Елена Широкова
Я вас нашла

Предисловие.

Родилась в Ленинграде. Из семьи военнослужащих. Проживает в Москве. Психолог, педагог. Член Российского союза писателей. Автор 13 книг. В творчестве представляет реальное видение самых разных жизненных ситуаций в жанрах: рассказы, повести, романы, в т.ч. фантастика и детективы. Трижды награждена Императорским Домом Романовых Звездой «Наследие» 3 степени, Президиумом РСП – медалью И. Бунина, М. Цветаевой и др. Порыв к творческому отражению сложных картин реальности, автор определяет словами современного физика – теоретика Степана Дуплия – «Без критической массы страдания реакция творчества не стартует». В интернете создан Литературный сайт Елены Широковой https://e-shirokova.ru/, на котором автор реализует проект – развитие интеллекта детей с 2 лет, а для детей школьного возраста, на примере своих рассказов, посвященных ВОВ ведет рубрику «Преемственность поколений».

Долгая дорога.

Анна – еле двигала ногами! – Сумка, чемодан, тяжелая Лена, волнение и страхи, конвоир с автоматом, неопределенность – все это истощило ее силы.

Хальт! – послышалась команда.

На обочине тракта стояла полевая кухня. У немцев наступило время ужина.

Зетцен зих! – немецкие солдаты жестами показывают, что нужно сесть на землю и одновременно снимают с пояса свои котелки.

Но людям и не нужно что-то показывать и объяснять, а уж тем более повторять дважды; у них и без того от усталости подкашивались ноги. Пленные валились на вытоптанную землю и, невзирая на стоявший вокруг шум и грохот, впадали в полуобморочное состояние, похожее на сон.

Солнце уже село, когда люди стали приходить в себя, поднимали головы и глазами искали своих близких, знакомых, вещи. У многих на глазах – слезы.

Анна осмотрелась. Движение на дороге оставалось интенсивным, а вот конвоиры заметно устали; их разморило от жаркого дня, монотонности движения, сытного ужина. Они сидели или лежали на траве поодаль от пленных по двое, по трое, положив рядом автоматы.

Недалеко от дороги – неубранное картофельное поле… Густая листва ивняка в низинах равнины свидетельствовала о присутствии воды…

Битте, тринквассер, файер ан махен! Вода, пить, развести костер, – пыталась Анна с помощью немецких слов и жестами довести до сознания конвоира необходимые потребности измученных людей.

Немцы вначале никак не реагировали. Но после настойчивых объяснений наконец поняли, что пленные хотят пить, просят набрать в поле картошки, развести костры… и великодушно согласились.

Я, я… вассер… дас лихт… лагер файер… картоф- фелн… Киндер, аусштеен!

Немцы разрешили детям выйти из колонны и набрать в поле картошки. А чтобы они не терялись из виду, конвоиры жестами обозначили коридор, за пределы которого выходить запрещалось и периодически простреливали это пространство из автоматов.

Коля и Миша в темноте ползали по полю вместе с другими ребятами. Они не знали, как надо искать картошку, а страх и сумерки мешали им видеть в земле даже ту мелочь, что оставляли дети постарше.

Когда дети вернулись с поля с оттопыренными карманами и узелками с картошкой, охрана позволила принести из ручья воды и разжечь костры. В дело пошли сухая трава, сучья, трухлявые пни, ботва.

Женщины осмелели. Чтобы самим выйти на поле и набрать картошки, они стали отдавать конвоирам то, что было у них в сумках и чемоданах. Немцы уже не казались неприступными. Ценные вещи делали их добрее и сговорчивее.

Вдоль дороги на сотни метров горели костры. Женщины зарывали в горячую золу клубни картофеля, а через некоторое время доставали, почерневший, с надтреснутой кожицей, клубень ароматный от выступившего на поверхность крахмала, очищали от превратившейся в уголь кожуры и кормили им детей.

Сытые немцы, первоначально не проявляющие интереса к хлопотам у костра, неожиданно изменили свое поведение. Печеный хрустящий картофель издавал божественный аромат…

О-о-о! Дер картоффелн… гебакен, – водили носом оккупанты. – Гут!

По запаху они оценили всю прелесть приготовленного лакомства и потребовали свою долю.

Когда охрана насытилась, картошки почти не осталось и женщины, уже не опасаясь, снова попросились в поле набрать клубней.

Анна долго глядела на огонь. Напряжение спало, но тяжелые мысли не уходили. Она привыкла считать себя ответственной за все, что происходит на родном заводе, в родительском доме… Но как быть сейчас?

Золовка и дети уснули. Анна прилегла рядом и стала смотреть в звездное небо. Из головы не выходила гибель свекрови, отсутствие известий от мужа, не оправившегося после ранения на финском фронте и ушедшего в действующую армию прямо из госпиталя, собственная беспомощность, маленькие дети, которых она обязана уберечь… Только на рассвете она забылась тяжелым сном.

Утром, когда полевая кухня накормила конвой, колонну подняли. Пленным не давали пищи. Они ели вечером и только то, что росло на полях.

С каждым днем пути сумки и чемоданы пленников худели и легчали. Все более или менее ценное перекочевало в ранцы конвоиров. Одежда у людей поизносилась, а обувь развалилась. У Анны не осталось ничего, кроме маленьких детей, ножки которых были обернуты тряпками.

Лена сильно изменилась: вытянулась, похудела, перестала капризничать и плакать, задавать вопросы. В ее маленькой головке кружились одни и те же образы: бабушка, лежащая на дорожке сада, опрокинутое ведро в луже молока, чужие люди у калитки дома, злые окрики…

Неведомо как в детском сознании возникло понимание того, что она больше не увидит бабушку, не протянет Марте соленую корочку хлеба, не спрячется от брата под широким листом лопуха, а ласковый Рекс не дотронется до нее теплым язычком и не потянет домой закрай платьица… И оттого ее глаза были печальны, а губы сжаты.

Ленинградцы плохо представляли, куда их ведут. Колонна отклонилась в сторону от проезжего тракта, но было ясно, что они находятся в глубоком тылу у немцев.

Населенные пункты, которые они проходили, были безжизненны, а дома почти полностью разрушены. Жители, не успевшие эвакуироваться, прятались от немцев, и только эстонцы, которых выдавала речь и которые встречались все чаще, вели себя спокойно. Это наводило на мысль, что пленных гонят в Германию спрямленным путем и переход государственной границы произойдет где-то в районе Эстонии.

Однажды колонну остановили немецкие офицеры в черной форме. На ломаном русском задали вопрос:

– Кто есть коммунист, выходить!

Пленные молчали. Нюра цепко держала Анну за локоть.

Не получив ответа, люди в черном сели в мотоциклетки и укатили в сторону следующей колонны. Глубокой ночью Анна зарыла в землю партийный билет, профсоюзную книжку и паспорт. Теперь она была просто Захарова Анна из Красного села. Ее малолетние дети в списках пленных гражданского населения не числились. Их выживание в плену определяли только время и случай.

Погода стояла на редкость теплая, но к концу сентября участились дожди. Однажды темные облака закрыли небо, и яростный ветер стал трепать обмотки на теле исхудавших пленников. Окрестности наполнились протяжным громыханием. Белые зигзаги с треском раскалывали небо на куски и стремительно исчезали, пригибая испуганных людей к земле.

Шнель! Шнель! Комм ин Наус! – кричал конвой, указывая в сторону поселения, освещаемого вспышками молний.

Анна подхватила дочь на руки и из последних сил устремилась к ближайшей постройке. Коля, спотыкаясь, бежал за ней.

Мокрые, грязные, продрогшие и голодные люди ввалились в полуразрушенное помещение и опустились на пол.

В доме все перевернуто. Чувствовалось, что хозяева покидали его в большой спешке. Посредине комнаты – старое кресло-качалка из соломы. На спинке – выцветший, шерстяной плед в желто-коричневую клетку.

Анна опустила дочь на кресло и накрыла дрожащее тельце пледом.

Изношенному шерстяному платку было предназначено согревать девочку долгие дни лагерной жизни.

Переправа.

Астра спала плохо. Можно сказать, что почти – не спала. Ей снились страшные картины, в которых преобладал рев, летающих самолетов. И еще – женщина с белокурыми волосами – похожая на нее…

Перейди дорогу и открой дверь, – наставляла она. – Твоя судьба там! Она зовет тебя…

По пути в Консерваторию, Астра вспомнила эти слова, застрявшие в ее головке. Увидев напротив название: – «Медицинское училище» – перешла дорогу и открыла дверь.

