Василиса Мельницкая
Чудесные рисунки боярышни-актрисы

Глава первая, в которой Любомира совершает глупый поступок

Мира стояла перед дверью, силясь унять охватившую ее дрожь. Глупый поступок. Не следовало сюда приходить. Но и уйти, потому что не хватило храбрости нажать на кнопку звонка, глупо.

Она так волновалась, что не услышала шагов того, кто поднимался по лестнице.

– Вы ко мне? – спросили за спиной.

Мира вздрогнула. И с облегчением поняла, что избежать встречи с прошлым уже не получится.

– Да, – ответила она, поворачиваясь к Вольке.

Ей хотелось, чтобы голос звучал уверенно, но… получилось ли? Кровь стучала в висках, сердце бешено колотилось.

Узнает? Прогонит?

Мира с жадностью рассматривала Вольку. Так близко она не видела его много лет, с тех самых пор, как он уехал на практику в степи. В Курай, где артефактом может стать любой камень. Тогда он учился в университете. Ему – двадцать два, а ей едва исполнилось шестнадцать…

– Сильно изменился? – поинтересовался Волька.

Спокоен, невозмутим. И, значит, узнал. Но остался равнодушен.

– Ничуть, – заверила его Мира.

– Не лги.

– Если ты о внешности, то да, ты повзрослел. – В сердце полыхнула обида. – В остальном же…

Мира осеклась, прикусила язык. Она и без того выдала себя, явившись незваной гостьей. Признаться, что до сих пор ощущает Вольку по-особенному? Благодать или очарование, как ни назови, а рядом с ним у Миры сбивается дыхание, сердце стучит чаще, слабеют ноги и щемит в груди. И не потому, что Волька – все тот же блондин с васильковыми глазами и приятными чертами лица. Не потому, что он все так же высок и широкоплеч. Просто она не забыла. Ничего не забыла: ни детской влюбленности, ни первой любви. Не забыла его особенного отношения, его доброты и заботы. И, если задуматься, Волька – единственный, кто…

– Ты права. – Он по-своему расценил ее молчание. – Неподходящее место для беседы.

– Пригласишь в дом? – Мира кивнула на закрытую дверь. – Можешь отказать, если считаешь, что визит такой, как я, тебя скомпрометирует.

Когда-то давно Мира принадлежала к роду, что считался древнее великокняжеского, и Волька был неподходящей партией. Он и теперь бастард, но все же княжич, ведун, известный артефактор. А она… всего лишь актриса, женщина полусвета.

– Придется пригласить. – Губы его тронула усмешка. – Умру от любопытства, если не узнаю, что тебя ко мне привело.

Любопытство лучше, чем равнодушие.

Мира осматривалась, не стесняясь. Ей тоже любопытно: как Волька живет, один или с женщиной. Холост, это она знала. Однако для мужчины его возраста, наверное, обычно иметь любовницу? Если она и была, в этой квартире не появлялась. Мира заметила бы присутствие женщины: запах, случайно забытую вещь, попытку сделать гостиную уютнее. Но ничего похожего. Наоборот, разбросанные вещи, пыль на мебели, крошки и грязные чашки на столе.

– Прости. – Волька проследил ее взгляд. – Я недавно вернулся, некогда было заниматься уборкой. И гостей я не ждал.

– Ты сам моешь полы? – спросила Мира, устраиваясь на диване.

Глупый поступок. И о чем она думала, явившись сюда? Нет, понимала, что Волька навряд ли обрадуется ее визиту. Или все же надеялась, что…

Он поспешно убрал со спинки дивана какую-то тряпку. Кажется, подштанники?

– Нет, конечно. – Заодно Волька сгреб одежду с кресла и стульев, приоткрыл дверь в соседнюю комнату, кинул туда вещи. – Но никого не пускаю в дом, когда меня здесь нет. Привычка.

Мира кивнула. И… что дальше? Она не знала, что сказать, а Волька помогать не спешил.

Волька…

Мира все еще называла его про себя тем детским именем, милым ее сердцу. Но он давно из него вырос. И как теперь? Володя? Наверное, все же Владимир.

– Не знаю, что тебе предложить, – произнес он. – Пожалуй, справлюсь с чайником. Будешь чай?

Мира представила, как он кипятит воду, достает жестяную коробочку с чаем. И заваривать, наверняка, будет в кружке, потому что чайного сервиза в его доме нет. Как ищет чистую чашку – обычную, без рисунка. И предлагает сахар, колотый на кусочки. Мира готова была поклясться, что нет ничего вкуснее этого чая.

– Ничего не нужно, спасибо, – ответила она.

– Тогда я тебя слушаю.

Волька сел напротив, облокотился на спинку стула, закинул ногу за ногу. Расслабленная поза, но это обман. Он напряжен. Не понимает, зачем она явилась. И, кажется, чего-то опасается.

Грустно.

– Честно говоря, не знаю, о чем говорить, – призналась Мира.

Волька удивленно приподнял бровь.

– Любаша, но это ты пришла ко мне, а не наоборот, – напомнил он.

На глаза навернулись слезы. И Мира пожалела, что отказалась от чая. Можно было бы перевернуть чашку, отвлечь внимание, чтобы он не увидел… не заметил…

Надо же! А она считала, что давно разучилась плакать вот так, искренне, не для роли. Любаша! Она забыла это имя.

– Прекрати, – попросил Волька. – Терпеть не могу женских слез.

А он решил, что она играет. Возможно, подумал, что Мира так напоминает ему о прошлом. О том, как они познакомились.

Как же стыдно.

Она достала из сумочки платок, промокнула им глаза.

– Прости. Воспоминания нахлынули. Я давно уже не Любомира. Отец лишил меня родового имени.

– Мирослава Чарская? – Волька сцепил на колене руки. – Не знал, что это ты. Я нечасто хожу в театр. Фамилия мужа?

– Сценический псевдоним. Я никогда не была замужем.

Он себя выдал. Мира не говорила, и он не мог знать, если не видел ее раньше, на сцене. Значит, узнал. Еще тогда, когда она заметила его в ложе. И это… плохо. Волька не искал встречи. А Мира явилась к нему домой.

– Так зачем ты пришла? – спросил Волька.

Холодно-то как. Похоже, в квартире не работает отопление. Мира поежилась. Она поступила глупо. И единственное, что должно сделать – это уйти и забыть. Хотя бы попытаться…

– Прости. – Мира улыбнулась. Как она надеялась, очаровательно. Вот теперь она играла. – В труппу столичного театра меня звали давно, но я не возвращалась, пока был жив отец. Он умер летом, и я посчитала, что нет причин и дальше отказываться… – Она зябко повела плечами. – Я не думала о том, что произойдет, если я встречу тебя.

– Мы не встречались, – заметил Волька.

Жестокий. И он прав. А она поступила глупо.

– Не встречались, – согласилась она. – Я увидела тебя в театре. И захотела встретиться.

– Встретилась. И что дальше?

Он так и будет стегать ее словами. Она этого не заслужила. Ничего плохого она не сделала. Да, ей пришлось выбирать. Но она выбирала между жизнью без Вольки, но с ненавистным мужем и между жизнью без них обоих. Иного выбора у нее не было. Она разрушила свою жизнь, не его.

– Ничего. – Мира поднялась. – Я поддалась порыву. Прости. Если кто и помнит побег Любомиры Яковлевой, то со мной его не связывают. Меня не представляли в обществе, я жила в деревне или в закрытом пансионе, потому и не запомнили внешне. И о наших… – Она запнулась. Имеет ли она право так говорить? И все же продолжила: – …отношениях никто не знал. Поэтому твое имя не свяжут с моим. А я тебя больше не побеспокою.

– И при встрече, если она произойдет случайно, сделаешь вид, что мы незнакомы?

Волька не пошевелился, и голос его звучал насмешливо.

– Конечно. – Мира кивнула. – Как пожелаешь.

Он не пошел ее провожать. И это хорошо, потому что сдерживать слезы больше не получалось. Мира захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, задышала часто. Поступок глупый, бесспорно. Но теперь она хотя бы знает, что Волька давно ее разлюбил. А, может, и не любил никогда. Так будет проще его забыть.

Щелкнул дверной замок соседней квартиры, и Мира заспешила вниз, пряча лицо под полями шляпки.

Глава вторая, в которой Владимира мучает бессонница

Сюрприз удался.

Владимир прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти. Гнев, что вызвало напоминание о предательстве? Злость на ту, что обманула? Вовсе нет. Он давно забыл обиду. Не ненависть заставила его сердце биться чаще.

Он почувствовал это еще там, в театре, когда увидел Любашу на сцене. Мира? Можно и так, сути это не меняло. Время не вылечило рану.

Это, кажется, называют любовью?

Владимир встал, дернул ворот рубашки. Ткань затрещала, и пуговица, отскочив, звонко ударилась о паркет. Отскочила – и, упав вновь, покатилась под диван. Владимир поморщился. Придется доставать, так как в пуговица не простая. Маленький артефакт, проецирующий защитный экран от чужих мыслей.

Под диваном было темно и пыльно. Владимир пошарил рукой, чихнул и, нащупав пуговицу, зажал ее в кулаке.

Завтра придется остаться дома. Или попросить матушку присмотреть за уборкой? Ага, и она в очередной раз будет пенять за нежелание жениться. И затеет очередные смотрины. Владимира передернуло, и он трижды плюнул через левое плечо и постучал по деревянной паркетине, хоть и не высказал опасения вслух. Небось, у менталиста и Анчутка¹ особенный, мысли читать умеет.

Владимир к суевериям относился с изрядной долей скептицизма, однако сейчас цеплялся за любую глупость, лишь бы не думать о незваной гостье.

Получалось плохо. И уснуть этой ночью так и не удалось: воспоминания мучали.

С Любашей Владимир познакомился, когда матушка сняла на лето дачу в Малаховке. Или то решение батюшки? Неважно. Влад тогда был младенцем, и путешествовать с тремя детьми на Кавказ матушка не могла. Возможно, и ее здоровье тогда пошатнулось. В общем, вместо обычной поездки в гости к Ромашкиным они переехали на дачу в Малаховке.

Яр быстро нашел себе компанию, шумную и бестолковую, как и он сам. Владимир же предпочитал проводить время с книгой в саду. Он всегда-то любил читать, поэтому с большой охотой бегал в местную библиотеку.

Матушка ругалась. Она каждое лето сражалась со старшим сыном, не желающим проводить каникулы так, как положено детям его возраста.

– Ты мало двигаешься, – упрекала она Владимира. – И лицо у тебя бледно-зеленое. Вылитый упырь!

Упырь – это обидно. Но не настолько, чтобы расстаться с книгой. И тогда матушка книгу отбирала и выгоняла Владимира из сада. Он и шел… гулять. В лес. С другой книгой, спрятанной под рубашкой. Отгонять комаров помогал нехитры      й артефакт, и пусть в лесу было не так удобно, как в гамаке, но зато тихо. Правда, не всегда.

