Мусаб Хасан Юсеф, Рон Брэкин
Сын Хамаса

Мусаб Хасан Юсеф, Рон Брэкин

Сын Хамаса / Мусаб Хасан Юсеф, Рон Брэкин. —

* * *

Книга отражает исключительно авторскую точку зрения. Издание не направлено на оскорбление, пропаганду и оценку действий кого-либо.

Захватывающий рассказ о терроре, предательстве, политических интригах и немыслимом выборе.

Любимому отцу и моей оскорбленной семье

Жертвам палестино-израильского конфликта

Каждому человеку, спасенному нашим Господом

Моя семья, я очень горжусь вами. Один лишь Господь ведает, через что вам пришлось пройти. Я понимаю, что своим поступком нанес вам еще одну глубокую рану, которая вряд ли затянется в этой жизни, и что вам, возможно, придется существовать с этим позором вечно.

Я мог бы стать героем, которым гордился бы мой народ. Я знал, в каком герое они нуждались: им нужен был воин, который отдал бы всю свою жизнь и не пожалел бы даже семьи ради национальных идеалов. Даже если бы меня убили, обо мне слагали бы легенды для грядущих поколений и вечно гордились бы мной, хотя на деле я не был бы таким уж героем.

Но вместо этого я стал предателем в глазах своего народа. Когда-то я внушал вам гордость, теперь же заставляю испытывать стыд. Когда-то я был принцем королевской крови, теперь я чужак в чужой стране, сражающийся с одиночеством и тьмой.

Я знаю, что вы считаете меня предателем. Но, прошу, поймите: я решился предать не вас, а ваше представление о том, что значит быть героем. Когда народы Ближнего Востока, как евреи, так и арабы, поймут кое-что из того, что понял я, – только тогда наступит мир. И если моего Господа отвергли за спасение мира от адских мук, то и я не возражаю быть отвергнутым!

Я не знаю, что ждет меня в будущем, но точно понимаю, что не боюсь. Теперь я хочу поведать вам, что до сих пор помогает мне выживать: вся вина и тот стыд, которые я несу столько лет, – не такая уж великая плата за возможность спасти хотя бы одну невинную человеческую жизнь.

Многие ли ценят, что я сделал? Немногие. Но это нормально. Я верил, что я на правильном пути, и продолжаю верить до сих пор, и эта вера – единственный источник моей энергии для столь долгого путешествия. Каждая спасенная капля невинной крови дарит надежду, что я продержусь до последнего дня.

Я заплатил свою цену, вы заплатили свою, и все же счета за войну и мир продолжают накапливаться. Да пребудет со всеми нами Бог, пусть Он даст нам все необходимое, чтобы достойно вынести этот тяжкий груз.

С любовью, ваш сын

Слово от автора

Время непрерывно, как струна, протянутая между рождением и смертью.

Однако события больше похожи на персидский ковер, в котором тысячи разноцветных нитей сплетаются в замысловатые узоры и рисунки. Любая попытка разложить события в простом хронологическом порядке подобна выдергиванию нитей и укладыванию их впритык друг к другу. Такой подход упрощает дело, но и разрушает композицию.

События, изложенные в книге, – мои самые яркие воспоминания, извлеченные из водоворота жизни на оккупированных Израилем территориях. Я сплел их воедино по мере того, как они происходили – последовательно или одномоментно.

Чтобы дать вам исторические ориентиры и некоторое понимание арабских названий и терминов, я включил в качестве приложений краткую хронологию, а также глоссарий и список действующих лиц.

По соображениям безопасности я намеренно опустил бо́льшую часть деталей отчетов о секретных операциях, проводимых израильской службой безопасности Шин-Бет[1]. Информация, раскрытая в этой книге, никоим образом не ставит под угрозу продолжающуюся глобальную войну с терроризмом, в которой Израиль играет ведущую роль.

Наконец, история «Сына ХАМАСа», как и всего Ближнего Востока, еще далека до завершения. Поэтому я приглашаю вас поддерживать со мною связь, подписавшись на мой блог по адресу http://www.sonofhamas.com[2], где я делюсь своим мнением по поводу важнейших событий региона. Кроме того, я регулярно публикую свежую информацию о том, как Господь распоряжается судьбой этой книги и моей семьей и куда он ведет меня сегодня.

