Наталья Платонова
Детство длиною в жизнь…

Повести и рассказы Н. Платоновой отличаются неординарностью, изяществом и простым слогом. И тем не менее, охарактеризовать их можно одним словом: Пронзительные!

Своеобразно написанные, эти короткие повествования западают в душу и остаются там надолго. Они захватывают читателя и их невозможно перепутать с какими‐то другими, ранее прочитанными рассказами.

Рассказ «Поговорим о счастье» – не что иное, как гимн высокой любви. Ни разу не встречается слово «любовь», нет постельных сцен, а есть ощущение счастья и желание так же любить и так же быть любимым!

Необычным и впечатляющим является конец – заключительный аккорд – каждого рассказа, заставляющий задуматься о собственной жизни. О том, какой эпилог ждёт каждого из нас.

В повестях и рассказах есть немало юмористических сцен – лёгкий, тонкий юмор на злобу дня вчерашнего, сегодняшнего, завтрашнего…

Автором точно подмечено и остроумно передано то, что в той или иной форме является несуразицей и в то же время неотъемлемой частью жизни каждого из нас (Рассказ «Нет вопросов!»)

Прекрасно написанная книга говорит о высоком социальном интеллекте и образованности автора.

* * *

Светлой памяти родителей моих – Александры Кузьминичны и Григория Яковлевича посвящаю!

Вы то, что счастьем я зову,

Вы были в жизни –

И исчезли!

Но я судьбу благодарю,

За годы, прожитые вместе…

* * *

Жизнь – не те дни, что прошли, а те, что запомнились.

П.А. Павленко

Женщины моего детства

После войны в стране было мало мужчин и много женщин. Мужчинам можно было всё Женщинам – ничего. Девочек держали в неведенье. Говорить о взаимоотношениях полов считалось стыдным. В кинопрокате шли фильмы, в которых упитанные влюблённые смеялись и взявшись за руки бежали в счастливое будущее. А потом у них появлялись дети…

В большинстве своём молоденькие девушки признаков беременности не знали. А их мамы делали большие глаза и говорили, что вот выйдешь замуж и всё узнаешь.

Слово «секс» женщины не знали. Для послевоенных женщин самое желанное слово было «замуж». Никаких претензий женщины мужчинам не предъявляли. Они рожали, растили детей, становились бабушками, а что такое секс и понятия не имели. Муж в своё время оплодотворил её, она и родила. И всю жизнь думала, что это и есть любовь. Фригидных женщин было больше, чем счастливых. Но до этого никому не было дела. Страна строила развитой социализм, и женщина была приятно‐бесплатным приложением к этому строительству. Мужья себе ни в чём не отказывали. Незамужних женщин было много, а жён мало: не нравится, а кто тебя держит?!

Этажом выше над нами жила такая семья. Он – пламенный партиец, она – служащая, дочка – прелестная девочка лет тринадцати. Муж был видный мужчина, выходец из низов. Женился он по расчёту, чтобы продвинуться по служебной лестнице. Женщина была приятной, но не красавицей, а девочка очень хорошенькой. Пока был жив тесть – ответственный партийный работник – семья жила мирно и со стороны казалось, что они счастливы. Тесть умер и бояться было больше некого. Степан Никанорович – так звали мужа, стал поколачивать жену и волочиться за каждой юбкой. Жену свою, Валентину Константиновну, сосед наш унижал прилюдно. И было видно, что ему это нравится.

Валентина Константиновна терпела молча, ни с кем не общалась и летними вечерами по-соседски с женщинами в дворовом скверике не сидела. Девочка их, Милочка, была самой хорошенькой в нашем дворе. Она училась в той же школе, где преподавала мама и я знала, что Милочка круглая отличница. У Милочки были длинные, красоты необыкновенной пепельные косы и тёмно‐зелёные, почти чёрные глаза. Девочка была обладательницей изящной фигурки и абсолютного музыкального слуха. Родители Милочку не учили в музыкальной школе. Они вообще уделяли ей очень мало внимания. Кормили, одевали и разрешали ходить в школу. Всё остальное ей запрещалось. Девочку никогда не хвалили, но ругали часто. Милочка была умной девочкой и тонко чувствовала чужую боль. У нас во дворе жил пёс Туська. После войны люди жили бедно и дворовых псов никто не кормил. Валентина Константиновна оставляла Милочке кусок хлеба с маслом и до прихода с работы родителей у Милочки другой еды не было. Милочке было жалко голодного пса, и она отдавала ему свой хлеб.

Мама! Моя милая интеллигентная мама! Сколько раз она приглашала Милочку к нам! Милочка отказывалась. Она ни у кого не обедала и не принимала угощений. Если только какую‐нибудь ириску!

Мама на правах учительницы и старшей соседки пробовала говорить с Валентиной Константиновной. Та равнодушно слушала и всё оставалось по‐прежнему. Грех так думать, но родная мать не любила своего ребёнка!

Милочка никогда никого не обижала, а если обижали её, она не ссорилась с детьми, уходила на задний двор и пела! Все арии из всех известных опер Милочка знала наизусть. Она пела и было понятно о чём она поёт. Столько души было в её пении! Милочка пела на итальянском. Но в те времена ни в школах, ни в ВУЗах итальянский язык не изучался.

Библиотекарша в маминой школе была периферийной певицей на пенсии. Милочка приходила к старой певичке и часами слушала её рассказы об опере, былой славе и ушедшей молодости…

У неё‐то она и научилась итальянскому. Библиотекарша была доброй женщиной и не жалела своих знаний. Она занималась с Милочкой и Милочкин голос звучал глубоко, а итальянский был чист!

В тот год зима выдалась лютой. Даже старшеклассники и то не каждый день ходили на занятия. А уж нам, малявкам, природа подарила ещё одни каникулы! Мы высыпались, катались с дворовой горки на ледянках и были откровенно счастливы.

У нас жила няня Дуся, деревенская девочка, приехавшая в Москву на заработки. Дуся окончила семь классов. Было ей всего четырнадцать лет, и мои родители считали, что такая молоденькая девушка должна жить в порядочной семье.

Дуся была девочка способная и моя мама готовила её к поступлению в Московскую вечернюю школу. Мне Дуся тоже нравилась. Она шила из тряпочек забавных зверюшек и не заставляла есть суп. Наш сосед, дядя Ваня Варайкин, называл Дусю Дульсинеей и ей это льстило. Дуся‐Дульсинея мечтала стать актрисой или петь в хоре. У неё было приятное сопрано и пела она народные песни трогательно и задушевно. Мама с папой всерьёз подумывали дать Дульсинее музыкальное образование.