Все же поселок дачный, шумный. И в лесу гуляли часто, и пикники устраивали. Оттого Владимир забирался все дальше в чащу, стараясь, впрочем, не уходить далеко от тропинки.

В чаще он и встретил Любашу. Маленькая девочка сидела на бревне и горько плакала. Была она мокрой и грязной. На платье, бывшем когда-то белым, зеленые разводы, с волос свисали то ли водоросли, то ли трава. Владимир даже знак сотворил, обережный, так как походила она на болотницу. Однако, оказалось, человек.

– Заблудилась? – спросил Владимир, подойдя к малышке.

– Не-а… – ответила она, всхлипывая.

– Тогда чего ревешь?

– В воду упала. Не видишь, что ли?!

Она возмутилась так забавно, что Владимир улыбнулся.

– Так беги домой, если не заблудилась. Простудишься же.

Малышка, которая немного успокоилась, тут же скривилась и заплакала горше прежнего.

Опыта общения с девочками у Владимира не было. Но он присел на корточки, погладил малышку по руке.

– Боишься, что ругать будут? – понимающе спросил он. – Ну… потерпи. Ты ж, наверное, и из дома сбежала? Или одну гулять опустили?

– Не сбегала! – Малышка грозно сверкнула глазами, забыв о слезах. – Мы с Лялькой гуляли! Только она женихается, в кустах, а я на берегу играю. А сегодня хотела вокруг озера обойти. Я б успела вернуться! И вот… поскользнулась и упала. Тут, недалеко.

И опять Владимира пробрало на смех, едва сдержался.

– Звать-то тебя как? – спохватился он. – Ты с чьей дачи?

– Любомира Яковлева, – гордо ответила малышка. – Соседи мы ваши. Я тебя в саду видела.

– Любаша, значит. А лет тебе сколько?

Владимир припоминал, что с соседями матушка знакомилась, и даже на чай кого-то приглашала.

– Шесть.

Для верности Любаша показала растопыренную пятерню и один палец другой руки.

И немудрено, что он ее не помнил. В двенадцать лет на малышей, пусть даже соседских, внимания не обращают.

– Пойдем, я тебя домой провожу, – предложил Владимир.

– Ты не представился. – Любаша выпятила нижнюю губу.

И он не выдержал, расхохотался. А после сказал, что зовут его Волькой.

– Все равно не пойду. – Любаша насупилась. – Меня накажут. Высекут.

– Скажем, что это я тебя в воду столкнул, – предложил Владимир. – Случайно.

Гениальная по своей наивности идея.

– Тогда тебя высекут, – резонно заметила Любаша.

– Нет. Я маме скажу правду.

Владимир был уверен, что матушка поймет и простит эту ложь во спасение. Так оно и получилось бы!

Если бы нянька Любаши не попыталась обвинить малышку в непослушании. Владимир вспылил и выдал при старшем Яковлеве все, что думает о «женихающихся в кустах» девицах.

Если бы Яковлев после не явился на их дачу, с жалобой на неподобающее поведение Владимира. И он опять вспылил, потому что сие было несправедливо.

Если бы в тот день батюшке не вздумалось навестить… вторую семью. В то время Владимир относился к отцу без должного понимания. Дерзил, не слушался.

И в итоге Владимира выпороли.

Он не жалел, что помог Любаше – ни тогда, ни сейчас.

Она пришла к ним в сад на следующий день. Оказалось, между дачами есть калитка, запирающаяся на простой крючок. И принесла пряник – печатный, надкусанный.

– Это я случайно, пока несла, – вздохнула Любаша. – Ты ешь, он вкусный.

Владимир пряник принял, но разломил, отдал ей большую часть.

Отчего-то помнил он это так ясно, будто случилось все не двадцать пять лет назад, а вчера. Все помнил: и жар летнего солнца, и запах трав в лесу, и теплую ладошку в своей руке, и соль от пролитых слез. И пряник этот – сладкий, с повидлом яблочным, с глазурью.

Можно ли сказать, что с тех пор они стали друзьями? Навряд ли. Какая дружба между двенадцатилетним мальчишкой и шестилетней девочкой? Между ними пропасть. Да и виделись они редко. Яковлевы – древний боярский род. А Владимир – бастард. И отец Любаши его недолюбливал.

Дружба, а после и влюбленность – это все после, не сразу…

Любаша. Любомира. Мира.

Владимир словно пробовал на вкус имена, и понимал, что звучат они одинаково. За ними все та же рыжеволосая девчонка с зелеными, словно изумруды, глазами. Для него Мира не изменилась.

Уехать, что ли? Вот взять – и…

И это будет побег. Все одно, Мира больше не придет. Обиделась.

А чего она ожидала? Того, что Владимир обрадуется? Раскроет объятия? Скажет, что ждал ее пятнадцать лет?

Зазвонил будильник. Владимир швырнул его в открытое окно, благо оно выходило во двор. Но это не принесло облегчения.

Глава третья, в которой Владимир ведет себя нелогично

Уборкой квартиры Владимир занялся тем же днем. Отчего-то было немного стыдно, что Мира увидела, как он живет. То есть, подумала, что так, хотя обычно все иначе.

В последние дни Владимиру не до чистоты в доме. Военный заказ на производство артефактов. И вроде бы простых, бытовых, но ведь для армии. Новая защита в разработке. И еще один крупный заказ, иностранный. С ним связаны поставки самоцветов с Урала. А еще янтарь с Балтики позарез, как необходим, потому как вырос спрос на погремушки с защитой от нечисти. Камни с солнечной энергией впитывают негатив лучше других.

Не всем Владимир занимался лично, помощников хватало. Но вот артефакт для Яра он разрабатывал сам. Вернее, для коляски его, чтобы ездила сама, но без громоздкого мотора ведомобиля. А при необходимости и по лестнице, и через порог…

И с целителями Владимир переговоры вел. Для медицинских нужд он артефакты не делал, но ведь можно и начать. Например, с разработки артефакта для восстановления связи между нервами и мышцами, что нарушается при травмах позвоночника. И вообще, это перспективное направление. Нужное.

Из-за уборки Владимир остался дома. Думал посидеть над книгами, в физиологии разобраться. Сложно это, но Яру помочь хотелось. Тот не просил. И вид делал, что все в порядке. Только чувствовал Владимир обман. И тоску – серую, а порой и черную – тоже. У младшего брата, слава богам, жизнь наладилась. Теперь вот Яр…

Трактат о медиаторах, выбранный для изучения, в иное время мог бы и усыпить, особенно после бессонной ночи. Однако наука Владимиру в голову не лезла. А вот воспоминания – очень даже, с превеликим удовольствием. И кто бы мог подумать, что он так ясно помнит все, что пятнадцать лет старался забыть!

Волька и Любаша виделись нечасто. Но все же…

Генерал Яковлев уезжал по делам в город, а матушка Любаши не препятствовала прогулкам дочки с соседским мальчишкой. Скорее, даже о том не знала. Матушка Любаши страдала мигренями и проводила дни в темной комнате, в тишине, поручив девочку няньке. Старую после скандала выгнали, а новая не видела в дружбе с Волькой ничего худого. Дома тихо, барыню ничто не тревожит – и замечательно.

Волька водил Любашу в лес, собирать землянику. И вокруг озера, но по твердой тропе. О травах рассказывал, о птицах, что они встречали в лесу. Знал он о том из книг. Травы для гербария они вместе собирали. А еще помогали матушке присматривать за Владом. Ели горбушку свежеиспеченного хлеба, макая ее в пенку от крыжовникового варенья. Однажды даже ходили на сенокос в соседнюю деревню и там катались, как с горки, со стогов, пока обоим не надрали уши.

Волька относился к Любаше, как к младшей сестре. Книжки ей носил, детские, с картинками. Конфеты для нее у матушки таскал, шоколадные. А когда Любаша писать научилась, они придумали обмениваться письмами, пряча их в шкатулке, а шкатулку – в ямке под старым забором, что стоял между дачами.

Зимой, в городе, они не встречались. Да и невозможно то было. Любашу отец отправил в закрытый пансион, на учебу. И только летом, на каникулах, на даче…

Матушке, к слову, понравилось в Малаховке. И батюшка купил тот дом, что они снимали, подарил. На Кавказ все одно ездили, но месяц, а то и больше, проводили на даче. И всякий раз Любаша и Волька улучали время, чтобы встретиться, вместе сходить на прогулку, и письмами обменивались исправно.

Владимир те письма до сих пор хранит – дома у матушки, на чердаке, в старой коробке из-под обуви. Давно не перечитывал, не прикасался, но и выкинуть рука не поднялась. Поначалу Любаша писала печатными буквами, карандашом. И картинки забавные рисовала. После бумага стала девчачьей – розовой, с золотым тиснением, а почерк – крупным и размашистым, и писала она уже чернилами. И от бумаги часто пахло духами.

Волька кратко писал о школьных делах, об учебе, редко когда упоминал какое-нибудь происшествие в семье. Разве что «Яр опять разбил кому-то нос» или «Влад выучился читать». И к каждому письму он добавлял шоколадную конфету. Любаша же описывала все подробно: подруг из пансиона, учителей, занятия музыкой, танцами, экскурсии. Короче, всякие девичьи глупости. А еще рисовала шаржи – о собственной жизни или о том, что описывал в письмах Волька.

Любаше исполнилось четырнадцать, когда они встретились на детском балу, на Масленицу. Владимира туда Яр затащил. Брат учился в военном училище и хвастался выправкой и новеньким мундиром везде, где позволял случай. Владимир же интересовался наукой, а барышень игнорировал. Вот Яр и вмешался. Мол, тебе уже двадцать, а жизнь проходит мимо.

Владимир идти не хотел, а после не жалел, что подчинился Яру. Потому что там он увидел Любашу. Другую. Не ту, что бегала по луговым травам, запрокинув голову, ловя губами ветер и солнечный свет. Не ту, что ела шоколад, пачкая лицо. Не ту, которую он учил ездить на велосипеде.

Эта Любаша была девушкой. Очень красивой девушкой. Длинное платье – простое, но элегантное. Рыжие волосы собраны в высокую прическу. И… ткань платья облегает тонкий девичий стан. Грудь…

Тогда он влюбился? После танца? А она?

И снова письма. И обещания. И поцелуи – летом, на даче. И снова обещания.

Их роман был тайным. Генерал Яковлев не одобрил бы выбор дочери. Владимир ждал, когда Любаше исполнится восемнадцать. Науку он оставил, так как понимал, что жену возьмет без приданного. Как бы красть не пришлось, по старому обычаю. И уже тогда знал, что будет работать, что компания у него будет своя. Доучивался, на практику уехал, преддипломную.

А когда вернулся, ему сказали, что Любомира сбежала из дома. С женихом.

Владимир не искал. Зачем? Она свой выбор сделала. Генерал Яковлев дочь из родовой книги вычеркнул. И Любаша исчезла. Насовсем.

