Александр Романов
Слово, равное судьбе. Избранные произведения в 3 томах
Том 1. Поэтическое лукошко

Издание осуществлено благодаря государственному гранту Вологодской области в сфере культуры

Издание подготовлено к 95-летнему юбилею писателя Александра Александровича Романова (18.06.1930 – 05.05.1999).

В первом томе представлены избранные стихотворные произведения из более чем полувекового творческого наследия автора.

Вступительная статья принадлежит Золотцеву Ст. А., требовательному, строгому к слову и памяти, автору более 25 поэтических книг, единомышленнику Романова А. А. в творчестве.

Завершают том размышления автора о сущности поэзии.

© Романов А. А., 2024

© Издательство «Родники», 2024

© Оформление. Издательство «Родники», 2024

* * *

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ РОМАНОВ

18.06.1930 – 05.05.1999

Русский язык

Русский язык! Звонких житниц запас
Собран Владимиром Далем для нас.
Только к его Словарю прикоснусь,
В душу повеет могучая Русь.

Буквы заглавные – что терема.
Говор живой – что держава сама.
Словно в зарницы, в страницы вглядись —
Даль развернётся, откроется высь.

В гнёздах, что пчёлы, взроятся слова.
Соты медовы. В них мудрость жива.
В пашнях страниц всколыхнётся страда.
Каждому слову – своя борозда.

Слово за словом – и слышится речь:
Родину надо крепить и беречь!
Голос за голосом – слышен народ:
Русь не согнётся, вовек не умрёт!..

В смутах ли страшных, в нужде ли какой
Эту великую книгу открой…

1994

Посвящение

…Я – искатель своих родословий,
И туда сквозь века проберусь,
Где на пашне Микула весёлый
Обнимал краснощёкую Русь.

Я в пути с тех времён и доселе.
Тыщи лет моя память жива.
И в лукошке моём для посева
Золотого отбора слова.

Книга посвящается нашим родителям – Александру и Анастасии Романовым

Анастасия Александровна с сыновьями Сергеем и Александром у портрета А. А. Романова

Образ «лукошка» не раскрывает всю полноту творчества А. А. Романова, однако сам писатель, «крестьянский росток», точно, скромно и мудро обозначил свой вклад в развитие великого русского языка. Так мы и назвали первый, стихотворный том юбилейного издания.

Анастасия Александровна, учитель русского языка и литературы, тонкий ценитель поэзии, музыки, требовательная к искренности таланта и в жизни, и в искусстве, сама сочинявшая стихи, познакомившись с Сашей и его творчеством, оставила свои «пробы пера» и посвятила себя школе, семье, творчеству мужа.

Лучшие стихи, поэмы, очерки писателя обязаны появлением и посвящены ей – Северяновне-невесте и музе-жене. Благодаря ей возник один из самых нежных образов автора – «Вологда моя светловолосая, / С искоркой-снежинкой на щеке»…

После тяжёлой потери мама не опустила руки, с помощью сыновей привела в порядок архив мужа, подготовила и выпустила в свет восемь прекрасных книг его произведений. В 2000 г. предложила организовать Романовские чтения, ставшие ежегодными, и творчески участвовала во всех памятных мероприятиях, посвящённых самому дорогому человеку.

«Своей души не обмануть вовеки…»

Книга А. Романова «Русь уходит в нас»[1]встала на полку «Библиотеки поэзии России», пополнив её ещё одним заслуженным в словесной традиции нашего Отечества именем. Кажется, что этот строгий, изящный синевато-голубой томик существует в читательском сознании давно – во всяком случае, с именем А. Романова связаны вполне конкретные этапы развития русской послевоенной поэзии: весомое вхождение в неё поколения детей военных лет со своей историко-культурной темой, своей художественной задачей, возникновение и громкая известность вологодской литературной школы, поразившая современников как своей творческой «монолитностью», так и свежестью красочного слова русского Севера. Поэзию Романова, как известно, из песни не выкинешь.

С вполне понятным интересом и волнующим чувством ответственности вчитывался я в этот томик избранного. Впервые поэт предстаёт в такой цельной поэтической самостоятельности, является читателю всей своей жизнью в литературе. И видишь – да, он именно такой, каким его узнавали и запоминали по ранним книгам, по наиболее значительным его произведениям (к сожалению, в состав избранного почему-то не вошла лучшая поэма А. Романова «Чёрный хлеб»): возросшим от тысячелетних российских корней, мужской закваски, с душой, открытой добру и красоте, в некрикливом мужестве, крепкой исторической памяти, с остро-болевой, наступательной жизненной позицией, со стремлением оставить на земле своё «отчество» («Имена становятся отчеством – / Это наши уже имена!»).

Преклонение перед словом «отчество» само говорит о нерушимом в душе поэта чувстве наследственного своего существования на земле, «чувстве корня», живом присутствии в его творческом мире неушедшего прошлого. Тема «отчества» предстаёт у А. Романова, можно сказать, в ликах – в обликах предков такой нетленной отчётливости, что кажется: они не воображением поэта созданы, а въявь существуют в нашем сегодня.

И есть чему дивиться —
Как из былых веков
Возникли смутно лица
Солдат и мужиков.
Суровы, бородаты,
Ни знаков, ни наград,
Ни имени, ни даты —
Как вечные глядят.

Мужицкая святость могуча, размашиста делами, велика упорством. Прадеды – это те, кто при Петре прокладывал рукотворные речные русла: «…шли, как на Руси обычно, / За мастерами мастера. / Их безымянное величье / Великим делало Петра». Предков-устюжан въявь видит поэт на Енисее: «В глазах сверкало изумленье, / Кипели ветры в бородах, / И стрелы в диком оперенье / Свистели около рубах».

И высоким делало пространство
Личное достоинство моё.

Живые предки поэта – это творимые им остановленные мгновенья, напряжение души, крутое и необходимое дело искусства. Именно так настроен глаз поэта-художника, именно такова его осознанная творческая программа. Что проявляется даже в таком штрихе: «берёзы… / Белеют всюду, словно письмена / Далёких предков, / Свёрнутые в трубки».

Запечатление ликов у А. Романова – это труд по сохранению несомой ими духовности, национальных нравственных устоев, русской души, которая для поэта вовсе не потёмки – а свет. Влечёт поэта сказочный образ Ивана-дурака своей неизмеримостью, неразложимой логикой доброты, необъяснимостью возникновения и множественности его. Запечатлённое мгновенье – стихи о былых деревенских дураках:

То топорик, то пастуший кнут,
То сума, а то, бывало, дудка,
Одежонка рваная, обутка —
А они пророками идут.

В чём их пророчество? В силу безоглядной душевной открытости: «Сдуру лезут на рожон без страху, / Отдадут последнюю рубаху…». Да, перевелись такие… – вдруг вздыхает поэт.