Навстречу ей устремилась женщина в белом халате. – Вы на курсы? И не дожидаясь ответа, потащила Астру, в аудиторию, где несколько людей в белых халатах обучали девушек искусству первой помощи раненым «воинам».

Кто-то накинул на плечи Астры халат и подвел к столу с медицинскими инструментами…

Постепенно она поняла, чего от нее хотят и стала внимательно слушать объяснения медицинского персонала. В конце рабочего дня – ее записали в журнал и велели не пропускать занятия. Помня наказ женщины из сна, Астра не сопротивлялась.

Месяц занятий на медицинских курсах пролетел, как один день и закончился приемом экзамена, с выдачей удостоверения на пригодность работать медицинской сестрой. Усталая, от неожиданного вмешательства в ее судьбу новых обстоятельств, девочка пришла в общежитие консерватории, и, как была в одежде – рухнула на постель.

Утром ее разбудил звонок вахтерши: – Вам письмо. Спускайтесь, заберите…

Астра ждала весточку от Романа и обрадовалась. Но письмо было от Иосифа. Он писал, что в Детский Дом – приходил мужчина и разыскивал ее, как свою дочь. Информацию ему дали цыганки.

Это же мой отец… У меня – есть отец! – обрадовалась Астра. Я – не одинока!

Недолго думая, собрала маленький рюкзачок и поехала на вокзал. Она совсем не обратила внимание на то, что в Одессу было мало пассажиров.

Это даже хорошо, – подумала она. – Никто не помешает мне быть наедине со своими мыслями. Все что она делала во время длинной дороги, так это – отсыпалась, «разговаривала» с Романом и заносила в нотную тетрадь новые мысли.

С поезда – сразу же направилась в Детский дом. Но там, ничего нового, кроме того, что было в письме – ей не сказали. – Да, и не до разговоров было. К Одессе подошли немцы и детское учреждение подлежало эвакуации. Весь обслуживающий персонал этим занимался и было не до посетителей. Но увидев расстроенное лицо девушки, смягчились, порылись в кипах бумаг – и дали сведения, которые ее отец оставил о себе. И даже название станицы, где живут его родители, – ее дедушка и бабушка!

Какая у меня оказывается «большая» семья – внутренне ликовала Астра. – Может, прямо сейчас – проехать в Запорожье и познакомиться с ними… Возможно, и отец там?

Под влиянием эмоций, она совсем забыла, что в городе объявлено военное положение! И только выйдя из Детского Дома обратила внимание, что жители Одессы – в спешке покидают город!

Она растерялась. Все было так неожиданно… – Иосиф! – вспомнила девушка – Сейчас, это – самое главное! И пошла к нему.

Одинокий старик, увидев свою ученицу, оказался на грани нервного срыва:

– Как ты могла приехать сюда в такое время!

– Но я не знала, что к Одессе подошли немцы! – Когда выезжала сюда, никаких объявлений о войне не было…

– Ай-яй-яй! – Какая ты, не внимательная… Иосиф не знал, что делать. – Как я смогу, таки, отправить тебя назад!

– Мы будем выбираться из города вместе, – твердо сказала Астра. – Вы едите со мной в Питер… Берите документы и только самое необходимое.

Учитель обнял скрипку: – Вот – все мои вещи!

– Тогда немного еды, – сказала ученица, и положила в свой рюкзачок остатки хлеба в доме и бутылочку воды. – Идемте на вокзал!

В городе творилась невообразимая паника. Вокзал не работал. Вернее, он работал, но занимался эвакуацией ценного оборудования и раненых солдат, которых было очень много.

Узнав, что военные наладили понтонную переправу через Днестр для отхода войск, гражданское население – ринулось туда. Туда же – повернули и Астра с Иосифом.

В районе переправы было много беженцев, а мост для них был закрыт, пока идет переброска воинских подразделений. Люди сидели на своих узлах и ждали. Астра с Иосифом последовали их примеру.

В небе хищно кружили немецкие самолеты – разведчики. На смену разведывательной авиации прилетели бомбардировщики и стали сбрасывать свой смертоносный груз на все, что двигалось!

Люди – в ужасе, кто где был – падали ниц и не шевелились… А когда, последний солдат перешел мост, беженцы вступили на него и побежали на другую сторону Днестра.

Рядом Астрой и Иосифом оказалась маленькая черноглазая еврейка, с тремя детьми и двумя большими сумками. Все девочки. Старшие-двойняшки лет по семь, а последняя – совсем кроха – года полтора. На ней был маленький резиновый поплавок.

Отправляясь на переправу, женщина позаботилась о безопасности малышки.

Мама у всех просила помощи, но все были заняты собой и ее не слышали.

Тогда, она – избрала объектом своих просьб Астру: – Дорогая, помоги!

Та не смогла отказать. Одной рукой поддерживала ослабевшего учителя, а второй – помогала настойчивой женщине: – несла либо ее ребенка, либо ее сумку…

– А почему вы одна? – спросила она у женщины.

– Муж – военный строитель. В его ведении мосты.

– Ему от них не оторваться.

– Особенно сейчас…

– Возможно, и у меня будет такая же участь, – подумала Астра. – Роман тоже не сможет оторваться от своей Ласточки…

А к переправе – снова летела тяжелая авиация немцев. Люди пригибали головы, но упорно двигались вперед, пока сверху не посыпались бомбы. Взрывной волной женщин отбросило друг от друга. Астра успела удержать только Иосифа, и не обращая внимания, на рвущиеся снаряды и людей, лежащих на мосту, она устремилась вперед и тащила его за собой. Уже оказавшись на другом берегу Днестра – увидела, что ее спутник задыхается… Из его горла текла кровь…

Усадив учителя на землю, стала его осматривать… Он был ранен в грудь!

– И как только Иосиф сумел выдержать ее темп на переправе! – ужаснулась Астра.

Она уложила его на спину и достала из рюкзачка полотенце, чтобы подложить под рану… – Оставь меня! Ведь, я – умираю, – прошептал старик.

Астра заплакала. – Она понимала, что Иосиф говорит правду. Собрав последние силы – потянула его под защиту прибрежных кустов… – Дорогая, не надо… Уходи сама, пожалуйста…

Астра хотела дать учителю воды, обмыть его лицо, но он был уже мертв.

Она беспомощно оглядывалась по сторонам. Иосифа надо бы похоронить! – Но как это сделать? В ее рюкзачке только маленький ножичек.

Она подошла к старой сосне и попробовала сделать углубление между выступающими корнями… Но куда уж ей, с ее-то музыкальными руками!

Ухватив учителя за плечи Астре, все же удалось подтащить его тщедушное тело к сосне… Положила на лицо салфетку, наломала зеленых веток и прикрыла тело:

– Прости меня! Я даже не смогла придать тебя земле…

Оглянулась на мост. Но и его – уже не было. По во- де плавали одни обломки и тела людей… Кто-то из них, судорожно барахтаясь в воде, из последних сил, стремился к берегу…

Среди них Астра увидела знакомый поплавок, который держал на воде безжизненное тело маленькой девочки.

Где мой папа?

Лето 1944 года близится к концу. Погода стоит на редкость безветренная; ровно пригревает солнце.

Озерный край, так местные жители называли территорию в районе Гдова и границы с Эстонией, полностью освобожден от немцев.

Мимо поселка, растянувшегося одиночными полуразрушенными домами более чем на километр, непрерывно, днем и ночью в сторону западной границы движутся воинские части.

Поселок, именуемый Ямм, – бывший железнодорожный узел. Его название на редкость точно совпадает с бугристым рельефом местности, где пологие спуски плавно переходят в такой же затяжной подъем.

Дорога наезжена гусеницами тяжелых машин и утоптана тысячами кирзовых сапог. Солдаты в выцветших от солнца и пота гимнастерках выглядят усталыми. У каждого за спиной автомат, вещмешок и шинельный скат от плеча до бедра; на ремне – фляжка с запасом воды. На обочине дороги, на срезе трухлявого пня сидит девочка. Ее лицо в конопушках. Редкие светлые волосы растрепаны. Платье рубашечного покроя из серой мешковины сливается с цветом бурой от пыли травы. Ноги босы.