Теперь получается, что на пятнадцать лет. И вернулась… Мира. Актриса. Без мужа. Что с ее женихом стало? Бросил? Умер?

Владимир в раздражении отбросил трактат и взглянул на часы. Пора идти к матушке. Он, если в городе был, всегда обедал у матушки. Брата заодно навещал, вроде как не специально. Яр сделался не особенно разговорчивым, но все же за обедом не молчал. И после, если удавалось остаться на чашечку чая, Яр читал газету и делился новостями.

И сегодня Владимир остался. Благо квартиру убрали, а трактат не лез в голову. А работа… От работы иногда нужно отдыхать. И еще, найти бы повод, чтобы слазить на чердак, за письмами.

– Пожар на лесопильном заводе, – читал Яр, уставившись в газету. – Ущерб – около ста тысяч рублей.

– Жертвы есть? – спросила матушка.

– Не пишут. Нет, пожалуй. А вот в Приангарье медведи по полям ходят, скот дерут. Крестьяне урожай не убирают.

– Страсти какие, – вздохнула матушка.

– На днях неизвестными злоумышленниками убит известный миллионер, домовладелец и землевладелец Домбровский.

– Из-за денег? – поинтересовалась матушка. – Наследство кому отошло?

– Пишут, на благотворительные цели. А, вот еще убийство. Подьячий Борис Аверчук найден мертвым в своей квартире. Труп обнаружила хозяйка дома. По подозрению в убийстве задержана Мира Чарская, актриса…

Владимир выхватил из рук Яра газету. Строчки прыгали перед глазами, и он едва нашел статью, что читал Яр.

Точно, ошибки нет. Мирослава Чарская, актриса. И даже ее потрет напечатан.

– Володя, что случилось? – испуганно спросила матушка.

Он молча протянул ей газету, ткнул пальцем в портрет. Любомиру матушка всяко узнает, не сильно она изменилась.

– Мне нужно идти, – сказал Владимир.

Матушке он потом все объяснит. Если будет, что объяснять. Потому как Владимир и сам не понимал, отчего ему так нужно попасть в полицейский участок, где находится Мира.

Глава четвертая, в которой Любомира не рада освобождению

Визиту полицейских, что случился на рассвете, Мира удивилась, но не сильно. Еще меньше – тому, что ее сочли главной подозреваемой в убийстве Бориса. Вот ожидала она от него пакости! И не ошиблась.

Борис Аверчук явился к Мире почти сразу после переезда в столицу. Поначалу представился поклонником, цветы носил, конфеты. Намекал, что не прочь стать ее покровителем. Актриса-содержанка – эка невидаль! Наоборот, сие принято в обществе.

Становиться чьей-то содержанкой Мира не желала. В Твери покровитель у нее имелся, но на особенных условиях. Князю Нарышкину Мира напоминала умершую от чахотки дочь, а относился он к ней, как к внучке. Потому как возраста князь был преклонного, и покровительство свое дарил безвозмездно. Мира часто обедала в его доме, проводила с князем свободные вечера, читая ему вслух. И все вокруг не сомневались, что она – его любовница. Это устраивало обоих. Миру не досаждали поклонники, князь тешил самолюбие.

К сожалению, князь умер прошлой весной. Состояние его Мире не отошло, да она и не рассчитывала. Имелись законные наследники, и князь понимал, что Миру засудят, если он оставит все ей. Потому в завещании он ее не упоминал, но заранее открыл счет на ее имя и перевел на него приличную сумму. И подарки дарил – гарнитуры ювелирные, с каменьями драгоценными.

Расчет оказался верным. После смерти князя наследники Миру не тревожили. Зато от богатых стариков отбоя не стало. Посчитали Миру легкой добычей. И принять предложение столичного театра показалось ей хорошим решением.

Борис Мире не нравился. Был он не молодым и не старым, выглядел опрятно, и на лицо не урод. Скорее, даже приятной наружности. И одевался модно. Но…

Не лежала душа, и все тут. Воротило от одного вида.

Так что от покровительства Мира отказалась. Поначалу шутливо, но с намеком. Мол, невместно актрисе ее уровня с нетитулованной особой шашни крутить.

Борис намека не понял. И заявил, что он – подьячий Тайного приказа. А сие поважнее княжеского или боярского титула будет. Ибо – власть. Причем, особенная. А все князья, да бояре у него…

И показал крепко сжатый кулак.

Тайный приказ – власть особенная. С этим Мира не спорила. Кроме того, что власть эта следила за точным исполнением великокняжеских указов, так еще и вела следствие по важнейшим преступлениям против государства. Дьяков Тайного приказа действительно боялись. Следили они за всеми причастными к государственному управлению, и докладывали о нарушениях лично Великому Князю. И подьячим стать непросто. Их отбирали тщательно, готовили к службе в особенном учебном заведении, и после отправляли на работу на благо государства, в том числе, в иностранные посольства.

Подьячий в столице – птица высокого полета. Тут Борис не преувеличивал. И виды на Миру в него имелись особенные.

Актрисы – женщины полусвета, верно. Но в высший свет вхожие. Борис рассчитывал, что Мира поселится в роскошном особняке, окружит себя поклонниками, будет устраивать званые вечера. На них будут приходить те, кто Тайному приказу интересен, включая иностранцев. А разговоры-то везде ведутся. Например, о политике. Или власть ругают.

Мира верно поняла, Борису нужен осведомитель. Хорошеньких женщин всерьез не воспринимают. И никто не сочтет актрису опасной, в ее доме будут говорить на любые темы.

Она Борису отказала. Предложила найти кого-нибудь помоложе, да покрасивее. А он обозлился, припомнил историю пятнадцатилетней давности.

Побег по репутации рода ударил, но не сильно. Отец дочь из книги родовой вычеркнул, да объявил всем, что сбежала она с женихом. История быстро забылась. Любомиру в свете практически не знали – жила она то в пансионе закрытом, то на даче в Малаховке, и на балах появлялась редко, да и то на детских.

И вот теперь Борис пригрозил, что сообщит всем, что Мирослава Чарская – это Любомира Яковлева. Через газеты, естественно! И что доказательства у него имеются.

Мира за себя не переживала. Отец умер. И мама тоже, еще раньше. Но род Яковлевых не угас. После маминой смерти отец женился вновь. Сын у него родился, наследник. Сейчас ему лет десять, кажется. И в чем виноват этот мальчик? Скандал ударит, в первую очередь, по нему, по его матери.

Правда, Мира и тут не сдалась. Попросила время, чтобы подумать. И к Владимиру отправилась. Не защиты просить, нет. Убедиться, что она ему не нужна. Все же, положа руку на сердце, приглашение в театр и смерть покровителя – вторая и третья причины, по которым Мира вернулась в столицу. Первая – Владимир. Не смогла она его забыть. Поначалу думала, хоть издали посмотрит. А в театре увидела, и…

Возвращаясь домой после встречи с прошлым, Мира уже знала, как поступит. Деньги у нее есть. Хватит, чтобы переехать в другую страну. И тогда Борису скандал, связанный с ее происхождением ничем, не поможет.

А этот гад взял – и умер!

Как Мира поняла, убит. И аккурат в то время, когда она была у Владимира. Будто Борис подгадал. Будто знал, что она предпочтет промолчать о том, что у нее есть алиби. Хотя, безусловно, глупо считать, что кто-то спланировал собственное убийство.

А вот кто по-настоящему удивил, так это Владимир.

В тот же день, ближе к вечеру, участковый вывел Миру из камеры. Она думала, что переводят в тюрьму, а ее… опустили. Правда, подписку о невыезде взяли.

– Учтите на будущее, сударыня, нельзя обманывать следствие, – напутствовали ее. – Если были во время убийства в другом месте, так и говорите. Но вы все еще под подозрением. Потому не вздумайте покидать город.

Мира попыталась расспросить следователя, отчего все изменилось, в чем ее подозревают… и вообще. Но тот разговаривать не пожелал. Сказал, что ее позже вызовут для допроса.

А у полицейского участка Миру ждал Владимир.

– Ты? – удивленно спросила она.

– Ждала кого-то другого? – Он не упустил случая съязвить. – Уж прости, это я.

– Нет, я не в том смысле. – Мира смутилась. – Никого я не ждала. И тебе не следовало приходить.

Она развернулась и зашагала прочь от участка, не видя дороги.

– И это вместо благодарности? – Владимир легко ее догнал. – Куда ты идешь? Дом в другой стороне.

Мира остановилась и судорожно перевела дыхание.

– Спасибо, – произнесла она вежливо. – Я так понимаю, ты сказал, что во время убийства я была у тебя дома?

Владимир кивнул.

– Это очень глупо, Володя. Я не хотела вмешивать тебя в эту грязь, оттого и промолчала.

– То есть, я зря тебя вытащил? – уточнил он.

– Зря, – отрезала Мира. – Я не убивала Бориса. Следователь разобрался бы. А теперь, если начнут копать, то…

Она замолчала.

– То что? Откопают историю пятнадцатилетней давности? – Владимир усмехнулся. – Мне-то с того, что за печаль?

И вот как с ним разговаривать! Как объяснить, что ни тогда, ни теперь Мира не хотела, чтобы честь и репутация его рода пострадали?

Миру ослепила вспышка. И следом – еще одна. Репортеры! Она отвернулась, закрыла лицо рукой, но… поздно.

Как она могла забыть, что арест актрисы Миры Чарской – сенсация дня! И завтра в газетах появится новый репортаж – Чарская с новым покровителем, князем Юрьевским, бастардом Великого Князя. Солнцерисунки, подтверждающие эту связь, уже сделаны.

– Почему вас освободили? – К Мире подскочил один репортер.

– Это вы убили Бориса Аверчука? – И другой.

– Как вы убили…

Владимир отодвинул репортеров в сторону, приобнял Миру за талию – и запихнул в салон ведомобиля, стоящего на диво близко.

Глава пятая, в которой Владимир изменяет принципам

– И что ты себе позволяешь? – выдохнула Мира, испуганно сжавшись под Владимиром.

Он, и правда, перестарался. Стремясь закрыть ее от репортеров, вжал в сидение, накрыл сверху всем телом. Но не признаваться же, что потерял голову!

– А, ты хотела дать интервью? Извини, не понял, – съязвил он. – Хочешь выйти?

Мира закусила губу и отрицательно качнула головой.

– Поезжай, – велел Владимир.

– Куда? – спросил Федор, сидящий за рулем.

– Прямо! – рявкнул он.

Владимир прекрасно умел управлять ведомобилем, однако в последнее время предпочитал место пассажира. И сейчас вот… пригодилось.

От Миры Владимир отстранился, едва полицейский участок остался позади. Она села прямо, нервно поправила одежду, отряхнула с платья несуществующие соринки.

Владимир отвернулся, уставившись в окно.

И что теперь? Он не считал, что поступил глупо. Наоборот, все правильно. Неизвестно по какой причине, но Мира не пожелала доказывать свою непричастность к убийству подьячего. А следователь ухватился за первую же удобную версию.