Тут не могу с ним согласиться. Сказка русской души живуча, продолжена в бесконечность грядущего. Если поэт о ней помнит, если делится ею с читателем, то, значит, есть основа для такого нравственного общения и в современной жизни. Здесь вдруг понимаешь реальную для поэта опасность ограничения самого себя, своих горизонтов. Некое превращение остановленного мгновения не в вечность искусства, а в частный случай. На этой грани колеблются многие образы поэта. Так, в стихотворении «Трое» в удивительной духовной отчётливости явлен образ павшего фронтовика Великой Отечественной – он и снимок на стене в доме его жены, вышедшей за другого, и вполне реальный «третий» в супружеской жизни: «Так живёт незримо с вами третий, / Ваша память, верность, чистота». Бережно, чистыми руками прикасается поэт к бытийной теме любви, смерти, дома, верности, памяти. Но, к сожалению, не выводит её на орбиту вечного в искусстве. Опять даёт себя знать «частный случай»:

Он хороший, но его невольно
Сравниваешь с первым, с тем, порой,
И тебе всегда бывает больно,
Если в чём-то не похож второй.

Снижение, как видим, слишком резкое, упрощённость подхода срабатывает отрицательно. Таково и «насильственное омоложение» поэтом ровесниц: «Чуть что – и огорчённо / Вспыхнут, вскипят. / Глядишь – опять девчонки, / Девчонки опять!» Тут же поэт прилагает рецепты омоложения в виде назидательной морали: «Чтоб молодым остаться, / Надо любить», «Будьте вы, девчонки, / Девчонками всегда!» Намерения у поэта хорошие, а вот поэзии маловато.

И начинаешь бояться за поэта, а вдруг он, незаметно для себя, своё художественное призвание превращает в приём, всего-навсего в надёжный и испытанный способ самовыражения… Во всяком случае, такая опасность существует. И хочется предостеречь от неё поэта, потому что в нём заложена подлинная способность к поэтическому воскрешению памяти, способность радостно-самобытная, дающая ему право на собственный неповторимый творческий почерк. Такой, как в стихотворении «Память». Здесь подлинный Александр Романов.

Я знаю, что это не ново.
Но сердце болит оттого,
Что липы густеют медово,
А в доме и нет никого.
Не пчёлы, как прежде, а овод
Гудит у плеча моего.
Хозяйка не выйдет навстречу.
Хозяин, как свой человек,
Не хлопнет меня по заплечью.
Мол, вспомнил, прибрёл на ночлег.
Их чистой окатистой речью
Душе не омыться вовек…
Что минет – воротится в душу…
Как мелко я жил и дружил,
Как мало я слушался, слушал,
Как редко гостинцы возил…
Сжигает полынною сушью
Меня у родимых могил.

Здесь пригождаются все свойства Романова-поэта: бытовая основательность, внимание к близким подробностям окружающего, приглядчивость его разговора, внимательность к слову собеседника. Частное становится ёмким художественным образом, как «окатистая речь» хозяев дома… Здесь понимаешь, что А. Романов несёт именно свою ношу в литературе, что он – прирождённый «собиратель» родного в стихи, что не «архивны», не «архаичны» у него приметы исконного российского быта…

В яркий, красочный хоровод выстраивается у поэта народная жизнь.

Вспомнилось детство перед войной:
В каждой избе у нас многолюдство.
Сядем за стол перед чашкой одной —
Ложки, что птицы, дружно несутся.
Мать поутру испечёт каравай,
Кликнет, и сыплемся мы спросонья,
Только ломти успевай подавай
С луком зелёным да крупной солью.

В этот хоровод вплетаются щемяще родные реалии: «Крыши в тёплой позолоте, / Дух коровий по дворам, / Словно лебеди на взлёте, / В избах крестовины рам», печь, самовар, дорожка от крылечка до колодца, звенящие в утреннем воздухе вёдра, кольцо на двери, колодезный журавель, «гармонь златополенная / Начнёт в печи играть», в поле «соломы копны тёплые на нём / Неровными рядами замирают, / Как на огромном на поду печном / Забытые хозяйкой караваи».

Всюду, куда ни глянь, на том же сеновале – «заметы тайные… о краснозорных, огневых и сарафанных сенокосах»… В хороводный круг, расширяя, расцвечивая его, насыщая реальностью человеческих жизней, судеб, входят девичьи, женские образы. Девичья тема в художественном мире А. Романова – это пейзажи природы, движущегося времени. Своеобразные «времена года» изображает поэт, рисуя девичьи портреты. Вот – «Зимнее утро»:

Поленьями ольховыми
Похрустывает печь.
Как благодатно с холода
Кофтёнку сбросить с плеч!
И вот в сиянье жарком
Она полунага.
Шипя, летят огарки
Стрекозами к ногам.
Их веником сметает,
Чтоб ноги не обжечь,
И шаньги на сметане
Начинает печь.
На окнах иней розовый:
Видать, заря встаёт.
Пропели рядом розвальни
И встали у ворот.

Так и веет на тебя острой, пахучей прелестью русской зимы, студёно-жаркого деревенского житья, веселящих душу хлопот в доме, всей этой атмосферы гаданья о счастье. Девушка-зима – так можно назвать образ-стихотворение А. Романова.

А вот – девушка-лето:

И я не могу надивиться,
Что даже в такой солнцепёк
От свежих купальниц струится
Атласный сырой холодок.
И пахнет в безоблачный полдень
Дождём грозовым и ещё…
Ну чем же, ну чем?
Ах, припомнил —
Прохладою девичьих щёк!

Есть и весна, и осень: «Она стоит, облокотившись / На вересовый черенок. / И каждый звук и запах слышен, / И сладкий тянется дымок». Есть и замыкающий этот девичий венок образ бессмертной юности: «Девки, пойте, девки, пойте, / Я – старуха, да пою-у!..»

И колеблется в затоне,
И светлит в камнях струю
Это дерзкое, родное
И бессмертное – «пою-у!»

Из этого многолюдного, хороводного человеческого пейзажа вырастает, поднимаясь, если можно так высказаться, караваем души, удивительно вызревший у поэта образ матери. Он вбирает в себя и житейские приметы, но перерастает их, предстаёт в чистой духовности русской красоты, как в стихотворении «По рыжики не выбраться ли нам?..»:

Мать подожду. Она бредёт ко мне.
И след её опять раздумьем выстлан.
Ну, а в корзинке на глубоком дне
Одни лишь листья, золотые листья.

Детство поэта пришлось на военное время, молодость – на оскудение русской деревни, память его – ближняя память – просквожена болью, утратами. Из спекшейся боли, грусти, тревоги выплавлял поэт своё чистое, светлое слово, в этом и сказался великий оптимизм его народного корня. Свет сквозь боль – образ озера на Карельском перешейке, на берегу которого пал его отец. Оно «темнело чашей вдовьих слёз / В своём взрывном покое».

Александра Романова – певца крестьянской, народной доли – можно угадать именно по таким концентрированным образным штрихам. Такова вспышка-штрих современности: «И машина шла напролом, / Светом фар в полях мельтеша, / Словно там металась огнём / Человеческая душа». Заметим, тут поэт не обобщает время, «не идёт на символы», а получается ёмко, потому что здесь концентрация духовного зрения поэта.

