытирая предательскую слезу.

– Спасибо за оптимизм. Я уже почти утонула, – пробурчала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния.

– Я не шучу, – настаивала Хикари, её голос звучал непривычно серьёзно. – Ты приехала сюда не для того, чтобы мыть посуду и плакать в подушку. Ты хочешь учиться, жить, общаться? Но ты зажата в кулак своими страхами и… этой культурной стеной. Она тебя давит. И будет давить сильнее, если ты не найдёшь способ быстро её преодолеть.

– И какой же волшебный способ ты предлагаешь? – пробормотала я без особой надежды, всё ещё глядя в потолок.

Хикари помолчала, как бы собираясь с мыслями. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты знаешь, Аня! Я тебе уже давала номер того бюро, – мягко произнесла она.

– Ты хочешь сказать… я должна платить кому-то за то, чтобы он… был моим другом? – сама фраза звучала дико, унизительно. – Это же… странно! По-моему, даже грустно!

Хикари вздохнула, но не сдавалась.

– Аня, пойми. Это не про «купить дружбу». Это про услугу, как репетиторство, как уроки вождения. Только учат здесь не математике или рулю, а… социальному выживанию в конкретной среде. В Корее это очень распространено, да и не только для иностранцев. Для своих тоже – бизнес-этикет, светские манеры, даже как правильно ходить на свидания! Здесь не видят ничего зазорного в том, чтобы учиться тому, что не дано от природы или незнакомо. Это практично, – убеждённо говорила она.

– Но… «Дружба»… – я не могла отделаться от ощущения фальши. – Это же подмена! Искусственность какая-то!

– А что естественного в том, что ты сейчас чувствуешь? – резонно парировала Хикари. – В твоей панике? В твоём стыде? Разве это лучше? – она наклонилась ближе, её глаза светились пониманием. – Послушай. Я знаю девушку из Таиланда. Она приехала учиться на дизайнера. Первые полгода – сплошные слёзы и изоляция. Потом пошла в это Бюро и через три месяца она уже спокойно общалась с одногруппниками, ходила на выставки, даже подрабатывала в кофейне – и без инцидентов с эспрессо! Она говорила, что её компаньон не стал ей другом в привычном смысле. Он стал… словно проводником. И это дало ей опору.

Её слова медленно проникали в моё сознание, но внутри всё ещё бушевала буря сомнений. Платить за то, чтобы кто-то учил тебя дружить? Звучит как сюжет из антиутопии. Но с другой стороны… Может быть, Хикари права? Может быть, это действительно не про дружбу, а про обучение?

Про возможность выжить в этой чужой культуре, не чувствуя себя постоянно неуклюжей и неуместной?

Я лежала молча, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречивых эмоций. История той тайской девушки словно магнит притягивала моё внимание, но гордость и упрямство восставали против самой мысли о “наёмном друге”. Как можно платить кому-то за то, чтобы он учил тебя общаться? За то, чтобы он показывал, как быть “правильной”? Это казалось таким… неправильным.

– Нет, – выдохнула я, отворачиваясь к стене. – Спасибо, Хикари, но… нет. Это не для меня. Я не могу. Это как признать своё полное поражение. Что я настолько неспособная, что мне нужен… наёмный костыль для общения, – в моём голосе звенели слёзы и уязвлённая гордость. – Я сама справлюсь. Просто… нужно время. И больше практики.

Хикари смотрела на меня долгим, понимающим взглядом. Её глаза словно пытались прочесть все мои сомнения и страхи. Потом она тихо поднялась.

– Как знаешь, – произнесла она мягко, легонько потрепав меня по плечу. – Но подумай. Правда. Не из гордости, а из практичности. Твое время здесь ограничено. Ты хочешь провести его в слезах и мытье посуды? Или… попробовать выйти из этой скорлупы? – она направилась к своему столу, оставляя после себя аромат лавандового масла, которое всегда использовала для ароматерапии. – Я скину тебе ссылку на их сайт. Просто… глянь, когда будет время.

Она села за ноутбук, а я осталась лежать, уставившись в потолок. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов и тихим гудением компьютера. Перед глазами снова и снова возникали картинки сегодняшнего дня: тёмное пятно на белоснежной рубашке, холодный взгляд Хваджаннима, снисходительные улыбки коллег, слово “хвегин”, которое, словно клеймо, жгло кожу.

“Может быть, Хикари права?” – шептал внутренний голос. “Может быть, это действительно не про дружбу, а про обучение?” Но гордость, раненная сегодняшними событиями, кричала: “Нет! Ты должна справиться сама! Это твой шанс доказать всем – и себе в первую очередь – что ты не просто неуклюжая иностранка!”

Я перевернулась на бок, подтянув колени к груди. В голове крутились мысли, словно карусель. Может ли быть правильным то, что кажется неправильным? Может ли помощь в социализации быть не признанием слабости, а проявлением мудрости?

«Ты утонешь», – эти слова Хикари крутились в голове, словно заезженная пластинка. Они царапали душу, заставляя меня снова и снова прокручивать сегодняшний кошмар.

«Тренер по культурному коду»… Как же дико это звучит! Платить за дружбу? За общение? За то, чтобы кто-то учил меня быть “правильной”? Это казалось таким… неестественным.

Но что, если… что, если это не про дружбу? Что, если это действительно инструкция? Карта по выживанию в чужом мире? Может быть, это шанс перестать чувствовать себя неуклюжей иностранкой, которая постоянно всё портит? Может быть, это возможность не просто существовать здесь, а действительно жить? Без этого постоянного страха совершить ошибку, опозориться, услышать презрительное “хвегин”?

Я повернула голову. Хикари уже погрузилась в работу, её лицо освещал голубоватый свет экрана. Мой телефон лежал рядом с подушкой, словно молчаливый свидетель моих терзаний. “Просто… глянь”, – сказала она.

Семя сомнения, крошечная и колючая, начала прорастать сквозь толщу моего уязвлённого самолюбия. Она пускала первые, неуверенные корешки, пробиваясь через бетонную стену моей гордости.

Глава 4

Минхо

Это утро в Бюро «Дружбы» началось совсем не так, как обычно. Мой привычный ритуал – эспрессо, проверка расписания, споры с Джиён о методах работы – сегодня казался каким-то ненастоящим. В воздухе витало напряжение, и оно явно шло из кабинета госпожи Ким. Она вызвала меня сразу, как только я переступил порог.