Папу Дуся стеснялась. «Страсть какой умный, хозяин‐то», – говорила она во дворе. – Мой папаша грамоте не знают, а он молодой и книжки сочиняет. А хозяйка красивая. Учительницей работает. Девчонка у них худющая, чернявенькая, тоже всё уроки учит. Не балованная, девчонка‐то! Уважительная».

Мои родители работать Дусю не заставляли, всё больше старались, чтобы она училась. Но деньги платили приличные. Дуся их отправляла в деревню. Отец её был фронтовик и инвалид, а детей в семье пятеро, да старые родители. И мои папа с мамой попросту помогали этой семье.

С появлением у нас Дуси будильник моим родителям больше не был нужен. Как и все деревенские люди, Дульсинея вставала с рассветом. Ровно в семь часов она выходила в коридор и начинала петь одну‐единственную известную ей арию «Что день грядущий мне готовит…» Слово «грядущий» она произносила «хрюдущий» и мама отчаялась её переучивать. Папа смеялся и говорил: «В моём доме что ни женщина, то уникум». Слово «уникум» Дусю‐Дульсинею обижало. «Грех Вам, хозяин, смеяться над бедной девушкой», – говорила она. – «Чай всем известно, как папаша мой в строгости меня держали». Папа смеялся до слёз, а мама, уж не знаю в который раз, бралась объяснять нашей певунье, что «хрюдущий» надо заменить на «грядущий», а хозяин ни над кем не смеётся и что «уникум» вполне себе литературное слово! Я унаследовала от папы чувство юмора и возражала маме послушно‐воспитанным голосом: «Мамочка, в арии “хрюдущий” звучит лучше, чем “грядущий”», на что мама строго говорила: «Я с обеими поговорю вечером!»

Этот спектакль у нас с успехом шёл каждое утро. Но только не в это! Дульсинея ещё не успела пропеть своё «хрюдущий», как нас оглушил жуткий вопль! Когда‐то, в раннем детстве, я сильно обожглась и решила с перепугу, что теперь обожглась Дульсинея. Я влетела в родительскую комнату, плакала и кричала, что обожглась моя Дуня; мама бросилась к Дусе – покажи, где обожгла; Дуся заполошно кричала: «Хозяйка, горим!» Не растерялся только папа. Спокойно скомандовал: «Одеть валенки, пальто, шапки и выйти на лестницу». Что мы и сделали.

Никакого пожара не было, а кричала женщина. Она бегала вверх‐вниз по этажам, плакала, вскрикивала и говорила о какой‐то «мёртвенькой». Через плечо у неё висела мокрая тряпка, а к себе она прижимала кулёк – что‐то, завёрнутое в детскую кофточку. Первыми пришли в себя женщины. Они поняли, что в руках несчастная держит младенца. Папа тихо сказал маме: «Сашенька, вызови врачей, женщина не в себе». Женщина никому не отдавала ребёнка и ничего не могла объяснить про «мёртвенькую». В такой мороз «мёртвенькую» надо было во что бы то ни стало найти. Мужчины разбились на пары и пошли обследовать дом. «Мёртвенькой» оказалась Милочка. Она не умерла. Сердечко её ещё билось. В ситцевом халатике, заляпанном кровью, в тапочках на тонких детских ногах, она сидела на чердаке, прижавшись к тёплой трубе.

Никто в доме не знал, что Милочка беременна. То ли зимняя одежда скрывала её живот, то ли живот был очень маленьким, но беременность её не была заметна.

Милочкин вид отшиб способность соображать у всего подъезда. Когда приехали врачи и стали задавать вопросы, кто родители и сколько лет девочке – вот тогда и вспомнили, что, вообще‐то Милочка не безродная! Ирина Васильевна, уважаемая всеми фронтовичка, вызвалась сказать Валентине Константиновне о случившемся. Долго звонили в дверь. Наконец появилась заспанная чета. Поняв о чём идет речь, глава семейства разразился площадной бранью, обзывал жену б‐дью и кричал, что он и её выбросит на мороз, вместе с её щенками… От такого онемела вся наша многоэтажная коммуналка! У здоровых мужчин, прошедших войну, тряслись руки. «С дитём, что ли, её выгнал?» – задала вопрос в никуда тётя Нюся Варайкина. Мама повернула к папе бледное лицо: «Они их на мороз выбросили?!» Папа сжал мамины плечи. Я прижалась к Дусе‐Дульсинее. Мне было не по себе. Дуся схватила меня на руки, крепко – крепко обняла, а потом сунула папе. Дуся, наша певунья Дуся! Простая деревенская девушка! Подошла к здоровенному, захлёбывающемуся злобой и матом мужику и плюнула ему в рожу!

Дом взорвался! Женщины выволокли Милочкиных родителей на лестницу и стали вершить самосуд! И дело закончилось бы плохим, если не дядя Ваня Варайкин. «Бабы! Хорош орать, да кулаками махать! Дитё куды повезли? Помрёт ведь! Ему титьку дать нады. Кто промеж вас кормяшая– то?!» Вообще‐то дядя Ваня был образованным человеком, но когда‐то он жил в деревне и в минуты сильного волнения превращался в деревенского парня. Женщины опомнились, бросили Иродов‐родителей и обратили свой гнев на мужчин.

– Интересно, кто её обрюхатил? – Зло не то сказала, не то спросила Вера ‐ вдова, с двумя девочками живущая на скудную зарплату машинистки. – Найти бы того мужика да … вырвать! Чтоб он сдох!

– Правильно, Верка! – подхватила почтальонша Нина. – На кого полез?! Ей тринадцать годков всего! Найдём…! Пущай ни сумливаица!»

Мужчины стояли молча, чувствуя вину за того, кто «полез».

Глуховатая баба Маша вышла вперёд, постояла и ткнула пальцем в дверь: «И‐их, супостаты! Такех родитилиф ни Бог создал! Гля, а фатера‐то 13! Нечистая сила!»

Действительно, Милочкина квартира была тринадцатой!

Баба Маша продолжала: «Иде женшина, которая девчонку‐то нашла? Девки, баба‐то иде? Пущай сказываит, чиво видала?!»

Женщина была здесь. Она молчала и бессмысленно тискала мокрую простыню.

В моём детстве зимой вешали сушиться бельё на чердак или на парадную лестницу. Чердаки и парадные на зиму закрывались, там натягивали верёвки. У каждого подъезда было своё место, а каждая квартира имела свой прачечный день.

Раиса Захаровна в тапках на босу ногу и в жакетке поверх халата, полезла на чердак развешивать своё бельё. Женщина она была молодая, весёлая. В жизни ей везло. Замуж Рая вышла удачно и уж знала, что беременна. А значит, скоро родит! Утро было раннее, до рассвета далеко, но луна светила ярко и на чердаке было светло. Рая поставила таз, вынула простыню и мысленно отмеряла расстояние от верёвки до пола. И тут она увидела две детские ножки. Над ножками лунный свет заливал неживое лицо девочки из соседнего подъезда. Глаза её были закрыты. Тень от ресниц падала на зеленоватые щеки.

