Алексей Филиппов
Лета 7190. Хроника стрелецкого бунта. часть вотрая

1

Майя в 26 день нарекли государя царевича и великого князя Иоанна Алексеивича всеа Росии на царство. И ликовала вся Москва, прослышав такую весть. Некоторые смеялись, некоторые обнимались, и такие нашлись, что устроили плясовой круг на Красной площади – прямо у кремлёвской стены.

– Добились мы все-таки своего, – подмигивали друг другу весёлые стрельцы. – Нашли правду. Дали укорот злыдням неправедным. Теперь всегда по нашему будет.

Вместе со стрельцами радовались и посадские люди и крестьяне. Всем была по душе перемена в государстве. И как же не порадоваться, ежели самая верхняя власть на попятную пошла и народу уступила? Вот и веселилась Москва во всю ширь души своей расширокой…

И в тот же день пришли к подьячему Савелию Егозе домой стрелец Иван Извозчик и его товарищ Лешка Денисов.

– А мы к тебе Савелий по делу, – прямо с порога поклонился стрелец Денисов молоденькому подьячему. – Помоги нам в деле важном…

Савелий даже поперхнулся от такой чести: два стрельца стоят перед ним и с ноги на ногу переминаются, словно перед каким важным начальником.

– Конечно, чего ж не помочь-то, – быстро встал с лавки Егоза и пригласил чуть смущенных гостей за стол. – Садитесь к столу. Мы тут репу только из печки вынули. И квас вот…

– Не есть мы пришли, – отмахнулись от угощения стрельцы. – По делу мы к тебе. Слышали, будто писать ты складно обучен, так что помоги нам прошение Государям составить. Покаяться мы хотим да испросить кое-чего… Поможешь?

– Чего ж не помочь? – пожал плечами Савелий. – Помогу. Всё что по силам – исполню.

– Вот и добре, – улыбнулись стрельцы и присели к столу. – Приходи завтра поутру в слободу нашу. Мы тебе говорить будем, а ты запишешь как полагается.

Утро чуть свет пошёл подьячий Савелий Егоза в Стрелецкую слободу, а там его уже ждали. Провели в самую просторную избу, посадили за стол, поставили перед ним кувшин кваса, положили бумагу, перо, чернила и сказали – пиши.

– А чего писать-то? – оглянулся Савелий на стоящих за его спиной стрельцов.

– Первым делом напиши, – поскрёб пальцами щеку Алексей Юдин, – что, мол, челобитная это. Дескать, пояснить малость хотим, как там всё получилось-то…

Подьячий обмакнул перо в чернильницу и стал неторопливо, старательно выводя каждую букву, писать.

«Надворная пехота челобитье в бунтовании на Москве:

Ц.г. и в.к. Иоанну Алексеевичю, Петру Алексеевичю в.В.и М. и Б.Р.с.»

– Ты напиши, – тронул Савелия за плечо Юдин, – что, мол, стрельцы Государю челом бьют…

– А чего это только стрельцы? – сразу заволновались все, в избу сумел пройти. – От всех поклон передай, от пятидесятников, десятников… От урядников, от солдат тоже… И про пушкарей не забудь помянуть! Слободских тоже помяни! Кадашевских! Нас с Конюшенной тож! И затинщиков! И купцов! Всех помяни! Да позабористей пиши! Позабористей!

Савелий кивнул и продолжил водить пером по бумаге:

«бьют челом холопи ваши пятидесятники и десятники, и рядовые московских приказов стрелцы, и урядники, и гостинных разных сотен салдаты всех полков и пушкари, и затинщики, и гости и гостинных сотен, и кадашевцы, и дворцовые, и Конюшенной слободы, и сиротываши посацкие люди и холопы ваши ямщики всех слобод».

– Теперь пропиши, – опять взялся подсказывать Юдин, – что пришли мы к палатам царским не просто так, а по делу важному…

– Не так, – перебил стрельца пятидесятник Михайлов, – напиши, мол, по божьему повелению мы пришли, за государей наших с нечистью сражаться. За них, стало быть. Ну, и чтоб с Долгоруких, с начальников нашего приказа спросить за непотребства разные.

И подьячий стал писать.

