Елена Ивановна Логунова
Дилемма Золушки

© Логунова Е. И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1
Шутка по-пекински

Оно явилось перед нами внезапно – как мимолетное виденье, как гений чистой, откровенной, ничем не прикрытой красоты: детальное изображение, скажем так, средней трети мужского тела, выполненное поразительно реалистично, с душой и любовью. Примерно 60х40 см, холст, темпера.

Из приличных названий этому произведению очень подошло бы, например, «А вот хрен вам!».

– Не помесяй? – на ломаном русском вежливо поинтересовался милый юноша китайской национальности, поставивший картину на занятый нами столик, чтобы пробраться к свободному.

– Н-н-нисколько, – светски проблеяла я, пока муж, подавившийся креветкой в кляре, пытался откашляться.

Китайский художник (или натурщик, я не смогла это определить – он был в штанах) втиснулся в уголок и гуманно спрятал свою картину под столом.

Я похлопала мужа по спине и успокаивающе сказала:

– Спокойно, Коля! Это же Питер! Тут даже в уличной забегаловке можно лицом к лицу столкнуться с искусством.

– Там было не лицо! – заспорил Колян, но я наступила ему на ногу и укоризненно поцокала.

Нельзя же быть таким косным. В культурном городе живем.

Китайский юноша немного посидел, потом сходил за своим заказом, принялся за еду, опять отлучился – наверное, в туалет, и снова вернулся… Мы в его сторону старались не смотреть, сосредоточились на собственной трапезе и приятном застольном разговоре и как-то не заметили окончательного исчезновения соседа.

Нам и самим уже следовало уходить – засиделись мы. Час был поздний, заведение закрывалось, на верхний этаж, где мы устроились, то и дело заглядывала хмурая смуглолицая женщина с ведром и шваброй. Муж помог мне надеть пальто и привычно беспечно зашагал к выходу, а я еще проверила, не забыли ли мы чего на диванчиках, и вышла из зала последней, уже на середине его разминувшись с заждавшейся уборщицей.

Пока спускалась по ступенькам, на ходу застегивая пальто, надевая шапку и натягивая перчатки, услышала наверху негодующий женский крик, а уже у самого основания лестницы меня догнал сердитый мужчина средних лет – не то охранник, не то швейцар. Не знаю, как называется его должность в популярных заведениях сети фастфуда.

– Ай-ай-ай! Что ж вы, девушка? – Он криво ухмыльнулся и сунул мне в руки незабываемую картину в раме. – Таким не разбрасываются. Забирайте!

– Это не мое! – Я попыталась вернуть чужое, но мужчина ушел, не слушая меня.

Я беспомощно посмотрела на картину. Ну да – та самая.

Видение решительно не желало становиться мимолетным.

Я огляделась под лестницей, прикидывая, не оставить ли забытый владельцем шедевр в уголке потемнее, но вспомнила реакцию уборщицы на ее первую встречу с этим прекрасным и решила не подвергать бедную женщину повторному культурному шоку.

Стало ясно, что честь нести искусство в массы нынче выпала лично мне.

Я выступила из дверей на улицу деревянным шагом игрушечного солдатика, и муж тут же попытался заглянуть мне за спину:

– Что у тебя там?

– Угадай. – Я пожалела его, решила не вываливать воистину голую правду так сразу. – Слово из двух букв.

– Яд?

– Почему сразу яд?!

– Ты очень подозрительно выглядишь. Прям воплощение коварства.

– Никакого коварства. – Я сделала лицо попроще. – И никакого яда, разумеется. Это совсем другое слово из двух букв…

– Ой! – Колян обошел меня и увидел картину.

– И не «ой». Правильное слово из двух букв – это «ню». – Я жестом тореадора, встречающего быка полувероникой, развернула к нему внезапно обретенный шедевр. – Такой художественный жанр в скульптуре, живописи, фотографии и кинематографе, изображающий красоту и эстетику обнаженного человеческого тела.

– Ню… ты даешь! Зачем взяла? И как? Неужто стащила? Или даже купила?! – Муж двумя руками схватился за шею, и я было испугалась, что он задохнется от возмущения, но нет – Колян быстро размотал свой шарф и набросил его на чужое ню. – Я так и знал, что твоя новая привычка ходить по вернисажам до добра не доведет, но, дорогая, разве мы можем позволить себе поддерживать бедных художников?

– Бедных, голодных и голых, – пробормотала я, попыталась выжать хоть из кого-нибудь сочувственную слезинку, не смогла и объяснила: – Я не хотела брать, но охранник меня заставил, буквально силой в руки затолкал. Он почему-то решил, что это наше.

– Это?!

– Мне тоже не нравится, – дипломатично сказала я, – но не могла же я отшвырнуть картину с криком: «Фу, какая гадость!» Все-таки произведение искусства.

– Этому произведению искусства место на помойке. – Колян огляделся, не иначе высматривая мусорку.

– Не будем же мы его выбрасывать! Тут одна рамка пару тысяч стоит!

– Рамку можем не выбрасывать. Вставим в нее что-то свое.

– Щас как дам больно! Вот еще, вздумал – вставлять свое куда попало!

– И правильно, – тут же согласился Колян. – Своим лучше так любоваться. Без рамки. А этого… – Он поглядел на картину и скривился. – Чтобы и ноги в нашем доме не было!

– Ног тут и нет, – напомнила я.

– Чтобы ни… ничего чтобы не было! У нас ребенок, сын, мы должны ограждать его от тлетворного влияния.

– Ладно, тогда отнесем картину Васе Кружкину, – придумала я. – Он художник, ему к такому не привыкать. Он сам на кого хочешь окажет тлетворное влияние. Хотя вообще-то ты излишне драматизируешь. Это же не порнография какая-нибудь, просто обнаженная натура.

– Так и пойдем по улице – с обнаженной натурой в руках? И в метро поедем? – усомнился супруг.

Я представила, как мы спускаемся на эскалаторе: впереди я с картиной в обрамлении шарфа, за мной Колян и еще целая вереница людей – натуральная пародия на крестный ход, и предложила:

– У тебя куртка достаточно широкая и длинная, спрячь полотно под нее.

– С ума сошла?! Чтобы я это ню, блин, к себе прижимал?!

– Ладно, у меня тоже пальто широкое и длинное…

– Вообще уже?! Я тебе не позволю! При своем живом муже!

Свой живой муж решительно отобрал у меня чужую обнаженную натуру.

– Момент. – Он огляделся, победно воскликнул: – О! – и забежал в ближайший сувенирный магазин.

Я осталась на улице, у крыльца, образовав гармоничную пару с рекламной раскладной доской, на которой мелом было написано: «Тысяча мелочей на долгую память».

Мне не нужны были никакие памятные мелочи, я определенно чувствовала, что сегодняшний вечер и так не забуду.

«Хотя вот это конкретное ню не такая уж и мелочь», – справедливости ради отметил мой внутренний голос.

Это навело меня на мысль, что срисовано-то данное ню, вероятно, не с китайца. Они же не очень крупные – и вообще, и, я полагаю, в деталях…

Тут свет в окне сувенирной лавки заметно померк, потому что к стеклу изнутри притиснулись сразу две физиономии, а из двери как раз вышел мой муж с большим плоским пакетом из оберточной бумаги в крупный горох… А, нет, это были сердечки. Красные, как щеки Коляна.

Я безмолвно подняла брови.

– Другой бумаги не было, – сердито буркнул он, подхватил меня свободной рукой и потащил прочь, мимоходом недовольно глянув на затемненное головами зрителей окно сувенирной лавки. – Ишь, уставились! Можно подумать, никогда обнаженной натуры не видели. А еще жители культурной столицы! Тут по музеям этих ню – как грязи. Одним больше, одним меньше… Может, все же в мусорку его, а?

– А вдруг это шедевр кисти великого мастера и его место как раз в музее? – возразила я. – Нет, я считаю, надо найти владельца картины.

– Как? Бегать по Ваське и спрашивать местных и туристов, не видели ли они этого молодого человека, показывая его ню?!

– Не получится, – вздохнула я с сожалением, потому что идея-то была неплохая. – У нас же тут одно только ню, без лица. Какое может быть опознание, зимой-то.

– Тогда запостим в соцсетях объявление с фото: «Найдена картина в жанре ню, вернем потерявшему за вознаграждение». В смысле, сами ему заплатим, лишь бы забрал.

– С каким фото, ты что? – Я постучала кулаком по лбу. – Соцсеть запросто может забанить нас за такой контент, тамошние модераторы – люди косные, они ню от порню не отличат. А без картинки потеряшка не узнает свое имущество. И потом, как он докажет, что это его собственность? Предъявит для сличения с изображением свою натуру?!

– Блин, ну я даже не знаю. – Колян совсем расстроился.

Я похлопала его по руке:

– Сейчас приедем к тете и устроим мозговой штурм.

Минут через двадцать мы уже вошли в знакомый двор-колодец на Петроградке, убедились, что тетушкино окошко светится, значит, родная старушка еще не спит, и поднялись к нужной квартире.

Я постучала в дверь. Из-за нее донеслось:

– Войдите…

Сказано было тетушкиным голосом, но как-то неуверенно.

Я толкнула дверь – она была заперта. Посмотрела на Коляна.

Он пожал плечами, и я открыла своим ключом.

Тетя Ида и ее лучшая подруга Марфинька сидели за столом, обе в позе серовской «Девочки с персиками» и с ее же рассеянной задумчивостью во взорах. Персиков на столе не имелось. На нем вообще ничего не было, чем, несомненно, и объяснялось негодование, легко читающееся на хмурой морде кота, составляющего компанию двум восьмидесятишестилетним девочкам без персиков и прочей еды.

– Что тут у вас? – спросила я с порога, не спеша входить.

– М-ничевоу! – с легким взвизгом мяукнул кот и спрыгнул со стула, исчезнув под длинной скатертью.

– Во-первых, добрый вечер, – распрямив спину и убрав со стола локти, сказала тетушка, на глазах приходя в себя.

Ей только дай кого-нибудь повоспитывать.

– Добрый, – осторожно согласилась я.

– Очень, – льстиво поддакнул муж за моей спиной.

– Во-вторых, проходите, мойте руки и садитесь за стол, будем пить чай.

Край скатерти пошел волной, послышалось что-то вроде «Давно пора!» на кошачьем языке, и на стуле снова материализовался Волька, все еще хмурый, но уже меньше похожий на разъяренного тигра Шерхана.

Тетушкин кот – крупный зверь, помесь мейнкуна со сказочным Серым Волком, я полагаю.

– А что это вы тут делали? – Я наконец вошла, втянула внутрь мужа и стала разоблачаться, перегружая с себя на рожки вешалки пальто, шарф и шапку.

– Мы обдумывали меню праздничного ужина, – сообщила тетушка, уже хлопоча у плиты.

Волька отчетливо высказался в поддержку любых ужинов, как праздничных, так и повседневных, лишь бы регулярных.

– А вы с подарочком? – встрепенулась Марфинька, заметив в руках Коляна сверток.

Большой и весь в алых сердечках – он, конечно, бросался в глаза.

– Это мне? – Тетушка, стряхнув с рук стеганые прихватки для горячего, корабликом поплыла к нам.

– Нет! Только не это! Тебе такое точно нельзя! – испугалась я.

А Колян извиняющимся голосом добавил:

– Оно неприличное.

– Правда? – Тут и Марфинька спорхнула со стула.

Кот, смекнув, что ужин снова откладывается, спрятал голову под скатерть и уже оттуда опять выругался.

– По-моему, в нашем с тобой, Идочка, возрасте уже все можно, – сказала Марфинька и потянула сверток в сердечках из рук Коляна.

Он не посмел воспротивиться, и через минуту мадамы уже любовались картиной, уложенной на середину стола.

Скатерть волновалась, как штормовое море. Не иначе оголодавший кот в отчаянии бился о ножку стола головой.

– Да-а-а-а… – протянула Марфинька, созерцая чье-то бессмертное произведение.

– Одна-а-ако… – в тон ей промолвила тетушка.

Томная рассеянность девочек с персиками вернулась в их голоса и взоры.