– Минхо-сан. Заходите, пожалуйста.

Её голос, всегда такой ровный и спокойный, сегодня звучал по-особенному. Она не смотрела на меня, погруженная в изучение экрана, пальцы быстро скользили по клавиатуре.

Я вошёл, вдыхая знакомый аромат жасминового чая и старой бумаги от книг на полках. Правила на стене, особенно жирным выделенный первый пункт, привычно притягивали взгляд. Я знал их наизусть, но всё равно каждый раз невольно останавливал на них взгляд.

– Садитесь, – наконец подняла глаза госпожа Ким. В её взгляде горел тот самый деловой огонёк, который всегда означал важное задание. – У нас новый потенциальный клиент. Студентка. Из России.

Россия…

Это слово ударило меня, словно физическая волна. Внутри что-то дрогнуло, замерло на мгновение, а потом забилось с новой силой – это было то самое детское любопытство, которое я давно пытался спрятать глубоко внутри. Эта огромная, холодная, загадочная страна всегда манила меня. Она была для меня не просто точкой на карте, а целой вселенной – с бескрайними просторами, суровыми зимами, загадочной славянской душой.

Толстой, Достоевский, Чехов – их герои казались мне одновременно чужими и бесконечно понятными в своих страданиях и поисках смысла. А фильмы – мрачные, атмосферные, с такими особенными лицами, с такой глубиной взгляда… И музыка! Балалайки, хоры, романсы – от этих звуков у меня всегда бежали мурашки по коже.

У меня была мечта – нелепая, романтичная: однажды проехать на поезде по Транссибирской магистрали. Просто сидеть у окна, смотреть на мелькающие тайгу и степи, пить крепкий чай из подстаканника и чувствовать эту необъятность. Мечта, которую я отложил “на потом”, спрятал в долгий ящик взрослой жизни. Но слово “Россия” мгновенно вытащило её оттуда, заставляя сердце биться чаще.

– Россия? – переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, профессионально. – Редкие у нас гости.

Госпожа Ким кивнула, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на беспокойство.

– Именно, – произнесла она тихо. – Поэтому случай особый. И… сложный.

Она повернула ко мне монитор, где на экране мерцала минималистичная форма анкеты. Без фотографии, конечно – правила конфиденциальности для нас священны. Только текст, но каждая строчка словно прожигала мне сетчатку.

«Имя: Аня (фамилия не указана по запросу клиента)»

«Страна: Россия»

«Статус: Студентка по обмену (университет не указан)»

«Язык: Корейский (начальный уровень), Английский (средний)»

«Запрос: Помощь в социальной и культурной адаптации. Преодоление языкового барьера в повседневных ситуациях. Повышение уверенности»

«Особые отметки: Крайне стеснительна. Испытывает сильный стресс в новых социальных взаимодействиях»

«Рекомендована другой студенткой (Хикари С., Япония/Корея), которая лично поручилась за необходимость помощи и серьёзность ситуации»

Я впитывал каждое слово, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение. Россия… стеснительна… стресс… Эти слова складывались в тревожную мозаику. Я уже видел её – сжавшуюся в комок посреди шумного Сеула, потерянную, напуганную, с огромными, полными тревоги глазами.

– Хикари С. – та самая, которая помогает иностранным студентам в общежитии? – спросил я, пытаясь собрать мысли в кучу. – Она обычно не рекомендует к нам. Предпочитает справляться сама.

– Именно, – подтвердила госпожа Ким. – Это говорит о серьёзности положения. Девушка, Аня, по описанию Хикари, находится в состоянии почти полной дезадаптации. Неудачи в попытках подработать, сложности с элементарным общением, прогрессирующая неуверенность. Риск полной изоляции или даже срыва программы обмена.

Она сняла очки, потёрла переносицу, и её взгляд стал пронзительным, почти рентгеновским.

– Минхо-сан, – произнесла она медленно, словно взвешивая каждое слово. – Я выбрала вас, потому что ваш подход – мягкий, ненавязчивый, терпеливый – кажется мне наиболее подходящим. Мы не можем позволить ей уйти после первой же встречи, испугавшись или почувствовав себя ещё более неловко. Нам нужен тестовый сеанс, и он должен пройти так, чтобы она захотела продолжить. Понимаете?

Её слова давили на меня, словно невидимый груз.

Её слова падали на меня, словно мягкие, но настойчивые капли дождя. Не требование – скорее, деликатное пожелание, облечённое в форму совета. «Помочь ей остаться». Даже на первой встрече. Давление, едва заметное, но ощутимое, как невидимая тяжесть, окутало плечи. Это была не просто очередная задача – особенный случай. Девушка из России. С раной в душе, которую нужно залечить с особой осторожностью.

И я ощущал, как два моих интереса – профессиональный и глубоко личный, связанный с её страной, – переплетаются в причудливый узор тревожного предвкушения.

– Понимаю, госпожа Ким, – кивнул я, стараясь скрыть внутреннюю бурю. – Я сделаю всё возможное, чтобы создать максимально комфортную и безопасную атмосферу для первого контакта.

– Хорошо, – она снова надела очки. – Ваша задача – мягкое введение в основы корейской повседневной жизни, практика языка в безопасном, контролируемом диалоге, и главное – дать ей почувствовать, что она может. Что ошибки – это нормально. – Она сделала паузу, и её взгляд, холодный и точный, как лазерный луч, снова впился в меня. – И, Минхо-сан, – произнесла она медленно, – я знаю вашу… склонность к глубокому погружению в культуру клиентов. Особенно ваш интерес к России очевиден по списку литературы в вашем профиле сотрудника.

Я почувствовал, как лёгкий румянец заливает щёки. Было странно скрывать то, что Госпожа Ким знала его от и до.

– Но помните, – её голос вдруг стал строже, а тонкий палец с характерным стуком коснулся столешницы. Госпожа Ким подняла глаза к стене, где висели наши заповеди, и продолжила:

– Первое правило, – она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово, – никогда, ни при каких обстоятельствах. Вы – её компаньон, проводник, социальный тренер. Не друг, не психолог и уж тем более не… что-то большее. Любое нарушение этих границ – немедленное увольнение.