«В нынешнем, государи, 190 году майя в 15 день изволением всемогущего бога и его богоматери и пречистыя девы в Московском Российском государстве учинилось побитие за дом пречистые богородицы и за вас великие государи и за всё ваше всетлое прецарское величество за мирное порабощение и неистоство к вам, великим государям от великих к нам их налог и обид и от неправды в царствующем бога спасаемом граде Москве бояром князь Юрью да Михайле Долгоруковым за многие их неправды и за похвальныя слова без ваших великие государи указов нашу братию безвинно бив кнутом и ссылали в сылки в дальние городы».

– А ещё пропиши, что Долгорукий деньги наши умыкнул, – закричал Юдин на ухо подьячему и тот записал.

«да он же князь Юрья Долгорукова будучи у ваших государских дел в Стрелецком приказе нам, холопьям вашим учинил из вашей казны денежную и хлебную недодачу».

– А ещё про подручника Долгоруких дьяка Иванова не забудь написать, – крикнул кто-то на ухо Савелию, – как он обещался нас всех на стене Земляного города повесить. Потому и убили мы его…

«а дьяка Лариона Иванова убили мы за то, что он Ларион Иванов похвалялся , хотел холопами вашими, безвинно обвесить нами весь Земляной город да повесить нас вместо зубцов Белого города; да у него ж, Лариона взяты гадины со змеиным подобием».

– Не забудь ещё про Григория Ромодановского помянуть, – толкнул локтем подьячего пятидесятник Михайлов. – Обскажи, как в изменах его мы заподозрили.

«А князя Григорья Ромодановского убили мы за его к вам великим государям измены и нерадение, что он будучи на ваших государских службах, ваших служивых людей увёл из города Чигирин, сдав его турским и крымским людям с вашею государской всякой казною. И, забыв страх божий, с турскими и крымскими людьми письмами ссылался».

– А ещё пропиши, – теперь приступил к Савелию Юдин, – что Ваньку Языкова сгубили мы не зря. – С полковниками нашими был он заодно!

«А Ивана Языкова убили за то, что он, стакался с прежними нашими полковниками, налоги нам великие чинил, взятки великие имал и полковникам на нас наговоривал».

– А ещё скажи! – кричали от двери. – Что Матвеева да доктора с помощником его Гутменешем за зелье их зловредной погубили мы. И про Нарышкиных объяснить не забудь! Прибили мы из на злобу, какую они на государя Ивана Алексеевича замышляли!

– И Фёдора Алексеевича они погубили!

«А боярина Артамона Матвеева, и Данила дохтура, и Ивана Гутменша и сына Данилова побили за то, что они на ваше царское пресветлое величество злоотравное зелье, стакаясь меж собой, составляли. И с пытки Данила винился. А Ивана да Афанасья Нарышкиных побили за то, что они мыслили злое против государя Ивана Алексеевича. А ещё, преж всего они блаженные памяти на брата вашего Фёдора Алексеевича мыслили всякое зло; и за такое зло сосланы были в ссылки».

– Про полковников Дохтурова и Горюшкина не забудь прописать, – кричали из толпы, которая собралась вокруг стола. – В кнуты они нас били! И ещё про сына дьяка Иванова помяни, дескать, не донёс он на отца своего подлого, а потому и пострадал!

«А полковников Андрея Дохтурова и Григорья Горюшкина побили мы за то, что они будучи на ваших государских службах, ругаяся, нашу братию били кнутом и батоги без вашего государского указа до смерти. А думного дьяка Лариона Иванова сына Василия убили за то, что он, ведая у отца своего на ваше государское величие злотравные гадины, в народе не объявлял».

– Про Оверкия Кириллова отпиши, – орали стрельцы. – Взятки он брал да налоги придумывал непомерные! А боярин Салтыков Пётр с сыном своим Федькой замышляли государя Ивана Алексеевича с крыльца сбросить! И подменить хотели Ивана Алексеевича отродьем бесовским! А вместо государя нашего Ивана Алексеевича хотели Ваньку Нарышкина на трон посадить!