– Тут у нас такая задачка образовалась… – Я вкратце пересказала мадамам историю внезапного обретения нами картины в жанре ню. – Надо придумать, как вернуть владельцу это его имущество.

– Дело было на Васильевском острове? – деловито уточнила тетушка.

Туман в ее глазах рассеялся, она готова была решать поступившую задачу.

Ей не привыкать. В свое время тетя Ида много лет успешно руководила конструкторским бюро, где в условиях гонки вооружений проектировали подводные лодки.

Я кивнула:

– Да, на Ваське, у метро.

– Там неподалеку одна большая картинная галерея и несколько мелких. – Тетушка сходила к серванту, взяла блокнот и ручку, стала делать записи. – Возможно, ваш юный китаец предлагал в них свое произведение к продаже или, наоборот, сам купил там это полотно. Тогда у менеджеров могут быть его контакты. Значит, первое, что нужно сделать, – обойти окрестные галереи и салоны…

– Это второе, – не согласилась с ней Марфинька. – Первым делом нужно снова наведаться в ту вашу фастфудную. Может, китайский юноша просто забыл там свою картину, тогда он за ней вернется. Оставите этот шедевр персоналу…

– Они не возьмут! – помотала я головой, вспомнив реакцию охранника и уборщицы. – Придется картине подождать воссоединения с хозяином в каком-то другом месте. Я думаю попросить Кружкина, пусть временно приютит полотно…

Тетушка молча протянула руку и перстеньком черненого серебра затейливо постучала по батарее.

– Азбука Морзе – «Свистать всех наверх!» – пояснила я специально для Коляна, остальные были в курсе принятой в этом доме сигнальной системы.

Вася Кружкин спустился к нам через пять минут. Мы успели накрыть стол к чаю и надежно нейтрализовать кота, выдав ему двойную порцию корма. Вася успел причесать кудри и бороду.

Тетушка, которая свято чтит законы гостеприимства, не позволила нам озадачить художника сразу, пришлось дожидаться окончания чаепития. Зато потом мы быстренько убрали со стола и даже не стали мыть посуду, спеша перейти к делу. Точнее, к телу. Еще точнее – к фрагменту тела.

Картину снова выложили на стол, и Кружкин на нее засмотрелся.

Я поторопила его:

– Ну? Что нам скажет художник?

– Ах, как это по-нашему, по-питерски! – сказал художник с умилением в голосе.

– Вот уж не думал я, что и ты, Вася… – начал шокированный Колян.

– В смысле? – перебила я его.

– Ну, тут же два в одном: обнаженка с расчлененкой, – пояснил Кружкин.

– А-а-а…

Все посмотрели на полотно с новым – опасливым – интересом.

– Думаешь, натурщик не был целым? – уточнила тетушка, тщательно подбирая слова.

– Да нет же, посмотрите на цветовую гамму: тут нет ни красного, ни синего, – вмешалась Марфинька. – Я думаю, натурщик был жив и здоров. Просто он не поместился в раму весь, целиком. Крупный очень.

Я отметила ее одобрительную интонацию, но зафиксировалась на другом:

– Кстати, да. Я уже чуть раньше думала, что это вряд ли китаец. Великовата натура.

– Вообще ничего особенного. – Колян насупился и стал заворачивать бумажные лепестки обертки, закрывая от наших взглядов картину.

– Погоди, мы еще не закончили, – остановила его тетушка. – Давайте думать, какие имеются версии, соображения, предложения?

– Я вот что думаю: может, китаец нарочно вам это подбросил? – выдвинул свою версию Кружкин. – Вы же только что были на вернисаже в «Худмузе» и, наверное, как раз обсуждали его за едой?

– Конечно, обсуждали. А что?

– А то, что он вас услышал и понял: перед ним истинные ценители прекрасного, вот и решил подарить вам картину. Может, он как раз таким сюрпризным образом несет свое искусство в массы. – Василий откинулся на стуле, очень довольный сделанным умозаключением.

– Свинство это, а не сюрприз, – высказал свое мнение Колян.

– А я вот вижу другой сценарий, – сказала Марфинька и сделала драматическую мхатовскую паузу.

Она бывшая актриса и искренне верит, что вся наша жизнь – игра.

– Просим, просим! – Я нетерпеливо похлопала в ладоши.

– Что, если это была съемка скрытой камерой? – выдала Марфинька. – Отличный сюжет, провокация реакции ничего не подозревающей публики на шок-контент!

– Шок был, не скрою, но никакого оператора с камерой мы не увидели, – напомнила я.

– Вы просто слишком быстро убежали с места съемки. Еще и утащили с собой реквизит. – Марфинька кивнула на картину.

– Вообще-то в Китае очень популярны разные шоу со съемками скрытой камерой, да и в быту всяческая шпионская техника чрезвычайно распространена, – припомнил Колян. – У них там школьники, когда сдают экзамен, пытаются использовать ультратонкие наушники, беспроводное видео и очки со скрытой камерой, микрофоны-«жучки», крошечные приемники…

– А я о чем? Возможно, китайский юноша просто хотел пошутить, – улыбнулась Марфинька. И скаламбурила: – И это было никакое не свинство, а такая шутка по-пекински.

– Точно! – Тетя Ида вдруг просияла и громко хлопнула в ладоши. – Вот что будет главным блюдом нашего праздничного ужина!

С признательностью посмотрев на картину, она вежливо поблагодарила фрагментарно изображенного на ней незнакомца:

– Большое спасибо за подсказку!

– Ты приготовишь утку по-пекински? – уточнила Марфинька.

– Нет, свинину по-китайски, – объявила тетушка.

– Не иначе с хреном, – проворчал Колян и все-таки накрыл бумагой спорное живописное полотно.

Ночевать мы с супругом остались у тетушки в светлице, решив назавтра, в субботу, быстренько сгонять в ту фастфудную и наскоро обойти окрестные галереи. Из нашего спального района такой марш-бросок занял бы намного больше времени, чем с Петроградки.

Чтобы не таскать с собой картину сомнительного содержания, я сфотографировала ее камерой смартфона. При этом клятвенно пообещала мужу удалить компрометирующий снимок сразу же, как только отпадет нужда хранить его как вещдок.

В фастфудную мы нагрянули вскоре после ее открытия. По счастью, бригада сотрудников уже сменилась, так что ни дядечку-охранника, ни тетеньку-уборщицу мы не встретили. Новые люди об истории с забытой накануне картиной ничего не знали, но мы оставили им номер моего телефона на случай, если китайский юноша или кто-то другой наведается в заведение в поисках пропажи.

Ближе к полудню стали открываться окрестные художественные галереи. Мы обошли те, адресами которых нас снабдил поисковик, но то ню, фото которого мы стыдливо предъявляли кураторам выставок и менеджерам салонов, никто не опознал как свое. В смысле, нам ничего не смогли сказать о картине или ее авторе.

– Я же говорил, что ее место на свалке, – резюмировал Колян, заодно высказавшись и о творческом беспорядке в квартире нашего друга-художника.

В жилище Кружкина, если честно, царит вечный хаос. Время от времени Василий пытается его как-то упорядочить, но энтропия вселенной в отдельно взятой квартире непобедима.

Я сообщила Кружкину, что картина кисти неизвестного коллеги останется у него на ответственном хранении на неопределенный срок.

– Ну и ладно, – легко согласился Василий. – Я ей уже прекрасное место подобрал.

Я не стала выяснять, что это за место, потому что наши с Василием представления о прекрасном нередко расходятся. Свободно могло оказаться, что художник приспособил чужую картину в раме вместо крышки унитаза, например.

– Мы сделали что могли, и теперь остается только предоставить это ню его судьбе, – заключил Колян, ставя точку в истории с шуткой по-пекински.

И на некоторое время спорный шедевр был забыт.

Глава 2
Последний бой кавалергарда

– Где вы? Я вас уже потеряла! – возмущенно сообщила я тетушке.

– Пока не на веки веков, аминь, – успокоила меня она, но не сдержалась, добавила драматизма: – Хотя, боюсь, тот день уж близок.

– Почему? Что случилось? – пуще прежнего встревожилась я.

Три часа назад тетя Ида и ее лучшая подруга Марфинька отправились на какое-то развивающее мероприятие, в суть которого я не вникала, потому как неистово самосовершенствоваться не стремлюсь.

Тем более что по нынешним временам интенсивное развитие обходится дорого, за него организаторы семинаров, практикумов, мастер-классов и прочих относительно честных способов отъема денег у мирного населения берут немаленькую копеечку.

На это, кстати, не далее как вчера сетовала сама тетушка, с нежностью припоминая бесплатные творческие кружки и спортивные секции времен СССР.

Не то чтобы моя родная старушка была стеснена в средствах, нет: у нее и пенсия приличная, и дети из своих Америк помогают. Просто тетушка, как коренная ленинградка-петербурженка, скромна в потребностях и экономна в расходах. Собственно, потому и поддалась на уговоры подруги вместе сходить на мероприятие – оно было бесплатным.

И что, скажите, могло случиться с двумя очень взрослыми девочками в каком-то развивающем кружке?!

– Марфа совсем плоха уже, – буркнула тетушка, отвечая на мой вопрос.

Я не стала спорить. У Марфиньки периодически случаются провалы в памяти, причем происходит это по какой-то непонятной системе, типа день через три-пять, но непременно от рассвета до заката. То есть однажды утром она встает, ощущая и уверенно позиционируя себя молодой и прекрасной, как семьдесят лет назад, и до самого вечернего отбоя живет в прошлом, называя окружающих чужими именами.

– И это я не про ее деменцию. – Тетушка будто подслушала мои мысли. – Оказывается, у нее снова село зрение, а она это игнорировала, не выписала себе вовремя новые очки, и вот результат – мы приперлись, как дуры, на вязальные посиделки!

– А куда должны были припереться? – уточнила я.

– Тоже на посиделки, но визуальные! А Марфинька не так прочитала анонс.

– Пардон, а что такое визуальные посиделки, я не знаю?

– И никто теперь не узнает, раз на деле они всего лишь вязальные!

– А какая была версия?

– У Марфиньки-то? Она полагала, это будет сеанс любования чем-то очень красивым.

– Например, вами? – Я наконец догадалась, почему тетушка сердится и досадует.

Нарядились старушки-подружки на эти их вязально-визуальные посиделки так изысканно-затейливо, что даже привычный к перформансам Василий Кружкин, наш сосед-художник, загляделся и споткнулся, встретив их во дворе. Скучные дамы со спицами и клубками, очевидно, оказались не той аудиторией, которая могла по достоинству оценить модное дефиле.

– Это уже неважно. – Тетушка мою догадку не подтвердила, но и не опровергла. – Я звоню, чтобы предупредить тебя: мы немножко задержимся в оптике, но к восьми я вернусь.

– Это поздно! – заволновалась я. – В двадцать десять я должна быть на Московском вокзале.

– Зачем это?! – Тут и тетушка заволновалась. – Ты уезжаешь? Опять? Надолго?!

У тети это идефикс. Она боится, что однажды я последую примеру моей собственной бабушки Антонины Васильевны и уеду из Питера навсегда. Уже много раз ей говорила, что все наоборот: я исправила ошибку, когда-то допущенную бабушкой, перевезя свою семью из Краснодара в Санкт-Петербург. Но всякий раз, узнав, что я куда-то убываю не пешком или на метро, тетя паникует.

– Спокойствие! Это не я уезжаю, это Ирка приезжает, – объяснила я. – А я должна встретить ее на вокзале и отвезти на съемную квартиру…

– Куда?! – Тетушка ужаснулась так, словно я сказала, что увезу свою лучшую подругу прямиком в ад. – На какую еще съемную квартиру? Ирочка всегда останавливается у меня!

Она даже топнула ногой, судя по донесшемуся из трубки мелкому стеклянному дребезжанию. Не иначе в оптике очки на полках подпрыгнули.

– Не в этот раз. Ирка приезжает с детьми, втроем они у тебя не поместятся.

– Это не повод отправлять их на съемную квартиру! – прозвучало как «в адский котел». – Момент…

Голос в трубке сменился шерстяными шорохами – не иначе тетушка отлепила мобильный от уха и прижала к жакету из буклированной ткани в стиле Шанель.