Девочка щурится от яркого солнца, но с обочины не уходит; отсюда, с горки она видит все, что происходит на дороге, каждый ряд пеших солдат, каждое лицо…

А глаза – что? Глаза потерпят. Она сделает щелки, и солнышко не помешает ей увидеть среди идущих ее папу. Он где-то здесь, но который?

Среди множества лиц узнать родное очень трудно, но если сидеть на виду у колонны, то папа сам узнает и окликнет ее:

– Леночка! Дочка!..

Девочка внимательно всматривается в одну живую, ровно движущуюся ленту. Все лица похожи и кажутся ей знакомы: светлые волосы, добрые, с прищуром глаза… Какой из них ее папа?

Лена сидит давно – и это тревожит:

Почему до сих пор ее никто не окликнул? Может, папа ее забыл, ведь она стала другой; она выросла и ее трудно узнать…

Полная решимости, Лена поднимается с пенька и делает несколько шагов в направлении колонны. Крайний в шеренге, поймав вопросительный взгляд ребенка, выходит из своего ряда и наклоняется к девочке.

– Дяденька, – обращается та к солдату, – вы не видели моего папу?

В четком ритме множества идущих людей слова девочки теряются…

И все же ее услышали! Она это чувствует, потому что навстречу ей устремились десятки понимающих глаз…

– Я папу жду. Вы его не видели?

Последние слова даются с трудом, почти шепотом.

Девочка с надеждой смотрит на солдата.

– Нет, не видел. Но ты жди. Папа обязательно придет! Солдат быстро скидывает вещмешок, достает оттуда мятный пряник и вкладывает его в ладонь девочки, а сам бежит догонять свой ряд.

Лена в растерянности опускает глаза, отступает назад и снова садится на пенек.

Она будет ждать…

Солнце подошло к закату, а солдаты все идут и идут. Девочка снова поднимается и подходит к колонне:

– Дяди, вы не знаете, где мой папа?

Она видит участливые лица, ласковые глаза, проникающий взгляд и по движению головы и губ угадывает ответ:

– Нет, не видели.

– Передайте моему папе, я жду его. Я приду сюда завтра.

Уже в сумерки Лена переходит небольшой овраг, заросший мелким березняком, и пробирается среди развороченного остова бывшего железнодорожного вокзала к одиноко стоящей на пригорке веранде с высоким, призрачно-воздушным, покосившимся крыльцом и зияющими пустотой окнами.

Одному Богу известно, как уцелела эта веранда от бомбежек. Выпадающая из петель дверь, не переставая, ведет свой жалобный плач.

На веранде стоят железная кровать и ящик. Анну и двух ее маленьких детей привели сюда местные жители, сами вот уже несколько лет обитающие в землянках.

– Поживи здесь пока тепло, а к зиме отроем тебе землянку, – пообещали они.

Лена тихонько поднялась на скрипучее крыльцо и снова бросила взгляд в сторону дороги, которая продолжала натужно гудеть. Только теперь она разжала кулачок и увидела на ладошке пряник. От тепла ладони обливка пряника размякла, потрескалась и превратилась в крошку. Но приятный запах мяты и хлеба остался. Этот пряник они съедят вместе с братом.

На веранде тихо. На ящике горка голубики и кружка с травяным чаем. Быстро расправившись с едой, Лена подходит к кровати.

– Ты где пропадаешь? – устало спрашивает Анна.

– Я не пропадаю. Я встречаю папу!

Анна в смятении. Она гладит худенькие плечи дочери и шепчет:

– Папа сейчас очень далеко…

Как еще она может объяснить ребенку, что папы больше нет?

Анна получила похоронку в военкомате, когда после снятия блокады переправляла сирот, вывезенных из концлагеря, в один из детских домов Ленинграда. Но сказать детям, что отец погиб, так и не решилась.

Лена делает вид, что уснула, но на самом деле это не так. Звуки, долетающие с дороги в разбитый дом, не дают ей покоя: а вдруг, пока она спит, папа пройдет мимо!

Девочка прислушивается к дыханию матери и осторожно слезает с кровати.

Она выходит на крыльцо и всматривается в сторону натужно гудящей дороги; прослушивает ее звуки. Подняв руки вверх и в стороны, девочка пытается отодвинуть ночь и увидеть загорающийся вдали рассвет, а за ним – нечто очень близкое и родное.

Москва, 21 декабря 2018 г.

В рокоте волн.

Памяти субмарины «Курск»

На палубе крейсера Адмирал Нахимов приспущен флаг. У матросов и офицеров сняты головные уборы. Экипаж минутой молчания провожает в последний путь боевых товарищей с подлодки Курск. На воды Баренцева моря ложится траурный венок. Скорбит флот. Безутешны родные и близкие. С ними скорбит вся страна.

На свободном пирсе, продуваемом ветром, одиноко стоит женщина в черном платке и непрерывно смотрит на вспенившиеся волны. Не придерживаясь ритуала прощания, она опускается на колени и кидает в пучину слова:

Море! Я пришла к тебе с просьбой стихию унять и позволить увидеть сына. Умоляю… яви состраданье! Позволь попрощаться!

Слова прерывает грохот обрушивающейся на причал волны. Мощная, она достигает берега и с шумом отступает. А навстречу неторопливо идет следующая, не менее грозная. Возможно, это предтеча большого шторма. Но у матери другие ощущения. В рокоте волн она улавливает тяжелый вздох. Он распадается на необычные шорохи и звуки и входит в ее сознание яркими вспышками говорящих образов:

Свет… Небо… За толщей воды я вижу вершину сопки… И тебя, милая мама…

Женщина разгибает спину и наклоняется в сторону моря чтобы лучше расслышать обрывки долетевших слов. Да! Это голос Алешеньки! Ее сына, дорогого мальчика. Он как бальзам на израненную душу. Море услышало ее просьбу. Оно отвечает…

О, эти грозные волны! С шумом и брызгами они разбиваются о причал. Начало ее скорби, ее седины, грустной песни, взятой из тетради стихов сына. В порыве благодарности, она рассказывает их отрывки Владыке морей: «Мальчишки мечтают о море. О его назначенье в судьбе. Повзрослев, уходят в походы, оставляя сердца трепетать на волне».

Но чу! Стон повторяется. А разум уже переводит его звуки в понятные только ей одной слова. О, как рвется к небу душа! Пока мы здесь, на глубине и давит грудь вода, душа в плену. Ей нет покоя! Как разорвать железный саркофаг и всплыть наверх, в высокую волну? Увидеть свет. Наполненные жизнью берега. Тебе родная… Взглянуть, дотронуться до милого лица…

Женщина подносит к лицу платок. У нее нет сил открыть опухшие от слез глаза и улыбнуться сыну, присутствие которого она чувствует рядом с собой. Может держать его за руки, шептать ему ласковые слова… Но вдруг он ее не слышит! – Женщина в смятении…

Неожиданно из глубины ее сознания возникает голос сына. На высокой ноте он обращает к стихии слова: «Море! На жестокость твою моряки не роптали. Без страха сливались с волной на ветру. Ее седину на себя примеряли, но стойко держали по курсу корму…»

От напряжения, голос упал до шепота. Но мать находит в себе силы продолжить монолог и выражает Мо- рю горький упрек: «Сколько чистых людей тебе сердце отдало. Зачем ты их взял? И какой в этом смысл?..»

В ответ она слышит мощный рокот приближающегося шторма и пугающие слова:

«Стихия, техника, походы. Мальчишки быстро свыкаются с этим. Им становится мало утюжить просторы мои. Нужен подвиг. Признание… слава. Я вынуждаю его совершить. Иногда это требует жертв…»

Волна отпрянула назад и уже издалека послала утешение: «Береги свое сердце. В нем память о сыне. Несмотря ни на что, он остался с тобой».

Женщина машинально кивнула. Какая же мать будет думать иначе? Алеша с детства грезил морем. С радостью пошел служить на флот. Без сожаления оставил дом, друзей, юношеские увлечения. Ее заботам предпочел стихию… – С воспоминаниями, она все больше уходит в себя и только вздрагивающие плечи передают глубину ее страданий.

На ладонях матери еще не высохла соленая влага, а волна у причала уже обронила слова Владыки морей:

«Утрата бесценна. В том правда твоя. А заботу о сыне я с тобой разделил и отныне беру на себя».