Её взгляд стал пронзительным, словно она могла прочесть мои мысли.

– Эта девушка уязвима, – продолжила она мягко, но твёрдо. – Ваша ответственность удваивается. Чёткость границ – не просто правило, а единственный способ по-настоящему помочь ей, не причинив вреда. Вы понимаете?

В её словах звучала забота, смешанная с профессиональной строгостью. Я понимал – она права. Аня нуждается в помощи, а не в моих личных фантазиях. Нужно быть сильным, чтобы помочь ей стать сильнее.

Её слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли дождя перед грозой. Волнение, вызванное мыслью о России, постепенно отступало, уступая место холодной профессиональной сосредоточенности. Она была права, абсолютно права. Уязвимая девушка, моя личная увлечённость её культурой – это действительно опасная смесь.

Правило №1… Оно не просто корпоративное предписание – это спасательный круг для нас обоих. Для неё и для меня.

– Абсолютно понятно, госпожа Ким, – ответил я, глядя ей прямо в глаза. – Границы будут чёткими. Помощь – профессиональной. Правило №1 – незыблемо.

Эти слова прозвучали как клятва. Клятва себе, ей и той испуганной русской девушке, чьего лица я ещё не видел.

– Отлично, – в её голосе промелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Вот контактный номер Ани. Только мобильный. По правилам, инициатива первого контакта и назначения встречи всегда исходит от клиента. Вы можете лишь отправить ей вежливое СМС с представлением и предложением связаться с вами, когда она будет готова. Без давления. Без навязчивости. Она должна сделать шаг сама. Это часть процесса.

Она протянула мне листок с аккуратно выведенными цифрами. Просто номер телефона, но за ним скрывалась целая вселенная – страх, надежда и та огромная, холодная, манящая страна, о которой я так много мечтал.

– Спасибо, госпожа Ким, – я взял листок, и бумага неожиданно показалась тёплой в моих пальцах. – Я отправлю сообщение сегодня же.

Выйдя из кабинета, я не направился сразу к своему столу. Остановился у огромного окна, глядя на бурлящий Сеул. Город жил своей обычной жизнью, а в моей руке пульсировал листок с заветным номером. Аня… Россия… Крайне стеснительна…

В голове кружились обрывки мыслей, словно осенние листья на ветру: бескрайние снежные равнины, нежная мелодия балалайки, страницы Достоевского, которые я мечтал прочесть в оригинале, Транссибирская магистраль… Всё это смешивалось с профессиональными обязанностями: чёткие границы, правило №1, необходимость помочь, не навредив.

Моё сердце билось слишком быстро, выдавая волнение. Старый интерес к России, почти забытый в повседневной суете, вспыхнул с новой силой. Он переплетался с профессиональным азартом и… страхом. Страхом не справиться с задачей. Страхом напугать её ещё больше. Страхом, что мои собственные романтические представления о её родине помешают увидеть в ней просто человека, нуждающегося в помощи – хрупкого, потерянного человека.

Достал телефон, ввёл номер, открыл окно для сообщения.

Пальцы дрожали над клавиатурой.

Как написать? Вежливо, но не отстранённо. Ненавязчиво, но искренне.

Без давления, но с теплотой, чтобы она захотела ответить, не испугавшись очередного “корейца с правилами”?

«Здравствуйте, Аня.

Меня зовут Пак Минхо. Я компаньон из Бюро «Дружбы». Ваша ситуация была передана мне. Я готов помочь вам с адаптацией и практикой корейского языка, когда вам будет удобно. Пожалуйста, дайте мне знать, если захотите обсудить возможность встречи. Никаких обязательств.

Желаю вам хорошего дня».

Сообщение получилось лаконичным, но тёплым. Без лишних смайликов – они могли показаться фамильярными. Без назойливых вопросов – чтобы не давить. Просто предложение моста, который она может перейти… если захочет.

Я нажал «Отправить». Цифровые буквы растворились в виртуальной бездне. Телефон в руке вдруг стал тяжёлым, словно камень. Я смотрел на пустой экран, затаив дыхание… Чего я ждал? Мгновенного ответа? Конечно нет. Она стеснительна, напугана, возможно, разочарована или даже озлоблена после своих неудач.

Отвернувшись от окна, я сунул телефон в карман и глубоко вдохнул. Теперь – ожидание. И борьба с собственным нетерпением, с той странной, томящей тягой к далёкой, заснеженной стране, которая теперь обрела имя и номер телефона.

Над всем этим витала незыблемая тень Правила №1, напоминающая мне: никакие мечты о Транссибе не должны затмить реального человека по ту сторону экрана. Человека, которому я должен помочь. Только помочь. Ничего больше.

Глава 5

Аня

Несколько дней назад пришло сообщение. Обычное, вежливое, без какого-либо давления. От некого Минхо из Бюро «Дружбы». Я читала его, стоя в очереди за сомнительным обедом в студенческой столовой, и едва не выронила поднос от неожиданности. Холодный укол стыда пронзил моё сердце.

«Хикари…» – пронеслось в голове. Я была абсолютно уверена, что это её рук дело!

Едва мы сели за липкий столик, я, не скрывая возмущения, ткнула телефоном ей в лицо.

– Что это?! – мой голос дрожал от негодования. – Ты дала им мой номер? Без моего согласия?!

Хикари даже не моргнула. Спокойно отодвинула мисочку с кимчи и посмотрела на меня своим непривычным, устало-серьёзным взглядом. Обычно в её глазах всегда плясали ироничные искорки, но не сейчас.

– Да, дала. И что с того? – произнесла она тихо, но твёрдо. – Я больше не могу смотреть, как ты мучаешься, Аня. День за днём. Как превращаешься в комок нервов. Как у тебя трясутся руки, когда нужно просто спросить дорогу. Прости, конечно, но это не жизнь. Ты медленно тонешь в собственных страхах и убиваешь себя.

– Я не страдаю! Я… адаптируюсь! – попыталась я возразить, но мои слова прозвучали так фальшиво, что я сама поморщилась от их звучания.

– Да? А кто вчера рассказывал мне, как дважды перепутал заказ, пока строгий хваджанним сверлил тебя взглядом? – её голос оставался спокойным, но в нём звучала такая боль за меня, что у меня защемило сердце.