«Вий! – подумала Рая, – оборотень! Нельзя смотреть!.. А туловище где? Нету, что ли?» Рая нагнулась. В темноте разглядела халатик. Он был расстёгнут. На груди девочки лежал какой‐то узелок. Многовековым женским инстинктом женщина поняла – это ребёнок! «Вий ребёнка родила?.. Украла?.. Она мёртвая!» Рая выхватила ребёнка и бросилась бежать. Дальше Рая ничего не помнила.

«Страсть‐то какая! – сказала баба Маша. – Ты, девка, вот што. Водки выпей. Вон, синяя вся. И прикройси. Чай, мужики кругом». Моя мама сняла с себя пальто и накинула на Раины плечи. «Пойдёмте к нам. Вы совсем замёрзли. У нас печка топится» – говорила мама, подталкивая Раечку к нашей двери.

В этот день моя мама на работу не пошла. Она заболела. Заболела и Раечка. Я слышала, как докторша из поликлиники говорила, что у мамы гипертонический криз, а у Раи, возможно, пневмония. И надо делать рентген.

У Раи началась горячка и рентген ей сделали только через восемь дней. Её молодой муж поселился у нас. У него была посменная работа и он уходил, когда появлялся папа. Обе больные были тяжёлыми. У мамы не спадало давление, а Раечка была беременна и пенициллин ей был противопоказан. И чем бы это всё закончилось – не понятно, если бы не наша Дуня‐Дульсинея.

– Не надо, хозяин, в больницу. Помрут они там – молила Дуся. – Отпусти меня в деревню. У мамки нужную траву возьму. Выхожу я их!

И выходила! Привезла она травы шесть мешочков. Варила своё зелье каждый день и давала по часам. Папа привёл в дом гомеопата. Тот долго говорил с Дусей и ещё дольше смотрел в мешочки. Ничего внятного он не сказал, но лечение одобрил и пообещал больных навещать. То ли Дусино лечение было правильным, то ли время взяло своё, но мама и Раечка стали быстро набирать силы. В наш дом вернулась радость. Да ещё и муж у Раечки оказался весёлым человеком. Он рассказывал нам с Дусей смешные истории, страшно выпучив глаза.

Дульсинея пугалась, а я смеялась. Я не была трусливым ребёнком.

В моём присутствии о Милочке не говорили. Но я знала, что на дворовом собрании наш дом решал вопрос, где Милочка будет жить со своим сыном. Не в квартире же у душегубцев!

История Милочки была бы абсолютно банальной, если бы не тот факт, что всё, что произошло с Милочкой, произошло без её согласия.

Милочкина мама, Валентина Константиновна, была дочерью маститого партийного руководителя. Кто была её мать – никто не знал. Да и была ли она? С самого раннего детства Валентина Константиновна помнила только отца. Девочка росла послушной, немного инфантильной, отцу никогда не перечила. Что ей скажут, то и делала. И сложилась бы её жизнь сытно и безоблачно, если бы не случай. Однажды отец пришёл домой раньше обычного часа и услышал, как Валюша поёт. Голос у девочки был необыкновенной силы, глубины и чистоты. И с этого дня началось! Были приглашены преподаватели. Валя стала посещать какую‐то сверх привилегированную музыкальную школу. Далее – ещё интереснее! На всех конкурсах среди малолеток призовые места присуждались ей. Отец не сомневался, что у его дочери впереди прекрасная сценическая карьера. В свои шестнадцать Валя была обыкновенной девочкой: школа, уроки. С папой в гости или на прогулку. Никто за Валей ничего хорошего или плохого не замечал. У Вали был необыкновенный голос. В остальном же девушка была серой посредственностью. Она и певуньей‐то не была. Пела по необходимости, да иногда что‐то новое, что раньше не слышала.

Неожиданно отца Вали пригласили в школу и по тону записки было ясно, что визит его необходим. Валин отец не привык к такого рода обращению, однако в школу явился. Его каменное лицо ничего хорошего не предвещало. Молоденькая классная руководительница молча протянула медицинское заключение. Заключение гласило, что его дочь Валентина беременна. Срок – девятнадцать недель! Дети проходили медосмотр, и Валин беременный живот невозможно было не заметить. Да Валя и не скрывала. Не понимала, что ли, что произошло?!

Ничего не сказав, Валин отец взял заключение, попрощался наклоном головы и ушёл. На следующий день в школу явился его шофёр. Забрал Валины документы и больше никто ничего об этой истории не слышал.

В школу Валя ходила, но в вечернюю и в другом районе. И в музыкальной занятий не прерывала. Ходила Валя в обе эти школы с обручальным кольцом. И встречал её, беременную, законный муж.

Папа – партийный работник, был умным человеком. Он выяснил, кто отец ребёнка. Отцом его будущей внучки оказался очень влиятельный человек. Женатый. Двое детей. Отличный семьянин. Безукоризненный партиец. Раздувать скандал не было смысла. В те времена рождение ребёнка без мужа оборачивалось для женщины мукой. Каждый мог ткнуть пальцем. А что тут говорить о школьной беременности?! Несмываемое пятно! Отец Вали не хотел в своей кристальной биографии никаких пятен. Он пригласил своего шофёра. Полуприказал, полудоговорился с ним и женил деревенского парня на своей дочери. Надо отдать ему должное – свои обещания будущему зятю Валин отец сдержал. А зять, кстати, ничего не имел против. Он был парень смекалистый и понимал, что малограмотному деревенскому мужику в Москве ничего не светит, а при таком тесте он далеко пойдёт! А в случае чего и поднажать на тестя можно. Кто хочет сор из избы выносить?! Валю никто не спрашивал, что она хочет и хочет ли вообще. Валя не сопротивлялась. Она была абсолютно равнодушна к происходящему. Свадьбу сыграли на широкую ногу. Было много нужных и очень нужных гостей. Валя пела. Её чистый, сильный голос придавал всему особенный шарм. Жениху завидовали… Ребёнок родился в июле. В Москве никого из значимых знакомых не было. Лето! Время дач и отпусков!

И опять отец перевёл свою дочь в другую школу. Последний год Валя училась в обыкновенной Московской школе. Кольцо она сняла и ни у кого и в мыслях не было, что эта худенькая, равнодушная ко всему девочка, жена и мать!