МХЮ

Предисловие

Уже более полувека мир на Ближнем Востоке – это что-то вроде святого Грааля для дипломатов, премьер-министров и президентов. Каждое новое лицо в мировой политике считает, что именно он или она станет тем самым, кто разрешит арабо-израильский конфликт. И каждый терпит неудачу – так же удручающе и бескомпромиссно, как все его предшественники.

Печальная истина состоит в том, что лишь немногие представители западных стран способны приблизиться к пониманию всех сложностей Ближнего Востока и населяющих его народов. Но я могу это сделать – в силу совершенно уникального опыта. Дело в том, что я сын как этого региона, так и его главного конфликта. Я дитя ислама и сын осужденного террориста. А еще я последователь Иисуса.

Не успел я достигнуть совершеннолетия, как уже повидал такое, что лучше бы не видеть никому: крайнюю нищету, произвол властей, пытки и даже смерть. Я стал свидетелем закулисных сделок ближневосточных лидеров высшего ранга – тех, о ком пишут в газетах по всему миру. Я пользовался доверием на самом высоком уровне в ХАМАСе и участвовал в так называемой интифаде. Я сидел в заключении в недрах самой страшной израильской тюрьмы. И, как вы увидите далее, я сделал выбор, превративший меня в предателя в глазах народа, который я люблю.

Моя удивительная судьба провела меня по темным местам и дала доступ к необычайным секретам. На страницах этой книги я в кои-то веки раскрою некоторые из этих тщательно скрываемых тайн, показав истинную подоплеку событий и процессов, в курсе которой до сих пор была лишь горстка мало кому известных личностей.

Раскрытие этих тайн, вероятно, вызовет волну возмущения в некоторых регионах Ближнего Востока, но, как я надеюсь, оно также принесет утешение и успокоение семьям многих жертв этого нескончаемого конфликта.

Общаясь сегодня с американцами, я обнаруживаю, что остается много вопросов об арабо-израильском конфликте, на которые у них имеется мало ответов и еще меньше полезной информации. Мне постоянно задают одни и те же вопросы:

– Почему люди на Ближнем Востоке никак не могут ужиться друг с другом?

– Кто прав – израильтяне или палестинцы?

– Кому на самом деле принадлежит эта земля? Почему бы палестинцам просто не переехать в другие арабские страны?

– Почему Израиль не возвращает земли и собственность, которые он захватил в Шестидневной войне 1967 года?

– Почему так много палестинцев до сих пор живут в лагерях беженцев? Почему у них нет собственного государства?

– Почему палестинцы так горячо ненавидят Израиль?

– Как Израилю защитить себя от террористов-смертников и частых ракетных обстрелов?

Это хорошие вопросы, все без исключения. Но ни один из них не затрагивает сути проблемы. Нынешний конфликт восходит к вражде между Саррой и Агарью, описанной в первой книге Библии. Однако, чтобы разобраться в современных политических и культурных реалиях, вряд ли стоит заглядывать в историю глубже Первой мировой войны и ее последствий.

Когда эта война закончилась, палестинские территории, на которых наш народ жил веками, подпали под власть Великобритании. И у британского правительства сложилось довольно необычное представление об этом регионе, изложенное в Декларации Бальфура от 1917 года: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа».

С этого момента на палестинские территории хлынули, поощряемые британским правительством, сотни тысяч еврейских иммигрантов, в основном из Восточной Европы. Столкновения между арабами и евреями стали неизбежны.

Израиль обрел государственность в 1948 году. Однако палестинские территории так и не получили суверенитет. Когда нет конституции, поддерживающей хоть какое-то подобие порядка, высшей властью становится религиозный закон. А когда каждый волен толковать закон и обеспечивать его соблюдение так, как считает нужным лично он, наступает хаос. Для внешнего мира ближневосточный конфликт – это не более чем перетягивание каната из-за небольшого участка земли. Но настоящее несчастье в том, что никто до сих пор не понял истинной проблемы. Как результат, на всех переговорах – от Кэмп-Дэвида до Осло – продолжают уверенно накладывать шины на руки-ноги пациента, у которого отказывает сердце.