В этой связи хочется поделиться раздумьями и наблюдениями над работой современных поэтов из поколения Романова. Его сверстники во многом прошли – с боями – значительный литературный путь, заметим, надолго «удерживаясь» в звании молодых послевоенных поэтов. Сейчас, перевалив порог пятидесятилетия, имея имена хотя и в различной степени, но достаточно громкие, они неожиданно «разделились» на два разряда: уже сказавших всё своё и идущих в творчестве вслед самим себе и – резко пошедших на взлёт. Не надо много примеров. Достаточно вспомнить именно сегодня идущую к читателю поэму Валентина Сорокина «Бессмертный маршал». К какому же разряду принадлежит А. Романов? Мне кажется, что он ещё не сказал «всё своё», тому основанием заложенное в его поэзии хоровое, «хороводное» эпическое начало, живущая в его стихах собранная «окатистая речь» народная. Романов – один из далеко не многих, кто сумел остаться в своём слове современно русским, «беспримесным» по чистоте языка поэтом. Дело не только в естественном отборе слов, в противостоянии всяческой ломке речевого строя, завещанного ещё от «Слова о полку Игореве», а и в способности его стиха звучать всем звуковым богатством народной поэзии, её густой аллитерированности:

Красноярск завьюжил красной каруселью
И пропал в дымах, как в лебеде.
Свежаком в лицо захолодило
От разбега волн и облаков.
И несётся теплоход, как льдина,
Меж палимых зноем берегов.

Густая, сочная речь! Почва её – песенная, «помнящая» былинные распевы, живая говором сегодняшнего дня.

Притом и укладывается она в стихи не «мерными рядами» строк, а как бы протекая прихотливо по естественному, бытийному руслу, с переменчивым размером строк, но с постоянством единого чувства-настроя.

Как услышу я знакомый говорок:
«Наша Вологда – хороший городок!» —
Словно ветерком обдует сердце,
Тёплым, чистым, хвойным ветерком,
И от грусти никуда не деться:
Жалко расставаться с земляком.

Но это вовсе не значит, что А. Романов как-то разделяет письменную и устную культуру стиха, напротив, он, как все лучшие русские поэты его поколения, сращивает их, «пересаживает» классический стих на народную основу. В его стихотворениях встречаются формы, интонации, свидетельствующие о пройденной поэтом школе русской поэзии девятнадцатого, начала двадцатого, а то и восемнадцатого веков. Чем не «фетовские», не «тютчевские», скажем, эти строки:

Эти прялки огнелики,
Эти дуги, шаркуны —
Только звоны, только блики
Той – под нами – глубины.
Эти льны, как утро, явны,
Кружева, как вздох, чисты —
Только тихое сиянье
Той – меж нами – красоты.
Эти древние строенья
На холмах земли родной —
Только выдох изумленья
Той – над нами – глубиной.

Так поэт приобщается сам и приобщает современную поэзию к извечному несказанному духу народному. И это именно – не побоимся обвинения в «вульгарной социологии» – крестьянское отношение к быту как к красоте, духовности жизни, это крестьянский взгляд, крестьянское слово, прошедшее выучку письменной культуры и оставшееся самим собой, «огнеликой прялкой». Множеством строк, подобных этим, А. Романов заявляет о себе как о представителе подлинно новой, целостной культуры слова, развившейся и окрепшей в русской послевоенной поэзии. Стать им невозможно без сыновней верности, веры в свой род, в необходимое людям величие его призвания. Всё это у А. Романова есть.

И, однако, почему же остаётся впечатление определённой самозамкнутости поэзии А. Романова, почему мы сегодня застаём его в некоторой самоуспокоенности творческой? Ведь не исчерпал же он себя «хороводными» циклами, произведениями – данью памяти предков, словом об отце и матери, «собирательским» энтузиазмом хранителя родного? Сама ягодная россыпь его художнических находок говорит о неиспользованном богатстве его поэзии: «И две косы наперехват, / И в каждой вковано по песне…», «Столкнутся один на один / Грозы тёмно-синие тучи / И красные тучи рябин», «Что цветёшь, калина, поздно? / И о чём душе поёт / Этот взвитый многозвёздно / Над просёлками полёт?», «Предстанут белым клевером / Российские снега» – да, что ни штрих, то ягодка, что ни образ – загадка, частушка, аллегория, современный миф…

Самолёт охапку грома
Сбросил в тихой синеве —
И поленница у дома
Раскатилась по траве… —

да «мифологический» штрих. А вот мысль у поэта он рождает бедноватую: «как непрочен наш покой». Чтобы это понять, не надо быть поэтом. У поэтов другая задача: упрочить жизнь. А. Романов участвует в решении этой задачи. Но, увы, не до конца. И вдруг понимаешь, почему: накопление им мастерства, художественных задач идёт у него именно «по ягодке». Есть в строках-образах выход в пространство мирообраза – хорошо, нет – и так сойдёт… Отсюда и встречающаяся чересполосицей однозначность, упрощённость поэтической мысли, замыкание на частных случаях. Поэтому поэмы фрагментарны, взгляд неохватист… Порой начнёт поэт широко: «Что красноводье поздняя брусника…», – в строке сразу и простор, и вид окрестный, и пора природы, и даже вкус позднего лета. Но широты хватило лишь на строку. Дальше – резкое сужение кругозора:

Я в ней корзину грузную топлю,
Грущу от улетающего клика
И сам брожу подобно журавлю…
Мне хочется к тебе – в твои печали…

Вот уже и нескладность («топлю корзину» – в чём? В бруснике – неточно, в красноводье – тогда в «нём»), и безвкусица («хочется в твои печали…»). Стихотворение, не успев начаться, сломалось. Даже жаль, что оно попало в избранное, хотя первая строка отменно хороша.

В этом же стихотворении есть строка: «И каждая-то ягодка прошепчет», – нет, не каждая становится достоянием поэзии. Конечно, у каждого поэта есть стихи сильнее, есть – слабее. И вовсе не хочется «уличать» А. Романова в том, что он где-то недоработал, недотянул. Моя забота – вместе с поэтом, в расчёте и на читательскую помощь – понять, что мешает талантливому русскому поэту. И открываешь: его строке, его замыслу, его речи не хватает не каких-то формальных искушённостей, а – простора, воздуха, владения великим законом искусства – перспективой. Той, что раздвигает дали, не даёт ослабеть чувству цели. Ни в коей мере не «сталкивая» двух дарований, поясню свою мысль примером из Н. Рубцова, ровесника младшего, земляка А. Романова. Вот рубцовский штрих:

Да как же спать, когда из мрака
Мне будто слышен глас веков
И свет соседнего барака
Ещё горит во мгле снегов.

Это органическое чувство простора есть у А. Романова, и оно движет его стихом, как, например, в строках о Енисее:

И надо было в радужные краски
Раскрасить дебри, сёла, города,
И ослепить пришельца этой сказкой,
И заманить его навек сюда.
А самому лететь, гудеть прибоем
И океан по-дружески толкнуть.
Немало надо, чтобы стать собою —
Сквозь всю Россию пропахать свой путь!

Но не всегда верен поэт этому «завету Енисея». Собою он, безусловно, является, но не всегда – всем собою. Это не упрёк, а призыв.