Внимая ответу, женщина все больше сгибалась в отчаянии. Ее фигурка на берегу казалась маленьким мокрым комочком. Поднять голову ее заставил голос сына:

– Мама! Мне горько заставлять тебя страдать. Судьба ли то, случайность – я не знаю. Но только верь – твой сын не собирался умирать. Прости…

У матери сомненье. Неужели она сама невольно повлияла на выбор сыном моря? Не отвлекла, не помешала. Не направляла интересы в иное русло…

– Мама! – К причалу летели слова: – Не кори понапрасну себя. Не держи эти адские мысли. Не стесняйся и в голос поплачь. У слезы, как у моря достаточно соли, чтоб следы от обиды и горечи снять…

Сердце матери бьется тревожно и гулко. Шторм все ближе и явственней стон. Но покинуть причал нету мочи. Здесь Алешенька – ее сын! В том крепит ее веру ветер до боли знакомым голосом: «Иногда непокорно дерзко из гнезда вылетают птенцы. От восторга – в свободном полете – забывается чувство вины. Мама. Милая мама! Я шагнул в Океан не случайно. Стихия и мужество – по жизни идут рядом. Океан – моя судьба!»

У женщины подкосились ноги. Не замечая грозного наката волны, она медленно сливалась с холодным бетоном. Губы беззвучно шептали: «Море! Зачем обездолило…»

Плеча коснулась рука. Рядом стоял матрос. Отдавая честь, он сказал:

– Мне поручили доставить вас в гостиницу. Прошу пройти к машине.

– Не ждите меня здесь. Я приду сама.

– Уже поздно. Идемте – настойчиво повторил матрос.

– Вы мешаете мне говорить с сыном, – мягко возразила женщина. – Слышите голос? – На ее лице отразилось чрезвычайное волнение. Она развела руки в стороны. – Это его голос! Голос Алешеньки… Слышите? Он зовет: «Мама!» – Женщина счастливо улыбается. А вокруг, исторгая грозные звуки, море рвет в клочья пену и бросает на стоящих мириады брызг.

– Вот, снова, – восторженно восклицает она. – Слышите? Алеша говорит со мной: «Милая, мама. Ты не стой на ветру. Не томись…» – О, какой усталый и грустный у сына голос!

– Мама! Судный день –это день только мой! Я тебе расскажу, почему остаюсь. Почему не вернусь домой… Женщина подняла плечи и ищет взглядом того, кто с ней говорит, и ей даже кажется, что она видит в бегущей волне очертания фигуры.

Мне почти удалось. Осторожно, в сознании, я поднимался из морской глубины на свет. Вдруг неожиданно все изменилось. Свет исчез, а мозг заполнили другие образы и мысли. Я увидел игру волны и ветра. Опасную и жестокую! У них в ловушке субмарина. Ветер сбивает волну; раскачивает стальную капсулу подлодки. Она послушна и легка. Она без сил. Но все ж на страже. В ее отсеках бесценный груз – сыны России. Шторм лижет корпус корабля и шепчет: – Ты мое дитя… Пучина тянет лодку вниз. Волна препятствует и вверх ее толкает. И так игриво вопрошает: «Зачем тебе, дитя, свобода? Она ничто в сравнении с сокровищем морей. Бери, владей!» – И покрывает серебром и белой пеной умывает. Ее заботой перегружен разум. И я уже во власти грез и мудрой силы Океана. Поэтому, – не жди меня.

– Алешенька! Ты обещал вернуться!!

– Прости. Вернуться не смогу. Мы погружаемся во тьму… Прощай!

Словно маска лицо, но живые глаза матери продолжают следить за подлодкой в пучине. Она слышит на пирсе наказ своего первенца: «Всем влюбленным в морскую стихию: Собираясь в поход, мысль о доме держите под сердцем. Берегите мальчишки своих матерей…»

Женщина переносит внимание на руки. Ей кажется, что слова сына упали на ее ладони и греют их своей любовью.

Новая волна высокой стеной шла к берегу, а мать неистово продолжала умолять грозные силы: – Успокойся стихия. Прояви благородство. Отдай сына! Я – останусь с тобой. Я готова на эту замену. На эти слова волна, накрыла ее фигурку саваном из белой пены. Ка- кую-то долю секунду ей показалось, что она даже слышит слабый голос Алеши.

Не уходи, – рвется из груди последний крик. – Я уже здесь, рядом! – Ветер подхватывает ее слова и возвращает их назад. Но она уже никогда не узнает об этом. Ее взгляд затерялся в лабиринте волн, а фигурка медленно опускается на дно вместе с подлодкой.

Море! Чего тебе не хватало, что ты выбрал новую жертву – мать.

Москва, 11 августа 2018 г.

Похоронка.

Давно письмо в руках. Но вскрыть – нет смелости…

– О Боже, дай мне сил! – молила мать.

– Звала, – спросила грубо темная Фигура.

– Да, – кивнула женщина. Хочу узнать, что с сыном Сашей?

– Тогда читай!

Письмо надорвано. В нем – «Похоронка»!.. – Маленький листок – и слова: – Ваш сын погиб…

Очнулась на полу! Увидела печати на конверте… – В голове навязчиво крутился вопрос – кто выбрал ее сына жертвой?!…

…Который день не сводит взгляд с тропинки к дому. Там кружат тени судеб…

Вот в нарядном платье бежит ее Весна, несет цветы любимый и делает сын первые шаги. – Воспоминания уводят в прошлое…

Они идут за хлебом, в магазин. Сын цепко держится за ее платье. Сопит.

Своими ножками осилил путь до прилавка.

О прянике – не вспомнил. – Уткнувшись щечкой в кулачек, не сводит глаз с обложки новой книги…

Скрипит Колодезный журавль. Он – участник игры мужчин с водой – студеной! Ему, как и ей – знакомы восторженные крики – УХ! …АЙ! БР-ррр!

Мать слышит, как Эхо множит веселье. «Видит» радость на лицах и капли серебра на загорелой коже…

– Саша, – зовет она – иди пить чай! – Я испекла пирог.

– А можно – я приду с друзьями?

– Конечно. – Она безотказна…

Раздвинут стол и самовар пыхтит… За чаем с пирогами собралась вся улица.

В ее доме праздник!

Седая женщина подходит к образу…

– По (ш) то не уберег… Мое – безгрешное дитя – всецело зависело от божьей воли.

Мой мальчик, в сущности, еще не жил… – Теперь всегда, до самого конца, мне – быть одной. Такая жизнь мне не нужна!

Москва, 11 августа 2018 г.

Жизнь заново.

1944 год. Западный фронт. Наши войска гнали немцев назад, в Германию, а следом медики развертывали прифронтовые госпитали.

В одном из них, на железной койке, забинтованный с головы до ног, лежал молодой боец. Он был без сознания. Врачи ставили ему тяжелую контузию.

Оленька – медицинская сестра, нянечка и уборщица в одном лице, старательно работала тряпкой в бараке, приспособленном для госпиталя. Опуская тряпку в ведро, она каждый раз обводила глазами раненых солдат: – Не нужна ли кому ее помощь?

В очередной раз, оглядывая подопечных, она заметила внимательный взгляд, устремленный на нее из одинокого глаза, едва заметного за слоем бинтов. Оля оставила в покое тряпку, окунула руки в ведре с чистой водой, которое всегда, на случай, ставила рядом, и подошла к забинтованной мумии.

– Я – Оля. Как зовут тебя, – и она наклонилась поближе к забинтованной голове.

– Ва-си …, – послышалось сопение…

Вася, значит, – повторила Оленька, принявшая сообщение на подсознательном уровне. – Тебе что-нибудь нужно? – Раненый молчал.

Оля взяла солдата за руку: – Если тебе, что нужно, пожми мою руку, а я буду называть желания: Пить…, туалет…, врача…. – перечисляла она.

Солдат молчал, не спуская с нее взгляда. Оля забеспокоилась и пошла искать врача.

– Очнулся – это хорошо, сказал Степан Егорович – главный врач по госпиталю. – Сейчас постараемся его посадить, обработать раны и сделать новую перевязку.

Оля засуетилась, но врач строго сказал: – Иди, миленькая в другую палату. Тебе этого видеть не надо.

Девушка забрала ведра, подтерла лужи и вышла. – Почему Степан Егорович отослал меня… В чем дело, – беспокоила ее мысль. Когда она позже снова вошла в палату, солдат спал. Но теперь кроме одного глаза в разрезе бинтов просматривался рот и кончик носа.

– Так –то, лучше, – подумала Оля. Здороваясь с солдатами, она обошла все койки, примечая кому, что и как она должна оказать помощь.