Я ждала, нетерпеливо поглядывая на часы. Мне пора было одеваться, обуваться, бежать к метро и ехать на вокзал. Я бы давно уже вышла из дома, если бы не пообещала тете оставаться на хозяйстве до ее возвращения.

Тетя живет в небольшой квартире на Петроградке. Ее жилище хитро слеплено из двух комнат, расположенных на разных этажах и соединенных деревянной лестницей, слишком крутой, чтобы даме в возрасте 80+ было комфортно по ней подниматься и спускаться. Поэтому комнату наверху – она у нас именуется светлицей – тетя практически не использует, та служит гостевой спальней.

В пригляде в отсутствие хозяйки нуждалась не квартира, надзор требовался тетушкиному четвероногому другу – коту Вольке. Этот серый разбойник в последнее время что-то загрустил, и тетя Ида, женщина умная и сильная, всю жизнь самостоятельно справлявшаяся со своими проблемами, завела любимому котику зоопсихолога. Тот живет в Москве и сеансы с Волькой проводит по видеосвязи. Снимает с кота стресс, с его хозяйки – деньги. На очередном сеансе проработки кошачьих психологических травм мне и пришлось заменить тетушку, отправившуюся на не оправдавшие ее ожидания посиделки. Волька – зверь самостоятельный, но не настолько, чтобы без чужой помощи подключиться к видеоконференции.

– Значит, так, мы нашли лучшее решение. – Тетя Ида вернулась ко мне. – Ты встретишь Ирочку с мальчиками, но отвезешь не куда-то там, а к Марфиньке. Она сейчас одна в четырех комнатах, с детьми ей будет нескучно.

– Это точно, – пробормотала я, но возражать не стала.

У Марфиньки большая квартира в старом доме на Канале Грибоедова, оттуда гостям Северной столицы будет рукой подать до главных достопримечательностей.

Я, правда, подумала, что Марфинька не представляет, насколько нескучно ей будет с Иркиными близнецами, которых родная мать называет башибузуками. Но понадеялась, что некоторая встряска одинокой старушке не повредит.

– А как прошел сеанс? Что Волька? – Тетя Ида не забыла о порученной мне миссии.

Я оглянулась, увидела втягивающийся в открытую форточку пушистый хвост и не без удивления признала:

– Похоже, психотерапия коту на пользу, он пошел гулять. Тогда и я побегу уже, хорошо?

– Передавай привет Ирочке и мальчикам, скажи, что завтра я буду ждать их к обеду. Столоваться у Марфиньки им не понравится, она никудышный кулинар. Так, а что бы мне такого приготовить?

Тетушке явно хотелось со вкусом спланировать меню, но я спешила и потому пообещала, что мы обсудим эту волнующую тему позже, когда я уже буду дома. Но сначала мне предстояло провести долгий телефонный разговор с Иркой, потому что обстоятельно побеседовать при встрече у нас не получилось. Башибузуки, которых мудрая родительница везла в отдельном купе, за сорок с лишним часов в пути истомились и принялись активничать, как только высыпались на перрон. Признаться, я позорно сбежала из их шумной компании, едва доставив постояльцев к Марфиньке.

Ирка позвонила мне, когда я уже была дома и кормила ужином свое собственное семейство, умиленно взирая на сына и тихо радуясь тому, что он теперь взрослый, серьезный парень. А в детстве тоже был совершенно неугомонным! Кстати, прозвище Масяня один из Иркиных пацанов получил как переходящее красное знамя от моего сына. У него с подружкиными близнецами тринадцать лет разницы в возрасте.

– Так, первым делом, конечно, надо сводить башибузуков в Эрмитаж. Там, помнится, все крепко приколочено. Потом покататься по рекам и каналам, только выбрать кораблик понадежнее. – Подруга позвонила мне, чтобы обсудить предстоящую культурную программу. – Куда еще?

– В железнодорожный музей, – подсказал Колян. Он слышал нас, потому что я вывела разговор на громкую связь, предвидя, что может понадобиться помощь зала. – Там много старых паровозов, они очень прочные.

– На крейсер «Аврора», – предложил мой сын.

– «Аврора» старенькая, она может не выдержать, – не согласилась я. – Посоветовала бы пеший поход по какой-нибудь экотропе километров на десять…

– Лучше на двадцать, – быстро вставила любящая мать, прекрасно знающая родных деток.

– О, я знаю, что идеально подойдет: Сестрорецкое болото! – оживился Колян.

– Чего сразу в болото? – обиделась за своих деток подруга.

– Да, пожалейте болотную живность, там же какие-то утки редкие, жабы, змеи, – припомнила я.

– Жабы?! Змеи?! Круто! – донесся из трубки сдвоенный крик.

Я поняла, что Ирка тоже разговаривает по громкой связи.

И точно: к восторженным воплям башибузуков, чрезвычайно воодушевленных перспективой встречи с редкими земноводными, добавился хорошо поставленный голос Марфиньки:

– А в пятницу, имейте в виду, мы все идем в театр!

– Я в пятницу не могу, у меня тренировка, – быстро сказал мой сын, опасливо глянул на меня и добавил: – Сдвоенная. Четыре часа бальных танцев, какой уж тут театр. – И он заранее обессиленно поник, показывая, как измучит его предстоящее занятие.

– И я, и я не смогу! – поспешил заявить Колян. – У меня… это… ну… Одно очень, очень важное дело.

Я посмотрела на него насмешливо.

– Даже два важных дела! – сказал он. – Потом скажу какие. Это пока секрет.

Сын тихо хмыкнул. Он тоже прекрасно понял, что папа просто затруднился с ходу придумать уважительную причину, позволяющую уклониться от коллективного культпохода.

– А в какой театр? – уточнила я у телефонной трубки.

Санкт-Петербург – культурная столица России, театров тут – как блохастых собак. Нет, больше, потому что за гигиеной своих питомцев петербуржские собачники старательно следят, я за три года жизни в городе на Неве ни одного неухоженного пса не наблюдала. А вот театров повидала несколько десятков – и профессиональных, и любительских, и учебных. Самодеятельные коллективы часто выступают на плохо оборудованных сценических площадках и в чисто символических декорациях. Запускать в такие залы башибузуков опасно: может случиться непоправимая убыль реквизита, а то и вовсе хана театру придет.

– Конечно же, в МОЙ театр! – ответила Марфинька с важностью Карабаса-Барабаса, владельца популярной кукольной труппы.

– А, ну, это крепкое здание девятнадцатого века, оно уже много чего пережило. – Я успокоилась. – А что дают? И надо ли покупать билеты, или у тебя будут для нас контрамарки?

– У меня лично есть приглашение бенефицианта. – Важности в голосе Марфиньки не убавилось. – Правда, оно только на два лица, но все остальные, я уже договорилась, пройдут как статисты. Вы не потратите ни копейки, более того, это вам заплатят за съемочный день. Бенефис будут снимать для телевидения, так что публика в зале нужна приличная и колоритная. Не поленитесь принарядиться, пожалуйста.

– И много заплатят? – заинтересовался Колян.

Видимо, его еще не придуманные дела на самом деле могли и потерпеть.

– По семьсот рублей.

Озвученная сумма не вызвала бурных восторгов ни на этом конце телемоста, ни на другом.

– Дети, если вы будете хорошо себя вести, обещаю отдать свой гонорар вам, так что вы получите по тысяче рублей карманных денег на брата, – услышала я голос Ирки.

– А бенефис – это сколько часов? – шепотом уточнил у меня муж.

– С учетом съемок? Боюсь, все шесть, а то и восемь, – так же тихо ответила я.

Но подруга в трубке меня услышала и прокомментировала вполне удовлетворенно:

– Целый день примерного поведения, да еще и без затрат с моей стороны? Прекрасный вариант, мы согласны!

– Если дети будут вести себя хорошо, могут рассчитывать и на мой гонорар, – пообещала я.

Манюня и Масяня в трубке издали радостный вопль, каким воинственные индейцы могли бы приветствовать появление на горизонте каравана фургонов мирных переселенцев. Ирка одобрительно хмыкнула, а мой муж весьма скептически молвил:

– Я бы не стал на это надеяться.

– Ты и не стал. – Я напомнила, что он безответственно уклонился от участия в культурно-массовом мероприятии, и Колян предпочел сменить тему.

Однако позднее выяснилось, что муж мой, мудрый человек, был совершенно прав.

– Чей-чей это бенефис? – Я присмотрелась к афише.

Персонаж, изображенный на ней, больше всего походил на сильно потрепанного жизнью престарелого Амура: его крутые кудри сверкали начищенным серебром, но дряблые щечки рдели райскими яблочками.

– Бориса Барабасова, – ответила Марфинька и мимоходом фамильярно щелкнула нарисованного дедушку Амура по крючковатому носу.

– Того, который в ваших святцах зовется Барбариской? – Я оглянулась на тетушку. – И с которым Марфинька всегда не ладила?

– Когда это мы с Барбариской не ладили? – Марфинька, услышав мои слова, притормозила на мраморной лестнице и всем своим видом выразила несогласие со сказанным.

– В ваших анекдотах он предстает в нелестном виде, – напомнила я.

– Мы не просто не ладили! – Марфинька мотнула головой, и длинные серьги-висюльки в ее ушах полыхнули яростным блеском. – Мы враждовали! Сражались в кровь, бились насмерть!

– За роли? – не поняла Ирка. Она шла медленно, крепко держа за руки сыновей и сдерживая их разрушительные порывы. – Но вы же разного пола, как могли конкурировать?

– Да не за роли, детка, а за любовь публики, расположение режиссеров и внимание СМИ! – Тут Марфинька как раз увидела оператора с камерой и приосанилась, изящно облокотившись на беломраморную балюстраду.

– Проходим, проходим дальше, не скапливаемся. – Взлохмаченная девица с хрипящей рацией в руке просторными взмахами погнала нас в зал.

– И на подмостках Барбариска Марфиньку всегда обставлял, – нашептала мне тетушка. – Зато она блистала в кулуарах, такие связи имела… Тому же Барбариске пару раз подножку подставила, но раз-другой и помогла…

– Поняла, это высокие и сложные отношения, – хихикнула я.

Про Барбариску я много слышала (преимущественно от Марфиньки) и даже видела несколько фильмов с его участием, а вот на театральной сцене Бориса Барабасова не наблюдала.

Он, как и его заклятая подруга, давно уже ушел на покой, но к восьмидесятипятилетию вдруг получил орден от самого президента, и тогда руководство театра, в котором он служил всю жизнь, озаботилось организацией бенефиса. В Минкульте идею неожиданно поддержали и даже выделили деньги на телеверсию, что обусловило проведение съемок, для участия в которых мы все и прибыли.

О чем я лично очень пожалела уже через пару часов.

Все это время мы сидели на своих местах в партере, изображая живейший интерес к происходящему на сцене, а там концертные номера и театральные миниатюры перемежались рабочими моментами со сменой декораций и освещения. После артистов в костюмах на подмостки выскакивали рабочие в комбинезонах и командующий ими нервный худой мужик, похожий на вампира, – весь в черном, худой, бледный, с очень длинными нервными пальцами. Показывая, какие страдания причиняет ему тупость персонала, он то и дело со стоном закрывал глаза ладонью, и тогда казалось, что на его физиономии неуютно устроился инопланетный хищник-лицехват.

– Это режиссер шоу, – любезно объяснила нам Марфинька. – Забыла, как его… Какое-то посконно-сермяжное имя. Не то Митрофан Лаптев, не то Никифор Кашин…

– Евграф Носков, – подсказала я, поскольку успела прочитать афишу.

– Не исключено. – Марфинька не стала спорить, но интонацией внесенную поправку не одобрила. – Плохой он режиссер, я считаю. Не может должным образом организовать процессы. Публика давно уже ждет антракта.

– А буфет будет? – встрепенулась при упоминании антракта Ирка.

– Да, но без икры и шампанского, – поморщилась Марфинька. – С раздачей воды и бутербродов. На меня не берите, я приглашена на приватный фуршет за кулисами.