Зятя своего тесть очень быстро продвинул по партийной линии. Зятёк оказался ушлым сверх‐ожидания. Его хвалили, в нём нуждались. Тесть диву давался, откуда в этом неотёсанном деревенском парне столько нужной смекалки?! Казалось бы, что ещё? Но тесть был неглуп и понимал, что после его смерти может всё измениться. Он не верил зятю. Ему страшно было не столько за дочь, сколько за внучку. Старик привязался к девочке всей душой. Она отличалась от своей матери как небо от земли. Милочка была пытливым ребёнком. Рано начала читать. Интересовалась всем. От Валентины Милочке достался только необыкновенной красоты голос.

Валентина была равнодушна к своей дочке. Нельзя было понять, что вообще может радовать эту женщину. После смерти деда Милочка почувствовала, что папа ею недоволен. Раньше он никогда не кричал на неё. Он даже замечаний ей не делал. А теперь папа кричал на неё каждый день. Девочка не понимала, чем она обидела папу. Она старалась ему угодить и ей так хотелось, чтобы папа посадил её к себе на колени и покачал, как делал это дедушка. Но дедушки не было, а папа не любил её. Она это поняла и больше к нему не подходила.

А потом папа сказал маме, чтобы она больше не покупала «этой» яблоки и печенье. «И щей хватит», – сказал папа. – Хлеб, вон, дай». И мама перестала покупать. Милочка не жаловалась. Да и кому она могла пожаловаться? Дедушки не было. В школе она училась отлично. Учителя ею были довольны. А кроме успеваемости их ничего не интересовало.

Милочка никогда не была гадким утёнком, а в свои тринадцать лет превратилась в неотразимо прелестную девушку. Девочка не понимала, какая она красавица. Да она и в зеркало на себя не смотрела. Вечно равнодушная мать, с глазами, как перегоревшие лампочки; хам‐отец, непонятно за что ненавидящий ни в чём не повинного ребёнка… Девочка задыхалась в этом царстве теней… Милочка видела, как живут другие дети. Она не завидовала, нет! Милочка знала, что она виновата! Из‐за неё мама несчастна! Она сделала что‐то, за что нельзя простить! Папа не простит! Вот только что?! Что она сделала плохого?!

Бедный ребёнок! Такое испытание и взрослому не под силу! Эта красивая девочка была самым нелюбимым ребёнком в нашем дворе и самым добрым!

Библиотекарша в маминой школе понимала, что Милочкин голос – бриллиант чистой воды. Через своих знакомых она попросила прослушать девочку известного певца. И он согласился!

Говорят же в народе, что дочери часто повторяют судьбу матери. Понять насколько Милочка чиста и наивна – не составляло труда, а уж закоренелый бабник моментально понял, как ему повезло! Мерзавцем оказался этот певец! Милочкина душа на любое доброе слово отзывалась как камертон. А этот взрослый человек с необычным именем Леопольд казался Милочке непререкаемым авторитетом. Он выгодно отличался от её отца. Отец был не отёсан и не образован, а Леопольд блистал знаниями и манерами. По логике вещей Милочка должна была влюбиться в этого павлина, но Милочка не влюбилась. Женщина в ней ещё не проснулась. И его комплименты девочка воспринимала как добрые слова. И она больше не чувствовала себя виноватой!

Леопольд пригласил Милочку в гости. Девочка с радостью согласилась. Взрослый, уважаемый человек пригласил её в гости! Она знала, что у Леопольда есть жена. И Милочке хотелось сделать приятное и ей. У такого замечательного человека не может быть обыкновенная жена!

Милочка первый раз в жизни попросила у матери деньги на цветок. Она хотела объяснить, рассказать маме к кому она идёт в гости, но мать молча дала ей деньги и ушла к себе в комнату.

Если бы! Если бы эта Валентина Константиновна была матерью, а не кукушкой, не случилось бы беды! Не случилось!

Но матери у Милочки не было. И случилось то, что случилось!

В назначенное время она пришла в гости. Леопольда несколько удивили и наглаженный пионерский галстук, и горшочек с цветком. Удивили. Но не остановили! Перед ним стоял восторженный ребёнок. Ре‐бё‐нок! Какую чёрную душу надо иметь, чтобы накинуться на эту девочку?! У Леопольда не было души. Всё, что у него было, это вялый член, который не подлежал восстановлению…

Милочка пришла в себя от холодной воды, которой её поливал Леопольд. Перепуганный насмерть, трясущийся, лязгающий зубами он был жалок. Девочка встала, взяла своё пальтишко и молча направилась к двери. «Ты, ты, ты сама пришла… Ты хотела…» заикался Леопольд. Милочка открыла дверь и стала спускаться по лестнице. Перед ней с грохотом разбился горшочек. Цветок отлетел в сторону. Головка его свесилась со ступеньки. Милочка подняла цветок и спрятала под пальто.

– Я виновата, думала Милочка. Я пришла.

Он же сказал: «ты сама…»

Милочка заболела. Врач из районной поликлиники поставила диагноз ОРВИ под вопросом. Доктор честно сказала, что такого случая она не встречала – высокая температура и никаких признаков заболевания. Мама надела на Милочку шерстяные носки, велела лежать и оставляла одно яблоко и хлеб с маслом. «Больничный» Валентина не взяла. Через неделю температура спала, и Милочка пошла в школу. Свой цветочек Милочка посадила в кадку с фикусом, и он прижился. Приходя из школы Милочка подходила к цветку и просила у него прощение. За что? За то, что она виновата!..

Через полтора месяца девочку стало тошнить. Ей очень хотелось скушать грушу. Жёлтую, с красноватым боком. Но где же её взять? Такие груши приносил ей дедушка. После его смерти она стала забывать их вкус, а сейчас Милочке казалось, что груша лежит где‐то рядом. Она чувствовала её запах, но спросить у мамы не смела. Раз не дают, значит нельзя.

При всей своей наивности Милочка поняла, что живот у неё растет неспроста. Девочка не испугалась. Она не боялась, что её будут ругать, а боялась она другого: узнают и отнимут. Отнимут её ребёнка, и она опять будет одна!

Леопольд был несостоявшимся мужчиной. То ли свинка в детстве, то ли образ жизни сказался, но ни одна из его женщин от него не забеременела. Леопольд семимильными шагами шёл к мужскому бессилию. С женой они разбежались по разным углам и было совершенно непонятно, как Милочка смогла забеременеть…

Сказалось одиночество. Милочкино одиночество! Девочка жила без любви и ласки, и Бог послал ей ребёнка, чтобы рядом была хоть одна живая душа, чтобы пролился свет на её жизнь и ушло в небытие царство теней!