…Много горестного, тяжёлого, чёрного в судьбах людей и земли встречаем мы на страницах книг А. Романова, и все же нередко при их чтении возникает чувство, чеканно выраженное в есенинской строке: «Как прекрасна земля и на ней человек!» Мало у кого из современных поэтов есть такая естественная слиянность души и плоти людской с духом природы: это единение, наверно, и зовётся – земная натура. Как-то не поднимется рука приписать поэту «философию пантеизма», хотя такой термин по отношению к нему не был бы отступлением от истины: перед нами, скорее всего, веками бытия на родной земле выработанный, национальный, крестьянско-русский взгляд человека на то, что сегодня именуется «окружающей средой», но для героев поэта среда эта – часть их, они сами, их дом, срубленный из деревьев, которые могут и петь, и плакать смоляными слезами. Сокровеннейшая часть их жизни, исполненная добра, солнца, искромётного веселья, – всего, без чего не прожить человеку в суровом краю и суровом веке.

Птицы возятся попарно,
Зелень видится насквозь.
Клёны бродят, словно парни,
Меж застенчивых берёз.
Ну, а верба пахнет ульем,
И с налёту – ох, смела! —
Обжигает поцелуем
Захмелевшая пчела.

Вера в большом начинается у художника с веры в малом: образ должен убедить своей органичностью. А в этих строках настолько остро ощущаешь «поцелуй» пчелы, что столь непривычная метафора становится символом действительно обжигающей чистоты природы. Вот одно из самых покоряющих свойств мастерства А. Романова: умение открыть особый и целостный мир в частности, в штрихе бытия, облечённом в точный и имеющий символическое значение образ. Чаще всего – образ судьбы человеческой. И при всём этом поэт даёт нам понять, что эта судьба – натура – до конца не познаваема, как бы проста она ни была на первый взгляд.

Я вся измолотилась
В поле, на дворе ли.
В жёны не сгодилась,
Так сгодилась в деле.

– говорит о себе героиня поэмы «Художники» Любка, «ни жена, ни девка», деревенская труженица с незадавшейся личной судьбой. Но именно к ней обращаются взоры приехавших в северную деревню художников, и на их холстах появляются дивные черты «какого-то мира, пока не известного им».

Истинная красота всегда потаённа, и художник порой всю свою жизнь бьётся над разгадкой её, вникает в тайну, пометившую лики самых близких ему людей. Этому проникновению посвящены страницы двух произведений, венчающих книгу, – поэм «Мать» и «Отец». Они связаны меж собою не только сюжетно (героиня первой – вдова солдата, ставшего героем второй поэмы), их единит, прежде всего, позиция автора, выступающего здесь и как действующее лицо. Он ищет истоки той силы, что десятилетиями жила в сердце его матери, потерявшей самого дорогого человека, истоки её веры в жизнь – истоки красоты. Но поэма не представляет собой диалог автора с матерью, она – разговор двух матерей: вдовы солдатки с матерью-землёй. И земля, утешающая старую женщину, возвышает её, обращается к ней как к высшей и разумнейшей части своей – вот где, пожалуй, сильнее всего выражается натурфилософия поэта:

А в памяти моей – послушай! —
Слоями от времён иных
Лежат подзолы равнодушья
И тугодумья валуны.
Ко мне с добром идти – не с речью.
На том стою, тому верна.
И потому я славлю вечно
Союз ладони и зерна.

И не надо здесь забывать, что с труженицей-россиянкой говорит земля, принявшая в себя её мужа-воина, пусть и вдали от родного села похоронен он. Поэт слышит голос своего отца в шуме листопада над дальним озером на Карельском перешейке, где тот принял последний бой… Думается, сегодня, когда мы все заново переосмысливаем трагедии, пережитые нашим народом в этом веке, горькую сущность наших побед, непомерной ценой добытых в минувшей войне, особой остротой наполняются строки из поэмы «Отец» – «за взводом взвод бросали мы / На крепость из железа». На фронте – неоправданная гибель мужчин-солдат, в тылу – страдания женщин, вдов, дочерей, детей и стариков, страдания, не закончившиеся с войной… Какой другой народ обладает такой живучестью и такой тягой к красоте земной?..

А. Романов не диктует нам этот вывод, особенность его творчества в том отчасти и состоит, что оно оставляет простор для размышлений. Вместе с автором мы становимся и художниками, и историками: дуализм, без которого, кажется, в наши дни уже невозможно представить себе подлинное искусство.

Александр Романов с самого начала своего пути заявил о себе как поэт, видящий мир и создающий мир «на особицу», стремящийся самыми точными словами, взятыми из речи своих земляков и сограждан, выразить многомерность и неповторимость народной натуры, трагедийную высоту её бытия, заповедную красоту её духа. Такой дух не терпит ни спешки, ни суеты, он требует от художника максимальной духовной сосредоточенности – и мудрено ли, что немногие из пишущих ступают на эту стезю, далёкую от псевдопублицистической «злобы дня», не сулящую громкого успеха. Масштаб творчества таких художников и определяется, и постигается не сразу…

Думая о творчестве А. Романова, я нередко вспоминаю одно высказывание В. Астафьева. Автор «Последнего поклона» как-то сказал, что в литературе, как и в жизни, есть люди, которые подставляют плечо «под комель», стремятся принять на себя нелёгкую ношу, другие же уходят от такой участи. А. Романов – из первых, в поэзии он берётся за крупную, ломовую работу, «кавалерийский наскок» не по нему.

Без таких беззаветных тружеников пера – к сожалению, исключительно немногих – сегодняшняя поэзия страны была бы анемичной и обескровленной. И стоит ли дивиться тому, что не всё ладно и совершенно даже в этой итоговой и веховой книге его стихотворений: у того, кто за тяжкий груз берётся, нередко трещат и кости, и рубаха. Но из сшибки драматических противоречий жизни, над которыми напряжённо и мучительно размышляет поэт, из сшибки счастья и невзгод, веры и безверья – и рождается тот «сторожевой луч», который, на мой взгляд, символизирует сердцевинную сущность творчества одного из самых значительных поэтов сегодняшней России:

Он жгуч. Он будто откровенье,
Он просекает толщи лет,
И чем обиднее забвенье,
Тем сокрушительнее свет,
Из рваной памяти, из боли,
Из мглы ошибочных дорог,
Из дел, которых не исполнил,
Из слов, каких сказать не смог.
Из полуправды, ставшей в горесть,
Из встреч, растрёпанных уже,
Всеочищающая совесть,
Как жизни весть, горит в душе.

Ст. А. Золотцев,

1988

Земля отцов и дедов

Родная местность

Земли-то, собственно, – кружок,
Обвитый синим лесом.
Река блестит наискосок
Под ивовым навесом.
Деревни тянутся к реке
От ягодной опушки,
И белый камень вдалеке
Разрушенной церквушки…
Всю местность, всех дорог витьё
Пройти и дня хватало,
Но наглядеться на неё
И целой жизни мало.

1981

Родина

Слов певучих тихая отрада,
Ширь без края, белый всплеск берёз…
Всё, что в жизни человеку надо,
Воедино только здесь слилось.
Родина – одно на свете чудо.
Было так всегда и будет впредь.
Лишь она и светит, и врачует,
Чтоб до смерти сердцем не скудеть.

1977

«Земля отцов и дедов, та земля…»

Земля отцов и дедов, та земля,
Где кустики ольховые в межполье,
Дала мне всё, ничем не обделя:
Ни радостью, ни гордостью, ни болью.

А под ногами глина да песок
Да вперемежку скудные подзолы.
Но первый для меня ржаной кусок
Взращён на этих пашнях невесёлых.