Все правильно, но… непонятно. И узнать за столь короткое время удалось немногое.

– Остановитесь… где-нибудь, – попросила Мира.

– Зачем? – спросил Владимир.

Перехватив взгляд Федора, он отрицательно качнул головой.

– Я выйду, – ответила Мира. – Еще немного, и мы выедем из города. Мне нельзя. И вообще…

Она замолчала, не договорив, но Владимир догадался, о чем она хотела сказать. Собственно, этот же вопрос он задавал и себе. И ответа не находил.

И вообще, зачем все это?

Между ними давно ничего нет. И этот выбор сделала Мира. Так зачем Владимир пытается помочь? Его не просили.

– К моему дому, – велел Владимир Федору.

Мира закатила глаза и вздохнула.

– Ты уверен, что это разумно, Володя?

Когда-то она звала его Волькой. Теперь, наверное, детское имя неуместно. И все же Владимира радовало, что к нему обращаются не по имени и отчеству.

– Уверен, – сказал он. – У твоего дома дежурят репортеры. А к моему навряд ли сообразили отправиться. Но если и так, есть черный ход с другой улицы. Федор, езжай туда.

– Я не об этом! – воскликнула Мира, теряя терпение. – Ты что, не понимаешь? Нас уже запечатлели вместе! Тебе припишут связь с актрисой! С актрисой, которую подозревают в убийстве!

– И что? – Владимир повел плечом. – Мира, ты убила Бориса?

– Конечно, нет!

– Это главное. Общественное порицание меня не волнует. Сплетни тоже. Нам нужно поговорить в спокойном месте.

– А как же твоя семья? Навряд ли твоему отцу понравится…

– А это его проблема, не моя, – перебил ее Владимир.

Нашла повод, чтобы переживать! Отцу не понравится? После того, как он жил, не стесняясь, с женой и с любовницей? И пусть законная жена оказалась ведьмой, одержимой бесом, это не оправдывает того, что Владимиру и Владияру пришлось пережить в детстве. Владу повезло, с его рождением у княжеских бастардов появилось хотя бы право родовой крови.

Доехали быстро. Владимир попросил Федора принести какой-нибудь еды из ближайшего трактира. Желательно, горячей. И выпечки. А что толку рефлексировать? Он уже принял решение. И, если помогать Мире, так до конца.

– Не успел поесть? – спросила Мира.

– Я? Я у матушки пообедал. – Владимир не сразу взял в толк, о чем она спрашивает. – А, ужин… Это для тебя. И не надо говорить, что в кутузке тебя вкусно кормили.

– Вообще не кормили, – неожиданно покладисто ответила Мира.

По черной лестнице поднялись тихо, чтобы не тревожить прислугу. В квартире же Владимир давно установил защиту от шума, и работала она в обоих направлениях. Он не слышал никого из соседей, и его никто не слышал. И подслушать не мог.

Мира оглядела гостиную, сияющую чистотой, и улыбнулась.

– Что? – нахмурился Владимир. – Вчера ты застала меня врасплох.

– И сегодня ты подготовился?

– Я всегда так живу, – буркнул он.

И вот чего обижаться? Будто это сейчас важно.

– Ты говори, что хотел, – попросила Мира. – Я домой пойду. Уж прости, но такое чувство, что от меня… воняет. И, кажется, там, где меня держали, водятся клопы.

– Я предпочел бы оставить тебя здесь.

– Что? – пробормотала Мира.

И гадать не нужно, о чем она подумала.

– Тебе не страшно возвращаться домой? – спросил Владимир. – Репортеры устанут ждать, уйдут. Но лучше бы они остались. Кто-то убил подьячего, в доме которого нашли твои солнцерисунки. И солнцерисунки Любомиры Яковлевой. Со сравнительным анализом внешности.

– То есть…

Мира охнула, и ноги ее подкосились. Владимир едва успел усадить ее на стул.

– То есть, доказательства у него все же имелись, – выдохнула она.

– Он тебя шантажировал?

Она кивнула.

– Вот видишь, для убийства мотив есть, – заключил Владимир.

Он поскреб подбородок. И откуда щетина? Утром же брился! И травяные отвары с заговором от роста волос не помогают.

– Я не убивала… – тихо произнесла Мира. – Я даже не знаю, как он умер. Мне не сказали.

– Никто не знает, как. Тело хозяйка дома обнаружила. Сидел Борис в кабинете, за столом, солнцерисунки твои рассматривал. И вдруг умер. То есть, внешних повреждений на теле нет. Или яд дали заранее, или игла с ядом…

– Может, его не убили? – робко поинтересовалась Мира. – Может, он сам умер? Сердце… или удар…

– Вскрытие покажет, – вздохнул Владимир.

– Если бы я убила, я б солнцерисунки забрала, – добавила Мира. – Как их могли счесть уликой? Это же глупо, оставлять такое!

– Я так следователю и сказал, – кивнул Владимир. – Но он, похоже, не шибко верит тому, что у женщин есть мозги.

Мира фыркнула.

– Но вот я считаю, что тому, кто убил Бориса, если его действительно убили, выгодно, чтобы подумали на тебя. И… ты же одна живешь?

– Одна, – кивнула Мира.

– Как бы чего и с тобой не случилось. Поэтому лучше оставайся. Здесь безопасно. Еду сейчас принесут. Ванная есть, вода горячая. Полотенца там чистые. И постель свежая, утром поменяли. Из одежды возьми что-нибудь. Рубашку там… не знаю… Завтра вместе съездим к тебе, возьмешь, что нужно.

Мира смотрела на него широко распахнутыми глазами. И рот приоткрыла. Вот же…

– А я у матушки переночую. Все одно, она не спит, волнуется. Я ничего не успел объяснить. Когда статью о тебе в газете увидел, все бросил и… – Он опять вздохнул. – Здесь абсолютно безопасно. Тебя никто не побеспокоит.

– По… почему? – Мира вдруг скривилась, будто надкусила кислое яблоко. – Что изменилось? Вчера ты ясно дал понять, что не желаешь меня видеть. А сегодня…

– Если не понимаешь, считай, что это блажь.

Владимир не то, чтобы не знал ответ, но… признаваться не хотелось.

И, в конце концов, даже если он ведет себя, как придурок, потому что до сих пор любит Миру, он имеет право знать, почему она его предала. Он поможет ей, а она ответит. Он ее из квартиры не выпустит, пока она не ответит.

И, возможно, тогда он сможет отпустить прошлое.

Глава шестая, в которой Любомире предлагают остаться

Блажь?

Мира смотрела на Владимира, силясь понять, серьезен ли он. Внешне вроде бы да, и взгляд не отводит. И шутками такими раньше не забавлялся. Но ведь… пятнадцать лет… И, по сути, Мира ничего о нем не знает.

А что, если поверить? Взять – и поверить?

Если бы Мира Владимиру была безразлична, разве появился бы он в полицейском участке? Исключительно справедливости ради? Возможно. Но ведь и домой привез, о безопасности заботится… и вообще…

– Володя…

В дверь позвонили. Владимир пошел открывать, а после позвал Миру на кухню. Она в квартире имелась, но по назначению определенно не использовалась. Стерильная чистота, идеальный порядок и отсутствие даже намека на уют.

На столе Федор оставил покупки: пару судков, глиняный горшочек, закрытый промасленной бумагой, и пакет, одуряюще пахнущий выпечкой.

В животе заурчало. Мира ничего не ела со вчерашнего дня.

– Вот тут… – Владимир показал на стол. – И посуда… – Он махнул рукой в сторону буфета. – Разберешься? Прислуги нет, извини.

– Разберусь, – ответила Мира. – Спасибо.

– Поговорим потом, хорошо? Я пойду, матушка волнуется. Она ничего не скажет, но я знаю. Успокоить надо. Понимаешь?

– Понимаю, – согласилась она.

И поймала себя на том, что завидует. Ее матушке никогда-то дела не было, чем занята дочь. Мигрень. Вечная мигрень…

– Только не уходи, – попросил Владимир. – Я дверь запирать не буду, но не уходи. Не думай, что помешаешь. Это мой выбор.

Мира промолчала, так как оставаться не собиралась. Поест – это да. Потому что голодна до безумия. А дальше…

– Мира… – Владимир вдруг очутился совсем рядом. Не коснулся, но… – Мира, я не отступлю. И если ты уйдешь, если с тобой что-то случится… будет сложнее. Но и только. Это никак не поменяет моего отношения к ситуации. Поэтому пообещай, что останешься.

– Клятву дать? – усмехнулась Мира. – На крови?

Как же тяжело смотреть ему в глаза и играть безразличие! И так хочется отступить, сделать шаг назад, но ноги словно приросли к полу. А в пронзительно-голубых глазах… нежность? И кажется, что Владимир вот-вот коснется губами губ.

А еще он – менталист. Это Мира помнила. Потому заморгала часто и отвела взгляд. Может, он и не пытается ей что-то внушить, но ложь почувствует.

– Хорошо, я останусь, – сказала она. – Только ты… возвращайся.

– Да. Утром…

– Нет, сегодня. То есть… – Она перевела дыхание. – С матушкой поговоришь, и возвращайся. Пожалуйста. Мне страшно.

Если сейчас Владимир повторит, что здесь безопасно, что опасаться нечего…

– Хорошо, – кивнул он. – Вернусь. Ты поешь, и ванну прими. Чувствуй себя, как дома.

Он так и не коснулся Миры. Не улыбнулся ей. Вышел из кухни. И Мира слышала, как хлопнула входная дверь.

Она прислушалась к наступившей тишине. Там, где Мира снимает комнаты, о такой роскоши, как тишина, можно только мечтать. Актрисам платят немного. Приличное жилье, платья, драгоценности – это все от покровителей. Нет, деньги у Миры имелись, наследство князя. Но она это скрывала, жила на жалование. А на него квартиру в хорошем доме не снимешь. Чтоб тишина, и вода горячая в кране, и кухня…

Есть хотелось сильнее, чем мыться. В судках Мира обнаружила суп и кашу, в горшке – ломти жареного мяса, еще не остывшего. Первый голод утоляла жадно, не перекладывая еду в тарелки. Все одно, никто не видит. И, вцепившись зубами в теплую булку, вдруг заплакала.

Вспомнилось… Как после побега, проведя в дороге двое суток, очутилась в незнакомом месте. Денег не было, от голода и усталости темнело в глазах. Идти – некуда. И в голове – пусто. Даже страха тогда Мира не испытывала. Ей казалось, что жизнь закончилась. Без Вольки ее нет.

Но вот так, чтобы с моста прыгнуть или под поезд – нет. О таком она не думала. Полагала, что боги решат, жить ей или умереть.

Боги и решили. Вернее, богиня Жива. К ее капищу привела Миру дорога. Столб высотой в человеческий рост, с привязанными к нему липовыми вениками. И родник рядом.