В тот январский вечер Милочку ужинать мать не позвала. Девочка лежала, ей нездоровилось. Забыла, что ли, мать родная про своего ребёнка или уж настолько Валентина была ко всем и всему равнодушна?! Позвал её отец: «Чего лежишь? Иди есть…» Милочке есть не хотелось, но ослушаться она не осмелилась. Встала и чуть переваливаясь пошла к столу. И тут Степан Никанорович увидел Милочкин живот. Тяжело ступая, он подошёл к беззащитному ребёнку, взял за шиворот и вытолкал на холодную лестницу. И опять Милочка не испугалась. Она знала, что она виновата. И раньше была виновата… И сейчас виновата… Девочка улыбнулась. У неё родится маленький и она будет его любить. А он будет любить её! Эта мысль не покидала её последний месяц. Хорошо, что не ругали учителя. Было очень холодно и дети почти не учились. Милочка поверх формы надевала широкую материну кофту. Кофта была старая, бесформенная и никто ничего не заметил.

У каждой из нас есть инстинкт. Инстинкт материнства. Милочка никогда не была на чердаке, но именно на чердак, ближе к тёплой трубе, отправилась несчастная девочка в самый важный момент своей жизни!

Сколько часов она рожала – она вспомнить не могла. Она не кричала от боли, не звала на помощь. Некого звать, а кричать нельзя. Соседи проснутся и скажут, что виновата…

Наш дом не мог успокоиться недели две. Валентину поймала дюжая бабка Василиса и оттаскала за волосы так, что у Валентины распухла шея. Глуховатая баба Маша не ленилась подниматься на третий этаж и плевать на дверь, где проживала «нечистая сила».

Через два месяца исчезла Валентина Константиновна. Поговаривали, что на работе у Степана Никаноровича начались неприятности. Степан был изворотливый мужик. На открытом партийном собрании он бил себя в грудь и рассказывал о своём благородстве: «жена б…, женился он на ней из жалости. Думал, дочь нормальная будет. Хоть и не его кровиночка, а он всю душу ей отдавал. А она что? В подоле! В тринадцать‐то лет принесла!.. А жена у него не в себе. И справка есть». И так он это складно, да с надрывом говорил, что партсобрание если только слеза не прошибла! И действительно. За что его наказывать? Пострадал мужик!

Валентина закончила свои дни в психиатрической больнице, а Степан успешно продвигался по служебной лестнице. Учил молодёжь главному делу – строительству коммунизма. Жениться не женился, но женщин водил к себе часто.

Судьба Милочки решилась чудесным образом.

Зима отвоевалась. Начиналась весна. Мама с Раечкой вышли на улицу. Стояли на солнышке, наслаждались! К маме подошла женщина. Не из нашего дома. Разговор был более чем серьёзный. Женщину звали Елена Аркадьевна. Была она высокого роста, худощава, с гармоничными чертами лица. Её тёмные глаза были умны и спокойны. Елена Аркадьевна пришла объявить родителям Милочки, что девочку и ребёнка она забирает к себе. И ей нужны были свидетели. Моя мама заметила, что просто так Милочку не отдадут. Надо обратиться в суд. Елена Аркадьевна смотрела на маму чуть улыбаясь. «Эти отдадут» – сказала она.

Мама позвала тётю Нюсю Варайкину, фронтовичку Ирину Васильевну и Петра Ивановича – молодого мужчину, вернувшегося с войны без руки и ноги.

Мы все отправились к квартире 13. Видно было, что людям неприятно снова разговаривать и с Валентиной, и с её мужем – пламенным партийцем. У каждого перед глазами стояла одна и та же картина: еле живая девочка и младенец, завёрнутый в детскую кофточку.

Дверь тринадцатая квартира не открывала долго. Наконец на пороге появился Степан.

– Я жена того мерзавца, который изнасиловал Милочку, – представилась Елена Аркадьевна. Я забираю Милочку и ребёнка к себе.

– Да, но Ваш муж… – начал Степан Никанорович.

– У меня больше нет мужа, – отрезала Елена Аркадьевна.

Странная была реакция у Милочкиного отчима.

– Забирай! – Злобно сказал Степан и с силой захлопнул дверь.

– Гад! – коротко бросила Ирина Васильевна.

– Да уж, порядочным не назовёшь! – заметила мама.

– Попался бы ты мне на войне… – тихо, еле слышно сказал Пётр Иванович.

Елена Аркадьевна молчала и улыбалась одними губами. Глаза её полыхали ненавистью.

К чести нашей Вороньей Слободки, я должна сказать, что очень многие были готовы взять Милочку к себе. После войны люди жили бедно и прокормить ещё двоих было не так‐то просто! Но об этом никто не думал. Мои родители тоже хотели взять на воспитание Милочку и крохотного Костика, и папа шутя говорил, что вот Костик‐то нам и покажет, кто в доме хозяин и нашему женскому царству придёт конец!

Плохо было то, что Милочкины родители жили в этом же доме и всё, что случилось, случилось здесь, а не где‐то на другой улице. Опять собрали собрание. Выступила баба Маша. Поклонилась собранию и говорит: «Мужики, Вам решать, но негоже девке с дитём здеся проживать. Степан мужик партейный. Девка ему не родныя. Дитё у ей. Она Степану на што? Изведёть Степан девку, ох, изведёть! Окаянный! Пущай к той бабе идёть. Ить она бездетныя. Заместо детишкоф ей будуть».

На том и порешили.

Больше я Милочку не видела. Из дворовых разговоров знала, что Елена Аркадьевна оказалась прекрасной матерью и детей любила как своих.

Дом жил своей жизнью. Со Степаном Никаноровичем никто не общался. Мужчины руки ему не подавали. Дюжая бабка Василиса не упускала случая преградить Степану дорогу. Она вставала перед ним и кричала на весь двор: «Убивец! Лиходей! Анчихрист! Погоди, придёт твой судный час! Помрёшь ты смертию чёрныю!»

И ведь права оказалась! Во времена перестройки пламенный партиец никому не был нужен. В своё время Степан Никанорович окончил Центральную партийную школу и мог руководить строительством коммунизма. Но коммунизм больше не строили, а строили Храмы и ездили туда замаливать грехи. Пенсию никто никому не платил и на что жил пламенный партиец… кто ж его знает, на что. Степан очень быстро опустился. Из видного мужчины превратился в неряшливого старика, ненавидящего всех и вся. Наши коммуналки стали расселять. Новые жильцы делали невиданные доселе ремонты, жили на широкую ногу, сорили деньгами и не уважали власть. Степан начал воровать. Когда‐то Степан Никанорович был шофёром. Он без труда открывал иномарки и выгребал из них всё! А потом Степан исчез. И опять весь дом взбудоражила тринадцатая квартира.