Прошу меня понять, я писал эту книгу не потому, что считаю себя умнее или мудрее великих мыслителей нашего времени. Я не такой. Но я верю, что Господь дал мне уникальный опыт, проведя меня через разные стороны кажущегося неразрешимым конфликта. Моя жизнь разделилась на части, как тот безумный маленький кусочек земли на берегу Средиземного моря, известный одним как Израиль, другим – как Палестина, а третьим – как оккупированные территории.

Моя цель – поведать о некоторых ключевых событиях, раскрыть ряд тайн и, если все пойдет хорошо, подарить вам надежду на то, что невозможное в принципе достижимо.

Глава первая
Арестованный

1996

Повернув за угол на своем маленьком белом «Субару», я выехал на одну из тех узких улочек, что ведут к главному шоссе, а оно служит выездом из города Рамалла на Западном берегу. Слегка нажимая на тормоз, я медленно подъехал к одному из бесчисленных контрольно-пропускных пунктов, которыми усеяны дороги, ведущие в Иерусалим и из него.

– Заглушить двигатель! Остановить машину! – выкрикнул кто-то на ломаном арабском.

Внезапно из кустов выскочили шестеро израильских солдат, перекрыв проезд. Каждый держал в руках автомат, и каждый целился мне в голову.

К горлу подступила паника. Я остановил машину, заглушил двигатель и бросил ключи в открытое окно.

– Выходи! Выходи!

Не теряя времени, один из солдат рывком распахнул дверь и швырнул меня на пыльную землю. Я едва успел прикрыть голову, прежде чем меня начали бить. Даже если мне удавалось защитить лицо, тяжелые солдатские ботинки мгновенно находили другие цели: ребра, почки, спину, шею, затылок.

Одним рывком двое солдат подняли меня на ноги и потащили к контрольно-пропускному пункту, где за бетонным заграждением заставили встать на колени. Мне завели руки за спину и слишком туго стянули их пластиковой стяжкой с острыми краями. Мне завязали глаза и запихнули в джип, бросив прямо на пол возле заднего сиденья. Как только я задавался вопросом, куда меня везут и как долго там продержат, внутри начинал клокотать страх вперемешку с гневом. Мне едва исполнилось восемнадцать, и до выпускных школьных экзаменов оставалось всего несколько недель. Что теперь со мной будет?

После довольно непродолжительной поездки джип замедлил ход и остановился. Один из солдат вытащил меня наружу и сдернул повязку с глаз. Щурясь на ярком солнечном свете, я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская база «Офер» была одним из крупнейших и наиболее защищенных военных объектов на Западном берегу.

Направившись к главному зданию, мы прошли мимо нескольких танков, накрытых брезентовыми полотнищами. Эти исполинские чудовища всегда притягивали мое внимание, когда я видел их. Накрытые брезентом, они были похожи на огромные высокие скалы.

На входе в здание нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, видимо желая убедиться, что я буду в состоянии выдержать допрос. Наверное, он счел, что со мной все в порядке, поскольку через несколько минут мне вновь надели наручники и повязку на глаза, после чего затолкали обратно в джип.

Как только я попытался изогнуться так, чтобы тело поместилось в небольшом пространстве, обычно предназначенном для человеческих ног, один из здоровенных солдат придавил ботинком мне бедро и прижал дуло штурмовой винтовки М16 к моей груди. Я чуть не задохнулся от горячей вони бензиновых паров, скопившихся у пола машины. Всякий раз, когда я пытался пошевелиться, солдат еще сильнее вжимал в меня ствол винтовки.