А под окошком серый журавель —
Из всех домашних птицы нет домашней —
Мне доставал, чтоб рос и здоровел,
Воды, бегущей из-под этих пашен.

А надо мной в морщинках потолок,
Как будто материнские ладони,
Чтоб просыпаться я без страха мог
И чтоб навек запомнил всё родное…

Без этих ольх, что скромно так цвели,
Без этих глин, что в детстве мы месили,
И без любви к углу такой земли
Откуда взяться и любви к России?

Вот почему берёзы для меня,
Да и для всех отзывчивых и чутких,
Белеют всюду, словно письмена
Далёких предков, свёрнутые в трубки.

1969

Народная речь

Дивлюсь народной речи!..
В родимой стороне
Друзей, бывает, встречу —
И будет праздник мне.
Усядусь с ними просто —
Как свой среди своих,
Где сроду не был гостем,
Ел тот же хлеб и жмых.
И разговор вседневный,
Нередко и смешной.
Опять плетёт деревня
Легко передо мной.
И вдруг такое слово
Обронит невзначай,
Что в лучший стих готово —
Лишь зорко примечай.
Привскочишь: да откуда,
Да из каких глубин
Достали это чудо
За вздох, за миг один?
Ведь в этом слове редком
И жарком – только тронь
Мерцает дальних предков
Языческий огонь.
Удивишься немало:
Что слово, как запал,
В тебе самом дремало,
А ты его не знал…
А речи всё плетутся,
Как наши кружева:
И так и сяк берутся
И ставятся слова.
Обычные бы вроде,
Да в необычный ряд.
И вдруг, что самородки,
Стыкуясь, загорят…
Родной язык – держава.
И даже мудрый Даль
Не всю в словах обшарил
И глубину, и даль.
И мне бывает больно,
Когда берут в тиски
Слова программой школьной
Богатству вопреки.
И горько мне бывает,
Когда в домах у нас
Старушек поправляют
Внучата всякий раз.
Мол, их слова плохие.
И с детства говорят
Хоть грамотно, да хило.
А рядом этот клад!
А он, не видный глазу,
Лежит в толкучке дней.
Дороже всех алмазов
И золота ценней.
Что золото и камни!
В нём то, чем жизнь жива, —
Гранённые веками,
Алмазные слова!

1973

«Меня дивили мощью города…»

Меня дивили мощью города
И синевой окатывали дали,
И древности, забывшие года,
Высоким светом сердце зажигали.
А вот щемит печалью звон шмеля,
А за шмелём – пастушечья избушка,
А за избушкой – тихие поля,
А за полями – громкая кукушка.

1978

«Как услышу я знакомый говорок…»

Как услышу я знакомый говорок:
«Наша Вологда – хороший городок!»
Словно ветерком обдует сердце,
Тёплым, чистым, хвойным ветерком,
И от грусти никуда не деться:
Жалко расставаться с земляком.

Как да что там? – на ходу вопросы,
А перед глазами – всё одно:
Улочка, снега, рассвет морозный
И твоё кудрявое окно.

Будто бы деревья, над домами
Стынет дым, белёс и недвижим.
А деревья вдоль посадов сами
И твоё кудрявое окно.

Ты проходишь в этот час под ними,
Задеваешь ветки невзначай,
И пушится, как бывало, иней
Горностаем на плечах…

Почему-то вижу только это,
Слушая рассказы земляка
О кварталах, выросших за лето,
О домах, глядящих свысока.

Видно, так порой бывает с нами:
Спрашиваем мы про города,
Слушаем дивясь, а вспоминаем
В них кого-то близкого всегда.

Так и я – вот задаю вопросы,
Ну, а сам – в далёком далеке…
Вологда моя светловолосая
С искоркой-снежинкой на щеке!

1960

Сердцу милое навек

Сердцу милое навек —
Чёрный ельник, белый снег.
Из-за ельника красна,
Будто старая сосна
Срезом вниз обращена,
Крупно катится луна.
И навстречу – ни души,
Только тропка шуршит.
Возникает тихо грусть:
Ну, а если заблужусь?
Полосует сразу страх:
Это что же там в кустах?
Что же, что?..
Ах, невдомёк —
Это ж тянется дымок!
Грусть пропала.
Страх отлёг.
Мир понятен.
Шаг лего́к:
Вырастает издалёка
Синей веточкой дымок.

1966

«Ветры с севера подули…»

Ветры с севера подули,
Эх, с родимой стороны!
Мои думы, словно угли,
Пламенно раскалены.
Зашумели, закачались,
Залохматились леса.
Моря Белого курчавость
Заплеснула небеса.
Ветры с севера всё дале
Завихряли пыль холмов
И с налёту охлаждали
Праздный жар пустых голов.
Легкодумные затеи,
Своеволие страстей,
Беззаботный и шутейный
Крен к делам и жизни всей.
Ветры с севера всё шире,
Всё мощней неслись, как весть,
Что в тревожном нашем мире
Трезвость есть, суровость есть.

1983

«Кругом вода сильна, нетороплива…»

Кругом вода сильна, нетороплива,
Заката краски сдержанно-пестры.
То тут, то там раскидистые ивы
Горят в лучах, как жёлтые костры.

За ними, как туманные полоски,
Стоят в воде ольховые кусты,
И моются застенчиво берёзки,
Хотя безукоризненно чисты.

И каждый ствол, и каждый голый кустик
В себе уверен, ждёт поры такой,
Когда и он торжественно распустит,
Раскинет зонт зелёный над собой.

…И мы с тобой, товарищ, верим тоже,
Когда вокруг восторженно глядим,
Что лучший день у нас ещё не прожит,
Что всё-таки он где-то впереди.

1954

Старик

– Как жизнь? – А лучше и не будет.
– Неужто? – Думаю, что так.
– Но люди… – Что ж, на то и люди,
Чтоб ожидать каких-то благ.
– А ты-то что? – А я счастливо
Пожил… – Достиг чего? – Достиг.
– Чего? – Трудись не суетливо, —
И улыбнулся мне старик.

1980

Русский Север

Только травы на покосах лягут,
Припасай лопату – столько ягод.
А прокатит гром парной грозы —
Той лопатой и грибы грузи.
Это Север. Это русский Север.
Здесь, содвинув домны и поля,
Зреет сталь и зреет рожь и клевер.
Здесь тугая от корней земля.
Ельниками выпилено небо,
И в прохладе белых городов,
Словно весть веков, узорнолепно
Лёгкое паренье куполов.
Здесь дома, что кружева, воздушны.
Люди – голубой да карий взор —
Простодушны, нет, великодушны,
Как велик за Вологдой простор.
И частушки вяжут поясами,
И по миру катится молва,
Что за вологодскими лесами
Вырастают спелые слова.
В спелом слове – огневая сила.
Взял его – будь к подвигу готов,
Чтобы правда в книге проступила,
Будто соль на спинах земляков,
Будто эти в синих тучах дали,
Где терпеньем, мужеством, трудом
Поколенья землю обживали
И где мы распахнуто живём.

1980

«Майский лес галдит, кукует…»

Майский лес галдит, кукует,
Крячет, цвинькает, свистит,
Заливается, воркует,
И трепещет, и звенит.
Птицы возятся попарно,
Зелень видится насквозь.
Клёны бродят, словно парни,
Меж застенчивых берёз.
Ну, а верба пахнет ульем,
И с налёту – ох, смела! —
Обжигает поцелуем
Захмелевшая пчела.