С утра нагрянула милиция. Послали за понятыми. Вызвались бабка Василиса и её муж – тщедушный мужичонка, который очень уважал свою жену. Дверь открыли. Степан Никанорович лежал на кровати, привязанный за руки и за ноги. Лицо было чёрным. Изо рта свисал синий язык, распухший до страшных размеров. На шее его болтались детские розовые колготки… Не проронив ни слова, не отдав дань покойному, люди стали расходиться. Кто хоронил Степана Никаноровича, я не знаю. Но на девятый и сороковой день дом его не поминал. Не простили Степану Милочку. Нет, не простили!

Жизнь шла своим чередом, но самые лучшие мои годы прошли в старом доме.

Раечкин муж был простым рабочим парнем и была у Николая одна непреодолимая страсть. Он читал запоем всё подряд. И надо отдать ему должное, был начитанным человеком.

В тот несчастливый год мама и Раечка болели долго, и папа решил летом отправить их в Ялтинский санаторий. Николаю же предлагалось жить на частной квартире и опекать женщин. Простой рабочий парень, он и мечтать не мог о Ялте!

Исходя исключительно из чувства глубокой благодарности, Коля объявил папу Богом, спустившимся с Олимпа в одиннадцатую квартиру. Бабушка Маша была глуховата и ей очень нравилось ходить в поликлинику греть уши синей лампой. Колькины вопли вызвали у старухи восхищение:

«Слыхали, девки, Колька‐то из пятой фатеры жану свою уважааить. В лямпу посадил! Ить она на сносях. В лямпе младенчику‐то тепло‐о.

– Чиво сказываишь, девка? Как в лямпу взайтить? Дык через цоклю и взайтить!»

Я сразу догадалась, что баба Маша тоже уникум. Еле дождавшись папиного прихода, за семейным ужином выступила с предложением: взять бабушку Машу к нам жить!

Мой Тимуровский порыв застал маму врасплох. Было видно, что в ней здравый смысл борется с педагогической правильностью. Педагог победил! И с этой минуты папа стал называть обитателей нашей квартиры ансамблем песни и пляски! Баба Маша зимой и летом носила валенки внушительного размера. Ноги она не поднимала, а везла за собой и издали казалось, что старуха плывёт. Возмутилась Дульсинея. Она бухнулась на пол и стала причитать на два голоса. Я была начитанным ребёнком, не лишённым юмора.

– Плач Ярославны! – объявила я. – Опера Князь Игорь», второе действие!

Мама схватилась за голову классическим учительским жестом. Раечка, которая у нас дневала и ночевала, резонно спросила: «Бабка‐то нам на што?»

– Для продолжения рода, – пояснил папа, смеясь. – А то у нас в доме, Раечка, женщин маловато.

Папа! Мой дорогой папа! Он был добрейшим человеком. И если бы я привела в дом взвод старух, он не отказался бы их кормить.

Воодушевлённая папиной поддержкой, я побежала сватать бабу Машу.

– Бабушка, – говорю. Вы уникум. Пойдёмте к нам жить. Папа согласен.

– И‐их! Ды какой мине твой папанька кум? Мой кум Лексей Лексеич. Самостоя‐а‐тельный мужик! При банях состоить. Банщиком. Ты, девчонка, ступай, ступай покеда.

– Да не кум, а уникум, – говорю я.

– Вот и я сказываю, какой мине твой папанька кум? – упирается баба Маша.

Поняв, что бабу Машу мне не переубедить, я пустила в ход хитрость:

– Бабушка, – сказала я, – знаете что?! Приходите к нам ужинать. Моя мама такие вкусные котлетки делает! Сегодня Дуня пирогов напекла. С начинкой.

Старуха призадумалась.

– А учителка возраженииф не имеить?

– Да что Вы, бабушка, – заверещала я. – Мама Вас ждёт и Дульсинея Вас любит!

И обзавелась наша квартира новым спектаклем. Состоял он из трёх действий.

Баба Маша переступала порог нашей квартиры, произносила: «Доброго здоровьичка Вам» и садилась на стул. Мама подходила к старухе и почтительно говорила: «Мария Егоровна, милости прошу к столу». На что баба Маша отвечала: «Спасибочки, я уж здеся посижу». Мама подходила к бабке с другого боку: «Зачем Вы отказываетесь, Мария Егоровна? У нас сегодня рыба жареная. Дуняша пюре картофельное сделала. С маслом. Вкусное. Я к чаю крендельки купила». Баба Маша сопела, но не соглашалась: «Благодарствуйте, хозяйка. Не голодная я. Посижу. Чиво ж ни посидеть, да и к сибе отправлюся». «Мария Егоровна, – говорила мама, – мы Вас уважаем и без ужина не отпустим. Вы уж не откажите в любезности. Покушайте с нами». На пороге появлялась Дульсинея: «Идёте, али как? Простынет всё. Греть не буду!» Следом за Дусей выходил папа и обнимал бабу Машу за плечи. «Пойдём, мать, а то они нас без ужина оставят. Они таки…е!»

Баба Маша быстро шаркала в комнату. Мама смотрела на меня и Раечку строгим взглядом, не позволяющим нам улыбаться. И я научилась смеяться с каменным лицом. К слову, будь сказано, эта наука в жизни мне весьма пригодилась.

Бабушка ела с аппетитом. Мы понимали, что ужины наши для старухи были диковиной. Она знала в жизни только работу, за которую ей платили гроши. И таких харчей у Марии Егоровны никогда не было. Я думаю, она и предположить не могла, что кто‐то может так жить.

Раечка с Колей практически переселились к нам. Но надо отдать должное Николаю, он нахлебником не был. То живую рыбу притащит к ужасу Дульсинеи, то соты с мёдом. А раз принёс живых угрей, сказал Дуне, что это змеи и они будут жить в нашей с ней комнате. Дуся забралась на стол и ни в какую не хотела слезать.

Баба Маша проявила недюжинную смекалку:

«Девка, ты чиво орёшь? Сей секунд спускайси. Страм какой! Мужики в дому, а она спиктаклю играить! Счаст я тибе их в штаны пущу. Слазь, девка!»

Наш ансамбль песни и пляски жил интенсивной жизнью. Скучно не было никому.

У Раечки родился сын Егор Николаевич. Бабушка Маша любила Егорку безграничной старческой любовью. Её муж и два сына погибли в войну. И не было для бабушки никого дороже и роднее этого мальчика. Величала она его Егором Миколаичем и от души баловала. В бабушкином присутствии о Егорке можно было говорить только с восхищением. Баба Маша слушала и её выцветшие глаза наполнялись детской радостью.

Я льстила бабушке без стыда и совести.

– Бабушка, – говорила я, – а Егорка, между прочим, на Вас похож. И Раечка говорит, что похож.

– И‐их девка, чиво сказываишь? Ить он мине ни родный.

– Как, бабушка, не родной? У Раечкиной мамы дедушка был из деревни Отянино. А папа говорил, что у Вас тоже там есть родственники. Может у Вас там общие родственники…

Мама качала головой, но меня не останавливала.