Внезапная жгучая боль пронзила тело, заставив пальцы ног сжаться. В черепе будто взорвалась ракета. Сильный удар прилетел со стороны переднего сиденья, и я понял, что кто-то из солдат, должно быть, ударил меня прикладом винтовки по голове. Но прежде чем я успел прийти в себя, он ударил меня снова, в этот раз сильнее, – и почти попал в глаз. Я попытался отодвинуться, однако солдат, пользовавшийся моим телом как скамеечкой для ног, дернул меня обратно.

– Не шевелись, или я тебя застрелю! – крикнул он.

Но я был не в силах не реагировать на удары. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался.

Глаз под грубой повязкой начал опухать, лицо онемело. Я перестал ощущать ноги и с трудом дышал. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такую боль. Но куда сильнее, чем физическая боль, меня мучил страх оказаться во власти чего-то абсолютно безжалостного, разнузданного и бесчеловечного. Ум заходил за разум, пока я силился понять мотивы моих мучителей. Я знал, что значит сражаться и убивать из ненависти, ярости, мести или даже по объективной необходимости. Но что лично я сделал этим солдатам? Я не сопротивлялся. Я исполнил все, что было приказано. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был скован наручниками, безоружен и ничего не видел из-под повязки на глазах. Кем же были эти люди, если они получали такое удовольствие, причиняя мне боль? Даже самое примитивное животное убивает по какой-то причине, а не просто из интереса.

Я думал, что почувствует мать, когда узнает, что меня арестовали. Поскольку отец уже сидел в израильской тюрьме, я стал старшим мужчиной в семье. Продержат ли меня в тюрьме месяцы и годы, как его? Если да, то как будет справляться без меня мать? Я начал понимать, что чувствовал отец – беспокоясь о семье и огорчаясь от осознания того, что и мы беспокоимся о нем. Как только я представил себе лицо матери, на мои глаза невольно навернулись слезы.

Еще я задавался вопросом, не пропадут ли все мои школьные годы? Если меня действительно заключат в израильскую тюрьму, я пропущу выпускные экзамены. Поток вопросов и криков проносился в моей голове, несмотря на продолжающиеся удары: «Почему вы поступаете со мной вот так? Что я вам сделал? Я не террорист! Я всего лишь подросток. Зачем вы меня избиваете?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но всякий раз, когда приходил в себя, вновь ощущал удары. И уклониться от них не было возможности.

Единственное, что я мог, – это кричать. Я почувствовал подступающую к горлу желчь, тело скрутил спазм, и меня вырвало прямо на себя. Я ощутил глубокую тоску, прежде чем окончательно впасть в беспамятство. Неужели это конец?

Неужели я умру, так и не начав по-настоящему жить?

Глава вторая
Лестница веры

1955–1977

Меня зовут Мусаб Хасан Юсеф.

Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей организации ХАМАС. Я родился в городе Рамалла на Западном берегу и принадлежу к одной из самых религиозных исламских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, служившего духовным лидером, сиречь имамом, в деревне Аль-Джания, что расположена в той части Израиля, которую Библия знает как Иудею и Самарию. Я обожал дедушку. Его мягкая белая борода щекотала мне щеку, когда он обнимал меня, и в те времена я мог часами сидеть и слушать звук его сладкого голоса, повторяющего азан – мусульманский призыв к молитве. Возможностей для этого было предостаточно, поскольку мусульман призывают к молитве по пять раз на дню. Хорошо возвещать азан и читать Коран – дело сложное, но, когда за него принимался мой дед, звук его голоса становился волшебным.

Помню, в детстве некоторые муэдзины так сильно надоедали мне, что хотелось заткнуть уши тряпками. Но дедушка был страстен от природы и, если уж начинал петь, глубоко погружал слушателей в смысл азана. Он сам верил каждому произносимому им слову.

В те дни, когда Аль-Джания находилась под властью Иордании и израильской оккупацией, в ней проживало около четырехсот человек. Однако жители этой мелкой деревушки мало интересовались политикой. Раскинувшаяся на пологих холмах в нескольких милях к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была довольно мирным и красивым поселением. Закаты окрашивали стены домов в розовые и фиолетовые оттенки. Воздух был чист и прозрачен, и с вершин холмов открывался вид вплоть до Средиземного моря.