1982

Черёмушка

Стоит, теплом обласкана,
Лесной, душистой сказкою
У самого солнышка
Роскошная черёмушка.
Берёзкам ли дивиться бы:
Ведь сами белолицые,
Форсистые да чистые —
И то косятся издали.
А ольхи неопрятные
Стыдливо ноги спрятали,
Застыли, словно золушки,
Вокруг черёмушки
И тоже удивляются:
«Какая красавица!
Откуда же, откуда же
На ней такое кружево?
И как на этой сырости
Могла такая вырасти?!»

1964

«Ужо!»

Берёзы замерли в тревоге,
Метнулась молния ужом,
Но гром заснул на полдороге,
Лишь погрозил: ужо, ужо!
И кто-то в небо поднял палец,
Мол, не идут и там дела.
И над природой посмеялись:
Эк, до чего изнемогла.
А солнце патокой тягучей
Лилось. Комар пищал вися…
Вдруг дунул ветер.
Чёрной тучей
Заполуно́чило леса.
И туча ширилась от гнева,
Всё ближе, ближе страшный миг.
Огонь штыками брызнул с неба,
И гром упал на плач и крик.
Плеснулись искры из розеток,
Взметнулся град, что белый вал,
Срубал колосья, листья с веток,
Со звоном стекла вышибал.
И всё живое ужималось,
Страх ослеплял, корёжил, жёг…
Над всей землей металась ярость —
Так вот что значило «УЖО».

1981

«Умываюсь туманами севера…»

Умываюсь туманами севера,
Поднимаюсь легко на бугры,
И мне под ноги катятся клевера
Фиолетовые шары.

А заря, словно красная мельница,
Мне опахивает лицо.
Горизонт уплывает и светится,
Как берёзовое кольцо.

В спелой ржи, будто вытканы, вышиты, —
То возникнут, то пропадут —
Голубеют старинными крышами
Деревеньки и там и тут.

Здесь моя деревянная отчина.
Пусть я житель и городской,
А душе, кроме всякого прочего,
Позарез нужен край такой.

Не из тех я прохожих нечаянных,
Что заглянут на ночь одну
И у вдов, умудрённых печалями,
Ищут старую старину.

И хозяйки в домах удивляются:
Было время – просили кусок,
А теперь – то икону, то пряслицу,
То ручного тканья́ поясок.

И в цене не стоят – лишь скажите им,
Но теряются бабы тут:
Нет цены оценить пережитое,
И задаром всё отдают.

Мне ж чего покупать, если родиной,
Стариной её, новизной
Существо моё переполнено,
Будто небо голубизной.

Всё волнует: и травы шумные,
Свет реки и тень камыша.
Здесь опять невольно подумаю:
Что ж такое это – душа?

Не приёмник с чувствительной силою,
Чтоб включить и настроить мог,
Не берёзовый лист, не осиновый,
Не старинный какой кузовок.

А поёт, и грустит, и дрожит она,
И я думаю неспроста,
Что душа – глубина пережи́того,
Непрожи́того высота.

1970

Закат

В болото солнышко упало
На мхи, на ягоды… О, вид!
Во всей округе в окнах ало
По крупной клюквине горит!

1977

Горностай

Из порыжелого куста,
Передо мной весь на виду,
Метнулся белый горностай
И ослепил на тёмном льду.
А лёд был тонок. На прыжок
Он отозвался, что хрусталь,
И, словно брошенный снежок,
Застыл в испуге горностай.
И замер я. Тревога нас
Связала вмиг наедине.
И две дробинки чёрных глаз
С реки запали в сердце мне.
Вот он отчаянно привстал
И прямо к берегу, ко мне.
Сверкнул в полёте горностай
И вдруг растаял в желтизне…
А в небе звенья птичьих стай,
А вечер холоден и тих.
А в сердце снежный горностай
Летучих радостей моих.

1976

Жеребёнок

Где ивняк и свеж, и звонок
Вдоль озёрной синевы,
Там родился жеребёнок
В рыжем росплеске травы.
Необсохший, встал и замер.
Встал, дрожа, всего на миг
И огромными глазами
Удивился: как возник?
Головой повёл, но тяжесть
Озарённой головы
Покачнула, и, пугаясь,
Он упал в озноб травы.
Мать – натруженная лошадь —
К жеребёнку подошла.
Гривку ласково ероша,
Стала облаком тепла.
Он затих. Лежал послушно
И вдыхал дурман земли.
В дрёме остренькие ушки
Трепетали и росли.
А потом, как и вначале,
Вздрогнул с гривки до хвоста,
И с передних ног, качаясь,
Он на все четыре встал.
Тонконогий, светло-рыжий,
С белым пятнышком во лбу,
Он стоял в траве недвижно:
Не пытал ещё судьбу.
Лишь смотрел, смотрел на землю
С изумлённой немотой,
И вскипали синь и зелень
В теле радостью тугой.
Слушал птиц и трактор в поле,
Потрясённо замирал,
И поскольку он не помнил —
Ничего совсем не знал.
Ни узды, кнута, ненастья,
Никаких иных времён…
Время всех других прекрасней
То, в котором ты рождён!

1973

Ольха

Куда такой до белотелых,
Уже зазнавшихся берёз.
Она и спорить не хотела,
А место ей и так нашлось.
Пошла к реке, всё низом, низом.
Да посмелей, да потесней.
И средь зимы туманцем сизым
Стоит на стылой белизне.
Пурга навалится нередко.
И хоть удары и легки,
Трясутся с шишечками ветки,
Как сухонькие кулачки.
А солнце вытает и вспыхнет,
Она, как зайца, пряча снег,
Вдруг развернёт листочки тихо
И улыбнётся раньше всех.
Её теснят всё дальше в сырость…
Ну что ольха? Бедна, мала.
Но на земле, где жил и вырос,
Мне и ольха навек мила.

1980–1990

Ромашка

В октябре, на глине тяжкой,
В час, когда я изнемог,
Круглолицая ромашка
Осветила бугорок.
Словно мне кивнула: «Здрасьте!»,
Белозубо рассмеясь.
Не заляпало ненастье,
Не пристала к девке грязь.
Вея молодостью нашей,
Перед вьюгой не дрожа,
Знай красуется бесстрашно
Ослепительно свежа.

1994

Синицы

Открыл глаза. Иль снится?
Нет, слышу перестук.
Гуляют две синицы
Почти у самых рук.
У них желтеют грудки,
Чернеют колпачки.
Ах, до чего же чутки,
Стремительны, легки!
Взлетают – светом брызжут
В распахнутом окне,
С окна на стол. Всё ближе
И всё звончей – ко мне.
Мол, пишешь всё про землю,
К ней припадаешь ниц,
Но в мире новоселью
Не быть без нас, синиц.
Мол, журавли далёко,
Их мало, журавлей.
А мы – у самых окон,
Взгляни и пожалей.
И, поклевав листочек,
Где не закончен стих,
Плеснули пару точек,
А может, запятых.
Боюсь пошевелиться,
Восторженно смотрю,
Но, скок-поскок синицы
И фуркнули в зарю.