«А думного дьяка Оверкия Кириллова убили за то, что он, будучи у вашего государского дела, со всяких чинов людей великие взятки имал и налогу всякую неправду чинил. А боярина Петра Михайловича Салтыкова и сына его Фёдора Петровича погубили мы за то, что, умасля воровски людей князь Юрья Долгорукого с товарищи выдали Фёдора Салтыкова за Ивана Нарышкина и велели его, Фёдора, с крыльца сбросить. А отец его противился».

– Ещё про дьяка Дорофеева запиши! И про полковника Кузьмина!

– Хватит! – топнул ногой пятидесятник Михайлов. – Хватит каяться! Давайте своё просить! Запиши Савелий насчёт столба памятного. Пусть ставят его на Красной площади, и каждый пусть помнит о еаре нашей, какая любого за непотребства настигнет. От всех нас спрашивай.

«И мы холопи ваши, побив их, князь Юрья Долгорукого с товарыщи, за их всякие неправды и измены ныне мы бьём челом и просим у вас, у великих государей вашего царского пресветлого величества милости всего Московского государства все служивые люди и гости, и Гостиггых сотен, и кадашевцы, и дворцовые, и конюшенных слобод, и посацкие люди и ямщики всех слобод, чтобы за наши многие службишки и за верность пожаловали великие государи и указали среди своего Московского государства учинить в Китае городе на Красной площади столб и тех побитых злолихоиметелев, хто за что побит, на том столбе имена подписать, чтоб впредь иные, помня ваше государское крестное целование, чинили правду».

– А ещё пропиши, – теперь Юдин дёргал подьячего за рукав. – чтоб никто и никогда нам о наших деяниях этих не поминал и никаких расправ над нами не пожелал. Ни кнутом бить, не в ссылки слать…

«и во все приказы и во все солдацкие полки, и пушкарем, и гостем, и в Гостинной сотне, и в Кадашевской, и в конюшенные, и в черные и в ямские слободы дать нам ваши государские жалованные грамоты, чтобы на Москве и на ваших государских службах и в городах нас московских приказов стрельцов и салдат, и пушкарей, и гостей, и Гостинной сотне, и в Кадашевой, и в дворцовые, и в конюшенные, и в чёрные и в ямские слободы Московского государства бояре и околничие, и думные люди, и весь ваш государский сигклит, и иные кто бы нас поносными словами и бунтовщиками, и изменниками не называл и бес вашего государского указа, и бес подлинного розыска нас, холопий ваших, и всяких чинов людей никово в ссылки напрасно не ссылали и безвинно кнутом и батогами не били и не казнили, потому что служим искони века вам великим государям со всякою верностью и безо всякие измены».

– Ещё напомни, – пробрался сквозь галдящую толпу поближе к подьячему стрелец Севастьян Фёдоров, – что товарищи наши головы за них складывали и мы готовы всегда. А измены от нас в ратном поле никогда не было. Всегда на битву без гопота шли, ничего себе не прося…

«и нигде на ваших государских службах измены и прослуги, и градом задач от нас не бывало; и складывали свои головы на ваших государских службах за дом пресвятые богородицы, за вас великих государей, за веру христианскую кровь свою проливаем и против ваших государских неприятелей бьёмся, не щадя головы своей, и ныне стоим и служим, и радеем за дом богородицы, за ваше царское пресветлое величество и грабительства на ваш царский дом от нас не было…»

– Теперь про деньги за походы пропиши, – опять принялся командовать пятидесятник Михайлов. – Мало по два рубля. Всё же за свой счёт приходится покупать: и одёжу, и корм лошадям, и всё пропитание в пути.

«А когда по вашему государскому указу бываем мы, холопи ваши, посланы на ваши государские службы, и нам, холопям вашим, для ваших государских служб даётся на подъём ваше государское жалованье по два рубли человеку; и на те деньги покупаем лошадей и всякую служилую рухледь, и на дорогах и на службах лошадям покупаем корм на своими денгами и, избываем с себя платьишко, корм себе своими денгами: и от того денежного малого подъёму разоряемся мы, холопи ваши, вконец без остатку».

– Про пушки напиши! – кричали пушкари. – Раньше-то на всё деньги давали: и на ремонт станков под пушкой, колёс, и на знамёна, и на барабаны! Денег мало дают, вот мы сами всё и выворачиваемся!