Я опустила глаза. Она была права. Абсолютно права. Но признать это было так сложно…

Тяжелый ком подкатил к горлу, и я не смогла поднять глаза на Хикари. Её слова, словно острые стрелы, пронзали мою защиту, вскрывая все те раны, о существовании которых я старалась не думать.

– Ты не адаптируешься, Анья, – продолжала она мягко, но твёрдо. – Ты закапываешься. Всё глубже и глубже. Каждый день ты погружаешься в эту яму своих страхов, и я не могу этого больше выносить. Выбор, конечно, за тобой. Я не заставляю. Просто… дала возможность. Намекнула. А воспользуешься ты ею или нет – твоё право. Но продолжать жить так… – она обвела рукой моё застывшее, напряжённое тело, – это уже не упрямство. Это чистое саморазрушение.

Внутри меня закипала злость. Острая, обжигающая. Я злилась на Хикари за её вмешательство, за эту навязчивую заботу, за то, что она видела все мои неудачи, все мои унижения. Злилась на Минхо за его это дежурное, бездушное сообщение, которое словно тыкало меня носом в мою несостоятельность. Злилась на весь Сеул с его бесконечными неоновыми огнями и суетливой толпой. На корейский язык, который, казалось, специально издевался надо мной, сплетая свои сложные иероглифы в неразборчивые узоры. На кафе «Миджу», где я вчера в очередной раз опозорилась. Но больше всего я злилась на себя. На свою слабость, на неспособность справиться с тем, что, казалось, должно было стать новым началом.

Дрожащими пальцами я схватила телефон и почти швырнула его в карман. Он словно жёг мне руки, напоминая о том, насколько я беспомощна.

«Не отвечу. И точка», – пронеслось в голове с отчаянной решимостью. Пусть это будет моим последним словом.

Прошла неделя. Всего неделя, а кажется, что целая вечность.

В кафе я вроде бы добилась некоторых успехов – теперь хотя бы не проливаю напитки на клиентов. Механически улыбаюсь, бормочу заученные «камсахамнида» и «мианхамнида», разношу подносы и мою бесконечные горы посуды. К вечеру пальцы настолько не разгибаются, что кажется, будто они навсегда останутся скрюченными.

Иногда я смотрю на себя со стороны и не узнаю. Словно робот – эффективный, безэмоциональный. Я больше не чувствую себя частью этой жизни, этого бешеного ритма, этого «Миджу». Я просто приложение к швабре и тряпке, безвольная марионетка в чужих руках.

Коллеги что-то говорят, смеются, но их голоса доносятся словно сквозь толстое стекло. Я понимаю лишь обрывки фраз, пытаюсь вставить слово, но страх сжимает горло железными тисками. «Сонсэнним»… Это слово так и не хочет правильно слетать с моих губ.

Учёба превратилась в настоящий кошмар. На парах по истории Кореи преподаватель говорит быстро, чётко, а я сижу как в тумане. Одногруппники кивают, делают пометки в тетрадях, а я могу лишь беспомощно смотреть на свои каракули отчаяния. Когда начинается работа в группе, забиваюсь в угол и молюсь, чтобы меня не спросили.

А английский… Тот самый английский, в котором я была так уверена! Здесь все говорят на какой-то странной смеси корейского и английского, и я не могу разобрать ни слова. Чувствую себя абсолютно беспомощной, тупой, безнадежно отсталой.

Вечером моя комната в общежитии становилась единственным местом, где я могла укрыться от внешнего мира. Но даже здесь, в четырёх стенах, меня настигал страх. Я слышала, как Хикари стучит по клавиатуре, а потом я услышала, как раздался звонок по скайпу.

Это были родители.

Глубокий вдох. Я натянула на лицо улыбку, нервно поправила волосы и включила камеру. На экране появилось мамино лицо – родное, такое знакомое, но сейчас наполненное тревогой.

– Анечка! Солнышко моё! Как ты? Всё хорошо? – её голос дрогнул, выдавая беспокойство.

– Всё супер, мам! – мой голос прозвучал неестественно бодро, фальшиво. – Учёба интересная, город потрясающий, на работе… всё нормально! – я судорожно пыталась найти что-то позитивное. – Вчера… вчера попробовала новое блюдо. Очень вкусно!

– А работа? Не тяжело? Коллеги хорошие? – папа прислонился к маминому плечу, его проницательный взгляд словно пытался проникнуть сквозь экран.

– Коллеги… да, нормальные. Вежливые, – я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Перед глазами всплыли ледяные взгляды коллег, слово «хвегин», которое я слышала слишком часто. – Работа… да, немного устаю, но ничего! – я выдавила смешок, который больше походил на скрежет металла. – Деньги же нужны!

– Ты уверена, что всё в порядке? – мама прищурилась. – Голос у тебя какой-то… дрожит. Ты не заболела?

– Нет-нет! Просто… устала немного. И связь не очень, – я поспешно схватилась за наушник, изображая проблемы со звуком. – Всё замечательно, правда! Не волнуйтесь!

Я видела их лица – любящие, тревожные, не верящие до конца. Они чувствовали фальшь, и я знала это. Но не могла признаться. Не могла сказать: «Мама, папа, я тону. Я не справляюсь. Я чувствую себя полной неудачницей в чужой стране». Гордость – глупая, раненая гордость – и страх их расстроить держали меня крепче любых цепей.

– Ладно, доченька, – папа вздохнул. – Отдыхай. Кушай хорошо. Береги себя. Звони, если что.

– Обязательно! Целую! Пока! – я помахала рукой, а улыбка застыла на лице, словно маска. Нажала «завершить вызов».

Экран погас, и в комнате воцарилась тишина. Тишина, в которой мой внутренний голос наконец-то смог заговорить. Но я уже не слушала его. Я просто сидела, глядя в тёмный экран, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.

Тишина комнаты обрушилась на меня тяжёлым одеялом. Улыбка, которую я так старательно держала перед камерой, медленно сползла с лица. Комок в горле, который я так долго сдерживала, наконец разорвался.

Слёзы хлынули потоком – горячие, горькие, неконтролируемые. Они жгли глаза, стекали по щекам, падали на одежду. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Но рыдания всё равно вырывались наружу – глухие, надрывные, разрывающие душу.