– Как это – не берите? – возмутилась Ирка. – Все возьмем и съедим, дети не откажутся от лишнего бутербродика.

Я покосилась на Манюню и Масяню. Они уже явно были готовы на что угодно – хоть в очереди за бутерами стоять, хоть ползать между рядами, вытирая пыль под креслами парадными вельветовыми костюмчиками, лишь бы не сидеть на месте еще час-другой.

Марфинька была права: режиссеру стоило подумать не только о собственных творческих муках, но и о страданиях публики, прикованной к креслам. По-моему, торжественный выход героя праздника вполне можно было снять с первого же раза, не делая дубли в тщетной попытке добиться идеального дефиле.

Тут нужно отметить, что Евграф Носков проявил некоторую предусмотрительность, оставив съемку номеров с участием бенефицианта под конец. Молодые актеры «отстрелялись» довольно быстро. Дедуля Барабасов тем временем отдыхал в своей гримерке и вышел на сцену только через два с половиной часа после начала съемки.

Увы, он вышел неправильно. Не так, как это видел режиссер.

В представлении Евграфа Носкова Борис Барабасов с гитарой легким, быстрым шагом выходил из темноты на авансцену, где в свете софитов задушевно исполнял «Песенку кавалергарда» из кинофильма «Звезда пленительного счастья». Он в нем в свое время отметился в какой-то малозначительной роли.

Поскольку, вопреки тексту песни, наш кавалергард дожил до весьма почтенных лет, костюмировать его должным образом не вышло. В лосины-то худощавый старичок, пожалуй, втиснулся бы и ментик на сутулое плечо набросил бы, почему нет, но натянуть положенные кавалеристу высокие сапоги никак не мог.

– У него же артрит и подагра, – сообщила нам Марфинька с плохо скрытым злорадством, после чего демонстративно потопала в пол собственными изящными туфельками.

Здоровье она всегда берегла, а потому до сих пор может щеголять в модельной обуви на каблуке.

Не имея возможности экипировать кавалергарда-долгожителя по форме, художник по костюмам проявил изобретательность и одел бенефицианта «в домашнее», но с отсылкой к позапрошлому веку. В мягких брюках на штрипках и стеганой бархатной куртке, под которой пенилось кружево белоснежной рубашки, Барабасов с его седыми кудрями походил на заслуженного ветерана войны с Наполеоном. Героический образ чуточку портили вышитые сафьяновые туфли без задников, но тут уж ничего нельзя было поделать: подагру с артритом победить потруднее, чем Бонапарта.

– Он похож на Дон Кихота на пенсии, – сказала мне Ирка, как следует рассмотрев экс-кавалергарда Барабасова.

Он предоставил такую возможность всем желающим, поскольку раз за разом повторял выход, который никак не устраивал режиссера.

– И уж лучше бы не выходил на своих двоих, а выезжал на какой-нибудь кляче, – в сердцах добавила подруга. – Даже осел давно понял бы, чего от него добиваются!

– Будь добрее, дедуле крепко за восемьдесят, – не совсем искренне защитила я Барабасова.

Его очевидная неспособность удовлетворить режиссера и вправду сильно раздражала.

Чего сложного? Выйти, перебирая струны, и с мечтательной грустью взирая на воображаемое звездное небо, встать в определенной точке у края сцены и спеть свою песню! Уж с третьего-то раза и кавалергард бы справился, и даже лошадь кавалергарда, и любой, как справедливо заметила моя подруга, осел!

Борис Барабасов сделал пять попыток начать свое выступление, и все они не удались. То он не там останавливался, то не тогда начинал петь, то не в ту сторону смотрел, то не так играл лицом… Евграф Носков стонал, как смертельно раненный, и украшал свою физиономию конвульсивно дергающимся лицехватом.

– Перерыв! – наконец, не выдержав, объявил режиссер.

Тут же на сцену выскочила растрепанная дева с рацией и микрофоном, проорала в него:

– Зрители, тридцать минут на перекус и перекур! Съемочная группа никуда не уходит!

– А в туалет?! – дружно возмутились операторы за камерами.

– А в памперс? – огрызнулась дева.

– Как у них строго, – поежилась тетя Ида и встала, придерживая длинную жемчужную нить, так и норовящую за что-нибудь зацепиться. – Займу-ка я очередь за бутербродами.

– Мы в туалет, а потом к вам в буфет. – Ирка увела из зала истомившихся башибузуков.

– А я к Барбариске. – Марфинька двинулась не к выходу, а к сцене и уверенно уплыла за кулисы.

За тридцать минут с перекусом, перекуром и туалетом вся толпа, конечно же, не управилась. Мы вернулись на свои места в партере почти через час.

Масяня и Манюня уже почти безостановочно ныли: «Ма, еще до-о-олго?» Ирка их забалтывала, обещая вознаградить за терпение, если таковое будет проявлено, но уже подумывала дезертировать вместе со своими башибузуками – я это легко читала по ее хмурому лицу.

– Еще максимум час – и мы уходим, – наконец объявила она. – Даже обещанных денег дожидаться не будем, надоело уже тут сидеть.

– Сейчас дело пойдет быстрее, – обнадежила ее Марфинька. Она явилась чуть ли не последней, причем сошла в зал со сцены, где еще и покружилась, привлекая к себе внимание. – Барбариске дали ухо.

– Дедушке дали в ухо?! – не дослышав, вытаращил глаза Масяня.

– Кто, режиссер? – подхватил Манюня.

– Что за пугающие фантазии? – Марфинька всплеснула руками, красиво сверкнув перстнями. – Не в ухо ему дали, а ухо!

– Беспроводной наушник, – объяснила я.

– Для связи с режиссером, – кивнула Марфинька. – Договорились, что Барбариска не станет раздумывать, где ему встать, просто будет идти, пока Евграф не скомандует ему: «Стоп». Давно бы так. Думать – это у Барбариски никогда не получалось.

– Зал готов? – крикнула со сцены дева с рацией и сразу же убежала.

– Могла бы хоть для приличия подождать ответа, – поджала губы тетя Ида.

Она осуждает любые проявления невоспитанности, хотя замечания делает только близким.

Свет на подмостках погас, из-за кулис с двух сторон пополз туман, вероятно призванный символизировать собой пороховой дым былых сражений. Под мелодичные гитарные переборы, меланхолично пощипывая струны, на сцену выступил седовласый ветеран Отечественной войны 1812 года.

– Кавалергарда век недолог, – пожаловался он публике, тут же был взят в плен мощным прожектором и двинулся дальше в белом круге света. – И потому так сладок он…[1]

Публика, заранее подученная, восторженно взревела, послышались аплодисменты и одобрительные выкрики. Даже тетя Ида возвысила голос:

– Вперед, Борис!

А я смолчала, потому что немного отвлеклась: как раз в момент эффектного выхода Барбариски ощутила легкое прикосновение к своей щиколотке и, удивленная этим фактом, нагнулась, присматриваясь к полу под ногами. Разглядела какое-то блестящее колесико, подняла его – это оказалась золотая пудреница, щедро инкрустированная цветными камешками.

У меня таких шикарных аксессуаров отродясь не бывало, Ирка тоже не любительница помпезного дворцового стиля. Значит, это вещичка Марфиньки, решила я и попыталась безотлагательно вернуть роскошную штучку законной владелице, пустив ее по рукам в нужном направлении.

Марфинька помещалась максимально далеко от меня, нас разделяли башибузуки, их матушка и тетя Ида. Я сунула пудреницу Масяне, попросив:

– Передай дальше, – и вернула свое внимание происходящему на сцене.

Последний герой Бородинской битвы шагал к краю сцены, продолжая слегка дребезжащим, но приятным голосом выводить:

– Труба трубит, откинут полог, и где-то слышен сабель звон…

– Стой уже! – довольно громко сказала Ирка.

– Боря, нет! – ахнула Марфинька.

– Еще не смо… – Кавалергард начал следующую строку – и не допел. – Реально не смо…

Потому что на полном ходу рухнул в оркестровую яму.

Глава 3
Следствие ведут лопухи

– Что-что у вас случилось? – переспросил Колян, чем-то громко стуча и скрипя.

Звуки, доносящиеся до меня, наводили на мысль о мчащейся по полю боя конармейской тачанке образца 1918 года. Ее рессоры скрипели, колеса громыхали по кочкам, станковый пулемет пока молчал, но вражеские пули уже свистели – и аккурат у моего виска, поскольку вся эта богатая полифония доносилась из прижатого к уху смартфона.

Тема давних битв, начатая в театре, упорно сохраняла актуальность.

– Ты где и что делаешь? – спросила я, мысленно примерив на мужа конармейскую буденовку с красной звездой и решив, что этот винтажный головной убор ему к лицу.

Еще подумала, что если кто-то изобрел машину времени, то я тоже хочу ею попользоваться. Неплохо было бы сгонять в 2008 год и прикупить биткоинов на всю зарплату.

– Где я могу быть? Дома, конечно. Готовлю ужин. Сам! Кручу фарш для котлет на мясорубке, жарю картошку с луком, – объяснил Колян со смесью обиды и гордости в голосе.

– Огонь под сковородкой убавь, у тебя картошка во все стороны стреляет, – посоветовала я. – И ручку мясорубки крути плавно, без рывков, тогда она не будет грохотать и скрипеть.

– Да, мой командир! Так что, ты сказала, у вас там случилось?

– Герой праздника, старичок-бенефициант, погиб в процессе съемок.

– Какой ужас! – В смартфоне приглушенно громыхнуло, и треск со свистом прекратились. Очевидно, Колян проявил солдатскую смекалку – накрыл сковородку крышкой, и слышимость сразу улучшилась. – С другой стороны, разве не об этом мечтают все артисты? Умереть на сцене!

– Строго говоря, он умер не на сцене, а под ней, – уточнила я. – Упал в оркестровую яму и сломал себе шею.

– Значит, съемки закончились досрочно и ты скоро будешь дома?

– Наоборот. Я звоню предупредить тебя, что заночую либо у Марфиньки, либо у тетушки, если она придет в себя настолько, что можно будет увезти ее домой на Петроградку. Прямо сейчас старушка пьет, как воду, какую-то домашнюю настойку на спирту, о которой Марфинька сказала, что это превосходное успокаивающее средство.

Я выглянула в щелку между плотными шторами, которые задернула за собой, уединившись в эркере с окном для приватной телефонной беседы, оценила диспозицию в гостиной и добавила:

– Они обе ее пьют. Точнее, уже допивают.

– Я понял, держитесь там. Мне пора жарить котлеты, у меня на второй сковородке уже масло плюется, как верблюд, – скороговоркой выдал муж и отключился.

Вот же черствый человек! Вопрос, о ком заботиться – о ближнем или о котлетах, – для него даже не стоит!

Я сунула смартфон в карман, вернулась в общее пространство гостиной и нарочито бодро объявила:

– Ну вот, мужа я предупредила, остаюсь с вами на ночь, будет у нас что-то вроде пижамной вечеринки!

– Настоечки? – Тетушка приподняла бутыль и вяло поболтала ею в воздухе.

– Разве что глоточек. А потом чайку попьем. – Я глянула на старинные напольные часы в лакированном краснодеревянном корпусе. – Через сорок минут в итальянской кондитерской на той стороне канала начнется счастливый час с тридцатипроцентной скидкой, я сбегаю и куплю чего-нибудь вкусненького.

– Не надо бегать, нам все доставят, я уже сделала заказ по телефону. – В гостиную вошла Ирка и плотно прикрыла за собой двустворчатые двери. – Фух, наконец-то башибузуки уснули! Я уж думала, они никогда не угомонятся.

– Еще бы, такое потрясение, – уныло кивнула Марфинька и длинно всхлипнула.

Все посмотрели на нее. Заметив это, старая актриса моментально выпрямила спину и с блеском отыграла короткий мимический этюд «Безмолвная скорбь».

Мне, однако, хотелось обсудить трагическое происшествие. А главное – понять, почему дамы так сильно расстроились. Для всех нас, кроме разве что Марфиньки, Борис Барабасов был человеком чужим, и всеобщее потрясение представлялось мне не вполне обоснованным. Особенно удивляла реакция тетушки – стальной леди фасона Маргарет Тэтчер.