Оля была сиротой и ютилась по углам знакомых и жены, погибшего брата. Госпиталь, где ее встречали добрые взгляды и ласковый оклик, стал ее домом.

В очередной раз, делая уборку палаты, она опустилась на колени, чтобы дотянуться тряпкой до последней половицы под койкой, вдруг почувствовала на своем плече руку. … Такое бывает. В бреду больные машут руками, пытаются подняться и куда-то бежать… Осторожно, поддерживая руку, Оля привстала и осмотрела забинтованного солдата.

– Вася… Здравствуй… Как, ты… Что-то хочешь сказать?

Оля погладила ладони больного: – Скоро обход врача и перевязка… Будут хорошие новости… Но солдат молчал.

Видимо, речь еще не восстановилась, – подумала девушка. Спросить об этом у Степана Егоровича она не решалась. Не потому, что он строгий. А потому, что он все еще не допускал ее к перевязкам Василия. Почему? – оставалось для Оли загадкой. – Ладно. Расскажет сам, когда придет время…

Время пришло. – Оля, сегодня, ты будешь мне помогать, – сказал на утреннем обходе Степан Егорович. – Приготовь все для снятия швов у Василия. И без всяких там эмоций.

Бинты Главврач осторожно снял сам, после чего снова обработал руки спиртом.

Вся боль позади. Сейчас, от тебя требуется немного терпения, – сказал он солдату.

Василий сидел в операционной прямой, безучастный; глаза закрыты…

– Ты как? – Все нормально?

– Да, – скорее промычал, чем ответил Василий.

– Открой глаза… – Раненый вяло попытался выполнить просьбу, но оставил эту затею. Оля вопросительно посмотрела на врача.

– Это защитная реакция, – объяснил Степан Егорович, не обращая внимания на обеспокоенный взгляд Оли. – Мы начинаем. Он взял пинцет и маленькие ножницы. Работал профессионально быстро и осторожно, периодически принимая от Оли тампоны для обработки воспаленной мышечной ткани лица.

– Теперь отдыхать. Оленька, отведи больного в палату.

Внутренне Ольга была потрясена. Теперь, она и сама знала, почему врач не привлекал ее к перевязкам солдата. Лицо Василия было изуродовано. Оно представляло бесформенный кусок мышечной ткани и лицевых костей. Из глубины бывших глазниц светилось желто – зеленое пламя зрачков. Вместо носа выпирало длинное бугристое образование. С глубокими ямами, образующими глазницы, оно превращало лицо солдата в голову хищной птицы, на которой можно было долго искать щеки и обтянутый кожей подбородок. Двадцатилетний молодой человек выглядел на все восемьдесят. Ну, конечно же Степан Егорович боялся реакции девушки на уродства, оставленные войной на лице солдата. Невольное проявление ужаса, при несдержанности окружающих, может стать еще одной, не проходящей травмой для молодого человека. Еще Оле стало известно, что у Василия поврежден речевигательный аппарат. Но если разрабатывать, то со временем, наступят улучшения, – заверил врач. Волю своим чувствам Оля дала только ночью. Она плакала навзрыд, уткнувшись в подушку, и только полная луна разделяла ее участие и сострадание к трагедии молодого солдата.

В обязанности медперсонала госпиталя входила отправка писем в семьи военнослужащих. Василия это не касалось. Все его родные погибли. Девушка настроила себя на ровное и приветливое отношение с солдатом и не показывала ему других, более глубоких чувств.

Василий с костылями начал ходить. Первое время, Ольга подстраховывала его и растирала онемевшие мышцы. Потом он стал справляться сам. Через два месяца Степан Егорович подготовил выписку из госпиталя.

Вечером Василий сказал Оле: – Давай жить вместе. Ведь, у тебя тоже никого нет. Вместе проще. Ты не обращай внимания на мое уродство. Руки умеют все. Ноги ходят. Буду работать.

Оля давно поняла свои чувства к Василию. Они не были связаны с жалостью. Ее привлекала выдержка, воля, терпение солдата. Настойчивое желание оправиться, встать на ноги и жить, невзирая на жестокие подарки судьбы. Девушка взяла Василия за руку. – Пойдем… – С жильем сложно. Но жена брата освободила нам чулан. Четыре квадратных метра на двоих, на первое время – хватит.

Василию дали вторую группу инвалидности и назначили пенсию. Он стал работать конюхом при сельском Совете. Лошадей хорошо чувствовал и любил. Они отвечали ему тем же: – Громко фыркали, когда он заходил на конюшню, тянули морды в ожидании теплой руки и ласкового слова.

Две лошади на конюшне – не в тягость. Он справлялся. Когда лошадей возвращали из поездки по району, он распрягал их, брал поводья и вел к реке. Сначала они утоляли жажду прямо у берега, а он выражал им благодарность за работу. Потом заводил в воду по брюхо, вставал между животными и начинал чистить, мыть, чесать. Между ним и животными шел длинный и доверительный разговор о жизни.

В знак признательности лошади как бы случайно теплыми губами касались лица Василия. В такие моменты молодой конюх забывал о своем уродстве и был счастлив. Потом, до темна, животные паслись на лугу, а Василий заготавливал траву впрок.

Госпиталь, где работала Оля, был передислоцирован ближе к передовой, а она осталась в поселке Ямм вместе с мужем. Забот с ним было много: массаж ног, чтобы освободиться от хромоты; массаж спины, чтобы ее расправить; речевые упражнения, чтобы преодолеть гнусавость. Василий стеснялся, но Ольга была неумолимо настойчива, – Не одним днем живем, – успокаивала она мужа. Утром, отправив его на работу, мыла конурку, перетряхивала белье, закладывала стирку и шла на рынок или в кооперативный магазин, в надежде купить банку, другую тушенки. Вся зарплата и пенсия Василия была строго распределена по дням, за вычетом платы свояченице за койко-место.

Два раза в неделю она готовила мужу кусок мяса.

А чтобы кусок стал больше, чем есть на самом деле, била его скалкой, расщепляя волокна. После обвалки в повале, кидала на сковородку и ставила маленькую кастрюльку с пятью мелкими картофелинами: – три для Васятки, две – себе. Кусочка мяса на двоих – не хватало.

– Да и не надо мне. Я сильная и здоровая, – рассуждала Оля. Маленькую печку, она топила один раз в день, рассчитывая время так, чтобы мужу всегда было тепло и уютно. Чтобы он смог согреть больные ноги, а в доме была теплая вода. Определившись с обедом, Оля сразу начинала готовить на вечер суп из картофеля, перловой крупы и трав.

Когда содержимое кастрюлек начинало издавать приятный аромат, она выносила из коридора деревянный муляж ноги и садилась на маленькую скамеечку у входной двери.

Обувала муляж по сезону и надобности: валенок, ботинок, детский сандалик… Натирала для прочности дратву воском. Брала две коротких мягких «иглы», изготовленные из тонкой проволоки. Вдевала в ушко игл прочную нить, клала рядом шило, ножницы, куски старой кожи, воск, молоток и, зажав между колен муляж, приступала к починке обуви.

Оля ловко прокалывала шилом заплаты, и с помощью игл вводила дратву во внутрь башмака. Подтягивала дратву с обеих сторон руками, перехлестывала нити и двигалась дальше. Во время работы ее рот всегда был чем-то занят. То между губами ждала своей очереди вощеная нитка, то торчало шило. И при этом, она еще умудрялась улыбаться и вести разговор, если рядом кто-то присутствовал.

Обувь в ремонт Оли приносили со всего поселка. Если ее не было дома, просто оставляли у порожка. Сапожником она была безотказным. Денег от своей работы не видела, но пол литра молока на кашу Васятке, пару яиц, ягоды, грибы, за починенную обувку, благодарные люди приносили.

– Васятошный.., – с улыбкой встречала она в обеденные часы мужа. – Снимай рубашку, я помою тебе спинку, – и тащила на улицу ведро с теплой водой и свежую рубашку. Василий стеснительно улыбался и шел за женой. Чистый, с излучающими желто-зеленый цвет зрачками, он присаживался за маленький столик с большой сковородкой, на которой шипел кусочек свинины и три картофелины. Оля облизывала краешком языка губы и не сводила с мужа влюбленных глаз.

Однажды она обеспокоилась долгим отсутствием мужа и пошла на реку узнать, почему он задерживается. Василия увидела сразу. Он стоял между двух лошадей, как мальчишка, положив им руки на шею, крепко прижимался к крупу и «мычал» ласковые слова.