Каждый день примерно в четыре часа утра дедушка направлялся в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он выводил в поля своего маленького ослика и обрабатывал там землю, ухаживал за оливковыми деревьями, утолял жажду свежей водой из стекавшего с гор ручья. О загрязнении окружающей среды тогда не могло идти и речи, поскольку в Аль-Джании лишь у одного человека имелась машина.

Даже будучи дома, дедушка постоянно принимал посетителей. Для жителей деревни он был больше чем имамом – для них он был всем. Он читал молитвы над каждым новорожденным и шептал азан в детские уши. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, прежде чем завернуть его в похоронный саван. Он венчал, и он же хоронил.

Мой отец Хасан был его любимым сыном. Даже будучи совсем маленьким, раньше, чем это становится обязательным, отец регулярно ходил с дедушкой в мечеть. Никто из его братьев не проявлял такого интереса к исламу, как он.

Рядом с отцом Хасан научился распевать азан. И как у его отца, у него обнаружились голос и страсть, на которые откликались люди. Дедушка очень им гордился. Когда отцу исполнилось двенадцать лет, дедушка сказал: «Хасан, ты показал, что очень интересуешься Богом и исламом. Поэтому я хочу отправить тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат – это исламский религиозный закон, определяющий повседневную жизнь – от семейных отношений и гигиены до политики и экономики.

Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике и даже не интересовался ни тем ни другим. Ему просто хотелось быть похожим на отца. Он хотел читать и распевать Коран и служить людям. Он еще не знал, что его отец был кем-то бо́льшим, чем просто имамом в маленькой деревушке, пользующимся доверием ее жителей.

Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов больше, чем конституции и суды, такие люди, как мой дед, часто приобретали высочайший авторитет. А в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована, слово религиозного лидера становилось законом.

Отца послали в Иерусалим не просто для того, чтобы он получил там религиозное образование. Дедушка подготавливал его к правлению. Итак, несколько следующих лет отец жил и учился в Старом городе Иерусалима рядом с Куполом Скалы – культовым златоглавым сооружением, которое визуально определяет облик Иерусалима в глазах большинства людей во всем мире. В восемнадцать лет он окончил учебу и переехал в Рамаллу, где его тут же взяли имамом в мечеть Старого города. Преисполненный страстью к служению как Аллаху, так и его народу, отец горел желанием начать работу в местной общине точно так же, как его отец трудился в Аль-Джании.

Однако Рамалла – далеко не Аль-Джания. Город оказался шумным, не похожим на маленькую сонную деревушку, в которой прошло детство Хасана. Когда отец впервые вошел в мечеть, он с удивлением обнаружил там всего пятерых стариков. Все остальные жители города, казалось, только и делали, что проводили время в кофейнях и порнокинотеатрах, напивались и играли в азартные игры. Даже человек, распевавший азан в соседней мечети, делал это через микрофон, подключенный к аудиоколонке на минарете, чтобы соблюдать традицию, не прерывая игру в карты.

Отца это ужасно огорчало. Он не понимал, сможет ли когда-либо достучаться до сердец этих людей. Даже пятеро стариков, пришедших в его мечеть, признались, что явились сюда лишь потому, что думали о скорой смерти и хотели попасть на небеса, но они хотя бы были готовы слушать имама. Так что отец стал просто работать с тем, что было. Он руководил этими стариками в молитве и учил их Корану. Очень скоро они полюбили его так, будто увидели в нем ангела, посланного с небес.

За пределами мечети все было иначе. Многих задевала любовь моего отца к богу Корана, поскольку лишь подчеркивала их собственное легкомысленное отношение к вере.

– Кто этот ребенок, читающий азан? – насмехались они, указывая на детское лицо отца. – Ему здесь не место. От него одни проблемы.

– Почему этот паренек ставит нас в неловкое положение? В мечеть ходят одни старики.

– Я бы лучше стал собакой, чем таким, как ты! – однажды выкрикнули Хасану в лицо.

Отец спокойно переносил травлю, никогда не кричал в ответ и даже не защищался. Однако его любовь и сострадание к людям не позволяли ему сдаваться. Он продолжал выполнять ту работу, к которой чувствовал призвание: он убеждал людей вернуться к исламу и Аллаху.