– Жалко, конечно, уважаемого Бориса Барабасова, зато он погиб именно так, как мечтают все артисты: на сцене, – начала я издали, использовав подсказку мужа. – И жизнь прожил долгую, интересную, а финал ее оказался таким трагическим – так ведь никто не знает, что нам готовит судьба…

– Ах, если бы судьба! – вздохнула тетя Ида и хлопнула очередную рюмашку успокоительного.

Об эффективности хваленого средства я бы поспорила. Старушки вылакали на двоих уже граммов триста этого пойла, а все еще были на нервах.

– Что ты этим хочешь сказать, Идочка? – Марфинька подперла щечку кулачком и печально воззрилась на подружку.

– Никакая это не судьба. – Тетушка наконец выпустила из рук бутылку и закрыла ладонями лицо, из-за чего ее последующие слова прозвучали невнятно: – Му-му-му, му-му, му-му-му-му!

– Ида, дикция! – Марфинька пристукнула ладонью по столу.

– Говорю: это я во всем виновата! – открыв лицо, отчетливо проартикулировала тетушка.

– В чем – во всем? – уточнила я, присаживаясь за стол.

На соседний стул тяжело опустилась Ирка.

– В гибели Барабасова, в чем же еще. – Тетя Ида шумно вздохнула. – Это же я, дура старая, закричала, когда не надо было, как полоумная: «Борис, вперед!» А он послушался, не остановился – и сверзился в яму!

– Ах вот оно что, – с некоторым облегчением пробормотала я: стало понятно, почему тетушка так расстроена. – Но ты зря себя винишь, дорогая. У Барабасова имелся наушник, а в нем – режиссер, и это он должен был его вовремя остановить. Уверена, что твоего голоса Борис даже не услышал.

– Думаешь? – Тетушка посмотрела на меня с надеждой.

– Будь уверена. – Марфинька похлопала ее по запястью. – Это не ты виновата, а я. Из-за меня Барбариска погиб. Ах, вечно я приношу мужчинам несчастье…

– Вот тут поподробнее, – устало попросила Ирка, хотя это было совершенно излишне, потому как Марфинька – видно же – как раз собралась отыграть очередную драматическую сцену.

– Помните, в перерыве я навестила Борю в его гримерке, там было что-то вроде закрытого фуршета для наших, театральных. – Старая актриса серией выразительных гримасок изобразила участников фуршета, позволив догадаться, что ни к кому из них она не питает особой симпатии. – На удивление приличный стол: корзиночки с икрой, канапе с бужениной, сырная тарелка, фрукты и премиленькие пирожные, малюсенькие – на один укус. – Марфинька порозовела, оживилась, но вовремя спохватилась и состроила грустную мину. – И это я уговорила Барбариску выпить шампанского…

Она замолчала, сокрушенно покачивая головой.

– И что? – поторопила я, поскольку мхатовская пауза затянулась.

– Как – что? Он давно уже не употреблял! Но мне, конечно же, поддался, махнул аж два фужера – и вот результат! Пошел, шатаясь, не вполне себя контролируя, и не сумел вовремя остановиться…

– Вы думаете, это ваша вина? Да нет же, послушайте, что я расскажу. – Ирка решительно потянулась к псевдоуспокаивающей настойке, поискала взглядом чистую рюмку, не нашла, понюхала бутылку, скривилась, подскочила, сбегала в прихожую, где оставила свою сумку-самобранку, и вернулась уже с открытой и початой четвертушкой коньяка. Любезно предложила мне: – Хлебнешь?

Я молча помотала головой.

– Ну, за душевное здоровье. – Ирка снова приложилась к пузырьку, села за стол, длинно выдохнула и решительно продолжила: – Боюсь, что в случившемся виноваты мои башибузуки. Манюне было скучно, и он развлекался с лазерной указкой, светил как раз на Барабасова. Мог ослепить его, вот дед и ухнул в яму.

– Да брось, какая лазерная указка, там было столько мощных приборов – натуральное световое шоу. – Я попыталась успокоить подругу, но не преуспела.

– Вот именно, света было много, – согласилась она. – Масяня от Манюни не отставал, пускал на сцену солнечные зайчики, и тоже деду в глаз. Где он только зеркальце взял? Я не давала…

– Ой, это я дала! – Я подпрыгнула сидя. – Подобрала на полу чью-то пудреницу, подумала – Марфы Ивановны, сунула Масе, чтобы он по рукам передал… Выходит, я тоже виновата в смерти Барабасова?!

– А что за пудреница? – некстати заинтересовалась Марфинька.

– Да о чем ты, дорогая?! – окоротила ее тетушка. – Тут другой вопрос по-настоящему важен. Кто виноват в трагической смерти Бориса? Есть обоснованные подозрения, что кто-то из нас с вами, и как же теперь с этим жить?

Мы с Иркой переглянулись.

– Я вижу только одно решение этой проблемы, – неохотно призналась я.

Видит бог, я не искала очередной детективной истории. Она сама нас нашла, как, впрочем, обычно и бывает…

– Мы должны расследовать гибель Барабасова! – припечатала Ирка и залпом допила свой коньяк.

Богемный образ жизни не предполагает ранних подъемов, поэтому я ни секунды не сомневалась, что разбудившие меня шумы, характерные для приготовления обильного завтрака, производит не хозяйка дома. И не тетя Ида – та сладко посапывала, подложив сложенные корабликом ладошки под щеку. Успокаивающая настойка все-таки подействовала, просто не сразу.

Я села в кровати и присмотрелась к антикварным напольным часам – в комнате, отведенной Марфинькой нам с тетушкой, такие тоже имелись. Высокие, массивные, больше похожие на предмет мебели, чем на прибор, потому что определить по ним время – непростая задача, особенно спросонья и в полутьме. Циферблат очень щедро декорирован, и стрелки нужно еще разглядеть – при соответствующей попытке взгляд первым делом натыкается на упитанные телеса золотых ангелочков, обращенных к зрителю всякими разными ню.

Стараясь не пялиться на литые сияющие попы крылатых младенцев, я выяснила, который час: начало девятого. По коридору за дверью с топотом пробежались короткие крепкие ножки вполне живых детей, и стало окончательно ясно, кому это не спится: башибузукам и их любящей мамочке.

Я встала, оделась и выскользнула в коридор, постаравшись не разбудить тетушку. Наведалась в санузел, потом направилась в кухню, откуда тянуло вкусными запахами какао, овсянки на молоке и свежей выпечки. Еще в коридоре я снова услышала дружный топот, какую-то возню, а потом короткую перекличку:

– Пост сдал!

– Пост принял!

Голос, что примечательно, был один и тот же. Прекрасно мне знакомый.

Хлопнула наружная дверь, проскрипел, проворачиваясь, ключ в замке, и стало тихо.

Я выглянула в прихожую и увидела там Ирку. Она стояла у огромного мутного зеркала в резной раме вишневого дерева, старательно накручивая на палец рыжий локон, совсем как фрекен Бок в мультике, только что не приговаривая: «А я сошла с ума, ах, какая досада». Хотя беседа с самой собой – определенно не показатель здравого ума.

– Что ты сдала и приняла? – спросила я мягко.

С сумасшедшими, даже тихими, по-другому нельзя.

– Сдала я, а приняла Мара, – ответила Ирка, оторвавшись от зеркала, быстро прошла в кухню и выглянула там в окно.

Я последовала за ней и успела увидеть знакомый автомобиль, который как раз отъехал от подъезда.

– Это машина Бордовского? – спросила я.

– Угу.

– А в машине башибузуки?

Могла и не спрашивать: мордахи, влипшие в заднее стекло, были вполне узнаваемы.

– Угу.

– Ты сплавила деток к их тете?

У Ирки есть сестра-близнец Марина, она вообще-то москвичка, но минувшим летом вышла замуж за археолога из Петербурга и теперь живет с ним в Северной столице.

– Почему сразу сплавила? Как будто это только мне нужно. – Ирка отлепилась от подоконника и переместилась к кухонному столу. – У Мары с мужем тоже когда-нибудь будут дети, пусть заранее готовятся и привыкают. А я смогу сосредоточиться на нашем детективном деле.

Она села, придвинула к себе одну чайную пару и, указав мне на вторую, пригласила:

– Садись. Позавтракаем и займемся расследованием.

– Вот так сразу? Я как-то не готова… У нас даже плана никакого нет.

– Так составим же его. – Ирка решительно наполнила чашки чаем и сдернула салфетку с блюда с половиной шарлотки. – Надо ведь с чего-то начинать. Мне скоро уезжать, нельзя терять время.

Я положила себе кусок шарлотки, глотнула чаю и задумалась. Была бы у меня трубка – закурила бы.

– Ну, давай, давай уже приступим! – Моему Ватсону не терпелось. – Итак, новая серия эпопеи «Следствие ведут знатоки»!

– Знатоки – это профессиональные сыщики с опытом ведения расследований, экспертами, лабораториями и базами данных, – кисло улыбнулась я. – А в нашем случае следствие ведут лопухи, у которых ничего этого нет. Мы даже результатов осмотра места ЧП не знаем…

– Да мы же видели все сами, своими глазами! – перебила меня подруга. – Сядем, вспомним, сопоставим наши свидетельские показания…

– Милая Людочка! Доброе утро! – донеслось с порога кухни.

Мы повернули головы на голос. Марфинька, в расписном китайском кимоно похожая на райскую птичку, приветливо улыбнулась Ирке.

– Опля, – пробормотала та и виновато посмотрела на меня.

А Марфинька, что примечательно, и взглядом мою скромную персону не удостоила.

Такая возмутительная невежливость могла означать только одно: на мадам опять накатило. Здравый ум и твердая память вышли погулять, оставив хозяйничать деменцию.

В этом состоянии Марфинька безошибочно узнает только тетю Иду. Ирку она называет милой Людочкой, Вольку – Мурзиком, а меня вообще не замечает. Если честно, это обидно, но я уверяю себя, что причина такого игнора – моя абсолютная уникальность. Ну, не было в прошлом Марфы Ивановны никого похожего на меня.

И все равно обидно.

– Ну-ну. – Ирка похлопала меня по плечу и дипломатично сменила тему: – Доброе утро, дорогая Марфа Ивановна! А мы тут говорим о трагедии с Барабасовым…

Я только криво ухмыльнулась, прекрасно понимая, что о вчерашней трагедии сегодняшняя Марфинька не помнит ровным счетом ни-че-го. Нынче у нее на дворе середина пятидесятых годов прошлого века, и о событиях того времени она могла бы нам рассказать немало. Что там происходило-то? В пятьдесят третьем умер Сталин, больше ничего не знаю.

У Марфиньки же эксклюзивной информации было много, и она с удовольствием стала делиться:

– Ах, Людочка, это действительно трагедия, бедный Иван Сергеевич, не представляю, как Ляля могла так подло поступить!

Ирка растерянно хлопнула глазами, а я не без злорадства ухмыльнулась.

Мне знаком только один Иван Сергеевич, Тургенев его фамилия, но никакую подлую Лялю я с ним не ассоциирую. Ирке и вовсе ничего не сказали прозвучавшие имена, а надо же было как-то реагировать – наша актриса не успокоится, пока не добьется живейшего отклика аудитории.

– Да, Ляля, конечно, не права, – промямлила подруга и взглядом попросила меня о помощи.

Я молча развела руками: мол, а что я могу? Меня же тут нет.

– С другой стороны, кто может противиться великой силе любви, если она настоящая? – Марфинька подняла глаза к потолку, будто спрашивая люстру.

А кого же еще? Ирка не знает, что ответить, я – вообще пустое место.

Но я все-таки подсказала подруге подходящую реплику:

– Уж точно не Ляля!

– Уж точно не Ляля, да? – повторила Ирка.

– Ха! Ну, мы же все прекрасно знаем Лялю, – кивнула Марфинька.

– Ха! – поддакнула я, начиная веселиться.

– Как облупленную, – обреченно кивнула Ирка. – Ляля – она такая… такая…

Глаза ее полыхнули лютой ненавистью к неведомой Ляле, которую срочно требовалось выразительно охарактеризовать при абсолютном минимуме данных.