И тут Оля узнала тайну мужа – то, что он никогда не позволял себе в ее присутствии – сильный и радостный смех, от которого его изуродованное лицо преобразилось, превратившись в частицу солнечного света.

Потрясенные реакцией хозяина, животные тихо фыркали и осторожно трясли мордой. Вокруг все замерло. Слышался только голос покалеченного солдата, само утверждающего любовь к жизни.

Москва, 2004 г.

Покалеченные судьбы.

В конце июля приехала в небольшой подмосковный городок навестить маму. При выходе из автобуса меня неожиданно окликнули.

Чего не здороваешься? Не заметила аль не хочешь знаться? – В лукавом взгляде ожидание ответа. В голосе обида.

– Узнала… Узнала. – И я обнимаю женщину… Это Маша. Мы знакомы с детства.

У Маши круглое с ровным загаром лицо. Голубые глаза в насмешливом прищуре. Светлый и легкий взгляд. Узкие губы нарочито жестко подтянуты к левому уголку рта. Голову прикрывает маленькая жокейная шапочка со сломанным козырьком. На плечах – выгоревшая мужская куртка с большими карманами. Все это придает ей вид независимого человека.

– Может, ко мне? – В голосе неуверенность. – Столько не виделись… Почитай, лет двадцать… Аль не хошь?

– Очень хочу. Но мама ждет. Будет волноваться, если я сейчас не покажусь. Давай в следующий раз.

Маша пытливо смотрит на меня.

– Ведь не придешь… – тоскливо говорит она.

– Обещаю…

Всю дорогу к дому перед глазами стояла Маша. Неожиданная встреча вызвала много воспоминаний из далекого прошлого и бесконечно дорогого мне мира. В трудное послевоенное время в тесных каморках чужого угла соприкоснулись моя юность и начало ее нелегкой семейной жизни.

Маша была девятым ребенком в семье. Мать умерла, когда ей было два года. Отец поднимал детей один; обучал ремеслу работы с деревом и с первыми успехами выводил их в самостоятельную жизнь.

Училась девочка мало – всего пять лет, а затем отец пристроил ее в заводскую столовую мыть посуду. В шестнадцать она сама попросилась в цех на станок.

С первых дней войны завод стал выпускать снаряды. Большинство кадров составляли женщины. Мужчины, имеющие отсрочку от призыва в армию, охраняли объект, но их число с каждым днем уменьшалось. Мужчин требовал фронт. Руководство завода было вынуждено привлечь к охране завода женщин.

Маша спокойно поменяла место работы. Она не боялась, как другие женщины, ни леса, ни траншей вокруг завода, ни темноты, ни звука сирен. Быстро научилась обращаться с ружьем, ползать, метать учебную гранату, ежедневно тренировалась в стрельбе. Заступая на охрану объекта, она представляла себя на фронте и полагала, что скоро там будет в реальности. Но все обернулось по-другому.

Во время воздушной тревоги, помогая женщинам заносить тяжелые ящики со снарядами на склад, она получила сложный перелом ноги. Положение осложнило отсутствие хирурга. А потом началось заражение крови. Две операции подряд спасли жизнь, но не здоровье. Маша стала инвалидом. Ее комиссовали на гражданку с диагнозом туберкулез кости и дали вторую группу. На костылях она приехала к брату и попросила угол. Жить на маленькую пенсию было трудно, да и проживание у родственников требовалось как-то отрабатывать. Молодая женщина бралась за все, что было по силам, но часто от головокружения теряла сознание. Но не волю.

Ежедневно тренировала ногу: компрессы с травами, растирание, силовые упражнения, нагрузка, нагрузка… И вот она уже может передвигаться без костылей, с палочкой. А затем и без нее. По улице ходила, не поднимая глаз. Тянула, как могла, спину вверх, чтобы меньше припадать на больную ногу. Все больше выполняла домашних дел за золовку. Появилась надежда на возврат к полноценной жизни. Однако мысли о создании своей семьи не допускала. Вспоминая уроки отца, стала пробовать себя вместе с братом в столярном ремесле.

Однажды, снимая с крюка ведро с водой, увидела грубую загорелую лапищу… Маша подняла глаза. На нее смотрело смеющееся лицо с большим шрамом от виска до подбородка и одним глазом. Второй руки у мужчины не было.

Девушка подхватила ведро и с ужасом, превозмогая боль в ноге, – «вихрем» как ей показалось, – понеслась к дому. Вдогонку услышала слова: «Как тебя зовут, красавица?»

– Что пыхтишь? – встретил ее брат. – Или за тобой медведь гонится?..

– Страшного мужика у колодца встретила… Почти как медведь. Испугал, – ответила Мария.

Брат посмотрел в сторону колодца.

Так это Сашка Гроза, сын Устиньи. Вон из того дома, что напротив. Ох, и лихой парень был до отправки на фронт… С войны вернулся обезображенный. Нечего его бояться. И пострашнее бывают… Война никого не красит.

Слова брата Машу успокоили. От страха не осталось и следа. Но самое неприятное ждало девушку впереди. В конце недели Сашка Гроза пришел к ее брату с бутылкой водки.

Увидев его входящим в калитку Маша встревожилась: зачем нелегкая принесла этого Медведя?

– А эта дура – золовка, – рассказывала Маша о жене брата, – обрадовалась. Кикимора заморская! Стелется перед ним: «Проходи, гостюшка дорогой…» Пока Маша пряталась в чулане, ее просватали. Вечером брат сказал:

– Слышь, Мария, Сашка тебя в жены зовет. Ты это, собирайся.

– Страшный он… Не пойду за него, – ответила девушка.

Реакция брата была суровой.

– И думать не смей! Замуж тебе пора. С лица воду не пить.

– И свой угол будет. И с нашей шеи слезешь, – радовалась золовка. – Ишо ногой топала, стерва!

За невестой Александр пришел в воскресный день, к вечеру. Брат вытащил из чулана заплаканную Марию.

– Бери!

Жених крепко сжал руку невесты и перевел через дорогу в родительский дом. Устинья, мать жениха, встретила молодых молча. Она оставила за собой кухню с большой русской печью, а сыну отдала светлицу. В ней стараниями Маши всегда был идеальный порядок и пахло свежевыстиранным бельем.

Свою зарплату на лесоповале, где Александр очищал поваленные деревья, он полностью отдавал жене, а пенсию оставлял себе и тратил на табак и водку. Изредка приносил жене в сером кулечке несколько леденцов.

Мария отстирывала на реке его штаны и рубахи, ставила на них заплаты, вела хозяйство. Закончив с домашними делами, шла к брату и помогала ему в работе по столярке: зачищала доски, красила, клеила… Среди инструмента и досок проходили лучшие минуты ее жизни.

Муж был с ней груб и часто жесток. Причиной тому – искалеченные войной тело и характер; понимание того, что миловидная супруга, наливающаяся с каждым днем красотой и силой, вовсе ему не пара; ревность оттого, что на нее заглядываются парни, и подозрение измены в его отсутствие.

Жена не беременела. О том, что детей у его не будет – в окопах были застужены детородные органы, – раненого солдата предупредили еще в госпитале. И это тоже бесило Александра. Страх потерять Марию гнал молодого мужчину ночью с делянки домой проверять свои подозрения. Если уйти с работы не удавалось, он являлся в конце недели туча тучей. Лоб и брови надувались от гнева, нос вздрагивал. Он весь кипел от злости.

– Ну, сука, натешилась в мое отсутствие! У-ух, – выдыхал он, поднимая тяжелую руку. Медленно отводил ее за голову и метил в грудь жены… Она пятилась, натыкалась на сундук, отползала в дальний угол, тихо плакала и жалобно повторяла:

– Саша… Сашенька. Ну что ты, род… ной… – Последняя часть слова сливалась со звуком – хрясь!

Мария не кричала, не голосила, не жаловалась… Охнув от боли и защищая грудь руками, она сглатывала слезы, вытирая глаза тыльной стороной ладони и предплечьем.

Муж никогда не наносил удара дважды. Зато каскад живописных слов вперемежку с плевками продолжался долго. Тонкая перегородка – нам сдавали комнату на другой половине дома – не могла скрыть трагедии в молодой семье. В такие минуты я смело открывала дверь на их половину, заходила и садилась рядом с Машей, готовая принять на себя часть обрушенного на нее гнева.