Вода из родника утолила жажду, но не голод. Умывшись, Мира отдала богине последнее, что у нее оставалось – серебряное колечко, подаренное Волькой. Не такие дары Живе приносят, но Мира – от чистого сердца. И с просьбой, даже мольбой о помощи.

Жива дар приняла, исчезло колечко на алтарном камне. Сама не показалась, но прислала к капищу пожилую женщину. В платье не богатом, но и не бедном. И в шляпке с вуалью.

Женщина та Миру и пожалела, пригласила к себе, накормила. Вот и вспомнилось, что тогда Мира ела так же жадно, глотая слезы. Думалось, что это Волька помог, ведь его подарок приняла богиня. И сейчас – тоже он.

Мира заставила себя положить ложку. После доест. И отправилась за чистой одеждой к шкафу. Рубашку нашла, длинную, ей до коленей. И халат. В тот можно завернуться целиком, как в одеяло. Если позволили, почему бы нет?

В ванне Мира чуть не уснула. Но все же справилась, и рубашку на себя натянула, и в халат облачилась. О носках вот… не подумала. И босиком отправилась на кухню, ставить чайник. Булки лучше с чаем есть.

На кухне хозяйничал Владимир. На столе появились тарелки и чашки, столовые приборы. И еды прибавилось. Не покупной, домашней. На блюдце – тонкие ломтики ветчины и сыра. Овощной салат в миске. Блины с начинкой. Баночки с медом и вареньем. На плите шумел чайник.

– Матушка? – спросила Мира, присаживаясь на табурет.

Владимир кивнул, ополаскивая заварочный чайник. Не обернулся. Мира не застала его врасплох.

– Ты там посмотри, в комнате, – сказал Владимир. – Матушка и одежду передала. Марьяна не все забрала.

– Марьяна…

– Жена Влада, – пояснил он. – Владислава.

– А, да, я слышала, – вспомнила Мира. – Он женился.

– Ага, – согласился Владимир. – Поперед старшего брата пролез.

– А ты…

Мира хотела спросить, отчего Владимир не женился, но вовремя спохватилась. Ей, конечно, интересно, но… как-то стыдно, что ли… Да и права она не имеет о личной жизни расспрашивать.

Владимир хмыкнул. Ополоснул чайник кипятком.

– Я не…

Мира опять замолчала. И почему она должна оправдываться?

– А я, Мир-р-ра… – Отчего-то буква «р» в ее имени получилась раскатистой, грохочущей. Владимир звякнул крышечкой от чайника. – Однолюб.

Он, наконец, посмотрел на нее, и Мира поежилась. Халат плотнее затянула. Не испугалась она, вовсе нет. Просто…

– Ты мне объяснения задолжала, – заявил Владимир. – Хочу услышать твою версию о том, что произошло пятнадцать лет назад.

Да, неприятно. Собственно, Мира догадывалась, что он захочет узнать. И, наверное, придется говорить правду. Ложь он почувствует.

Глава седьмая, в которой Владимир ощущает себя бестолочью

Матушка встретила Владимира спокойно, даже безмятежно. И он занервничал, памятуя, что ничем-то хорошим такое не заканчивалось, если повод для переживаний имелся. И хотя Владимир давно вышел из возраста, когда следовало опасаться матушкиных наказаний, сердце забилось чаще.

– А Яр?.. – спросил Владимир, заглянув в гостиную.

– Ты к нему? – удивилась матушка. – Он у себя.

– Нет, к тебе, – вздохнул он. – Мама, прости, что ушел, ничего не объяснив…

– Это она? – перебила его матушка. – Любомира?

– Мирослава, – мрачно ответил Владимир. – Теперь ее так зовут.

– Надо же… – Матушка расположилась в кресле у камина. И Владимиру указала на место подле нее. – Бедная девочка. Я рада, что она жива. Отец ужасно с ней обошелся.

– Отец? – переспросил Владимир. – Ее отец? Генерал Яковлев?

– Не твой же. – Матушка повела плечом. – Конечно, ее.

– Не наоборот? – уточнил он. – Не она – с ним? Ведь побег с женихом…

– От. – Матушка вновь не позволила ему закончить фразу. – Побег от жениха.

Челюсть поползла вниз. Интересная версия. Владимир прекрасно помнил, что тогда говорили. Любомира Яковлева сбежала с женихом!

– От… меня? – Голос у Владимира сел от волнения.

– О том, что у вас сговор был, только вы и знали, – отмахнулась матушка. – И еще я, пожалуй.

– А ты откуда?

Матушка посмотрела на него снисходительно. И то верно, глупость спросил.

– Любаше отец жениха нашел. И лет тому было без малого семьдесят.

– Сколько?! – охнул Владимир.

– Зато богат, родовит. И все то жены его молодыми умирали, – продолжила матушка. – Поговаривали, что не своей смертью.

– Погоди, так это…

– Да без разницы, кто. Его имя тогда не упоминалось. Главное, Яковлев ему дочь продал. Он же самодур. У бедной девочки и выбора не осталось.

– Выбор был, – возразил Владимир. – У нее был я.

– Яковлев понимал, что дочь не обрадуется жениху, потому объявил ей о замужестве за день до свадьбы. Где ты был? Ну-ка, припомни.

– На практике, в степи, – буркнул он.

– Вот именно. Полагаю, Яковлев об увлечении дочери догадывался, оттого и дождался удобного момента.

– Хорошо, а потом? Почему она ничего мне не написала? Почему не попыталась? Исчезла, будто… будто…

– Будто умерла, – подсказала матушка. – Я, грешным делом, так и думала. Все же такой юной девочке трудно выжить в одиночку. Я понимаю, почему она тебя не искала.

– Почему же?

– Лучше спроси у нее. Вы же встретились? Еще не поговорили? Надеюсь, ее отпустили?

– Она никого не убивала.

Матушка согласно кивнула.

– В то время, когда произошло убийство, Мира была у меня, – добавил Владимир. – Она недавно вернулась в столицу. Пришла. Хотела поговорить. А я ее прогнал.

– Бестолочь, – вздохнула матушка.

И стало обидно. Обычно эдакой оценки умственных способностей удостаивался Владислав.

– А мне никто не сказал, что Любаша сбежала от жениха, – язвительно произнес Владимир, выделяя «от». – Кстати, почему?

– Яковлев себя выгораживал. Сейчас не те времена, когда против родительской воли пойти неможно, особенно, если тебя замуж за старика выдают. Его осудили бы. А так… осудили Любашу.

– Мне ты почему не сказала? – скрипнул зубами Владимир.

– А что это изменило бы? – Матушка зябко повела плечами.

– Я искал бы ее. И нашел бы. И все сложилось бы иначе!

– Искал бы? Скорее всего. И твоя жизнь точно сложилась бы иначе. Володя, ты уже не юный мальчик, каким был тогда. И что? – Матушка фыркнула. – Видел бы ты себя со стороны. А тогда? Тебя при одном упоминании имени Любаши трясло. Искал бы… и неизвестно, что нашел. Вот теперь она нашлась. И дальше что? Женишься?

– Не знаю, – честно ответил Владимир. – Если она захочет, женюсь. Ты против?

– Ты волен поступать так, как считаешь нужным, – ответила матушка.

– Она сейчас у меня. Я думал здесь переночевать, но…

Он замолчал. И так сказано достаточно.

– У тебя дома, как обычно, ни крошки, – вздохнула матушка. – Погоди, велю съестного собрать.

– Спасибо, мама. И, может, платье какое…

– Наглая бестолочь. – Матушка подвела итог их беседе.

Может, и так. Но муками совести Владимир страдать не намерен. Матушка на его стороне, этого достаточно. Если отцу не по нраву его выбор придется, можно и уехать. Деньги есть, а артефакторы везде нужны.

Мира куталась в халат и переминалась с ноги на ногу. Зря он, наверное, с требованиями поспешил. Не накормил, не обогрел.

– Переоденешься? – спросил Владимир мягче. – Или сначала поешь, а после…

– Х-холодно, – призналась Мира.

Странно. В квартире тепло.

– Тогда… там.

Она кивнула и ушла в комнату. Владимир едва сдержался, чтобы не пойти следом. И запоздало подумал, что Мире, наверняка, неприятно надевать платье с чужого плеча.

– Володя! – позвала она из комнаты чуть позже. И попросила, когда Владимир подошел: – Помоги, пожалуйста.

Платье застегивалось сзади.

– Ты… прости… – пробормотал Владимир, едва справляясь с крохотными пуговками. – Завтра съездим, заберем твои платья.

Мира повернула голову, недоуменно взглянула на него через плечо. И, кажется, поняла.

– Разве ты в чем-то виноват, Володя? А я не брезгливая.

Она не добавила что-то вроде «ты даже не представляешь, как долго я носила чужие обноски». Но Мира промолчала.

После того, как матушка рассказала об истинной причине побега, Владимир чувствовал дурноту, стоило представить, что довелось пережить юной Любаше. И вину – тоже. Возможно, матушка даже права, и он тогда был незрелым, неспособным помочь невесте. Но разве в том не его вина?

Пуговицы закончились. Желание поцеловать Миру в шею осталось. Волосы она тоже вымыла, и подняла их наверх, мокрыми. А еще стояла на полу босыми ступнями.

С поцелуями Владимир не полез. Это было бы странно, пожалуй. Мира могла расценить такой порыв по-своему. Но Владимир усадил Миру на диван, принес шерстяные носки. Матушка вязала, на зиму. Вот и пригодилось. И волосы высушил, сотворив теплый воздушный вихрь. Мира заплела их в косу.

Они поужинали молча. И после Мира пила чай, вприкуску с булками, щедро смазывая их медом.

Вот как была сладкоежкой…

– За фигурой можно не следить, – сказала Мира, хотя Владимир ни о чем таком не спрашивал. И ложку облизала. – Театр разорвет контракт. Подозрение в убийстве. Такого ни одной актрисе не простят. А еще я на спектакль не явилась.

– Радует, что ты спокойно об этом говоришь, – осторожно произнес Владимир. – Не боишься потерять работу?

– Не боюсь, – согласилась она.

– И отчего же? – поинтересовался он.

Внезапно кольнула мысль, что Мира так спокойно рассталась с театром, потому что он, Владимир, будет ее содержать. Так она решила.

– А разве тебе понравится, если я продолжу играть? – спросила Мира. – Или ты передумал… помогать?

– Я тебя в содержанки не брал, – отрезал Владимир.

И получилось резче, чем хотелось. А Мира рассмеялась.

– Вот и славно. – Она положила ложку, отодвинула в сторону баночку с медом. – Наши интересы совпадают. Я не нужна тебе, ты не нужен мне. У меня есть деньги, Володя. Я просто уеду из страны.

Она улыбалась. А он знал, что она чувствует иное. Не радость, а горечь. И не улыбаться ей хочется, а плакать. А обидел ее он, Владимир. Значит, нет никакой любви, если он вот так…

Это старая рана кровоточит, не дает покоя. Бестолочь? Пожалуй. Только не наглая, а эгоистичная. Или, все же, и наглая тоже.