– Как Отянино?! – волновалась баба Маша. – Ить дед мой оттедова. Райка, слышь, матерь твоя из какех происходить?

– Не знаю, бабушка, – отвечала Рая. – Знаю только, что маманин дед прозывался Панкрат.

– И‐их девка! Чиво молчала‐то!? Ить мы родня! Егор Миколаич мине внук, ежели от мамашиного роду исходить.

– Святая ложь, – тихо сказала мама.

С моей лёгкой руки у бабы Маши и Раечки нашлось немало дальних родственников. Не знаю, верила бабушка в мои россказни или ей хотелось верить, но Егорку она считала своим внуком, и Раечка с Николаем её не разуверяли.

Тем временем Дуся наша превратилась в красивую девушку. Мои родители дали ей прекрасное образование. Сбылась мечта деревенской девочки. Она стала певицей!

К Дусе у меня отношение было собственническое. Я переименовала Дульсинею в Дусюнду и ревновала ко всем, даже к маме. Дуся была старше меня на семь лет и ей купили туфли на каблуках.

У моей мамы был отменный вкус и одевала она нас с Дульсинеей очень изящно. Я хорошо помню Дусино пальто. Оно было василькового цвета, в талию и с пелериной. Васильковый цвет делал Дусины глаза ещё синее, а чёрный каракулевый воротничок оттенял белизну лица. Дуся была невысокой, коренастой, но сложена правильно. И пальто в талию ей очень шло. У нас у обеих были густые гладкие волосы. Мама научила мою Дусюнду красиво причёсываться, и Дуся смотрелась элегантно!

У Дульсинеи была шапочка. Её пошили по маминому эскизу на заказ. Называлась шапочка «менингитка». Каракуль плотно облегал Дусину головку. Сзади была прорезь. Гладкий, тяжёлый узел волос делал мою Дусюнду необыкновенно привлекательной. Мне казалось, что моя Дусюнда неотразима. И я была недалека от истины! Мамин вкус выгодно подчеркнул самое хорошее, что дала природа нашей Дульсинее и на неё заглядывались молодые люди.

Мой рассказ подходит к концу. Мне не удалось прожить жизнь рядом с моей Дусей. Она умерла в двадцать девять лет от скоротечного туберкулёза. Болела Дуся всего лишь неделю. Эта подлая болезнь протекала у неё бессимптомно…

Я много раз задавала себе вопрос, почему умерла Евдокия?

Надорвалась в войну! На женских и детских плечах держался тыл. Это они, женщины и дети, отдали свои жизни за Великую Победу.

Пусть будет проклята эта война!

Я так устроена, что все, кого я любила, не покидают меня. И моя Дульсинея‐Дусюнда со мной. Я состарилась, а она молода и красива! Пока был жив старый дом, я приходила в свой двор и слышала Дусин голос. Но дом снесли! И приходить мне больше некуда.

Баба Маша умерла раньше Дуси на пять лет.

Умерла она тихо, никого не побеспокоив…

Раечка родила ещё одного сына – Митеньку и бабушка Маша не спускала «сваво внука» с рук.

Вечером, как обычно, мы все вместе отужинали. Митенька пролил на бабушку молоко, а я разбила чашку. «Не к добру это, девка», пробормотала баба Маша. Её словам никто не придал значения. Была это примета или нет – я не знаю. Мы не верили в приметы. Пришёл Коля, забрал Раечку с детьми домой. Баба Маша всегда ночевала в «своём дому». Мама села проверять тетрадки, а мы с Дусюндой уткнулись в книги. Вечер как вечер. Тишина и покой…

В одиннадцатом часу в дверь позвонили. Открыл папа…

Я не могу объяснить почему, но мы с Дусей поняли, что что‐то случилось. К нам вошла мама. Бледная и неестественно спокойная.

– Девочки, умерла Мария Егоровна. Собирайтесь. Надо проститься…

Стоял стул, на котором сидела баба Маша. Её платок висел на спинке. Эту шаль бабушке подарила мама. Бабушка не брала её домой. Старая женщина накидывала «шальку» на плечи, садясь за стол. Из уважения к хозяевам! Всё было как всегда… А бабушки больше нет… Она умерла! Дуня обняла меня за плечи и прижала к себе…

Мои родители похоронили Марию Егоровну очень достойно.

Эта никому неизвестная женщина возложила на Алтарь Победы мужа и двух сыновей! Она прожила долгую жизнь, не запятнав ни одного дня. Я склоняю голову перед её честью и мужеством!

Сколько их, осиротевших в ту страшную войну, доживали свой век в нищете и болезнях?! Их никто не считал!

Закончилась война и о них забыли!

Забыли о женщинах, заслуживших бессмертие!

Пройдут годы и бумеранг поразит забывчивых. Покарает зло!

Жизнь человеческая состоит из приобретений и потерь. Много и многих потеряла я в своей жизни! Коля в 90‐е увёз семью за кордон и пути наши разошлись. Изменился мой адрес, что‐то изменилось у них. Мы потеряли друг друга из виду… Я состарилась, родителей нет. Но пути Господни, как известно, неисповедимы! На склоне лет из всего нашего старого дома я общаюсь с Милочкой. Свёл нас музыкальный театр им. Станиславского.

Я привела дочку на детский спектакль. Зал был заполнен детьми, их гомоном и родительскими нравоучениями. Рядом с моей Ниночкой сидела девочка. Это была маленькая Милочка. У меня не было сомнений, чья это дочка. Но девочка сидела одна. Не мог же трёхлетний ребёнок явиться в театр один! Я ждала. Рядом с девочкой пустовало место. Пустое бархатное кресло притягивало мой взгляд, как магнит.

Моя малышка уронила программку и требовала её найти. Я пропустила тот момент, когда подошла Милочка. Я подняла глаза и увидела её, стоящей напротив меня. Наши взгляды встретились. Я не знала, как мне вести себя. Я улыбнулась ей. Милочка меня узнала. Спокойно поздоровалась кивком головы и села рядом со своей девочкой.

Милочка была прекрасна! Высокая ростом, с отличной женственной фигурой, она обращала на себя внимание даже детей! Волосы её, когда‐то пепельные, превратились в платиновые. Толстая коса несколько раз обвивала своё основание. Узел оттягивал Милочкину голову и это придавало ей чуть высокомерный вид. Милочкины глаза были какого‐то редкого зелёного цвета. Золотистые крапинки делали их сверкающими. Губы были красивой формы и очень яркие. Косметикой Милочка не пользовалась. Ногти её, не длинные, овальные покрывал бесцветный лак. Скромное, но очень дорогое платье довершало облик. От Милочки невозможно было отвести глаза. Моя маленькая Ниночка задумчиво сказала: «Тётя красивая». И я ещё раз улыбнулась своей давней знакомой.