– Подлая, – с удовольствием напомнила я.

– Подлая! – жарко выдохнула подруга.

– Ну нет же, она просто глупышка, – не согласилась Марфинька, вытянула из-под стола стул и села, заинтересованно глядя на четвертушку шарлотки на блюде. – Бедная дурочка, которая вообразила себя фем фаталь…

– Кем, кем? – не поняла Ирка.

Она не знает французского.

– Роковой женщиной, – просуфлировала я.

– Роковой женщиной? Кто, Ляля? С ее-то данными? – Ирка фыркнула.

– И речь не только о глупости, как мы все понимаем, – захихикала Марфинька и положила себе пирога.

Не все мы что-то понимали, но беседа определенно начала налаживаться. Появилась надежда, что мутная история с подлой, глупой Лялей и бедным Иваном Сергеевичем вот-вот прояснится. Но тут забренчал колокольчик дверного звонка, и Марфинька легкокрылой сильфидой унеслась в прихожую, восторженно лепеча на ходу:

– К нам гости, гости!

– Пора убираться отсюда, – сказала мне Ирка.

Было ясно, что из жилища шестнадцатилетней Марфиньки штабной квартиры на Бейкер-стрит не получится.

– Угу, – согласилась я и встала из-за стола. – Посмотрю, кто пришел.

Шестнадцатилетние барышни нуждаются в присмотре ответственных взрослых.

Квартира у Марфиньки просторная, в коридоре можно военные маневры проводить. Пока я дошла до входной двери, легкомысленная хозяюшка успела открыть все замки. Я на ходу – запоздало, конечно, – нарочито строгим тоном поинтересовалась:

– Кто там?

И услышала сказанное еще более строгим мужским голосом:

– Зарецкая Марфа Ивановна тут проживает?

– Это я, это я! – запрыгала, хлопая в ладоши, Марфинька. – А вы от Требушинских, да? С письмом от Васеньки? Ах, какой он затейник, ведь можно было просто послать по почте.

Я оценила выражение лица гостя и поняла, что ему тоже захотелось кого-то куда-то послать. И вряд ли к Требушинским. Но молодой человек проявил похвальную выдержку и только уточнил:

– Кто такой Васенька?

– Поверьте, нам всем тоже очень хотелось бы это знать, – доверительно призналась я. – Вы из полиции, я правильно понимаю?

Проявить понятливость очень помогло удостоверение в руке незваного гостя.

– Капитан Петров Петр Павлович, – представился он.

– А почему же не Петрович? – хихикнула веселая шестнадцатилетняя бабуля Зарецкая Марфа Ивановна.

Петр Павлович посмотрел на нее без приязни. Барышню это заметно расстроило.

– Фи, какой вы скучный! – обиженно припечатала она и, задрав носик, упорхнула в кухню.

– Я сейчас вам все объясню, – пообещала я.

– Лучше я, – из-за угла выплыла тетя Ида.

Оказывается, она уже встала, и оделась, и причесалась, и даже бусики на шею повесила.

– Марфа Ивановна? – обнадежился при ее появлении Петр Павлович.

– Боже сохрани! – отмахнулась от сомнительной чести моя родная старушка. – Я Ираида Львовна. – Она глянула на меня, прикрылась ладошкой и нашептала капитану Петрову еще что-то.

Подозреваю, сообщила свое воинское звание.

– Виноват! Мне нужно побеседовать с гражданской Зарецкой, – на тон-другой ниже сообщил капитан.

– Не сегодня, – ответила тетушка, явно не допуская возражений, после чего вытянула из одного кармана смартфон, из другого очки и полезла в список контактов. Роясь в нем, она добродушно уточнила: – Димочка Толстопятов, он нынче полковник, кажется, не по вашему ли ведомству проходит?

– Дмитрий Андреич у нас генерал, – не скрывая удивления, ответил капитан.

На лице его все отчетливее читался вопрос: «Куда это я попал?»

На штаб-квартиру детективов с Бейкер-стрит жилище Марфиньки не тянуло, а вот на филиал Бедлама – вполне.

Я сочувственно улыбнулась человеку, по долгу службы угодившему в дурдом.

Тетушка тем временем нашла нужный номер, послала на него вызов, проворковала в трубку:

– Митенька, здравствуй, мой дорогой мальчик, сколько зим, узнал? Это Ираида! – Бросила через плечо Петру Павловичу: – Момент! – и скрылась за дверью ближайшей комнаты – хозяйской спальни.

– А вы кто будете? – Капитан перевел озадаченный взгляд на меня.

– В перспективе – великий русский писатель. – Я не стала скромничать и мелочиться, не тот был случай. – А вы к нам по поводу вчерашней трагедии с Барабасовым, да?

– А вы что об этом знаете?

– Гораздо меньше, чем хотела бы. Может, обменяемся сведениями?

Петр Павлович заколебался. Я бы его дожала, однако назревающему информационному бартеру помешало возвращение тети Иды.

– Вас. – Она протянула свой смартфон капитану.

Тот его принял, приложил к уху, вытянулся во фрунт и сказал:

– Так точно… Никак нет… Будет исполнено! – и, осторожно убрав гудящую трубку от уха, посмотрел на нее так, словно это была граната с выдернутой чекой.

Очевидно, на связи был «дорогой мальчик Митенька», он же генерал Толстопятов.

– Ну, если все прояснилось, то мы вас не задерживаем, – светски молвила тетушка, прибирая свою гранату, ой, смартфон.

– Здравия желаю, – сказал капитан, сам себе открыл дверь и маршевым шагом удалился за пределы видимости.

– Это что вообще было сейчас? – Я закрыла дверь, заперла ее на замок и посмотрела на тетушку.

– Вынужденная необходимость. – Она аккуратно разложила по карманам очки и телефон. – Ты же понимаешь, что сегодня снимать показания с Марфы бессмысленно.

– С нее-то да, а вот капитан вполне мог поделиться с нами ценной информацией!

– Завтра поделится, – уверенно пообещала тетушка. – К тому времени и информации у него прибавится… Так, я чую запах печеных яблок, что у нас на завтрак?

– Иди скорее к нам, Идочка! Милая Людочка испекла чудесную шарлотку! – доложила из кухни неунывающая Марфинька.

– Да, надо подкрепиться, чувствую, денечек будет непростой, – вздохнула тетушка. – Придется мне задержаться в гостях, а к тебе у меня просьба…

– Съездить на Петрагу и задать корма скоту, то бишь коту? – догадалась я. – Будет сделано, мой генерал!

– Тогда шагом марш на завтрак – и дальше по плану. – Тетя Ида мягко вытолкнула меня в коридор, и мы пошли совершать первый подвиг – добивать шарлотку.

Та, впрочем, не сопротивлялась.

Глава 4
Хлам Мельпомены

После завтрака мы с Иркой поехали в тетушкину квартиру на Петроградке, чтобы покормить кота и спокойно обсудить возникшее у нас детективное дело.

– Сядем, подумаем, решим, с чего начать, – пунктирно наметила программу дня подруга.

Но поскольку сидеть за пустым столом ей неорганично, первым делом она сварила борщ.

А, нет, не первым – вторым. Сначала мы до отвала накормили кота, который был возмущен тем, что его почти на сутки оставили без внимания и заботы, и встретил нас долгой гневной речью с трибуны. Воссел на верхней ступеньке лестницы и оттуда клеймил нас позором. Думаю, если бы мы еще немного задержались, кот изготовил бы себе транспарант с протестным лозунгом и шагал по квартире с плакатом на палочке. Подходящую кумачовую занавеску он уже оборвал.

Натура у Ирки широкая, а семья большая, и борща она по привычке наварила в количестве, значительно превышающем разумное. Я с легким ужасом оглядела ведерную кастрюлю, в которой тетя Ида иногда в ностальгическом настроении кипятит белые скатерти, «как в старые добрые времена».

– Спокойно, без паники! – Ирка правильно поняла мою реакцию. – Что не съедим, заберешь домой, и твои мужики сразу же простят тебе затянувшееся отсутствие.

Я представила, как поеду в метро с огромной кастрюлей ароматного борща, и запаниковала еще больше. Картинка получалась, как в фильме «Девчата», только с поправкой на индустриальный дизайн места действия.

– Говорю же – спокойно, я все решила, – победно усмехнулась подруга. – Домой тебя отвезет Боря. Он вечером заедет сюда на борщ, потому что до смерти устал питаться шавермой из подвальчиков.

Боря – мой дальний родственник и сосед по уютному ЖК на окраине города. Через пару месяцев он станет отцом, а пока вынужден терпеть гастрономические закидоны беременной супруги, которая и сама не ест ничего сколько-нибудь вредного, и мужу оскоромиться не позволяет. Наваристый кубанский борщ, который Боря обожает, у его женушки тоже под запретом, потому что он слишком мощно пахнет и в нем капуста, от которой пучит.

Не имелось сомнений, что на борщ Боря прилетел бы не только вечером, но и сей же миг, но это было недопустимо. Правильный кубанский борщ должен как следует настояться, чтобы дойти до кондиции. Хотя не все с этим согласны. Волька, например, считает, что мясо из борща должно быть съедено как можно раньше, в идеале – еще до того, как оно сварится, и без устали совершает самоубийственные попытки выловить говядину из кастрюли. Я каждый раз боюсь, что он сам в нее свалится и будет у нас по классике – суп с котом.

– Сгоняй-ка к Кружкину, – попросила я Ирку, потому что оставлять Вольку и борщ тет-а-тет было никак нельзя. – Одолжи у него ноутбук. Посмотрим, что пишут о вчерашней трагедии в СМИ.

– Хорошая мысль, – одобрила подруга и убежала к соседу-художнику, но вскоре вернулась – с пустыми руками и выражением тревоги на лице. С порога велела мне: – Запри кота в туалете.

– Зачем это?

– Чтобы он в борщ не нырнул.

– Мы куда-то уходим?

– Убегаем! Давай быстрее, ты нужна мне наверху.

В четыре руки мы загнали ничего не понимающего (как и я) кота в санузел и побежали на верхний этаж – к квартире художника.

Дверь была заперта, на стук и звон хозяин не реагировал, хотя было слышно, что он дома. Мы с подругой пришли к такому выводу, добросовестно поелозив ушами по щели у дверного косяка. Изнутри доносились тяжкие вздохи, стоны, невнятное басовитое бормотание.

– Может, Вася заболел и мечется там в бреду? – предположила Ирка.

Она добрая, я не такая.

– Может, просто напился до упаду?

– Ты что, он же завязал, теперь только изредка дегустирует!

– Знаешь, снимала я как-то в бытность тележурналистом сюжет о закладке вин в региональную коллекцию, – припомнила я. – Там тоже была дегустация, и участвовали в ней видные отраслевые специалисты, сплошь очень приличные люди, не алкаши какие-нибудь. Так вот, их с этого мероприятия пачками выносили и в штабеля складывали.

– Василий не такой! – Подруга яростно помотала головой и заколотила в дверь ногой.

Внутри что-то грохнуло, и через секунду дверь распахнулась, явив нам пресловутого Василия.

– И впрямь какой-то не такой, – оценила я вид соседа: волосы и борода всклокочены, лицо помятое, глаза дикие. – Похож на разбуженного медведя.

– Правда? – Кружкин почему-то обрадовался и перестал смотреть зверем. – Ну, тогда ладно, будем считать, что прогресс налицо. Заходите. – Он отступил от двери, гостеприимно поведя рукой.

Открывшееся при этом пространство выглядело не особо привлекательно, если, конечно, вы не любители забитых хламом пыльных чердаков. Но Ирка все-таки переступила порог, и я неохотно последовала за ней, ворчливо поинтересовавшись:

– Так в чем прогресс-то?

Когда я была в гостях у Кружкина в последний раз, он как раз навел у себя относительный порядок: сгреб все неудельное барахло в кучу, из которой сформировал очень живописную колонну в углу. Теперь таких колонн было уже две, они весьма своеобразно обрамляли окно. Как два атланта, только не из мрамора, а из мусора.