Глава восьмая, в которой Любомира не может солгать

– В одном ты ошибаешься, – произнес Владимир, прожигая Миру взглядом. – Ты мне нужна.

Весьма желанное признание. И отчего-то ничуть не радующее.

Мира сглотнула слюну, вдруг ставшую горькой на вкус. Странно, ведь она ела мед.

«А ведь он знает правду. И не простит, – мелькнуло в голове. – Если бы сбежала с другим, может, и простил бы. А так…»

– Что бы ты сделал? Сбежал вместе со мной? – с вызовом спросила Мира. – Пошел бы против отца? Опозорил бы семью?

Владимир молчал. Но о чем Мира говорит, определенно понял.

– Что бы ты не сделал, это было бы жертвой с твоей стороны, – продолжила она. – А я не хотела, чтобы ты жертвовал собой! Я… я…

– Принесла в жертву себя, – подсказал Владимир. – Ты не дала мне шанса сделать собственный выбор.

– Мой отец уничтожил бы тебя, – прошептала Мира. – Он не позволил бы нам… И если даже… Он придумал бы, как убить обоих. Неужели ты не понимаешь?

– Отчего же, понимаю, – кивнул Владимир. – И ты пойми, я тебя не обвиняю. Ты поступила… как подсказывало тебе сердце. Но у меня осталось чувство, что в твоем сердце мне не нашлось места. Ты предпочла спасать меня, а не попросить о помощи. Это… ранит мое самолюбие. До сих пор ранит.

– Ты… ты просто… – Мира задохнулась от обиды.

– Эгоист.

И вновь подсказка Владимира прозвучала кстати.

– Что поделать. – Он развел руками. – Я не смог тебя защитить. И тебе пришлось защищать нас обоих. Мира, я не понимаю другого. Ты сказала, что я тебе не нужен. Тогда зачем ты пришла?

– Просто так. – Она сделала над собой усилие и улыбнулась. Актриса она или нет! – Захотелось посмотреть, каким ты стал, как живешь. И помощи я у тебя не просила.

– Помощи не просила, это я уже слышал. – Владимир криво усмехнулся. – И запомнил. Я тебе не нужен. Ни тогда, ни теперь.

Как у него это получается? Вывернул ее слова наизнанку!

Разве этого она хотела? Чтобы он обиделся? Чтобы ненавидел?

Вовсе нет. Но и оправдываться за прошлое Мира не желала. А Владимир не желает понимать, что выбора у нее не было.

– Ты навряд ли поверишь, но я всегда любила только тебя.

Мира не выдержала сурового взгляда. Призналась в том, что собиралась скрыть.

– Поверить? – спросил Владимир. – Ты любила меня? Тогда зачем вернула кольцо?

– Какое… кольцо? – нахмурилась Мира.

– Я тебе много колец дарил? Кажется, одно-единственное.

Он о том колечке, что она отдала богине? О том самом?!

Владимир встал и вышел из кухни, но очень быстро вернулся. Поставил перед Мирой маленькую шкатулку.

– Открой, – попросил он.

В шкатулке лежало то самое кольцо. Неужели Мира его потеряла? И алтарный камень, на котором кольцо исчезло… Это был сон?

– Где ты его нашел? – Мира смотрела на колечко, не решаясь к нему притронуться.

– Там, где ты его оставила. В шкатулке для писем. Я надеялся, что ты оставила мне хоть что-то, хоть как-то объяснила… Но вместо письма ты оставила кольцо.

Владимир взял его, повертел в пальцах.

– Дешевое, – добавил он. – Но и его можно было продать. А ты вернула.

Сказать ему правду? Так ведь не поверит. Богов чтут, им приносят дары, просят о милости, но историй о том, чтобы дары исчезали на алтарном камне, Мира не слышала. Она могла потерять кольцо, но в шкатулке для писем, что хранилась у забора на даче в Малаховке, она его точно не оставляла.

– Это не я, – все же сказала Мира. – Это богиня Жива. Я ее просила помочь, и кольцо на алтаре оставила. Больше у меня ничего не было. А она помогла, и после я считала, что помог ты, потому что твой подарок.

Вот же! А ведь она не собиралась признаваться. Будто заставил кто!

Владимир улыбнулся.

То есть… это он?! Мира знала, что он менталист. Но как он мог? Сам же рассказывал, что дар неприятный, и его использование часто болезненно и для менталиста, и для того, кого заставляют подчиниться. И он никогда… и скрывал, только близкие знали…

– Что тебя так напугало? – спросил Владимир, нахмурившись.

– Ты. – Мира вновь не смогла солгать. – Твой дар менталиста… стал сильнее.

– Я и не думал им пользоваться.

– А я не собиралась признаваться… – Она прикусила язык.

Владимир уставился на кольцо.

– Я хотел, чтобы ты сказала правду. А серебро – прекрасный проводник. К тому же, оно побывало у богини…

– Теперь это артефакт?! – воскликнула Мира.

– Не уверен. Возможно. – Он протянул ей кольцо на раскрытой ладони. – Заберешь? Оно твое.

Она отрицательно качнула головой. Владимир не стал настаивать, положил кольцо в шкатулку, закрыл крышку.

– Заберешь, когда захочешь, – сказал он. – Оно твое.

Может, и правда, взять? Мира уже призналась, что не возвращала подарок. Она не принимает кольцо вновь, она берет свое. Волька подарил его Любаше, не Мире, но…

Мира положила руку на шкатулку, пододвинула ее к себе.

– С долгами мы разобрались? – поинтересовалась она. – Ты знаешь правду.

– Разобрались, – согласился Владимир.

– И знаешь то, что теперь я тебе не ровня.

– Знаю. – Он и тут не стал спорить.

– Но ты сказал, что я тебе нужна. Зачем?

– В содержанки не позову. – Владимир откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки. – А в жены пойдешь?

– Нет, – ответила Мира, не задумываясь.

– Почему? Ты сказала, что любишь только меня. И я…

– Это несерьезно, – перебила она. – Ты не можешь не понимать, какой скандал…

– Плевать. – Теперь перебил он. – Если хочешь уехать, я продам дело, уедем вместе. Из страны? Хорошо. Выбери любое место на карте.

– Мне нельзя покидать город, – напомнила ему Мира.

Глупое возражение, но она должна была сказать хоть что-то. Потому что…

Нет, она верила, что Владимир не шутит. Женится. Увезет. Окружит заботой. Только…

Любовь это или одержимость? И кто знает, как поведет себя Владимир, добившись желаемого? Они не виделись пятнадцать лет! Он мог измениться. И она изменилась. Сможет ли он забыть, что она была актрисой? Невинность она не сохранила. И, возможно, детей у нее не будет…

– Сейчас нельзя. – Владимир повел плечом. – Следствие закончится, и будет можно. Мира, не отвечай сейчас. Ты устала, я, откровенно говоря, тоже. Не отказывай потому, что в очередной раз хочешь меня спасти. Я сам решаю, как мне жить. Подумай о своих чувствах и желаниях. Подумай о том, что я чувствую то же, что и ты, и могу исполнить твои желания.

– Хорошо, – согласилась Мира. Кажется, лишь потому, что ей надоело спорить. – Володя, но и ты подумай. Сможешь ли ты забыть, кем я стала, как я жила. Сможешь ли относиться ко мне, как к равной. Если тебя мучает лишь то, что я не позволила тебе себя спасти… Я соврала, когда сказала, что следователь разобрался бы, что я не убивала Бориса. Не разобрался бы. Мне отвели роль убийцы. Ты меня спас. С долгами покончено.

Судя по тому, как потемнело лицо Владимира, услышанное ему не понравилось.

Глава девятая, в которой Любомира принимает дар богини

Разговор мог затянуться на всю ночь, и Мира успела пожалеть, что вновь коснулась темы убийства, но Владимир так ничего и не ответил. Отправил ее спать. И до двери спальни проводил. Боялся, что заблудится? Или что сбежит по дороге?

Так и тянуло проверить, не запер ли Владимир комнату. Однако, поразмыслив, Мира рассудила, что даже если запер, бежать ей некуда, да и не хочется. А если дверь приоткрыть, можно зацепиться взглядом за мужчину… за любимого мужчину… и…

Судьбу лучше не искушать. Эдак потом Владимир посчитает, что женитьба на Мире – его долг. А ей нельзя за него замуж.

Нельзя…

Мира не позволила себе плакать. Смысла в слезах никакого, а Владимир и услышать может. Не стоит забывать, что он менталист.

Оберегом, что ли, озаботиться? От ментальных воздействий.

Мира на ощупь открыла шкатулку, что оставила на прикроватном столике, вынула из нее кольцо. Неужели, и правда, то самое? Не похожее, а то, что она оставила на алтаре Живы?

Тихонько вздохнув, Мира зажгла ночник. И кольцо на палец надела. А оно село, как влитое. Точно, то самое.

Она подошла к небольшой кумирне. Места идолу Живы там не нашлось. Оно и понятно, мужчины традиционно выбирают в покровители Перуна или Велеса. Или вот, как Владимир, Даждьбога. Но храм Живы в столице сыщется, и Мира непременно туда заглянет. Если богиня вернула дар, стоит поднести ей нечто иное. Хлеб испечь, например. Цветы собрать.

Мира вспомнила, что ей нельзя покидать город, и вздохнула. В парках цветники обрывать запрещено, покупать – не то, и хотелось самой букет составить. Значит, пока только хлеб…

В дверь постучали. Мира шмыгнула в постель и накрылась с головой одеялом. Сердце бешено забилось. Не от страха, что Владимир войдет. Не от осознания того, что она – в полной его власти. Не хотелось… разочаровываться. В ее воспоминаниях Владимир ассоциировался с надежностью и порядочностью. Он был идеальным мужчиной. И если он пришел к ней, чтобы воспользоваться правом сильного, она не будет возражать. Но это разобьет ей сердце.

– Ты же не спишь, я слышу, – сказал Владимир за дверью. – Я войду?

– Входи, – отозвалась Мира, откидывая одеяло.

Она села в кровати, прикрыв ноги. И попыталась улыбнуться. Но, видимо, актерского таланта не хватило, чтобы изобразить дружелюбие.

– Даже спрашивать не буду, о чем ты подумала, – хмыкнул Владимир. – И не обвиняй меня в том, что я читаю твои мысли. У тебя на лице все написано.

Это он при свете ночника разглядел? Мира отвернулась.

– Сегодня был трудный день, и завтра, полагаю, будет не легче, – продолжил Владимир. – Нужно выспаться. Вот… выпей.

Кружку в его руках Мира только теперь заметила. И приняла, осторожно принюхалась. Травы?

– Это что? – спросила она.

– Не яд, – заверил Владимир, улыбнувшись. – Отвар, с капелькой силы. Поможет уснуть.

– Ты и зелья варить умеешь?