Милочка позвонила мне недели через две. Говорила обо всём и ни о чём. Вспоминала наше детство, качели на заднем дворе, дворняжку Туську и бузину, под которой мы делали «секретики».

Узнав, что умерла Дуня, Милочка замолчала. «Приходи ко мне», – неожиданно пригласила она.

Мы не стали с Милочкой подругами. Нет! Милочка держала людей на расстоянии. Елена Аркадьевна умерла, оставив Милочке и Костику отличную квартиру. Милочка окончила медицинский институт и работала врачом в городской больнице. Костик вырос. Бог дал Милочке сына, чтобы наполнить её жизнь любовью и светом! У Костика определились способности к языкам. Он окончил факультет иностранных языков и работал переводчиком. Мать он боготворил!

Милочка вышла замуж за своего коллегу. Любила ли она мужа? Вряд ли. Елена Аркадьевна умерла, и Милочка заменила одну любящую душу на другую. Не надо её за это осуждать! Она боялась жить одна. Призраки прошлого не покидали её.

Милочка больше не пела. У них в доме стоял инструмент. Но на нём никто не играл. Пианино служило подставкой для комнатных цветов. Пела Майечка. Пела профессионально. Было понятно, что с ней занимаются. В свои три годика она уже была певицей! Майечкин голос обволакивал бархатом, а её итальянский был безупречен!

Говорят, что цивилизация определяется отношением общества к детям и старикам.

К женщинам! Отношением к женщинам определяется современное общество!

За что мы благодарим женщину?.. За рождение детей? За её хрупкость и красоту? За то, что она всегда должна?

Должна на работе! Должна детям! Должна мужу! Должна…

А что мы должны ей?!

Кто вынес на своих плечах горькое вдовство и сиротство детей? Кто пережил голод и войны и выстоял! Не сломался, не пал духом?! Кто Вас, сильных Мира сего, пожалеет в минуту отчаянья?!

Пройдут века! И Мир вернётся к матриархату.

Женщинам не нужны войны! Им нужен мир и созидание. Женщина не будет стрелять в детей, ибо для неё нет своего и чужого ребёнка! Все дети – дети. И их нельзя убивать!

И воцарится покой!

Будут цвести сады и колоситься хлеба. Мужчины падут ниц перед своей женщиной!

Она! Слабая женщина! Продолжательница рода человеческого!

Она! И только она, достойна Вечной Любви! Да преклонится перед нею МИР!

Нечаянная радость

Было начало лета, а день выдался на редкость неприятный. Хмурый. Без солнца, без дождя. Зато с облаками. И свисали эти облака грязными клочьями до самой земли. День напоминал заброшенный дом, который почему‐то забыли снести. Моё настроение было и того хуже. Какое‐то тускло‐серо‐мягкое, как пыльная вата под выброшенной новогодней ёлкой. И дело вовсе не в погоде.

Я пенсионерка. Мне ли подработкой гнушаться? Пригласила меня одна фирма рассказывать покупателям об их товаре. Да с дорогой душой!

– Позвольте, говорю, с Вашим товаром ознакомиться.

Ознакомилась. Товар хороший, только явно отчуждённый. Как эти люди посмели ко мне обратиться? Второй день в себя прийти не могу. Раскисла. Размякла… Ладно. За чужое бесчестье я не в ответе.

Собралась и пошла на улицу. Зашла в магазин. Купила конфеты. Дорогие. Целую упаковочку. Красивая упаковка, вкусные конфеты, впереди лето… Да всё хорошо! Вслух, наверное, сказала. На меня вопросительно посмотрел молодой мужчина.

– Вот это красавец! – мелькнуло в голове. – Былинный герой какой‐то.

Рядом с ним шли три мальчика. Сыновья, кто же ещё. Веяло от этого мужика покоем и семейным счастьем. Было в нём что‐то глубокое, добротное. Два старших мальчика походили на своего отца до мельчайших подробностей. И только младший был немного другим. Он также, как и старшие, походил на своего родителя. Но глаза его говорили о том, что в его рождении принимал участие ещё один человек.

Огромные, осенённые пушистыми ресницами, эти глазки переливались всеми цветами, как морские камушки под водой. Я таких глаз никогда не видела. Были они доверчиво‐добрые, чуть удивлённые и очень чистые. На щёчках у ребёнка возникали милейшие ямочки, а густые русые волосы сворачивались в упругие кольца. Я не удержалась и спросила: «Ты настоящий? Можно до тебя дотронуться?» Малыш не понял меня. Да это и не мудрено! Но ручку протянул: «На!» – Какое доверие!

– У Вас красивые дети – заметила я. Мужчина чуть улыбнулся. Видно было, что ему по душе мои слова.

– Они на мать похожи. Хозяйка у меня красивая.

И так он сказал это слово «хозяйка», что даже я, чужой человек, поняла: жена была для него хозяйкой его жизни, его души.

– Простите – сказала я. – Я пожилая женщина. У меня есть внуки. Но они далеко. Можно я с Вами пройдусь?

– Пойдёмте, женшина, я разве против.

Слово «женщина» он произносил твёрдо, через букву Ш. Мне и это в нём нравилось. Я потихоньку стала знакомиться:

– А мальчиков как зовут? – спросила я.

– Старший Пётр, средний Николай, а младший Васятка.

– А Вас как зовут?

– Василий – ответил новый знакомый.

– А Вашего отца?

– Тоже Василий.

– Значит, Вы Василий Васильевич?

– Да что Вы, женшина, – застеснялся Василий. Это батя мой Василий Васильевич, а я что. Василий – и всё.

Я проигнорировала его смущение и стала называть по имени‐отчеству, вкладывая в эти два слова своё уважение. Было видно, что ему нравится и как я произношу его имя, и как внимательно слушаю то, что он говорит.

На откровенный разговор нас натолкнул Васятка. Он вдруг сказал: «А мамка си валила. С мя…сый…» И пока малыш произносил своё протяжное «мя…сый…», глазки его светились таким удовольствием, такой детской радостью ожидания повторной «мя…сы…», что я не выдержала, подошла и поцеловала мальчика в локон на самой‐самой маковке. Головка его пахла шампунем и каким‐то очень вкусным пирожным из моего детства. Вот тут‐то я и вспомнила про конфеты. Суетливо вытащила пакетик из сумки и спрашиваю у Василия‐старшего: «Можно детям? Я их купила, когда Вас встретила… Я из магазина выходила…»

Василий Васильевич почему‐то расстроился.

– Вот все Вы, женшины, одинаковые. Маманя моя тоже им конфеты покупает.

Я удивлённо смотрела.

– Почему нельзя?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.