Я плакала от бессилия. От стыда перед родителями, которым врала в лицо. От страха перед завтрашним днём, который казался ещё более мрачным, чем сегодняшний. От осознания того, что эта «супер» жизнь – всего лишь фарс, за которым скрывается пустота и отчаяние.

Я билась головой о стену собственной несостоятельности, но стена не поддавалась. Казалось, что выхода нет, что я в тупике, из которого невозможно выбраться.

Я даже не заметила, как подошла Хикари. Просто в какой-то момент почувствовала тёплое прикосновение, а потом её руки крепко обняли меня. Она не говорила «я же предупреждала» или «ну вот видишь». Она просто держала меня, пока я тряслась от рыданий, пока мои слёзы заливали её свитер.

Её молчание было красноречивее любых слов. В нём было понимание – глубокое, искреннее. Сострадание – тихое, но сильное. И усталость… Да, усталость от моего упрямого саморазрушения, от того, как я упорно не хотела признавать свои проблемы.

Когда рыдания наконец стихли, перейдя в прерывистые всхлипы, Хикари тихо произнесла, не отпуская меня:

– Ты знаешь, что тебе нужно сделать сейчас, – прошептала Хикари, и её голос, словно тёплый ветер, коснулся моего измученного сердца. – Но сидеть сложа руки – не вариант, Аня. Ты либо тонешь, либо плывёшь. Третьего не дано.

Её слова, как острые стрелы, пронзили моё отчаяние. Внезапно вся моя злость куда-то испарилась. Гордость, которая так долго держала меня на плаву, растаяла, как утренний туман. Осталась только всепоглощающая усталость и щемящее чувство, что дальше так жить просто невозможно.

Я больше не могла врать родителям. Не могла притворяться роботом-изгоем, которого никто не понимает. Не могла выносить этот постоянный страх, который сжимал моё сердце ледяными тисками.

Внезапно злость вспыхнула снова, но теперь она была направлена не на Хикари и не на Минхо. Я злилась на себя – на свою беспомощность, на своё упрямое «справлюсь сама», которое привело только к большему стыду и боли.

– Ладно! – я резко вырвалась из её объятий, вскочила, едва не опрокинув стул. Мой голос, хриплый от слёз и гнева, дрожал, но я старалась звучать твёрдо. – Ладно! Давай этот дурацкий номер! – почти выхватила я листок, который она молча протянула мне.

Дрожащими пальцами я схватила телефон. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выскочить из груди. В висках пульсировала кровь, а страх смешивался с отчаянным, почти истерическим желанием что-то изменить. Хоть что-нибудь! Сделать хоть одну, пусть крошечную, попытку вырваться из этого кошмара.

Пальцы скользили по экрану, пока я набирала номер. Каждая цифра давалась с трудом, будто кто-то невидимый пытался помешать мне.

– Бюро «Дружбы», здравствуйте, – прозвучал спокойный, почти убаюкивающий женский голос на том конце провода.

– З-здравствуйте, – мой голос предательски дрогнул, и я с трудом сглотнула ком в горле. – Меня зовут Аня. Мне… мне нужна встреча. С компаньоном… – Я запнулась, вспоминая имя, которое подсказала Хикари. Откуда она вообще его знает? Но сейчас это было неважно. Совершенно неважно.

– Пак… Минхо, – с трудом выговорила я, словно каждое слово царапало горло. Произнести это имя оказалось невероятно сложно, но я справилась. Справилась, несмотря на дрожь в руках и предательскую слабость в коленях.

– Конечно, Аня-сси. У нас есть свободное время завтра в 15:00 или в среду в 11:00. Что вам удобнее? – прозвучал спокойный голос в трубке, словно возвращая меня к реальности.

Я замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Завтра… Это слишком скоро. Но каждая минута промедления казалась невыносимой пыткой.

– За-завтра, – выдохнула я, едва узнавая свой голос. – В три.

– Хорошо. Записываю. Приходите, пожалуйста, за 10 минут, чтобы заполнить небольшие формальности. Адрес вам известен?

– Да, – прошептала я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. – Спасибо.

Бросила трубку, не в силах больше выносить этот разговор. Руки дрожали так сильно, что я едва удержала телефон. Сделала. Я действительно это сделала. Переступила через себя, через свой страх, через все преграды, которые сама же возвела.

Но вместе с облегчением пришло острое чувство стыда. Стыда за свою слабость, за то, что не смогла справиться сама, за то, что теперь мне придётся встретиться с чужим человеком и рассказать ему то, что я так долго скрывала.

– Ну вот! – Хикари, словно солнечный лучик, уселась на мою кровать, грациозно скрестив ноги по-турецки. Как ей удаётся быть такой жизнерадостной в такие моменты?

Я тихонько вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

– А что, мы прямо и там будем видеться? – мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

– Нет, – рассмеялась Хикари, и её смех немного разрядил напряжённую атмосферу. – Ты придёшь, поговоришь с госпожой Ким, заключишь договор, и только потом тебе дадут встретиться с Минхо.

– Откуда ты всё это знаешь? – не смогла я скрыть своего удивления.

– Мне было интересно, – Хикари одарила меня своей фирменной лучезарной улыбкой. – Да и друзей там завела. Я просто очень любопытная.

Закусив губу, я пыталась понять, правильно ли поступаю. Сомнения терзали душу, словно острые когти.

– А сколько это стоит? – наконец выдавила я из себя.

– Для студентов по обмену – бесплатно, – Хикари вскочила с кровати и подошла ко мне так стремительно, что я невольно отпрянула. – Ну разве что только во встречах, когда вы будете куда-то ходить, ты платишь за себя, а проводник – за себя.

Она заговорщически подмигнула:

– Я думаю, что Пак Минхо – просто потрясающий!

Мне нечего было ответить. В голове крутились мысли о том, не совершила ли я ошибку, согласившись на эту странную авантюру.

На следующий день я снова оказалась в Бюро «Дружбы». И чем дольше я здесь находилась, тем более неестественной казалась мне эта атмосфера. Тишина давила на виски, а официозность помещения словно душила меня. Этот стерильный уют вызывал у меня глухое раздражение.

За стойкой сидела администраторша. Её улыбка, лишённая зубов, показалась мне натянутой и искусственной. Она протянула мне анкету и контракт, и я почувствовала, как внутри всё сжалось от тревоги.