1983

Рябины

За окошком рябины,
А в просветах рябин
Рожь крылом голубиным
Машет с ближних равнин.
На листах, что в ладонях,
Тяжелеет роса,
Словно ягод зелёных
Молодая краса.
Только ягодам – рано,
Подожди, подожди:
Скоро прошвой багряной
Небо вышьют дожди.
С облаков серебристых
Лёгкой палкой опять
Будет женщина кисти
Огневые срывать.
Будто сгрудит в охапку
Догоревший закат,
Кисти пламенем зябким
Возле щёк заблестят.
Самых крупных и самых
Спелых ягод возьмёт
И за зимние рамы
Их насыплет вразлёт…
Засвирепствуют вьюги,
Но рябина опять,
Словно жаркие угли,
Будет в окнах мерцать.
Снега белые горы
Наметёт там и тут,
Окна в красных узорах
Над снегами всплывут.
И среди этих окон
Будет вновь без конца
Возникать одиноко
Очертанье лица.

1970

«Тревожно, и сладко, и грустно…»

Тревожно, и сладко, и грустно
Звенят надо мною опять
Берёзы – зелёные гусли,
И сердце ничем не унять.

Дивлюсь сам собою: откуда
Во мне эта древняя грусть?
И солнцу, как рыжему чуду,
Задумчиво поклонюсь.

Мне хочется землю ворочать,
Парную и тяжкую, всласть
И в борозду позднею ночью
От устали навзничь упасть.

И тянет у заводей диких
Костры распалить веселей,
На палках, как будто на пиках,
Поджаривать сизых язей.

Сидеть по-язычески строго
И, к сердцу приставив ладонь,
Глядеть на косматого бога —
На этот всесильный огонь.

И сам понимаю, что странно,
И я не такой уж чудак,
Но хлынут весною туманы,
И хочется именно так.

1964

В грозу

Полыхнуло яростным и белым,
Прочь откинув темень. И тогда
Обожгла глаза оцепенело
На низинах за пять вёрст вода.
Снова мрак. Но в эту же минуту
Обвалилась будто бы гора.
Кто-то поле с крышей перепутал,
Прокатил по крыше трактора.
Припадай к земле, душа живая!
Затрещало небо, не щадя,
Потолок и стены прошибая
Огненными клиньями дождя.
Что тут делать? Верь в Илью-пророка
Или в электрический разряд,
Но душа от огненного ока
Мечется, как тыщу лет назад.
И со страхом женщина прижалась
К мужу, уж не видя ничего,
В беззащитной слабости призналась
Перед вечным мужеством его.

1975

Тетерев

Он только это запомнил:
Споткнулся о что-то с разбега,
Не зная, что это ладони,
Ладони доброго человека.
И только тогда поверил,
Что с ним случилось неладно,
Когда озябшие перья
Кто-то тепло разгладил.
Он так и замер от страха
И сунулся в ки́пень снега,
Не зная, что это рубаха,
Рубаха доброго человека.
Звенели по насту лыжи,
Визжали на поворотах,
И он над собою слышал:
Ругал человек кого-то.
И вот, озарённый светом,
Он ринулся в тень неловко,
Не зная, что печка это,
А не старая ёлка.
Ему человек в охапке
Наваливал веток к ночи,
Где много влажных и сладких,
Пахнущих лесом почек.
А вскоре ранью белесой,
Когда на озёра окон
Заря потекла из леса
Подснежным клюквенным соком,
Он крылья раскинул натужно,
Почуяв снова здоровье,
И красными полукружьями
Затрепетали надбровья.
И шея зобом набухла,
И рябь прокатилась шеей,
И что-то забулькало глухо,
Потом всё гуще, слышнее —
И вот поплыла из окошка,
Пугая старух суеверных,
Тоскливая песня терёшки
Над всею сонной деревней.
Он вспомнил рассвет, и ельник,
И отклик ему понятный,
И то, как черкал соперник
Крыльями снег примятый.
И всё, что было когда-то,
Вновь волновало душу…
А человек на кровати
Сидел одиноко и слушал.

1961

«Ещё на небе было чисто…»

Ещё на небе было чисто
И зеленел ещё лужок,
Но уж чутьём корней и листьев
Берёзы поняли свой срок.
Оцепенели поначалу,
Дивя прохожих красотой,
Потом со сдержанной печалью
Опали вьюгой золотой.
И тут погасли, как лучины,
Потом их снегом замело.
Вблизи, а вот неразличимы:
Кругом бело, кругом бело…

1973

Волнушки

Зарастают к деревне дороги
На иных перегонах лесных.
Отзвенели напевные дроги,
Ондрецы отстучали на них.
И где раньше хрипела гнедая
И державно насвистывал кнут,
Словно белые блюдца, рядами
В колее лишь волнушки растут.
Были дни – я от них не отрёкся, —
Когда здесь средь лесов и болот
Под бедой и нуждою колёса
Зарывались до синих пород.
А просёлки тянулись всё дале,
Всё упрямей, всё боле числом
И в ту горькую пору вязали
Фронт и тыл неразрывным узлом…
Я не этим сегодня растроган,
Что иным молодым невдомёк,
Как пришли мы к весёлым дорогам
От таких невесёлых дорог.
Упрекать за неведенье странно.
Я от малой грущу ерунды:
Не одни колеи зарастают —
Зарастают и наши следы.
…Я стою, а с корзинками рядом
Ребятня пробегает вперёд
И дивится: стоит что-то дядя
И волнушек, чудак, не берёт.

1972

«День или вечер – не понять…»

День или вечер – не понять.
О, дождь нас доконает.
Рванулся «газик», но опять
Рванулся до канавы.
В крыльце стою, тоска берёт.
Что ж, закаляй характер.
Из птиц лишь слышен самолёт,
А из зверей – лишь трактор…
Наутро встал, гляжу в окно —
Лес облетевший красен,
Красна стерня, село красно,
Красны жердины пря́сел.
И возле красной колеи
Жар-птицею ворона
И снегирями воробьи
Разыскивают зёрна.
Ах, боже мой, какой денёк
Сменил-таки потёмки!
И вздох глубок, и шаг лего́к,
И все дороги звонки.

1976

«Лес впитывал сумерки, прятал…»

Лес впитывал сумерки, прятал
И так чернотою набряк,
Что вместо берёзок опрятных,
Как нечисть, таращился мрак.
Повеяло близостью зверя,
И люди почуяли страх.
Родимому лесу не веря,
Шагали домой впопыхах.
И всё потонуло во мраке…
Но, светлый готовя излом,
Ручьями звенели овраги,
Речушки дышали теплом.
И первая смелая птица
Запела, и сразу за ней,
Чтоб утром себя не стыдиться,
Защёлкал во тьме соловей.
И в небе сверкнули полоски,
И росы сверкнули в ответ,
И, мрак отряхая, берёзки
Поплыли на розовый свет.

1981

«Стоит березняк с замираньем…»

Стоит березняк с замираньем,
А в нём налита дополна
Креплённая инеем ранним
Янтарная свежесть вина.

Поодаль рябинник пылает
В косых и прохладных лучах,
И брызги багряные ягод
Рябиновкой так и горчат.