«А которые под пушками станки и колёса окованы были в разных городах для ваших государских служеб и посолских выездов разными образцами и знамёна и барабаны и всякие припасы под новое строение деланы выворотом из ваших государских полугодовых жалованьев, и из наших паев великими выворотами; а преж, государи, сего, при прежних государях то под новае строение давано из вашей государской казны, а не из наших дачь».

– Еще пусть напишет, что Кадашевскую слободу никто не трогал! – орал прорвавшийся к столу хмельной мастеровой. – Дьяки жилы порой норовят вывернуть!

– Хватит жалиться, – отодвинул крикуна пятидесятник Михайлов. – Надо лучше прописать, чтоб тех, кто попрекать нас за буйство будет или розыски какие чинить по этому делу , непременно чтоб всех наказывали без пощады. Не зря же мы на войнах кровь проливали! И пусть все это знают. Так пропиши!

«Государи цари и великие князья! Пожалуйте нас, холопий своих, за наши многие службишки и за кровь, и за раны, за полонное терпение и за осадное сидение, велите государи, против сего вышеписанного челобитья свой великий государь милостивый указ учинить. А кто нас холопей и сирот ваших, учнёт называть какими поносными словами или бунтовщиками или грабителями, и тех людей хто нас назовёт, и про то розыскать вправду, велите государи, тем свой великого государя милосердный разсмотрительный указ учинить без всякие пощады. А буде кто на ково такие слова направсно возведёт или по какой недружбе учнёт ложно бить челом, а о том подлинно сыщется , что он таких слов не говаривал, велите великие государи тем людям хто на кого напрасно возведет по то тому великие государи указы учинить безо всякой пощады; и о том дать ведомость в царственном граде Москве всяких чинов людям».

– А ещё надо просить, чтоб бабам нашим жалованье давали, пока в походе мы, – предложил Лексей Юдин. – А кнутами бы нас не били без ведома десятников и пятидесятников! А то развелось начальников на Москве, как собак у поварни, и каждый норовит кнутом. И чтоб работать на начальников не заставляли.

– Верно, надо прописать, – согласился Михайлов.

«А и на своих государских службах нам холопьям вашим, и без нас женушкам нашим и детишкам нашим велити государи жалование давали без отворотов всяких и от дьяков и подьячих без выкупу. И чтобы будучи у ваших государских дел, во всех приказах началным людям , дьяком и подьячим со всяких чинов людей никаких посулов не имать, вершить безволокитно. А начальные люди, кто у кого в приказах будет для своих прихотей за наши малые вины без ведома пятидесятников и десятников, и урядников рядовых салдат кнутом и батоги не бить. А что кому доведётся за какое дурно наказание или поучение учинить и о том мы, холопи ваши, впредь не за тех людей не стоятели. И велите, государи, на Москве и на своих государских службах, и едучи на службы по городам на всяких началных людей никакую работу работать».

Много чего ещё хотели стрельцы прописать, но кончилась бумага. На радость подьячего Савелия кончилась…

– Как кончилась бумага? – вытаращил глаза на подьячего Юдин. – Мы же про самое главное не написали. Про деньги. Про двести сорок тысяч… Обещали же…

– Раз обещали, так дадут, – ответил Юдину пятидесятник Михайлов. – Не абы кто нам обещал, а самые видные бояре московские. Им обманывать нас не с руки. А бумаги, Лексей, сам видишь нет. Надо было меньше про невеликие надобности кричать. А теперь – ау, брат… Кончается наше писание…

Савелий от письма устал неимоверно, а потому с превеликим удовольствием на самом краешке бумаги вывел:

«Цари государи и великие князья смилуйтеся!»

2

– Смотри-ка, Иван Михайлович, – молвил, утром встретив в палатах царских боярина Милославского, дворянин Венедикт Змеёв, – какую стрельцы писулю сочинили.

Милославский взял у дворянина свиток бумажный, долго читал, а потом спросил Змеёва.

– Хованский видел?

– Нет, не приходил пока Иван Андреевич.

– Как придёт, так сразу и покажи. Покажи да скажи, что ответ нам поскорее надо отписать, а то ещё не остыли угли стрелецкой злобы. Самая малость нужна, чтоб пожар раздуть, а нам сейчас пожар не нужен. Хватит.