– Дядя Саша, – выбрав паузу между цветистыми фразами, встревала я. – Очень ждала вас с работы. Нам в школе велели написать рассказ про летчиков. Без вашей помощи мне не справиться. Вы же были механиком на военном аэродроме. Расскажите, что помните из тех лет. И чайку попьем…

Мужчина поднимал голову и смотрел на меня долго и недоверчиво. Взгляд постепенно становился осмысленным. Гнев проходил. Не подозревая подвоха или не желая его замечать, он уже минутой позже машинально двигал здоровой рукой по чистому столу, а Маша, зная, как благостно действует на настроение мужа пища, не мешкая ставила перед ним миску с горячим супом и две кружки с чаем для нас. Когда он принимался за еду, можно было уже не волноваться.

Кроме тихого ворчания да стука ложки ничего не происходило.

С годами Александр перестал бить жену. Может, стал больше ей доверять. Однако в гневе, скорее по привычке, поднимал руку и заносил ее для удара. Но на этом все и заканчивалось, так как Маша стремительно кидалась на грудь мужа:

– Сашенька! – громко кричала она. – Любимый мой! Единственный мой…

Услышав эти слова, Александр вздрагивал и замирал… Удивленно и радостно раскрывался его единственный глаз. Рука опускалась… На лице появлялась виноватая улыбка. Он слабел. Однако в светелке еще долго слышалось тихое бормотание, за которым угадывалось ругательство. Но кого и за что он ругал – оставалось загадкой…

Москва, 1988 г.

Сквернословие.

Продолжение рассказа «Покалеченные судьбы»

Маша как в воду смотрела, сомневаясь в нашей скорой встрече. Она состоялась только спустя двадцать лет! С чувством вины я шла на встречу со своей юностью. Маша была на девять лет старше меня, что никак не сказывалось на нашей дружбе.

Мы многим были обязаны друг другу. Она была благодарна мне за то, что я заставила ее окончить семь классов вечерней школы, помогала с математикой, физикой, контрольными; ценила мое заступничество перед мужем и платила нежной привязанностью. Я радовалась, связанным ее руками, носкам и варежкам, кружевным школьным воротничкам, заточенным конькам и аккуратным ремешкам на больших лыжах. Коньки и лыжи тоже достала мне Маша. А у кого выпросила – не говорила. Только хитро улыбалась.

– Ленк, хошь поесть? – спрашивала она после моего возвращения из школы. – Иди. Свекла готова.

Мы вонзали зубы в темно-вишневый овощ, дух которого витал по всему дому, щекотал небо, наполнял теплым паром легкие, отчего становилось жарко и весело.

Я еще издали увидела Машу с большой метлой в руках. Подошла ближе и остановилась… Подождала. Поняв, что она вся в работе и не обращает на меня никакого внимания, тихо позвала:

– Машенька-а-а.

Женщина перестала махать метлой и подняла глаза. Узнав меня, засияла, как солнышко, и озорно рассмеялась.

– Ленк, приехала?! – Спрятала метлу в кусты сирени и, причмокнув губами, скомандовала: – Пошли.

Маша идет мужским раскачивающимся шагом. Никаких следов былой травмы. Негромко рассказывает:

– Сашка умер шесть лет назад. И я теперь совсем одна…

Мне трудно произносить избитые слова соболезнования, и я мямлю что-то вроде:

– Прости, что не поддержала; я не знала. Одиночество – это тяжело…

В ответ она неопределенно передергивает плечами:

– Я привыкла. Вышла на пенсию. И теперь, вишь, работаю дворником.

Чтобы отойти от грустной темы, я рассмеялась… Маша останавливается, приподнимает плечи и в недоумении смотрит на меня:

– Ты чего?

– Кем ты работаешь, нетрудно догадаться по твоей походке…

– Как?

– Да ты все время идешь вперед одной половиной тела, как косарь, – продолжая смеяться, говорю я. – Вторая твоя половина «тащится» сзади…

Мария хитро щурится.

Мы подходим к трехэтажному дому и поднимаемся на второй этаж. «Вот здесь, незадолго до смерти Саши, нам дали благоустроенную однокомнатную квартиру». – Она нажимает дверцу почтового ящика, и оттуда выпадает ключ.

– Э, да у тебя все открыто…

– А у меня нечего тащить, – смеется она. – Хотя был случай. – Прихожу домой, а в холодильнике пусто. Мишка, сосед с первого этажа, пошарил… Его работа! Нашла я эту пьянь в сирени за домом. Целой компанией моими припасами закусывали. Я их метлой, чтоб не заглядывали в чужие холодильники! – И вдруг в описание сцены врывается такой набор слов, что я, признаться, растерялась…

В квартире более чем скромно – скорее бедно. Старый двухстворчатый шифоньер с потемневшим зеркалом, кровать, стол и два стула. На кухне небольшой столик и немного посуды. Обшарпанный холодильник марки «Саратов». Вероятно, чей-то подарок. На полу рассыпаны крупные огурцы…

– Что? Плохо у меня? – обеспокоенно спрашивает хозяйка.

– Да, тащить у тебя, действительно, нечего.

– Знаешь, после смерти Сашки у меня осталось одно платье, а из верхней одежды – только телогрейка. И все. А сейчас я обута и одета. – Она раскрывает створки шифоньера и показывает дешевые, но хорошо подобранные по цвету вещи. – Все в уцененном покупаю…

Не знаю, что ей на это сказать, но она «выручает» меня:

– Хошь огурца?

Мы чистим кожицу, солим и с удовольствием, как в далеком прошлом, хрупаем прохладные дольки. Неожиданно ее настроение меняется:

Слышь, пришла утром на огород, а плети все раскиданы и потоптаны. Огурцы обобраны! Вот только эти большие и остались. А все почему? – Маша снова всматривается в мое лицо. – А потому, что думают: – Куда ей? Пенсию получает и еще работает. Обойдется! И берут, как свое! К осени на грядках одна мелочь от морковки останется. А то, – ее голос срывается до шепота, – не знают, что это адский труд. Могли бы сами сажать огород. Но нет! Сядут с пяти часов вечера на скамеечки и лы-лы-лы! Лы-лы-лы… Краном их не поднимешь.

И дальше из уст Маруси пошли такие выражения, что я взбунтовалась.

– Стоп! Стоп. Ты ведь раньше никогда не ругалась.

– И вдруг…

– Не вдруг, – возражает Мария. И не допуская слов с моей стороны, убежденно, в наступательном тоне, продолжает:

– Нельзя без этого! Почему, думаешь, мой Сашка матершинником был? И руки распускал! Не знаешь?

В этот момент ее миловидное лицо и напряженная фигурка требуют, чтобы я догадалась, почему. Но ответа она не ждет, а называет причину сама.

– Я узнала об этом, когда отработала сезон на лесоповале…

– А как ты вообще туда попала?

– Не было у меня выхода. Последний год Сашка был совсем плох – с постели не вставал. На еду, лекарства, дрова денег не хватало. Надоело щепу с пилорамы мешками таскать. Вот и пошла на лесоповал. Но это не менее пятнадцати километров туда-назад. А у тебя больной муж, домашнее хозяйство…

– Ну, да. Так, я каждый день домой возвращалась…

– Лихо!

– А ты прикинь: кроме зарплаты, мне еще две машины дров на год давали!

За разговором мы даже не заметили, как наши лица стали мокрыми от слез…

– Но это не все. Там я узнала, каким насмешкам подвергался мой Сашка. На лесоповале много злых людей. С зоны их туда определяют… – Смеялись они над ним, над его уродством. Неполноценный, мол, мужик. И детей у него нет… Чтоб им лопнуть! – Она вытирает слезы. – А Сашке обидно. Он на войне здоровье оставил, а они на зоне отдыхали. И защититься ему нечем. Слаб с одной-то рукой. Вот и озверел. Всех в одно место в отместку посылал… Как за ширму, за матерные слова прятался. И на меня руку поднимал…

Своим вопросом о лесоповале я растревожили прошлое, и слова Маши были подобны сухим и жарким выстрелам.

– Вот там меня матершинничать и научили. Еще пробовали руки распускать! Как я должна была защищаться?! Только посмейте, – сказала, – УБЬЮ!

– Все позади. Все в прошлом, – шепчу я и глажу ее волосы, вытираю слезы. – Давай спустимся к реке? Там полегчает…

Она соглашается, быстро меняет рабочую одежду на ситцевый сарафан, делающий ее удивительно нежной и моложавой.