Заполняя бумаги, я ощущала себя так, будто меня допрашивают. Каждая строчка анкеты – имя, страна, статус, краткий запрос – словно ножом резала по сердцу, напоминая о моей несостоятельности. Мои руки слегка дрожали, когда я выводила буквы на бумаге.

И тут мои глаза наткнулись на Правило №1. Оно было выделено жирным шрифтом, подчёркнуто дважды, словно приговор, вынесенный мне лично. «Никаких романтических или сексуальных отношений между Компаньоном и Клиентом. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Нарушение ведёт к немедленному увольнению компаньона и прекращению услуг».

Я едва сдержала горький, истерический смех. Романтика? Секс? Сейчас это казалось мне чем-то из другой жизни, недостижимым и чуждым. После всего, что произошло, я чувствовала себя настолько опустошённой, что подобные мысли казались неуместными. Я машинально подписала контракт, не в силах сосредоточиться на этих словах.

– Вот ваш экземпляр контракта и Правила, – произнесла администраторша, вкладывая бумаги в аккуратный пластиковый файл. Её голос звучал механически, без единой эмоции. – И вот это – для вас.

Она протянула мне небольшой белый конверт. На нём было аккуратно выведено моё имя – «Аня». Дрожащими руками я открыла конверт. Внутри лежал листок с именем «Минхо» и номером телефона. Ещё одна записка гласила: «Ваш компаньон, Минхо, ожидает вашего сообщения для согласования времени и места вашей первой встречи. Пожалуйста, свяжитесь с ним самостоятельно».

Я застыла, глядя на эти слова. Минхо… Это имя звучало так незнакомо и в то же время так многообещающе. Впервые за долгое время во мне затеплилась слабая надежда.

Снова этот мучительный выбор – сделать шаг вперёд или отступить. Я стою на пороге своей новой жизни, и каждая клеточка тела сопротивляется этому решению. Но я уже переступила черту, подписала этот проклятый контракт, признала своё поражение.

Дрожащими пальцами сжимаю конверт так сильно, что влажная от пота ладонь оставляет следы на бумаге. Выхожу на улицу. Солнце слепит глаза, люди спешат мимо, погружённые в свои заботы. А я застываю, словно парализованная, не в силах пошевелиться.

Стыд накатывает волнами, захлёстывает с головой. Глубокий, разъедающий, как кислота. Я заплатила за общение. За то, чтобы кто-то разговаривал со мной. Из жалости? Из чувства долга? Опустила себя до такого уровня. Как низко я пала…

Страх сковывает сердце ледяными тисками. Что, если этот Минхо окажется таким же холодным и презрительным, как те люди в кафе? Что, если я снова выставлю себя дурой? Что, если всё это не поможет? Тогда что?

Но где-то глубоко внутри, под тяжестью стыда и страха, пробивается робкий росток надежды. Крошечный, дрожащий, как первый цветок, пробившийся сквозь асфальт. Может быть… всего лишь может быть… он действительно тренер? Мой проводник в этом чужом мире? Может, он знает, как перестать быть «хвегин»? Как преодолеть этот вечный страх?

Судорожно засовываю конверт в сумку, словно прячу улику. Моя надежда такая хрупкая, такая уязвимая. Одно неверное движение – и она рассыплется в прах. Одно резкое слово от Минхо – и всё рухнет.

Телефон в руке кажется тяжёлым, как свинец. Нужно написать ему. Снова. Сделать ещё один шаг в эту пугающую неизвестность. Пальцы дрожат, когда я открываю мессенджер. Конверт в сумке давит на душу, словно камень.

«Может, это и есть мой шанс?» – шепчет внутренний голос. Но другой, более громкий, отвечает: «А если нет?»

Глава 6

Минхо

Два дня. Сорок восемь часов. Каких-то жалких двое суток, а кажется, что прошла целая вечность. Время словно застыло, превратившись в густую патоку, в которой вязнут все мои мысли и чувства.

Каждый раз, когда телефон в кармане начинает вибрировать, моё сердце делает сумасшедший кульбит. «Неужели она?» – вспыхивает надежда в груди, но тут же гаснет, стоит мне увидеть на экране очередное рекламное сообщение, язвительную заметку от Джиён о моём «медитативном» стиле или напоминание об оплате счетов. Ничего от неё. Ни слова.

Пытаюсь сосредоточиться на работе. Вчитываюсь в тонкости французского бизнес-этикета, штудирую корейские иерархии в переговорах. Но мысли предательски ускользают, уносясь к тому белому листку с номером, приколотому булавкой к пробковой доске над столом. К той самой анкете с лаконичной, но такой говорящей строчкой: «Крайне стеснительна. Сильный стресс».

Россия… Это слово преследует меня повсюду. В метро я невольно всматриваюсь в лица прохожих, выискивая славянские черты. Захожу в книжный магазин и часами листаю альбом с видами Санкт-Петербурга – мраморные набережные, извилистые каналы, призрачные белые ночи. Дома включаю плейлист с Чайковским, и «Лебединое озеро» разливается по комнате, наполняя душу щемящей тоской и странным чувством родства с чем-то необъятным, что я никогда не видел своими глазами.

Транссиб… Эта мечта, которая раньше казалась просто романтическим путешествием, теперь обрела новое измерение. К ней добавилось лицо – нежное, трепетное, незнакомое. Лицо девушки, которая, возможно, прямо сейчас сидит в своей комнате, нервно теребит телефон и не решается нажать кнопку «отправить». И от этой мысли моё сердце замирает в сладком ожидании.

Мысли острыми шипами впивались в сознание. «Отказалась? Передумала? Может, слишком стыдно?» – эти вопросы терзали меня изнутри. А потом пришли другие, ещё более страшные: «С ней что-то случилось? Этот стресс… Она не справляется?»

Госпожа Ким была права – уязвимость клиента оборачивалась не просто профессиональной, а глубоко личной ответственностью. Я чувствовал её страх, даже не видя её. И это беспокоило меня сильнее, чем следовало бы.

– Эй, Минхо-я! Ты сегодня какой-то оторванный от земли! – знакомый раскатистый голос вырвал меня из пучины тревожных мыслей.

Сок Чжин, мой вечный спаситель от переработок (и одновременно главный провокатор), стоял в дверях моего кабинета, широко ухмыляясь.