Собрались бояре в Средней Золотой палате.

– Все читали? – боярин Милославский кивнул в сторону Никиты Ивановича Одоевского, которой держал в руках грамоту от стрельцов.

– Читали, – тяжко вздыхая, отозвались бояре. Ссориться со стрельцами не хотелось, а исполнить всё, что те просят получалось весьма накладно.

– Так чего делать будем? – спросил Милославский, глядя на главу Стрелецкого приказа Хованского Ивана Андреевича.

– Соглашаться надо, – утёр ладонью лоб Хованский. – Они ждут. Я сегодня с пятисотенными говорил, так вот те сказали: ждут стрельцы денег и когда столб памятный поставят…

– Не стрельцы, а пехота надворная, – усмехнулся боярин Одоевский. – Не обиделись бы пехоты эти…

– Не до шуток сейчас, Никита Иванович! – ударил ладонью по столу Хованский. – Надо успокоить стрельцов, а уж дальше видно будет.

– А не много ли мы им воли даём? – Василий Васильевич Голицын – глава Посольского приказа. – Им только палец дай…

– А ты попробуй не дай, – зло глянул на Голицына Хованский. – Забыл – чего у крыльца царского крыльца творилось?

– Не забыл, – чуть скривил лицо Василий Васильевич. – Да только я знаю наверняка: сколько злому псу костей не давай, но никогда добрым не станет…

– Хватит болтать! – поднял кулак Милославский. – Давайте ответ писать. Зовите писца.

– Не надо никого звать, – остановил поднявшегося боярина Матвея Пушкина. – Пусть вон Змеёв пишет. Он хитро умеет словами играть. Да и меньше ушей – меньше слухов.

Иван Андреевич глянул на своего помощника думного дворянина Венедикта Андреевича Змеёва и тот проворно подвинул к себе бумагу и взял перо.

– Ты пока давай сам пиши, Венедикт Андреевич, – кивнул Хованский. – Сам понимаешь, от имени государей жалованная грамота эта будет, перепиши – чего там стрельцы в своей челобитной написали, а мы пока о важном подумаем.

Писал Венедикт Андреевич долго, так долго, что стали со лба капли пота на бумагу капать. Пока дворянин писал, бояре спорили с чего бы начать стрельцов жаловать и решили, что для начала надо запретить против стрельцов поносные слова говорить, но о наказаниях за нарушение запрета того, решили не поминать. А записать это как-нибудь помудрёнее. И Змеёв написал в Жалованной грамоте:

«И нам бы, великим государям, пожаловати их за их многие службы и за крови, и за раны, и за полонное терпение, велети против сего их вышеописанного челобития наш, великих государей, милостивый и разносмотрителной указ учинить . А кто их учнёт называти всякими поносными словами или бунтовщиками и грабителями , и тем людям кто кого назовёт, про то розыскав вправду, велети нам наш великих государей милостивый и разсмотрительный указ учинить безо всякой пощады. А буде кто на кого такие слова напрсно возведёт или по какой недружбе учнёт ложно бить челом, и о том подлинно сыщется, что он таких слов не говаривал, и тем бы люде м, кто на кого напрасно возведёт, по тому же наш великих государей указ учинить безо всякой пощады; и о том дати ведомость в царствующем граде Москве всяких чинов людем».

Насчёт того, чтобы жалование женам и детям давать безо всякого выворота от дьяков и подьячих велели бояре написать просто и понятно. Так Змеёв и написал.

По поводу отмены наказаний за малые вины, тоже написали, как стрельцы спрашивали только стой разницей, что без ведома рядовых солдат кнутом наказать можно. Без ведома пятидесятников, десятников урядников бить кнутом нельзя, а вот спрашивать рядовых солдат перед наказанием простых солдат необязательно. Нечего их баловать лишним спросом.

– И вот ещё чего, – сказал боярин Хованский, когда с наказаниями решили, – просили меня стрельцы передать государю, что хотят они вместе с посадскими людьми за расходами казны следить, мол, чтоб не воровали, те кто к казне доступ имеет.

– Чего?! – словно раненый зверь взвыл Никита Иванович Одоевский, совсем недавно поставленный ведать Большой казной. – Чтоб за мной стрельцы да посадские следили? Ни в жизнь!