Если это прогресс, то до сих пор я неправильно понимала значение данного слова.

– Чаю? – предложил художник, искательно оглядываясь.

Я зацепилась взглядом за металлический носик чайника, задорно торчащий из середины условного тела одного из мусорных атлантов, и отказалась:

– Спасибо, не надо. Дай нам свой ноут, и мы пойдем.

– И ты, Вася, тоже пойдешь с нами, – объявила Ирка непререкаемым тоном. – У нас там борщ, мне кажется, тебе срочно нужно принять тарелочку-другую.

Кружкин удивительно быстро отыскал в своем слегка упорядоченном хаосе ноутбук, и мы вернулись в квартиру тетушки. Выпустили из санузла возмущенного несправедливым заточением кота и усадили за стол Василия.

– Я что хотел сказать? – Художник попробовал борщ и ласково улыбнулся наблюдающему за ним угрюмому Вольке. – Надо быть ближе к природе, товарищи. Вот нерпы, к примеру. Они каждую осень набирают несколько кило веса, это у них такой регулярный процесс, называется зажировка. Прелестное слово, кстати. То есть всякая уважающая себя нерпа толстеет на десяток кэгэ и совершенно этим не тяготится, ни в каком смысле. Наоборот, если кто не приобрел к исходу декабря шарообразную форму, он никчемная нерпа, стыд ему и позор.

Кружкин сделал паузу, чтобы вплотную взяться за борщ. В ускоренном темпе он выхлебал половину порции, утер усы и продолжил:

– Или вот медведи. У них же как зима, так надо укладываться в спячку. И никакие отговорки не принимаются: не все ульи ты разорил, не всю малину сожрал, Машу в избушке одну, без компании оставил – неважно. Ты медведь? – посмотрел почему-то на Вольку.

– Ма, – сказал кот, то ли признавая свою принадлежность к медведям, то ли отрицая таковую.

Оратор, однако, ни в каком ответе на риторический вопрос не нуждался.

– Медведь – значит, всё, без разговоров, в спячку – и точка! – Василий снова принялся за борщ.

Хлебосольная Ирка, глядя на то, как быстро пустеет тарелка гостя, приготовилась подлить ему добавки, но я остановила ее руку с половником. Хотелось уже услышать заключение лекции о необходимости сблизиться с природой. Мне еще никогда не ставили в пример медведей и нерп, к чему бы это?

– А взять уток. – Кружкин покончил с борщом и продолжил вещать: – Они же обязательно осенью туда, весной обратно, и никто не заморачивается стоимостью перелета, открытием визы, подбором компании. Всем! Всем лететь, это закон природы, и незнание его не освобождает от ответственности. Так ведь?

Он обвел взглядом присутствующих в аудитории. Я смолчала, Ирка неуверенно кивнула, а Волька демонстративно отвернулся, как бы давая понять, что уж за уток-то он точно не ответчик.

– А теперь посмотрим на нас, людей, – предложил Кружкин. Хотя у него был выбор, глянул прямо на Ирку, вернее, прицельно на ее руку с половником, и жестом разрешил: наливай, мол, еще. – Лишний килограмм набрала – паника, клятвы, диеты, замок на холодильник. Спать улегся вместо работы – угрызения совести, моральные страдания, сна ни в одном глазу. Устал от холодов, захотел в теплые края – а деньги на отдых у тебя есть, а совесть имеется, а где серьезное обоснование необходимости получить климатическое убежище?

Подруга повторно наполнила его тарелку борщом, и Василий задушевно посоветовал выглядывающей из гущи мозговой косточке:

– Пора, пора уже научиться позволять своему человеческому организму то, что ему нужно.

– Я поняла: ты решил начать с зажировки, – засмеялась я.

– Вообще-то с зимней спячки, – возразил Кружкин. – Но этому процессу вы как раз помешали своим приходом.

– Ну прости, – повинилась Ирка. – Мы зажировкой тебе компенсируем.

Поняв, что лекция закончилась, я открыла ноутбук и полезла в Интернет. Пока Василий в режиме экстренной зажировки наминал борщ, а Ирка то подрезала ему хлеба, то добавляла сметанки, я запустила поиск по словам «падение в оркестровую яму» и вскоре тоже имела что сказать:

– Оказывается, такие случаи вовсе не редкость! К примеру, дирижер проекта «Голос» на Первом оступился и упал в оркестровую яму прямо во время съемок одного из эфиров шоу, совсем как наш старик!

– Тоже помер?

– Нет, только ногу сломал. Как и Басков, тот тоже после такого падения ногу лечил. А вот главреж театра в Перми при падении в оркестровую яму получила тяжелую травму головы, две недели лежала в коме и потом скончалась. Как и скрипач оркестра Большого, упавший в яму на Новой сцене театра.

– Да у нас, в Питере, не далее как вчера какой-то заслуженный дедок навернулся, – сообщил Кружкин, с хрустом догрызая хлебную корочку. – Тоже насмерть, царство небесное мученику искусства…

– О, массы уже в курсе! – Я закрыла ноутбук, чтобы сфокусироваться на другом источнике информации. – И откуда же ты, Вася, знаешь про трагическую гибель Бориса Барабасова?

– От Димки Песоцкого. Помните Димку?

– Это тот твой дружок, который свистнул из «Худмуза» мой портрет?[2] – недобро прищурилась Ирка. – Век его не забудем!

– Тот самый, – подтвердил художник. – Он же работал там осветителем, вы помните? Его как раз после скандала с портретом из «Худмуза» попросили, так он устроился в театр. А там вчера снимали шоу, но не досняли, потому что главный герой убился в оркестровой яме.

– Ты так сказал, Вася, будто несчастный Барабасов нарочно свел счеты с жизнью в этой яме, – укорила его Ирка. – А он не хотел, он совершенно случайно…

– Так! – Я встала из-за стола. – Нам срочно нужно пообщаться с этим Песоцким. Звони ему, Василий, пусть встретит нас и проведет в театр.

– Да он, наверное, отсыпается сегодня, мы же с ним всю ночь…

– Никаких отговорок! – Ирка пристукнула по столу кулаком, и из пустой тарелки кувырком выпрыгнула ложка. – За этим Димкой должок, мы его полиции не сдали, пусть отрабатывает хорошее отношение.

– Тише, тише, Иринушка! Ты же знаешь, твое слово для меня закон! – Кружкин притиснул руку к сердцу, и подруга смягчилась:

– Звони уже, не рассыпайся тут бисером. А потом можешь идти репетировать спячку. После зажировки она куда лучше пойдет.

Провинившийся в прошлом Дима Песоцкий принял железный аргумент «Ты нам должен» без возражений, но, видимо, не очень-то ему хотелось расплачиваться за старый дурной поступок новым добрым делом. Нам пришлось ждать его обещанного появления на задворках театра битый час.

Ирка уже рассвирепела и заявила:

– Все, накатаю на этого поганца заяву, пусть отвечает за кражу шедевра современной живописи по всей строгости закона!

Тут наконец дверь служебного входа приоткрылась, и пресловутый поганец помахал нам:

– За мной, быстрее, Игнатьич долго на горшке не сидит!

Мы проскользнули внутрь, на цыпочках пробежали мимо остекленной будки, в которой никого не было, и вслед за Песоцким шмыгнули в скучный коридор, подозрительно похожий на больничный, от верха до середины покрытый вековыми наслоениями синеватой побелки, снизу – шелушащейся масляной краской, видом и цветом напоминающей шкуру хворого крокодила в линьке.

Не так я себе представляла театральное закулисье.

– Сюда! – Песоцкий завел нас за дверь, украшенную наклейкой с устрашающей надписью «Не влезай – убьет!», и уже там извинился: – Пардон, мадам, что пришлось подождать – у Игнатьича не иначе нынче запор приключился, пардон, повторно. Сидел в своем скворечнике как прибитый. Чай, кофе?

– Обойдемся беседой, – отказалась я от угощения.

Комнатка была такой захламленной и пыльной, что пренебрегать предупреждением «Не влезай – убьет!» не стоило. Я даже знала, кто с наибольшей вероятностью выступит убийцей неосторожных гостей: кишечная палочка. Судя по виду стаканов, мутных и украшенных изнутри темными поперечными линиями, мыть их в промежутках между использованием тут было не принято.

– А давайте сразу пройдем с экскурсией на место вчерашнего ЧП, – предложила Ирка, заметно устрашенная видом чайно-кофейного столика, в роли которого выступал древний микшерный пульт с дырками на месте выломанных тумблеров и разноцветными пятнами различной этиологии.

– Насчет экскурсии на место я не уверен, там с утра полицейские товарищи возились, пришлось даже утреннюю репетицию отменить, – заколебался Песоцкий.

– С полицейскими, если что, объяснимся, сошлемся на генерала Толстопятова Дмитрия Андреевича, он в курсе нашего участия в этом деле. – Я самую малость исказила факты. – А на сцену мы должны попасть обязательно.

– И в яму, – добавила Ирка. – Но, конечно, не таким путем, как бедняга Барабасов.

– Да что там смотреть-то, убрали уже все – и Барабасова, и то, что от альта осталось…

– Какого альта? Еще кто-то умер? – встревожилась подруга.

– Да нет же, альт – это инструмент, – нервно хихикнув, объяснил Песоцкий. – Дед аккурат на него упал, сломал, а он же дорогой. Девчонка-музыкантша так рыдала, так рыдала… Главреж пообещал лично проследить, чтобы оформили как страховой случай.

– Ведите же нас, – потребовала я, не желая задерживаться в ареале обитания кишечной палочки.

Песоцкий не стал спорить, но восторга от навязанной ему роли гида не выказал. Наоборот, выдвинулся из каморки с кислой миной, пробурчав:

– Ладно, но, если что, вы тут сами по себе, а я вас знать не знаю.

И заспешил по коридору, сразу же оторвавшись от нас метров на пять.

– Трусоват был Дима бедный. – Я насмешливо переиначила пушкинскую строку.

– Не хочет, чтобы его и отсюда уволили, – вошла в положение Песоцкого добрая Ирка.

Мы покинули септическую каморку и двинулись вслед за бедным Димой, полагаясь больше на слух, чем на зрение, потому что наш трусоватый гид быстро исчез из виду, но шаги его в коридоре под арочным сводом звучали достаточно громко.

Окон в коридоре не имелось, но то и дело попадались какие-то двери, некоторые из них были приоткрыты, а иные и вовсе распахнуты настежь. Ирка на ходу с интересом заглядывала во все помещения, негромко комментируя увиденное:

– Тут какой-то склад… Смотри, какие платья на вешалках… Тут просто черная комната, даже страшновато… А тут зеркала, зеркала…

– Надо бы еще в ту гримерку, где вчера приватный фуршет был, заглянуть, – напомнила я себе, но сделала это вслух. Подруга меня услышала и спросила:

– А туда зачем? Что мы там можем увидеть?

– Откуда мне знать? Но вдруг заметим что-то интересное. Такое, что позволит понять, почему сразу после фуршета в гримерке Барабасов ухнул в яму.

– После того – не значит вследствие того, – важно изрекла подруга, и я покивала: сама так сто раз говорила.

Но ведь была же какая-то причина, почему в пяти дублях до перерыва старик осторожничал, не доходил до края сцены, а после фуршета удивительно решительно, чуть ли не маршевым шагом, проследовал на тот свет?

Тем временем наш гид-невидимка вырулил из коридора на темную, узкую – явно не парадную – лестницу, и вскоре мы оказались в тесном лабиринте кулис. Как в кукольном театре из-за бархатной портьеры высунулся указующий перст, мы с Иркой понятливо свернули в нужном направлении и вышли на сцену.

Вчера ее заливало море звука и света, со всех сторон сияли цветные огни, снизу стелился дым, гремели овации и усиленные микрофоном команды, а сегодня от всего этого великолепия и следа не осталось. Сцена пустовала, зал, насколько можно было разглядеть в темноте, тоже. Свет горел только в оркестровой яме, да еще вдоль ее края небрежно, явно на скорую руку, проложили ядовито-зеленую светодиодную ленту.

– Вчера ее не было, – отметила Ирка, легонько попинав носком ботильона эту цепочку болотных огней.