Мы идем дворами.

– Вот мой участок – здесь и здесь, – показывает она. – Вечером после десяти делаю обход. Но мести – ни-ни! – люди отдыхают. Можно запылить их одежду, или потревожить тех, кто уже спит. Для этого в четыре утра встаю. Освобождаю мусоросборник, урны, скашиваю траву, поливаю газоны, вывожу на тачке все, что горит, и сжигаю в поле… Для работы, слышь – ни хрена не дают! Веники и метлы сама в лесу заготавливаю.

В хозяйстве идеальный порядок, и я говорю ей об этом. Маша довольна.

А им, – и ее рука взлетает в направлении окон, – ведро с мусором во двор вынести трудно. Вышли за дверь квартиры и – бац! В подъезд или у крыльца. Ну, впрямь, как свиньи… – «А тебе, – переходит она на бас, копируя чужой голос, – хрен ли, что делать? Уберешь!»

Так как прикажешь мне от них отбиваться?

Мы сидим на берегу реки, и Маша доверчиво, как бывало когда-то, изливает душу.

Прошлое горько, а настоящее – тошно. Каждый месяц у меня гости – племянники. Привезут кусок колбасы, аль сыру и цену называют! Отдаю им деньги, и этой же колбасой – их кормлю, потому что мне не надо. Опять же: – дай денег, хотя бы двести пятьдесят рублей? На покупку люстры им не хватает…

Мария снова взвинтила себя, но взглянув на меня – удержалась от бранного слова.

А где мне взять эти деньги? У меня ни рубля на книжке, потому что гостей надо не только кормить, но и обратный билет им купить…

Женщина чувствует, что я поняла ее обиды, одиночество, неустроенность, и растерянно улыбается.

– Чего молчишь?

А я обнимаю ее за плечи и думаю о ней – о Маше, в жизни которой было так мало светлых дней. Которой все время приходится бороться с обстоятельствами, порождаемыми несовершенством человеческих отношений и бытия. Но при всей внешней грубости манер ее сердце не остыло к людям. Нет. Просто она нашла свой способ защиты от их слабостей и пороков.

Москва, 1988 г.

Трудовая терапия.

Утопая в снегу, к сельскому магазину спешит местный весельчак и балагур Сергей Находка. Жена послала его за хлебом, предварительно очистив карманы от лишней мелочи.

Но и Серега не прост. Ой, не прост! У него есть места, где можно припрятать, не учтенный женой, рублик. Вот и сейчас его сердце согревает заначка – пятьдесят рублей в нагрудном кармане фланелевой рубашки, прощупать которую любимая жена Марфушка забыла.

Вчера он хорошо поддал с приятелями, и у него страшно болит голова. Сейчас одно желание – опохмелиться! Но чекушку он один не потянет. Вот ежели кто из приятелей, на его счастье, окажется в магазине… Серега очень на это надеялся.

Вот и магазин. Покупателей – пшик! А откуда им взяться, если дорогу занесло и почистить ее никто не спешит. Но Серега не теряет надежды. Уверен, что в магазин придут такие же, как и он, страдальцы от переизбытка выпитого «зеленого змия», и будет с кем сообразить на троих.

– Здравствуй, Софьюшка, радость наша, – подкатывает страдалец к продавщице. – Хлебушек у тебя свежий?

– А то не знаешь, что хлеб завозят два раза в неделю.

– Но сегодня день завоза, – хитро щурится Серега.

– И что?! Хлеб еще не привезли. И ждать, видимо, придется долго. Видишь, сколько снегу навалило! – Женщина с беспокойством глядит в окно. – При таких сугробах машина не проедет… Точно не проедет, – сокрушенно повторяет она. – Ты бы, Серега, организовал мужиков дорогу почистить.

Сие от меня не зависит, Голуба. Федор – меньше чем за чекушку вывести грейдер не согласится. С пол сотней, что у меня есть – вопрос неразрешим. Или договоримся в долг? – Мужчина вопросительно смотрит на Софью.

– Не-а, – смеется та. – Не хочу с Марфой ссориться.

– Не боись! Не заметит она такой малости, – уговаривает продавщицу Сергей. – Это какой же нюх надобно иметь…

– Много вы, мужчины, понимаете в женской проницательности. От нас и каплю не утаишь. Нет! И не проси. С утра не продаю спиртное.

Страдалец меняет тактику: Я все же подожду машину здесь?

– Жди. Кто тебе не дает… – Софья неспешно протирает белой тряпкой прилавок и хлебный ларь. Без покупателей, без товара, без новостей – ей скучно. – Может, пока расскажешь, что на селе происходит?

– Это можно, – соглашается Сергей. – Наипервейшая новость с утра – тетка Дуня умом тронулась! – С утра под снегом зеленую траву для своей козы ищет, – на полном серьезе говорит он.

– Так, нет у Дуськи козы… Ой, брешишь ты!

– Да-а-а? – изображает удивление мужчина. – Кто же тогда, недалече отсель, траву под снегом ищет? В белом тулупе, опять же… Ишо, воротник такой большой… лицо прикрывает? – Ошибиться запросто можно. Но, что баба в тулупе – видел точно.

В это время в магазин входит уборщица школы Фрося в белом тулупе. – – Ух, употела! Зато все дорожки у школы почистила. Вот, за хлебушком забежала…

– Так вот – кого я видел, – обрадовался Серега. – А ты – «брешишь», – обижается он на Софью. – Отродясь за собой такого не припомню. – И, уже обращаясь к Фросе, говорит: – А свежий хлеб еще не привезли.

Так я распарю хлебушек-то. Будет теплый и мягкий. Дай-ка мне, Софушка, что осталось от старого привоза. Времени на ожидание у меня нет.

Серега подходит поближе к Фросе и почтительно говорит: – Уважаемая, одолжи сотенку до вторника. Отдам с конфетами…

Выражение лица пожилой женщины меняется с приветливого на строгое. – Да что же тебе, с утра неймется! По соседям пошел на похмелье собирать… А как Марфа узнает! Иль ссориться с ней прикажешь? Нет уж, уволь от такого удовольствия – с твоей жинкой препираться. Лучше рассолу у нее попроси: верное средство от головной боли.

Купив буханку хлеба, Фрося уходит, оставив Серегу ни с чем. Тот, как ни в чем ни бывало, подвигается ближе к продавщице и продолжает разговор. – Вчера бухгалтер сельсовета Нина Ивановна в город ездила. Документы на проверку возила. – И, переходя на шепот, сообщает: – Снимают с должности нашего председателя-то…

– Брешишь! – срывается Софья. – Не было тому никакого повода.

– Во те крест, – двигая перед собой рукой, смеется Серега и про себя думает: «Будет о чем посудачить бабам!» – А вслух, так спокойно, говорит: – Так, сама спроси секретаршу сельсовета… Тебе-то – она расскажет…

Серега делает паузу, наблюдая за Софьей…

– А еще такой случай в нашем поселке приключился. Зинку Петрову знаешь? – Так вот, у нее ярка принесла ягнят с шестью ногами…

Софья внимательно смотрит на Сергея. – Сам видел, али как?

– Да разве она кому покажет такое. Узнал утром из телевизора. И скотинку ее уже увезли на изучение в институт… И про это – тоже из ящика сказали.

– Путаешь ты все! Где наша скотинка, а где институт и телевизор, – возражает ему продавщица.

– Не я путаю, а гены у ягнят перепутались. Так сказали эксперты. Вот, те крест! Все потому, что экология плохая…

– Что ты все за крест цепляешься! Если бы у Зинаиды такое несчастье приключилось – знало бы все село.

– А ты у баб поинтересуйся, коли мне не веришь, – на полном серьезе отвечает Серега. Теперь он уверен, что запустил программу обсуждений, пересудов и сплетен, не менее чем, на две недели. Скучно в поселке не будет!

– А последняя новость лично тебя касается, – раздвигая улыбку до ушей, говорит неугомонный бала- гур. – Иду я, значит, сегодня мимо твоего огорода и вижу: В саду деревья «погрызаны»…

Серега одним глазом наблюдает за реакцией Софьи и иронично замечает: – Не уберегла ты, хозяюшка, сад от набегов зайчиков. Поленилась по осени молодые деревья обвязать. Хочешь, сейчас пойду и обмотаю?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.