– Рабочий день кончился, гений. Пора разгружать мозги. Пойдём в тот pojangmacha? У них новые mandu, говорят, просто бомба!

Я хотел отказаться. Сказать, что устал, что нужно готовиться. Но взгляд Чжина был непреклонен. А в глубине души я понимал – сидеть одному и пялиться на телефон было хуже любой пытки.

– Ладно, – вздохнул я, выключая компьютер. – Но только одну порцию. И без твоих рассказов про «ту девчонку из офиса».

– Договорились! – Чжин хлопнул меня по плечу так, что я чуть не клюнул носом в клавиатуру. – Хотя… какая такая девчонка? У тебя же, кажется, новая клиентка? Ты вчера бурчал что-то про русскую и сложный случай.

Я замер, не зная, стоит ли делиться своими переживаниями. Но что-то в его взгляде подталкивало к откровенности.

– Да, сложный случай… Она очень стеснительная. И, кажется, я слишком сильно переживаю за неё.

– О-о-о! – протянул Чжин, подмигивая. – Неужели наш великий Минхо-сси наконец-то заинтересовался кем-то помимо работы?

– Не неси чепухи, – буркнул я, но уголки губ предательски поползли вверх.

Чёрт возьми! Как же так вышло, что я проговорился вчера вечером? Когда Чжин зашёл занять соль, я, сам того не замечая, обронил слово «Россия». И теперь оно словно повисло в воздухе между нами, притягивая всё новые вопросы, как магнит.

Вечерний воздух был прохладным, он прогонял дневную духоту. Мы устроились за нашим любимым пластиковым столиком под тусклой лампочкой. Запах жареных манду и ттокбокки смешивался с выхлопными газами проезжающих машин. Чжин, как всегда, не скупился – заказал две порции соджу и гору закусок.

– Ну, так что там с твоей русской девчонкой? – он наполнил наши стаканы до краёв и подмигнул. – Ты вообще собираешься кого-нибудь себе искать, а?

Я закатил глаза, но внутри что-то предательски ёкнуло.

– Чжин, ну серьёзно! – я попытался сохранить невозмутимость. – Правило номер один, помнишь? И вообще, я даже не видел её. Не знаю, как она выглядит.

– А! – он сделал глоток и крякнул от удовольствия. – Значит, мечтать можно! Русские же… Эх, какие там красотки! Блондинки, голубые глаза…

– Чжин! – мой голос прозвучал резче, чем я хотел. – Дело очень серьезное, да и вообще, я даже не знаю, насколько долго она продержится! А у меня есть план, и четкие указания от Госпожи Ким!

Я рассказал ему вкратце: про её стеснительность, дезадаптацию, провал на работе, рекомендацию Хикари. Конечно, я опустил детали про анкету и давление госпожи Ким.

– Она записалась в Бюро, – закончил я, – но… не пишет. Прошло уже два дня после назначенной даты первой встречи. Молчит.

Чжин задумчиво потёр подбородок, глядя на меня поверх своего стакана.

– Знаешь, Минхо, – сказал он наконец, – может, ей просто нужно больше времени? Ты же сам говорил – она стеснительная.

– Да, но… – я замялся, – я чувствую, что что-то не так. Её состояние… оно меня беспокоит.

– Эй, – Чжин положил руку мне на плечо, – не накручивай себя. Ты сделал всё, что мог. Теперь остаётся только ждать.

Я кивнул, но его слова не успокоили меня.

Чжин нахмурился, методично разминая палочками рисовую лепёшку. Его взгляд стал серьёзным, почти задумчивым.

– Стеснительная, говоришь? – он кивнул, словно внезапно осознав что-то важное. – Ну так всё понятно! Тебе просто нужно прийти к ней. Адрес-то у тебя есть? Вытащи её на улицу. Ты же такой красавец! – после этих слов две девушки за соседним столиком захихикали. Я невольно обернулся и увидел, как одна из них строила мне глазки.

– Я серьёзно, Минхо, – продолжил Чжин, не обращая внимания на происходящее вокруг. – Не говори мне глупостей про правила.

– Правила Бюро… – я попытался вернуться на твёрдую почву профессиональных норм. – Инициатива первого контакта всегда за клиентом. Мы не имеем права давить, звонить первыми. Это может напугать, нарушить их чувство контроля…

– Харизма, Минхо! – Чжин фыркнул, чуть не брызгая соджу. – Ты своей харизмой можешь очаровать любую женщину на свете. Может, она как раз ждёт, что ты сделаешь первый шаг? Что в этом такого? – он ткнул палочкой в мою сторону. – Ты же хороший парень, сам говорил, что у тебя есть какая-то особая способность чувствовать людей! – он постучал палочками по моему виску. – Возьми и позвони! Скажи: «Эй, Аня, всё в порядке? Готова встретиться?» Что в этом такого сложного?

Я молчал, глядя на пузырьки в стакане с соджу. Его слова звучали так просто и в то же время так сложно. А что, если он прав? Что, если мой страх нарушить правила мешает ей сделать первый шаг?

– Ты же беспокоишься за неё, – добавил Чжин, словно прочитав мои мысли. – А беспокойство – это уже шаг к решению. Может, стоит рискнуть?

Я вздохнул, отводя взгляд. Его слова посеяли зерно сомнения в моей душе. Может, действительно стоит нарушить правила ради того, чтобы помочь ей?

Его слова попали прямо в цель, точно стрела в мишень. Они угодили в ту трещину сомнения, что уже образовалась в моей уверенности в незыблемости Правил. Образ из анкеты – потерянная девушка – стал ярче, острее. Перед глазами всплыла картина: она тонет, а я жду у берега, потому что так написано в инструкции.

– Я не могу, Чжин, – я отпил глоток обжигающей жидкости, чувствуя, как соджу обжигает горло. – Это серьёзное нарушение протокола. Госпожа Ким…

– И что сделает эта мегера? Уволит тебя? – Чжин закончил за меня, усмехаясь. – Ты же не флиртовать собрался! Ты хочешь проверить, жива ли она! Показать, что ты… ну, присутствуешь! Что ты не просто бумажка из Бюро! А я слышал, что все русские девушки никому не доверяют!

«Показать, что тебе не всё равно».