– Запоздалые меры безопасности.

Я осторожно приблизилась к обозначенному светодиодами краю, присела на корточки и заглянула в оркестровую яму.

Не ожидала, что она окажется такой глубокой!

И пустой.

– Ну, что скажешь? – Моему Ватсону не терпелось услышать какое-то резюме.

– Оркестровую яму придумал Рихард Вагнер, автор не только замечательных музыкальных произведений, но и концепции «невидимого оркестра». Ты знаешь, что он называл оркестровую яму мистической бездной? – Я обшарила взглядом упомянутое пространство: ничего!

– Очень поэтично, а по существу дела есть какие-то соображения?

Я встала и отошла от греха подальше в глубь сцены.

– Только одно, но важное: для Барабасова упасть туда было равнозначно смерти. Может, кто-то помоложе и покрепче отделался бы переломами, но не старичок с проблемами опорно-двигательного аппарата.

– То есть ты хочешь сказать, если падение было подстроено, то это натуральное убийство?

– Угу. – Я шагнула за кулисы и похлопала по матерчатым стенам, привлекая внимание прячущегося где-то Песоцкого.

На сей раз нам явилась не рука его, а голова.

– Все, уходим? – с надеждой поинтересовался наш нерадивый гид.

– Уходим, но недалеко, – не обрадовала я. – Теперь нужно посмотреть гримерку, где погибший вчера устраивал закрытый прием с фуршетом.

– Могу только дверь показать, идите за мной.

Мы снова зашагали по коридору, но уже по другому – более широкому и со стенами, обшитыми деревянными панелями.

Нужная нам дверь не имела никаких опознавательных знаков и была опечатана полоской бумаги с чернильными оттисками.

– Это не полицейская бандероль. – Ирка наклонилась, разглядывая печати.

Их наляпали в избыточном количестве и без всякого порядка: хаотично, одну на другую, как будто дверь опечатывал эпилептик в припадке. Опять же, чернила были использованы красные – нехарактерно для служивых.

– Тут герб с орлом и вензель с инициалами, кажется, буквы «И» и «А», что это значит? – Подруга, стоя с согнутой спиной, вывернула шею и озадаченно поморгала мне снизу.

– Ну, если бы в вензеле были «А» и «И», я бы предположила, что речь об Анне Иоанновне, хотя при чем тут она? – Я тоже склонилась, разглядывая мешанину красных оттисков, и наконец рассмотрела. – А, так это экслибрис! «Библиотека какого-то ИА», понятия не имею, кто это…

– В таком случае позвольте представиться: Игорь Кириллович Аметистов, – досадливо и сердито произнес мужской голос. – Директор этого… проходного двора!

Мы с Иркой распрямились и увидели немолодого господина в хорошем английском костюме и с прической, которую уважающий себя джентльмен скрывал бы под шляпой даже в помещении: лысина на полголовы в окружении довольно длинных и сильно вьющихся рыжеватых волос. Они торчали во все стороны, сияя в свете ламп на потолке, как золотой нимб.

– А вы кто такие и что тут делаете, разрешите поинтересоваться?

Я вынула из кармана удостоверение члена Международного союза журналистов. Как знала, что пригодится!

– Пресса? Только вас тут не хватало! – Игорь Кириллович двумя руками вцепился себе в волосы, с поразительной ловкостью сформировав на висках пару то ли рогов, то ли сосулек. – Как прошли? Кто позволил?

Я украдкой огляделась, но Песоцкого не увидела. Очевидно, именно на такой случай он предупреждал: если что – мы сами по себе.

Ирка же без тени сомнения ответила директору театра:

– Нам разрешил генерал Толстопятов Дмитрий Андреевич из руководства Следственного комитета.

– Еще и генерал какой-то! – Аметистов снова схватился за голову и слепил себе вторую пару рожек.

«Если так пойдет, скоро его прическа будет один в один головной убор статуи Свободы», – подумала я, но не стала отвлекаться от дела и перешла в наступление:

– Это здесь погибший гражданин Барабасов устраивал частный прием?

– Он тогда еще живой был, – огрызнулся Аметистов.

– Как интересно, вы видите в этой ситуации повод для шуток? – Я прищурилась. Руки Игоря Кирилловича дрогнули, и очередные волосяные сосульки вышли кривенькими. – Вчера театр потерял заслуженного артиста…

Аметистов не успел ответить. Вместо него вкрадчиво и ехидно заговорил кто-то другой:

– Одним больше, одним меньше – какая разница, не правда ли, дорогой Игорь Кириллович? Вам же что труппа, что трупы – все одно, уникальный коллектив рассыпается, а вы и в ус не дуете.

Я оглянулась: в метре от нас, привалившись к стене у ответвления коридора, в эффектной позе высился рослый незнакомец лет пятидесяти. Красоту его мужественного лица несколько портили отвисшие щеки и тройной подбородок, который он попытался скрыть, высоко задирая голову. Живот незнакомец втянул, а руки скрестил на груди, добавляя ей объема, но все равно выглядел не очень-то героически. Тридцать-сорок кило лишнего веса добавляют респектебельности только борцу сумо.

– Лапиков, не старайтесь, я уже сказал, что не буду оспаривать решение режиссера! – сварливо молвил Аметистов. – Посмотрите на себя, какой из вас Ромео? Герцог Вероны – это ваш максимум, а нет, так будете стражником в массовке. Идите вы… упражняться с алебардой!

– Вот так и живем, – демонстративно игнорируя Аметистова, доверительно поведал нам этот Лапиков. Он оттолкнулся от стены и подошел, по-прежнему держа руки сложенными на груди. – Лауреата множества премий Лапикова – в стражники, заслуженного артиста России Барабасова – на тот свет…

– Виктор Александрович, прекратите эти инсинуации! – взвизгнул Аметистов. – Товарищам из прессы вообще неинтересна наша театральная кухня…

– Ну, почему же, товарищам из прессы это все очень интересно, – возразила я.

– А как это все будет интересно генералу Толстопятову Дмитрию Алексеевичу из Следственного комитета! – резко повысила ставки Ирка.

– Он Андреевич, – шепнула я, но подруга не услышала: Остапа несло.

– Нам – с генералом! – кто-нибудь уже объяснит, почему эта дверь заклеена? – Ирка пошла в наступление. – Зачем тут эти… опыты первопечатника Федорова?! Кто-то пытался подменить собой полицию?!

– Да боже упаси! – Аметистов перестал терзать свою куаферу и замахал руками, будто отгоняя назойливых насекомых. – О полиции, считайте, и заботились, чтобы им лишнюю работу не пришлось делать!

– В смысле? – осеклась Ирка.

– Объяснитесь, – потребовала я.

– Я запер и опечатал эту гримерку, чтобы сохранить в целости и сохранности ее содержимое! Ведь лезут же все и лезут! И что за народ такой, непременно нужно что-нибудь упереть!

– То есть вчера тут у вас не только Барабасов убился, но еще и что-то украли? – уяснила я. – А что и у кого?

– Да у того же Барабасова, царство ему небесное! – Аметистов принялся загибать пальцы. – Беспроводной наушник пропал? Пропал! И туфли тоже! Обе две! А они, между прочим, казенные, их у нас мальчик Мук носил, и что ему теперь, босиком бегать?

Мое воображение не затруднилось нарисовать чернявого мальчика в полосатом халате. Он промелькнул в моей фантазии, шлепая голыми пятками, под песню Леонида Агутина про другого босоногого мальчика, который хочет в Тамбов.

– У нас тут все скоро босыми и голыми бегать будут, – вставил ехидный Лапиков. – С таким-то руководством…

– Усовеститесь, Лапиков, вы в «Короле Лире» граф Глостер, а не слуга герцога Корнуэльского только благодаря мне! Я лично, сам за вас просил…

– Премного благодарен, ваша светлость! – Актер отвесил директору весьма изящный поклон.

– Виктор Александрович, – я отвернулась от гневно пыхтящего Аметистова к разговорчивому Лапикову, – вы были вчера на фуршете у Бориса Барабасова?

– А как же! Я ж говорю – ходим голыми и босыми, как можно фуршет пропустить, – с удовольствием подтвердил актер. – Тем более что Барабасов не поскупился: и бутерброды с икоркой, и рыбка красная, и фаршированные яйца – у нас даже в буфете таких кормов не бывает.

– У нас на это бюджета нет! – вскричал Аметистов и снова принялся сооружать себе прическу статуи Свободы.

– У вас, Игорь Кириллович, не бюджета, у вас совести нет, – проникновенно молвил Лапиков и с силой придавил пятерней живот, пытаясь (тщетно) сделать его если не впалым, то хотя бы не слишком выпуклым. – Вы с главрежем держите артистов на голодном пайке, и я сейчас не только про фуршет, но и про роли…

– Нет уж, давайте про фуршет! – Ирка не дала ему свернуть с курса. – Кто там был?

– У вас есть список? – Я снова посмотрела на Аметистова.

– Да помилуйте, откуда у меня список? Не я же организовывал мероприятие!

– А я вам сейчас расскажу, кто там был! – влез Лапиков, не желающий оставаться на вторых ролях. – Во-первых, закадычная врагиня Барабасова – старуха Зарецкая, феноменальная змея, неубиваемый дракон, ей скоро сто лет уже, наверное, а она живее всех живых.

– Зарецкую можете пропустить, – сказала я.

– А я бы послушала, – пробормотала Ирка.

– Пропустим Зарецкую! – повторила я с нажимом. – Еще кто?

– Граврежи, наш и этот, специально приглашенный. – Лапиков с размаху накрыл лицо развернутой ладонью и страдальчески замычал сквозь пальцы.

– Евграф Носков, – узнала я.

Показано было очень похоже. Зря Аметистов с главрежем списал Лапикова в бессловесные стражники с алебардой, у него явный талант.

– Еще Вартанов, Душечкина, Лимпопович, – продолжил талант.

– Это тоже наши артисты, довольно давние и уважаемые члены коллектива, – уточнил директор.

– Довольно уважаемые, – ухмыльнулся Лапиков. – И несколько незнакомых мне граждан не из наших, званые гости самого Барабасова.

– Мы их не знаем и никакой ответственности за них не несем, – поспешил вставить Аметистов. – Их Барабасов самолично звал специальными приглашениями. Очень красивые открытки ручной работы, не поскупился Борис Иванович.

– Списка званых гостей тоже нет? – Я и не надеялась.

– Все, что могу сказать: этих званых было десять человек, мы под них специально лучшие места в зале зарезервировали, партер, середина шестого ряда. – Директор взмахнул рукой, я думала – снова вцепится себе в волосы, но нет, просто на часы посмотрел. – На сем, простите, должен откланяться: дела, заботы, ни единой свободной минутки, бу-бу-бу…

Окончания фразы я не расслышала, он ее уже за поворотом закончил.

– Но, Игорь Кириллович, мы же не договорили, я насчет Ромео, бу-бу-бу… – Лапиков подхватился и тоже скрылся за углом.

– Вам тоже пора уходить. – Откуда ни возьмись появился Песоцкий, растопырил руки, выдавливая меня и Ирку из коридора.

На улицу он нас вывел не служебным входом, а через парадную дверь. Ее охраняли исключительно на вход, покидать здание можно было совершенно беспрепятственно.

– Как обманчива бывает природа, – посетовала подруга, напоследок оглядев внушительный театральный фасад. – Снаружи такая красота, а внутри тотальный беспорядок, не храм Мельпомены, а хлам!.. Пойдем, что ли, кофе с пышками попьем?

Глава 5
Муки Мука

Боря заехал за мной на Петроградку вместе с Джульеттой. Та не поднялась в квартиру, чтобы не страдать от запаха капусты, осталась ждать нас в машине, так что ее благоверному пришлось давиться вкусной едой в дикой спешке. А я была вынуждена упаковать кастрюлю с остатками борща так, чтобы его аромат ни в малой мере не просачивался из-под крышки, чем по прибытии в родные пенаты сильно удивила собственного мужа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Песенка кавалергарда», стихи Б. Окуджавы.

Вернуться

2

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Миллион оттенков желтого».

Вернуться