– Хотите, – пожал плечами Хованский и посмотрел на бояр, – давайте не будем писать, но что мне стрельцам по этому поводу ответить? Сказать, что не хотим просьбу их исполнить?

– Так и скажи! – быстро поднялся из-за стола Одоевский. – Всяк сверчок знай свой шесток! Ишь чего удумали: казной распоряжаться хотят!

– А ты не горячись так, Никита Иванович, – глянул на Одоевского Милославский. – Сгорча столько палок наломать можно, что потом не расхлебаешь. Давайте подумаем – как сделать там, чтобы и волк был сыт, и теляти цел.

– И как же так сделаешь? – поднял глаза на Милославского глава Сыскного приказа Василий Семёнович Волынский. – Тут стрельцов точно кто-то надоумил, что после бога деньги дело первое, вот они хотят при т этом первом деле состоять. И тогда сам государь у них позволения станет просить.

– Какого ещё позволения? – сдвинул брови Одоевский.

– А как же! – приложил руку к груди Волынский. – Захочет государь воевать, повелит из казны денег на поход ратный взять, а стрельцы ему не дадут.

– Это ты уж через край хватил, – махнул рукой Милославский. – У нас такого никогда не будет…

– Конечно, – подхватил слова Милославского и Хованский Иван Андреевич, – стрельцы-то, о чём говорили: чтоб только их при выдаче царского жалования не обманывали. Подозревают они, что при выдачах денег у дьяков с подьячими много к рукам прилипает. Вот они и хотят, при выдачах всегда догляд был.

– И пусть будет догляд, – кивнул Иван Михайлович Милославский, – только не стрелецкий, а людей торговых – гостей да людей из Гостинной сотни, пусть ещё из посадских людей кого-нибудь возьмут. А как спросят стрельцы, их к догляду казны не допустили, так им Иван Андреевич скажет: одних дело воевать, а других деньгу считать. Ни к чему чёрту угольем играть. Иван Андреевич сумеет сказать что надо и как надо. Здесь уж не сомневайтесь… Следить за казной пусть будут люди выборные, а кто выбирать их будет – скажем, а раз указания такого нет, то и нам самим сделать этот выбор не возбраняется. А тех, кого выберем будем почаще посылать по городам долги собирать, чтоб особо под ногами не мешались. А в города те пусть стрельцы с ними едут. Поняли, чему клоню?

– Только всё равно надо, как-то намекнуть, – поджал губы Одоевский, – чтоб стрельцам и прочим солдатам при дележе не быть.

– Намекнём, – кивнул Милославский и посмотрел на Змеёва. – Пиши! Да позабористей как-нибудь…

«И у нашей великих государей казны у денежного збору быть выборным людям изо всех посацких, черных сотен, из гостей и из Гостинной сотни в приеме и в росходе во всех приказех по тому, чтоб нашей государственной казне порухи не было. А которые наших государских городах, на кабаках и в таможнях, и во всяких зборах, сидят головы и полуголовья , и в тех считать на городах по книгам и денги присылать без посулов. А которые наших, великих государей денги на гостях и Гостинных и Суконных сотен долг, и на них выбирать, а впредь им в долг нашей великих государей казны не давать, потому что де дьяки и подьячие нашей великих государей казну дают ис посулу многие годы, а на гостях и Гостинных и Суконных сотен и на всяких чинах из людей на Москве долговые денги выбирать по нашему великих государей разсмотрению. И их, стрелецких и салдацких полков, на наших великих государей службах посылать по очереди полками без выписок и на наших великих госудорей службах в городех быти им погодно. А на наших же великих государей житных дворах у хлебного приёмуа и раздаче быти бы в целовальниках ис черных сотен посацким людям, а не из них московских полков стрелецких людем».

– Давайте, теперь о столбе памятном напишем, – вздохнул Хованский. – Без него никак нельзя, уж очень они за столб этот радеют. И ещё просили упомянуть, что наказывать стрельцов нельзя.