Он поделился своими переживаниями с моим дедушкой, и тот быстро понял, что Хасан обладает еще бо́льшим рвением и потенциалом, чем казалось изначально. Дедушка отправил его в Иорданию для углубленного изучения ислама. И, как вы вскоре убедитесь, люди, с которыми он познакомился там, в конечном счете изменили ход истории моей семьи и даже повлияли на историю конфликта на Ближнем Востоке. Но прежде чем продолжить, я должен сделать короткую паузу и разъяснить вам несколько важных моментов исламской истории, которые помогут понять, почему бесчисленные дипломатические решения неизменно проваливаются и не могут дать никакой надежды на заключение мира.

* * *

В период с 1517 по 1923 год ислам, олицетворяемый Османским халифатом, распространился из турецкого ядра на три континента. Однако после нескольких столетий огромной экономической и политической мощи сверхцентрализованную Османскую империю стала разъедать коррупция, что привело к ее упадку.

При турках жители мусульманских деревень по всему Ближнему Востоку притеснялись и облагались непомерными налогами. Просто Стамбул был слишком далеко, чтобы халиф имел возможность защищать верующих от злоупотреблений со стороны военных и местных чиновников.

К XX веку многие мусульмане стали склоняться к другому образу жизни. Некоторые переняли атеизм от недавно появившихся коммунистов. Другие принялись топить свои проблемы в алкоголе, азартных играх, порнографии и других пороках, которые в основном привносили сюда люди с Запада, – их в этот регион привлекали богатые полезные ископаемые и развивающаяся индустриализация.

В египетском Каире набожный молодой учитель начальных классов по имени Хасан аль-Банна оплакивал своих бедных, безработных, отрекшихся от веры соотечественников. Однако он обвинял Запад, а не турок, считая, что единственная надежда для его народа, особенно для молодежи, – это возвращение к чистоте и простоте ислама.

Он ходил по кофейням, взбирался на столы и стулья и читал проповеди. Пьяницы смеялись над ним. Религиозные деятели критиковали. Но большинство простых людей полюбили его, поскольку он давал им надежду.

В марте 1928 года Хасан аль-Банна основал общество, известное как «Братья-мусульмане»[3]. Целью новой организации была перестройка общественной жизни в соответствии с исламскими догмами. В течение следующего десятилетия ячейки «Братьев-мусульман» появились в каждой провинции Египта. Родной брат аль-Банны в 1935 году основал филиал Общества на палестинских территориях. И уже через двадцать лет в одном только Египте Братство насчитывало около полумиллиона человек.

«Братья-мусульмане» пополняли свои ряды в основном выходцами из беднейших и наименее влиятельных классов, но эти люди были беззаветно преданы общему делу. Они жертвовали последним, помогая собратьям-мусульманам, как того требует Коран.

Многие западные люди, которые считают всех мусульман террористами, не знают о стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам призывает заботиться о бедных, вдовах и сиротах. Он способствует образованию и социальному благополучию. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама мотивировала первых лидеров «Братьев-мусульман». Конечно, есть и иная сторона – та, что призывает всех мусульман к джихаду, к борьбе и конфликту со всем миром, пока не установится глобальный халифат во главе с праведником, который станет править и говорить от имени Аллаха. Это важно понимать и помнить. Однако вернемся к нашему уроку истории…

В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку государственного переворота в Египте, обвинив правительство в растущем секуляризме[4] страны. Однако восстание закончилось прежде, чем успело как следует разгореться, поскольку в тот момент закончился Британский мандат и Израиль провозгласил себя независимым еврейским государством.

Мусульмане по всему Ближнему Востоку пришли в возмущение. Коран гласит, что, когда враг вторгается в любую мусульманскую страну, все мусульмане должны сражаться плечом к плечу, защищая свою землю. С точки зрения арабского мира иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, где находится мечеть Аль-Акса, третья по значимости исламская святыня после Мекки и Медины. Мечеть была возведена на том месте, откуда, как считают верующие, Мухаммед вознесся с ангелом Джабраилом[5] на небеса, чтобы поговорить с Авраамом, Моисеем и Иисусом.

Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно вторглись в новое еврейское государство. Среди десяти тысяч египетских военных оказались и тысячи добровольцев из числа «Братьев-мусульман». Однако арабская коалиция была в меньшинстве и хуже вооружена. Менее чем через год арабские войска были отброшены.

В ходе войны более семисот тысяч палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые теперь принадлежали Государству Израиль.

Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) и приняла Резолюцию № 194, в которой, помимо прочего, говорилось, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире с соседями, должна быть предоставлена такая возможность» и что «за имущество тех, кто решил не возвращаться, должна быть выплачена компенсация», она так и не была исполнена. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, до сих пор не вернули свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомков по сей день живут в убогих лагерях для беженцев, находящихся в ведении ООН.

Как только с войны вернулись вооружившиеся «Братья-мусульмане», государственный переворот, ранее приостановленный, возобновился с новой силой. Однако планы свержения не удалось сохранить в тайне, и в результате египетское правительство запретило Братство, конфисковало его активы и отправило в тюрьму многих его членов. Несколько недель спустя те, кому удалось избежать ареста, убили премьер-министра Египта.

Хасан аль-Банна, в свою очередь, был застрелен 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Однако Братство не было разгромлено. Всего за двадцать лет Хасан аль-Банна вывел ислам из состояния апатии и устроил революцию руками вооруженных бойцов. В течение следующих нескольких лет организация продолжала увеличивать численность и свое влияние не только в Египте, но и в близлежащих Сирии и Иордании.

К середине 1970-х годов, когда в Иорданию для продолжения учебы прибыл мой отец, «Братья-мусульмане» уже зарекомендовали себя там с хорошей стороны и пользовались любовью народа. Члены организации занимались тем же самым, что грело сердце отца: они поощряли возрождение веры среди тех, кто отклонился от исламского образа жизни, врачевали раны и пытались спасти людей от разлагающего иностранного влияния. Отец верил, что эти люди были реформаторами ислама, подобно тому как Мартин Лютер[6] и Уильям Тиндейл[7] стали реформаторами христианства. Они хотели лишь спасать людей и улучшать их жизнь, а не убивать и разрушать. И когда отец встретился с некоторыми из ранних лидеров Братства, он сказал: «Да, это именно то, что я искал».

То, что отец увидел в те далекие дни, было стороной ислама, которая отражает любовь и милосердие. Но чего он не видел, чего, возможно, даже не позволял себе увидеть, так это иную его сторону.

Жизнь в исламе подобна лестнице, нижняя ступенька которой – молитва и восхваление Аллаха. Более высокие ступени подразумевают помощь бедным и нуждающимся, открытие школ, поддержку благотворительных организаций. Наивысший уровень – это джихад.

Лестница высока. Немногие поднимают глаза, чтобы увидеть, что там наверху. И подъем обычно постепенный, почти незаметный. Его можно сравнить с охотой амбарного кота на ласточку. Ласточка не сводит глаз с кота. Она просто сидит на месте, наблюдая, как тот расхаживает взад-вперед, туда-сюда. Но ласточка недооценивает опасность. Кот с каждым разом подбирается все ближе и ближе, но ласточка этого не замечает – до тех пор, пока в мгновение ока когти кота не окрасятся ее кровью.

Традиционные мусульмане стоят у подножия лестницы, испытывая чувство вины за то, что недостаточно рьяно исповедуют ислам. На самой вершине – фундаменталисты, именно те, кого вам показывают в новостях; те, кто убивает детей и женщин во славу бога Корана. Умеренные располагаются где-то посередине.

Однако на самом деле умеренный мусульманин еще более опасен, чем фундаменталист, поскольку кажется безобидным, и вы никогда не сможете сказать, когда он сделает следующий шаг по направлению к вершине. Большинство террористов-смертников начинали как умеренные.