Эти слова жгли изнутри. Они резонировали с тем, что я чувствовал – беспокойством, которое давно вышло за рамки профессионального интереса. Мой интерес к её стране смешивался с тревогой за неё. За человека. За того, кто, возможно, прямо сейчас плачет в подушку, как я представлял себе после прочтения анкеты.

Мы допили первую бутылку. Заказали вторую. Чжин переключился на свои бесконечные IT-байки, но его фраза продолжала звучать в моей голове, как навязчивый мотив:

– Возьми и позвони, Минхо. Будь смелее!

Я смотрел на свой телефон, лежащий на столе. Экран отражал тусклый свет лампы. Пальцы зудели от желания набрать её номер. Но разум твердил о правилах, о последствиях, о профессиональной этике.

– Знаешь, – тихо произнёс я, глядя в свою рюмку, – я никогда не думал, что работа в Бюро заставит меня так переживать за клиента.

Чжин ничего не ответил. Просто налил нам ещё соджу и поднял свой стакан:

– За смелость, Минхо. Иногда нужно нарушать правила, чтобы сделать правильный поступок.

Я поднял свой стакан, но слова друга эхом отдавались в голове, подталкивая к решению, которое могло изменить всё.

Дорога домой расплывалась перед глазами. Огни Сеула плыли в моём сознании, сливаясь в размытые пятна. Мысли кружились в голове, словно вихрь: «Правило. Протокол. Увольнение. Госпожа Ким». Они сталкивались с другими словами, которые не давали мне покоя: «Стеснительность. Стресс. Тонет. Россия. Транссиб. Показать, что не всё равно».

Я вошёл в свою пустую квартиру. Тишина давила на виски, словно бетонная плита. Включив свет, я сразу увидел пробковую доску. Тот самый белый листок с номером. Надпись «Аня. Россия» теперь казалась не просто данными – она кричала о помощи, а я игнорировал этот крик.

«Не могу ждать вечно», – подумал я. Госпожа Ким скоро потребует отчёт. Отчёт о том, что клиент пропал? Что я даже не попытался помочь?

Она уязвима. Я должен помочь. Это был голос не только профессионала, но и человека. Того человека, который мечтал о бескрайних русских просторах и верил, что помощь – это миссия, а не просто работа.

«Нарушение. Серьёзное нарушение», – шептал внутренний голос, напоминая о Правиле №1. Но его слова уже не звучали так неоспоримо. Щит профессиональной этики дал трещину.

Я подошёл к доске и снял листок. Бумага была шершавой под пальцами. За окном гудел Сеул, но в комнате стояла оглушительная тишина. Слишком тихая. Я представил другую комнату – общежитие, девушку, которая, возможно, сейчас смотрит на телефон с этим же номером и не может заставить себя нажать кнопку.

«Просто позвони, что в этом плохого?» – эхом раздавался в голове голос Чжина.

Пальцы дрожали, когда я взял телефон. Экран светился голубоватым светом, манящий и пугающий одновременно. Я посмотрел на номер, написанный на листке, и глубоко вздохнул.

«Может, это действительно то, что нужно?» – прошептал я, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выпрыгнуть из груди. Ладони стали влажными, будто я только что вынырнул из воды. Я достал телефон, пальцы дрожали, когда набирал номер. Палец завис над кнопкой вызова.

«Это ошибка. Большая ошибка», – шептал внутренний голос.

Но перед глазами всплыли совсем другие картины. Не гневное лицо госпожи Ким, а тёмное пятно на белой рубашке из рассказа Хикари. Строчка «крайне стеснительна» в анкете. Лицо Эвана МакКензи в тот момент, когда страх в его глазах сменился облегчением после успешной презентации. Помощь. Вот что действительно важно. Помочь прямо сейчас.

Я оправдывал себя, как преступник перед судом:

– Я просто проверю, всё ли в порядке. Поинтересуюсь вежливо. Не буду давить на встречу. Это же забота о клиенте! В конце концов, она уже подписала контракт, значит, согласие на контакт в принципе есть…

Слабые оправдания. Я понимал, что переступаю черту. Нарушаю священный протокол инициативы клиента. Рискуя всем.

Встал, начал шагать по комнате, как зверь в клетке. Репетировал фразы, словно актёр перед премьерой:

– Здравствуйте, Аня. Это Минхо из Бюро «Дружбы». Извините за беспокойство…

Слишком формально. Звучит как робот.

– Аня, добрый вечер. Минхо. Беспокоюсь, всё ли у вас в порядке?

Лучше. Человечнее. Но «беспокоюсь» – не слишком ли лично?

– Аня? Это Минхо. Вы назначили встречу, но не вышли на связь. Хотел уточнить…

Делово. Но бездушно.

Остановился посреди комнаты, закрыл глаза. Нужно найти правильные слова. Те, что дойдут до её сердца. Те, что покажут – я не просто сотрудник Бюро. Я человек, который действительно хочет помочь.

– Просто. Человечно, – прошептал я, сжимая телефон в руке.

Я остановился у окна, вглядываясь в ночной Сеул. Город мерцал миллионами огней, словно звёздное небо упало на землю. В руке дрожал телефон – холодный, равнодушный инструмент, способный изменить всё.

Посмотрел на номер. Транссиб… Эта мысль пронзила сознание острой стрелой. Она была не просто клиенткой – она была мостом в мир, который завораживал меня, манил своей загадочностью. И этот мост мог рухнуть, так и не дав мне ступить на него.

Глубокий вдох. Набрал номер. Поднёс телефон к уху. Гудки. Один. Два. Каждый – как удар молотка по наковальне моего спокойствия. Три. Четыре.

«Она не возьмёт. Повесит. Или вообще не станет слушать», – шептал внутренний голос.

Пять. Шесть. Я уже почти опустил руку, готовый к провалу, к тишине или к гудкам «абонент недоступен». Но на седьмом гудке…

Тишина. Потом – лёгкий шум, будто телефон взяли, но не поднесли ко рту. Тихий, прерывистый вдох.

Весь мир сузился до этой тонкой нити связи. До хрупкого дыхания в трубке. До границы, которую я переступил, нарушив все правила. Я забыл все отрепетированные фразы. Осталась только искренность, прорвавшаяся сквозь профессиональную маску и страх последствий.