– Со столбом всё ясно, – подошёл к окну Милославский, – пусть строят, а вот счёт наказаний надо упомянуть, что по государеву указу наказать всё же можно. Так вернее будет. Пиши Венедикт Андреевич…

« И мы, великие государи, указали по челобитью их, московских стрелецких полков и салдат и всех вышеописанных чинов людей в Китае на Красной площеди зделать столп и кто за что побиты подписать. А их надворную пехоту и салдат и пушкарей, и гостей, Гостинных сотен, и чёрных слобод посацких людей, и ямщиков на Москве и на наших великих государей службах и в городех бояром нашим и окольничим, и думным людям, и никому бунтовщиками и изменниками не называть и без имянного нашего великих государей указу их и никаких людей казнить и в ссылки ссылать и бес подлинного розыску наказания чинить не велели, а велели винным за всякие вины чинить указ по розыску, смотря по винам, кто чего достоин».

– Давайте ещё укажем, – сказав князь Голицын, недовольно поморщившись при упоминании о памятном столбе, – что стрельцы тоже не будут на бояр напраслины возводить, и расспрашивать из, толпой окружив. И если сами стрельцы и прочие люди буйствовать станут, то их тоже к порядку призвать следует. Пиши Змеев и об этом…

«А им надворной пехоте и салдатам всех полков и всех вышеописанных чинов людям отныне и впредь к боярским людям не приставать и в совет их к себе не принимать, а будет и впредь боярских и иных чинов люди в каком воровстве объявятся, а они про них сведают, им их имать и приводить в Стрелецкий приказ»

– Ещё стрельцы мне почесть каждый день про деньги напоминают, – вздохнул Хованский.

– Про какие деньги? – насторожился Никита Иванович Одоевский.

– Какие мы стрельцам обещали, – пожал плесами глава Стрелецкого приказа. – Двести сорок тысяч.

– Ты, Иван Андреевич, в своём уме? – вскочил Одоевский и принялся туда-сюда возле стола ходить. – Где такую прорву денег взять? Мы для крымского хана еле-еле денег наскребли, а теперь ты требуешь. Охолонись.

– Так, серебро хотели собрать?

– Блажь всё это! Негде нам столько серебра найти. Нет у нас в казне таких денег. Хоть режь меня, а нет!

– Давайте тогда напишем, – ещё раз вздохнул Хованский, – что в рассрочку им деньги отдадим… Не сразу…

– А я считаю, – хлопнул ладонью по столу Голицын, – не надо ничего о деньгах писать. Стрельцы в челобитной своей о них не помянули, а мы-то чего станем поминать? Может они бесстыдство своё, через которое столько денег просили. Или забыли…

– Ничего они не забыли, – тихо сказал Хованский, – каждый день поминают. А то, что в челобитной про то не написали, то, говорят, места на бумаге не хватило и на слово они нам верят.

– Лепет всё это детский, – скривился Голицын. – Места у них не хватило, чтоб про деньги написать! Про столб хватило бумаги написать, а про деньги не хватило. В жизнь не поверю! Поняли они, что через край с теми тысячами хватили, а потому теперь и молчат. Давай, Венедикт Андреевич, напиши, чтоб колёса для пушек за счёт царской казны делать, женам и детям годовые оклады выдавать, и чтоб полковники их не обижали. А вот про двести сорок тысяч ничего писать не будем.

– Правильно, – поддержал Голицына и Милославский, – не надо про деньги писать. Не найти нам денег, а если напишем, то они постоянно этим посулом глаза будут колоть…

– Иван Михайлович! – буквально взмолился Хованский. – Мы же вместе им обещали. Они с меня спрашивают, и спрашивать будут. Чего мне им отвечать? Надо в жалованной грамоте о деньгах хотя бы упомянуть…

– Ты, Иван Андреевич, – опять присел к столу Одоевский, – свои заботы на чужой горб не перекладывай. У каждого из нас своя забота. Тебе надобно за стрельцами следить, так и следи, а в казну не лезь…

– Да, ка-как т-ты! – Хованский от возмущения даже стал заикаться, а потом махнул рукой и выбежал из Золотой палаты. Жалованную грамоту кончали без него.

3

– А чего это, Иван Андреевич, в жалованной грамоте о деньгах обещанных не помянули?! – кричали собравшиеся в избе стрелецкие сотники. – Обмануть нас захотели?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.