– Я, Любаша, многое умею, – вздохнул он. – Кроме одного…

Он замолчал, а Мира побоялась уточнять. Взяла из его рук кружку, выпила отвар.

– Ложись, – сказал Владимир. – Приятных снов.

А сны, и правда, снились приятные, из детства. О том, как Любаша, спасая приблудного котенка, залезла на яблоню в саду, да там и застряла. И Волька велел прыгать, а сам ловил внизу, раскинув объятия. Поймал обоих – и Любашу, и котенка. А тот, паршивец мелкий, вместо благодарности за спасение, расцарапал Вольке лицо и сбежал.

Вольку, безусловно, было жаль. Кажется, ему еще и попало от матушки. Но Любаша навсегда запомнила это удивительное чувство: когда падаешь в уверенности, что тебе не дадут разбиться.

Снилось лето. Когда они с Волькой ходили в лес, за земляникой, на весь день. От ладошек пахло ягодой и травами. Волька взял с собой корзинку для пикника, Любаша собирала цветы. И после сидела на расстеленном на траве платке и плела венки – для себя и для Вольки. А он развел костер и поджаривал на огне кусочки хлеба и фруктов, нанизанные на палочку.

И летняя ночь, с небом, усыпанном крупными звездами. С запахом дыма и трав, со стрекотом кузнечиков и ржанием лошадей.

В ночное Любаша сбежала без спросу. Волька ругался, но одну не оставил. Там и Яр был, его младший брат, и другие мальчишки. А из девочек – только Любаша. Пришлось переодеться в брюки и рубашку. Волька притащил из своего, старого.

Удалось прокатиться на лошади. Любаша мертвой хваткой вцепилась в гриву, но не боялась. Рядом был Волька, он поймал бы, если бы она упала.

И повезло, что отец так и не узнал о той вылазке, иначе схватился бы за розги, да и Вольке досталось бы.

Проснувшись, Мира долго лежала, прислушиваясь к тишине в квартире и уставившись в потолок. И почему снилось только детство? Разве в юности, полюбив друг друга, они не были так же счастливы?

Были, но уже не так, как бывают счастливы беззаботные дети. Оба понимали, что отношения надо скрывать, что за любовь придется бороться. А после Мира все решила сама. И казалось, что поступила правильно, разумно. Но Волька до сих пор не может забыть обиду, что она нанесла тем решением.

– Ты надела кольцо, – заметил Владимир за завтраком. – Это ответ?

– Нет, – ответила Мира, отрицательно качнув головой. – Кольцо – твой подарок, верно. Но теперь еще и подарок богини. Может, тебе?

– Мне, – неожиданно согласился Владимир. – Я же его в шкатулке нашел.

– Тогда…

Мира попыталась снять кольцо, но не получилось. Оно сидело на пальце свободно, но не снималось.

– Артефакт, – задумчиво произнес Владимир, наблюдая за ее потугами. – Не одушевленный, но…

– Он тебя слушается? – предположила Мира. – А ты хочешь, чтобы я не снимала кольцо. Верно?

– Я хочу, чтобы ты сердце послушала, а не разум, – проворчал Владимир. – Выбор богини – ты, а не я. Зачем мне женское кольцо? Пожалуй, она хотела, чтобы я вернул его тебе.

– А от меня она чего хочет?!

– Не знаю. Полагаю, подскажет, как время придет.

И Мира успокоилась. Кольцо-артефакт всяко лучше, чем кольцо помолвочное. Безопаснее. Если Владимир хочет, чтобы она за него замуж вышла, пусть предложение делает, как положено. И кольцо новое дарит. Пусть признает ее равной перед всеми.

Несбыточные мечты. Мира понимала, что репутацию не вернуть. И если бы Владимир настоял на ответе, сказала бы, что замуж не пойдет, пока идет следствие, а после придумала бы еще что-нибудь. Откровенно говоря, не предложение ей нужно и не кольцо. Ей Владимир нужен. Но ведь нельзя! Не с ее репутацией. Просто потому, что Владимир станет изгоем в обществе, если женится на актрисе.

Его выбор? Мира усложнит ему задачу. Пусть лишь в собственных мыслях.

– Поедем к тебе, соберешь вещи, – сказал Владимир после завтрака.

– Послушай, я не соглашалась…

– Я не спрашивал, – перебил он. – Здесь ты в безопасности. А сплетни уже не остановить.

Он отдал ей одну из газет, лежащих на столе в гостиной. В глаза сразу бросился заголовок: «Актриса и бастард Великого Князя! Удастся ли любовнице избежать наказания за убийство?» И солнцерисунок на две полосы.

– Засужу, – пробурчал Владимир. – За клевету.

– Сначала докажи, что я не убивала, – вздохнула Мира. – А снимок плохой. В жизни ты красивее.

И почему Волька вдруг покраснел, как юная барышня…

Глава десятая, в которой Владимир строит планы

Узнав, где Мира живет, Владимир уверился в подозрениях, что разговоры о ее богатстве – ложь. Нет у Миры никаких денег, иначе не снимала бы она убогую квартирку в деревянном домишке, насквозь пропахшем тушеной капустой и прогорклым маслом. А вещи? Всего один чемодан? У актрисы?

Владимир не считал себя знатоком театрального закулисья, но предполагал, что актриса должна иметь много нарядов – ярких, вызывающих, модных.

Мире он, безусловно, ничего не сказал. И подумал, что двоим в его квартире будет тесно. А если снять другую, просторнее, это лишь убедит всех, что Мира стала его содержанкой. Не тащить же ее к алтарю силой! Упираться эта упрямица будет до последнего.

Попросить у матушки ключи от дачи в Малаховке? Со следователем можно договориться, поселок недалеко от города. Там дом просторный, и воспоминания…

На обратном пути Мира попросила остановить ведомобиль у театра. Владимир хотел пойти с ней, но она запретила. А он послушался. И, заодно, решил проверить, не попытается ли Мира сбежать. Потерять ее он не боялся, метку поставил. Дара у Миры нет, она ее не то что снять, даже почувствовать не сможет.

Мира вернулась быстро. Губы плотно сжаты, спина прямая, голова поднята, а пальцы сжаты в кулаки.

– Наплюй, – произнес Владимир, выруливая на дорогу.

Сегодня он сам вел ведомобиль.

– Легко сказать, – выдохнула Мира.

– Или тебе нравилась… эта работа? Жалеешь?

– А если да? – с вызовом спросила она.

– Если да, так и скажи, – спокойно ответил он. – Если хочешь играть, я построю тебе театр. И все главные роли – твои. Или вот, слышала, может? Солнцерисунки в движении. Хочешь играть… в синематографе?

Слово иностранное, так как придумали сие за границей, но Владимир считал, что этот вид искусства ждет блестящее будущее. И прикидывал, не стоит ли поучаствовать в продвижении изобретения в России.

Мира смотрела на него, приоткрыв рот.

– У меня рога выросли? – поинтересовался Владимир. – Или ослиные уши?

– Нет. Ты… – Она отвернулась. – Мне никогда не нравился театр. И, если спросишь, почему…

– Ты не обязана объяснять, – поспешно вставил он. – Но я охотно тебя выслушаю, если ты этого хочешь.

– Не хочу, – пробурчала Мира. Помолчала и добавила: – Не теперь.

– А чего хочешь? Чем хотела бы заняться?

Владимир был уверен, что Мира отшутится или промолчит, но она тихо ответила:

– Рисовать.

Точно. Как он мог забыть? Любаша всегда любила рисовать. Ей даже удалось кое-чему научиться, в пансионе, втайне от отца. Он, как узнал, запретил дочери заниматься живописью. Владимир даже вспомнил, как обещал Любаше, что оплатит обучение в академии искусств, когда они поженятся.

– Значит, будешь рисовать, – сказал он. – Я не отказываюсь от обещания. Если не академия, то учителей найму. Мастерскую оборудую. Будешь картины писать, как когда-то мечтала.

– Ты и об этом не забыл…

Владимир собирался сказать, что он ничего не забыл, но благоразумно промолчал. Во-первых, это не так. Что-то, наверняка, стерлось из памяти. А, во-вторых, это выглядело бы бахвальством.

– А ты… живешь скромно, – вдруг произнесла Мира. – Мне же горы золотые обещаешь.

– Зачем мне роскошь? – фыркнул Владимир. – Я могу купить дом, но не вижу в этом смысла. Зачем одному человеку десяток комнат? Разве что в рамках борьбы с безработицей.

– С чем? – переспросила Мира.

– Чтобы содержать такой дом, нужны слуги, – пояснил он. – Следовательно, это рабочие места.

– А-а-а…

– Мне хватает того, что есть. Хватало, – поправился Владимир. – Теперь можно и о доме подумать. Или, может, усадьбу прикупить? Если не хочешь жить в городе, разумеется.

– Разве твои желания не имеют значения?

Владимир краем глаза видел, что Мира развернулась к нему. И чувствовал, что она волнуется. И даже немного злится. К счастью, они доехали до места, и он остановил ведомобиль.

– Говорил же, что я эгоист. – Он посмотрел ей в глаза. – Это я для себя стараюсь, Любаша. Мое единственное желание – это твое счастье.

– Врешь. – Она выдержала его взгляд. – И не зови меня Любашей, пожалуйста. Это больно.

– Немного преувеличиваю, – улыбнулся Владимир. – О матушке и братьях я тоже беспокоюсь. Кстати, может, поживем у нас на даче? Моя квартира, и правда, маловата. Тебе там будет неудобно.

– На даче?

– В Малаховке.

– Нет. – Миру передернуло. – Где угодно, только не там. И, может, выйдем? Пока газетчиков не видно.

Дома их ждала записка от матушки. Она приглашала Владимира и Миру на обед и сообщала, что на обеде будет и отец.

Владимир помрачнел. Оставлять Миру одну он не желал, и проигнорировать встречу с отцом не удастся. Если тот решил вмешаться, то найдет, где и как вразумить сына. Проще пойти и сразу расставить все точки, но Мира…

– Хорошо, – легко согласилась она. – Я встречусь с твоими родителями.

– Матушку не стоит опасаться, – сказал Владимир. – Но отец… он может…

– Оскорбить? – подсказала Мира. – Унизить? Мне все равно, Володя. Я уже пала низко, мне все равно. А если он вправит тебе мозги, я буду только рада.

– Я и обидеться могу, – пробурчал он.

– И замечательно! – отрезала Мира. – Мне чемодан не распаковывать?

Маленькая язва. Любаша не была такой злой.

– Я зря по лестнице его тащил? – возмутился Владимир. – И не мечтай.

Мира закрылась в спальне, а он занялся перестановкой в кабинете. Спать на диване в гостиной ему не понравилось. На походной кровати будет удобнее. Если передвинуть стол и шкаф, она поместится у стены. До назначенного часа осталось время, чтобы составить кое-какие распоряжения по работе, отправить посыльного к управляющему.