А рядом с дорогою торной
В отаве, что пена, густой
Шиповника рыжие зёрна
Томятся, как бражный настой.

Но голову хмелем не кружит,
Хоть кружится всюду листва.
Душа от предчувствия стужи,
Как сжатое поле, трезва.

1975

«Как свернул за поля, так и замер…»

Как свернул за поля, так и замер:
Предо мной, будто ждал с давних пор,
Поднимался из детства тот самый,
Да, тот самый, забытый угор.

Ах, каким он бывал крутосклонным!
Заползём и не верим глазам —
В солнце весь! И над полем зелёным
Он желтел, будто солнышко, сам.

А теперь затенили осины
И осыпался прежний откос.
И его я за выдох осилил,
Встал – и сердце внезапно зашлось.

А вдали за осинами синий
Вдруг открылся всей жизни простор,
Будто высился горной вершиной
Подо мною заросший угор.

1975

Предок

Кто он был? В каком таком обличье?
Он стоял на фоне синевы,
И сквозило что-то необычное
В повороте смелой головы.
Что-то в нём былинное сквозило:
Вот поднял он руку, за́стя свет —
А в руке буграми ходит сила,
Всё он может, стоит лишь посметь.
Вот рукою, чтобы не торчали,
Он поправил волосы слегка,
И уже задетые нечаянно
В небе закачались облака.
Он – один. И никого здесь кроме.
Сам себе пока – слуга и князь.
А вокруг леса. Синеют кроны,
Как курганы, в небе громоздясь.
Он развалит синие курганы
И достанет клады, а потом
Эти клады чисто остругает
И отешет ярым топором.
И тогда он явит миру золото,
Хохоча от щедрости хмельной,
Рубленое, пиленое, колотое,
Пахнущее соком и смолой…
И пошёл он, жилистый и крепкий,
Ельниками тёмными не зря —
Брызгали испуганные щепки,
Шлёпались в озёра и моря.
И где стыли сумерки сырые,
Как подвалы вековые, там
Синь и солнце хлынули впервые
По его размашистым следам.

1962

«Чудно, разгульно, праведно…»

Чудно, разгульно, праведно
Живали наши прадеды.
Работой душу тешили
Узорной, озорной,
А тело небезгрешное —
Медвяной ендовой.
Любили речь красивую,
Густую, будто квас,
Чтоб соками и силою
Потом бродила в нас;
Умели и не то ещё
Насмешники, врали́,
Не только имя-прозвище
Каждому дарить.
А прозвища такие —
Хоть падай, хоть стой:
Одно словцо подкинут —
И человек нагой.
Вот жил (как звать, не знаем)
Занятный мужичок.
Молчит, бывало, днями
Да жарит табачок.
Но лишь хлебнёт из кружки —
Откуда что бралось:
Частушки-нескладушки
Воротит вкривь и вкось.
Ну, а жена – вот баба!
Такой всё нипочём:
Его за ворот сграбав,
Завалит на плечо
И тащит в клеть, в чуланчик,
А мужичок поёт.
– Смотри-ко! Рябчик, рябчик! —
Хохочут у ворот…
Пообмывали зубы,
Повострили слов:
Катаник. Бубен.
Коч. Перевесло.
Фунтик. Спица.
Зайчик. Долото…
Метёт на них пшеница
Пылью золотой.
А бойкое слово
Легко на помине —
Трепещет в основе
Наших фамилий…
На брусничном взгорье
Я снова стою.
Рождён и вскормлен
В этом краю.
И здесь особо грустно мне
От мысли, что сейчас
Густое слово русское
Поотощало в нас.
Послушали бы прадеды
И кой-кому в лицо
По всем по прежним правилам
Махнули бы словцом
Ядрёным и отточенным,
Чтоб стало всем смешно,
Родительской пощёчиной
Взбодрило бы оно.

1964

Петряево

В стороне самой дальней, раздольной,
Петухами ещё не воспет,
Воссиял из мужицких ладоней
Над Двиницей оконный рассвет.

Обживались смолистые избы,
Отжимались от пашен леса,
Ужимались от скупости… лишь бы
Деревенская слава росла.

Хоть и верили пра́отцы в леших,
Только их испугаешь не вдруг…
В пору зимнюю плотников здешних
Зазывали аж в Санкт-Петербург.

Вот и дед мой в родную сторонку,
Потрудясь, из столицы привёз
Ветровую, что дождь, медогонку
Да серебряный ковш и поднос.

Шли к нему мужики, вызнавая,
Про Столыпина… Вот новизна!..
Запчелилась деревня лесная,
Задышала медово она…

Да недолго дышала медово:
Жизнь качнулась враскос и вразброс.
Покатилось ознобное слово
Из деревни в деревню – «колхоз».

Комиссары со злой перебранкой
Утверждали колхозную жизнь
И назвали Петряево – «Спайкой»,
А потом и «Путём в Коммунизм»…

Усмехнуться б теперь, только горько,
И уже не до прежних обид…
Высоко над петряевским взгорком
Величавая пихта шумит.

Три ствола её, свитые вместе,
За три века как будто срослись
И взметнулись святым троеперстьем
Над Петряевом в синюю высь.

Вот шумит и красуется пихта,
И отрадней становится мне.
И тяжёлая дума утихла
В поднебесной её глубине.

1999

Хозяин

Завидую хозяину:
Грибов поел – и сыт,
Прилёг – уже храпит,
А встал – и свежий заново.
Возьмёт топор отточенный
И вновь пойдёт пешком
Рубить кому-то дом
И всё такое прочее.
В одном себе уверенный,
Уже давно старик
От слов пустых отвык
И от пустых намерений.
А я лежу, ворочаюсь
И слышу ровный храп.
Ну, молви он хотя б —
И ночь была короче бы.
Но утомлённый бременем
Работы, а не слов,
Не слышит он часов —
Он не страшится времени.

1969

Красные тучи

Люблю, как надвинутся с кручи,
Столкнутся один на один
Грозы тёмно-синие тучи
И красные тучи рябин.

В кипенье раскатном и грозном
Швыряет разгневанный лес
Охапками крупные гроздья
В разломы и окна небес.

Рассеются тёмные тучи,
А красные, радуя взгляд,
Ещё ослепительней, жгуче
От молний упавших горят.

Горят над полями, домами,
Над Русью, опять голубой,
Над нашим крыльцом и над нами,
Все годы над нами с тобой.

Над ранней и поздней любовью,
Над песнями прожитых лет,
Над жизнью, над смертью, над болью,
Над теми, кого уже нет.

1977

«Поверишь ли, здесь не природа – чудо!..»

Поверишь ли, здесь не природа – чудо!
Иди любой дорогой и тропой —
Березняки и ельники повсюду
Шумят гостеприимно над тобой.

В прохладном мху, в суровом белоусе,
Под хрупкими валежинами ты
На спрятавшийся рыжик полюбуйся,
На нём роса, опавшие листы…

Усыпан лес грибами и брусникой…
Ну, а пойдёшь по просеке назад —
Седые нитки паутины липкой
На пиджаке и в чубе заблестят.

Вот и река. Подъязки плещут сонно.
Вода, как полночь, у кустов черна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Романов А. Русь уходит в нас. Стихи и поэмы. – М.: Современник, 1987.

Вернуться