Мира вышла к назначенному часу, одетая в простое темное платье, без украшений, с гладкой прической. И показалась Владимиру такой красивой в этой простоте, что он застыл на месте, не сводя с нее восхищенного взгляда.

А она расценила это по-своему.

– Я не пытаюсь казаться лучше, чем есть, – произнесла она чересчур нервно. – Хотела одеться вызывающе и накрасить лицо, чтобы не выглядеть жалкой. Но… не хочу оскорблять твоих родителей…

Она закусила губу, во взгляде появилось отчаяние.

– Все хорошо, – поспешил заверить ее Владимир. – Ты не так поняла. Я любовался тобой.

Матушка встретила их тепло. Миру приобняла, Владимиру улыбнулась. И Яр сделал вид, что Мира – хорошая знакомая, которую он не видел много лет. По сути, так оно и есть. Отец же был мрачен и задумчив, хотя с Мирой поздоровался дружелюбно, почти тепло.

За обедом беседовали о всякой ерунде, старательно обходя острые темы. И говорили мало, отчего в столовой царила атмосфера всеобщей неловкости.

После, когда подали чай, и матушка села у самовара, а слуг отослали, отец сказал без обиняков:

– Здесь все свои, скрывать нечего. И я рад бы обсудить ваше совместное будущее, но есть кое-что посерьезнее, чем слухи и сплетни.

Мира, сидящая рядом с Владимиром, кажется, даже дышать перестала. Что ж, отец и его удивил. Значит, против женитьбы сына на актрисе, он не возражает? Странно, но…

Владимир взял Миру за руку, чтобы успокоить. Она вздрогнула, а руку не убрала.

– О делах Тайного приказа докладывают мне лично, – продолжил отец. – И об убийстве подьячего доложили. Собирались скрыть кое-что, но не вышло. Не вдаваясь в подробности… – Он уставился на Владимира. – Убийство Бориса Аверчука хотят использовать, чтобы обвинить тебя в госизмене.

Мира охнула. Матушка схватилась за сердце. Яр замер. Владимир же оглянулся, не стоит ли за спинкой стула еще кто, кого можно было бы обвинить в государственной измене. Например, Владислав. Но нет, отец говорил о Владимире.

– Бред! – отрезал он.

– Если бы, – возразил отец. – То есть, я, безусловно, знаю, что ты ни в чем противозаконном не замешан. Но вот…

– Подробности, – потребовал Владимир. – Расскажи все, что знаешь.

А Мира… Она чуть сжала его руку, словно хотела сказать, мол, я с тобой, я на твой стороне. И от этого сразу стало легче.

Глава одиннадцатая, в которой Любомира получает наследство

Подробности лишний раз убедили Миру в том, что она – безмозглая курица. Не нужно было искать встречи с Владимиром! И в столицу приезжать – не нужно. И вообще…

– При обыске в документах Аверчука нашли папку, помеченную буквами «Ю» и «В». – Голос Великого Князя звучал тихо, и все присутствующие слушали его, затаив дыхание. – А в папке – документы. Разработка. Отчеты. Выводы. Поводом послужило анонимное письмо трехмесячной давности, в котором говорилось, что Владимир Юрьевский, старший бастард Великого Князя, владелец компании «Влад и братья» мало того, что преференции имеет по праву кровного родства, что делает конкуренцию в области производства и продажи артефактов нездоровой, так еще и использует свое привилегированное положение корысти ради и с целью навредить государству.

– Что? – переспросил Владимир растерянно.

Мира вот все поняла. И была уверена, что и Владимир тоже. Просто даже для нее, теперь почти его не знающей, это звучит, как нелепица.

– Мошенником тебя объявили, драгоценный сын, – охотно пояснил Великий Князь. – Вором и государственным преступником.

– В анонимке! – нервно уточнила Лидия Алексеевна.

– Так Аверчук анонимке ход дал, взял под личный контроль. Проверял, искал доказательства.

– Нашел? – спросил Яр.

– А как же! Несколько письменных свидетельств о даче взятки, например.

– Я?! Взятку давал?! – воскликнул Владимир.

– Нет, сынок. Брал.

– Кто? – Он вдруг странным образом успокоился. – Там же фамилии есть. Требую проверки подлинности этих заявлений.

– Это не самое страшное, – вздохнул Великий Князь. – Доказать, что это ложь, легко. Но это так… фантик. Придумано, чтобы создать видимость. Мыслится мне, всю эту папку, включая анонимку, Аверчук в глаза не видел.

– То есть… как? – спросил Владимир.

– Да просто, – вмешался Яр. – Появился у тебя, братец, недобросовестный конкурент. У тебя дело процветает. Все крупные заказы – твои. Лучшие разработчики – у тебя. Как же без завистников?

– Не у меня, а у нас, – поправил его Владимир. – Ты все еще совладелец, если позабыл.

– Все еще? – Яр хмыкнул. – Ладно, по существу. Завистник сей поставил цель – убрать конкурента. Самый верный способ – убить. А если кишка тонка с убийством связываться, подставить. Подставить всяко проще, чтоб наверняка. Папочку на тебя загодя готовили, случая удобного ждали. А, может, и не ждали. Может, убить подьячего проще оказалось, чем великокняжеского бастарда. И папочку эту в кабинет ему подсунули, чтобы выглядело все так, будто была анонимка, было расследование. Батюшка, что там, кроме взяток за Владимиром числится?

– Военный заказ, – ответил Великий Князь. – Ждут начала поставок. Найдут брак, вывернут, как умышленное обеспечение армии плохим снаряжением, с целью понизить ее боеспособность.

– Да я лично…

– Володя! – перебила его Лидия Алексеевна. – Даже я понимаю, что каждый артефакт ты лично не проверишь.

– Но отчего сразу умышленное? – все же возразил Владимир.

– Оттого, что в то же время тебе вручат паспорт одной недружественной нам страны, – сказал Великий Князь. – И вознаграждение.

– В совокупности тянет на госизмену, – заключил Яр. – Не казнят, но на каторгу отправят.

Воцарилась тишина. Мира все так же сжимала руку Владимира. Может, оттого и чувствовала его замешательство. Так обычно и бывает, вор и мошенник ловко выкручивается, когда его обвиняют в преступлении, а человек честный теряется. Он не понимает, как доказывать свою невиновность, если он не сделал ничего плохого.

– То есть, раньше, чем артефакты доставят по назначению, меня не задержат? – наконец спросил Владимир.

– Если не придумают чего-то еще, о чем мне не доложили, – ответил Великий Князь.

– Но ведь ты знаешь, кто? – Владимир уставился на отца.

– Знаю, – кивнул он. – Но сейчас мне нечего ему предъявить.

– Хочешь принести меня в жертву?

У Миры чуть сердце не остановилось, когда она это услышала. Мало того, что ее вмешательство сыграло на руку тому, кто хочет подставить Владимира, так еще и это!

– И в мыслях не было, – сказал Великий Князь. – История с Владиславом кое-чему и меня научила. Я не намерен играть по чужим правилам.

– Тогда что? – спросил Владимир. – Говори. Я постараюсь помочь.

Мира обвела взглядом присутствующих. И показалось, она одна переживает за Владимира. Матушка его спокойна, за сердце уже не держится. И брат смотрит на отца, скорее, с интересом, чем с волнением. Значит, все будет хорошо? Выход есть?

– Володя, пообещай, что выслушаешь, – попросил Великий Князь. – До конца. И только потом выскажешь свое мнение.

– Начало мне уже не нравится, – вздохнул Владимир. – Хорошо, обещаю. Даю слово.

– Тебе надо уехать. – Великий Князь сделал паузу. Владимир, памятуя об обещании, зубами скрипнул, но промолчал. И Великий Князь продолжил: – Все, в чем тебя попытаются обвинить, чушь и бред. Это докажут. Но, сам понимаешь, не сразу. Допросы, запросы… Потребуется время. А скандал разразится сразу. И Любомира… – Он взглянул на Миру, и она поежилась. – Я ни в чем тебя не обвиняю, девочка. Но тут все… один к одному. Как по заказу. У тебя с Аверчуком… что за история?

– Он меня к сотрудничеству склонял, – призналась Мира. А что? Ей скрывать нечего. – Хотел, чтобы я стала его содержанкой. Дом обещал снять, богатый. И чтобы я в том доме гостей принимала. Из высшего света. А после ему докладывала, о чем гости беседуют.

– Это больше похоже на истину, – кивнул Великий Князь. – Обычная практика.

И Мира решилась.

– Всемилостивейший Государь… – обратилась она к Великому Князю.

– Николай Александрович, – перебил он ее. – Здесь все свои.

– Николай Александрович. – Мира не захотела спорить. – Если бы я не вернулась в столицу… ничего не было бы?

– Мир-р-ра! – прошипел рядом Владимир.

Укоризненно так. И с обидой.

– Не думаю, что от тебя что-то зависело, детка, – сказала Лидия Алексеевна.

– Абсолютно ничего, – подтвердил и Великий Князь.

– Но все же… – не успокаивалась Мира. – Если бы я не вернулась…

– То так ничего бы и не узнала о наследстве, – перебил ее Великий Князь. – Я, знаешь ли, тебя искал. И след потерял еще пятнадцать лет назад. Будто укрыл кто, спрятал. Даже казалось, что ты мертва. И в голову не пришло искать тебя… в театре.

– Искали? – Теперь растерялась Мира. – Зачем? Какое еще наследство? Отец вычеркнул меня из родовой книги.

– Он – да. А о родственниках матери ты не подумала?

Родственники мамы? Но бабушка умерла, когда Мира была ребенком, дед – еще раньше. Загорские – старинный род, но угасший, обедневший. И вроде бы мама была последней…

– У твоей бабушки была сестра. Наследство она матери твоей оставила, но та не приняла. И муж ее не смог себе забрать, тебя оно ждало, твоего совершеннолетия. А ты до него сбежала.

Все интереснее и интереснее. И Владимир молчит, слушает. Отец вроде бы и забыл о нем, но Мира чувствовала, что это не так.

– Вы же поженитесь…

Великий Князь… или все же Николай Александрович? В общем, он не спрашивал, а утверждал. Но Мира ответила:

– Нет.

А Владимир в то же время произнес:

– Да.

– Это вы между собой решите, – сказал Николай Александрович. – Но после советую обоим из города уехать, на время. Любомире наследство принять надо. Владимир, ты мог бы ей помочь. Без тебя дело вроде как рассыпется. Документы на тебя собраны, а тут поставкой будет заниматься кто-то другой. И паспорт… вроде как не на тебя оформлять нужно. Они засуетятся, а я их и прихлопну.

– Так ты хочешь, чтобы я вовсе отошел от дел? – поинтересовался Владимир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Анчутка – бес. Обычай трижды плевать в сторону левого плеча и стучать по дереву, по некоторым источникам, сложился задолго до крещения Руси, и использовался для того, чтобы заглушить произнесенные слова, «чтобы Анчутка, сидящий на левом плече, не услышал».

Вернуться