В тот день, когда мой отец впервые поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, он и представить не мог, как далеко отойдет в итоге от своих первоначальных идеалов. И тридцать пять лет спустя я хотел бы спросить его: помнишь ли ты, с чего начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, из-за них разрывалось твое сердце, ты хотел, чтобы они пришли к Аллаху и обрели спасение. Однако теперь террористы взрывают себя, льется невинная кровь. Ты уверен, что мечтал именно об этом? Но говорить с отцом о таких вещах в нашей культуре не принято. И вот он продолжил свой опасный путь.

Глава третья
«Братья-мусульмане»

1977–1987

Когда отец, отучившись в Иордании, вернулся на оккупированные территории, его переполняли оптимизм и надежда на мусульман всего мира. Воображение рисовало светлое будущее, которое принесет с собой умеренное воплощение идей и принципов «Братьев-мусульман».

Сопровождал его Ибрахим Абу Салем, один из основателей отделения организации «Братья-мусульмане» в Иордании. Абу Салем приехал, чтобы помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся Братство в Палестине. Он неплохо сработался с моим отцом. Вместе они набирали молодых людей, разделявших их страсть, и формировали из них небольшие группы активистов.

В 1977 году, имея в кармане всего пятьдесят динаров, Хасан женился на сестре Ибрахима Абу Салема – Сабхе Абу Салем. На следующий год родился я.

Когда мне исполнилось семь, наша семья переехала в Эль-Биру, город, вплотную примыкающий к Рамалле, и мой отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, созданном в муниципальных границах Эль-Биры. Девятнадцать таких лагерей были разбросаны по всему Западному берегу, в том числе и Аль-Амари, развернутый в 1949 году примерно на двадцати двух акрах[8] земли. К 1957 году потрепанные палатки сменились на бетонные дома, построенные вплотную, стена к стене. Улицы там были шириной с автомобиль, по сточным канавам текли неочищенные воды, превращавшиеся в реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода в нем была непригодна для питья. В центре стояло одинокое дерево. Беженцы зависели от ООН во всем – в жилье, продовольствии, одежде, медицинском обслуживании и образовании.

Когда отец впервые вошел в мечеть, он испытал разочарование, обнаружив только два ряда молящихся – по двадцать человек в каждом. Однако несколько месяцев спустя, после того как он начал проповедовать в самом лагере, мечеть стало посещать столько людей, что не все помещались внутри. Отец не только ревностно служил Аллаху, но и испытывал огромную любовь и сострадание к мусульманам. В ответ люди тоже полюбили его.

Хасан Юсеф внушал симпатию, поскольку ничем не выделялся среди окружающих. Он не считал себя выше тех, кому служил. Он жил так, как жили они, ел то, что ели они, и молился вместе с ними. Он не носил модную одежду. Зарплата от правительства Иордании была совсем небольшой – ее едва хватало для покрытия его расходов, куда было включено и техническое обслуживание религиозных объектов. Его официальным выходным был понедельник, которым он почти никогда не пользовался. Он работал не за зарплату, он трудился, чтобы угодить Аллаху. Для него это было святым долгом, целью всей жизни.

В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу: стал преподавать основы религии студентам-мусульманам, посещавшим частную христианскую школу на Западном берегу. Разумеется, это означало, что мы стали видеть его гораздо реже, чем раньше, – и не потому, что он не любил семью, просто Аллаха он любил больше. Но тогда мы еще не понимали, что очень скоро наступит время, когда мы перестанем его видеть вообще.

Пока отец работал, мать несла бремя воспитания детей в одиночку. Она учила нас быть хорошими мусульманами, будила на утренние молитвы, когда мы достаточно для этого подросли, и поощряла соблюдение поста в священный для мусульман месяц Рамадан. Теперь нас стало шестеро: я, мои братья Сухейб, Сейф и Увейс, а также сестры Сабиля и Тасним. Даже при доходах отца от двух работ у нас едва хватало денег, чтобы оплачивать счета. Мать усердно трудилась, стараясь экономить каждый динар.

Сабиля и Тасним начали помогать матери по дому с самого юного возраста. Милые, чистенькие и красивые, сестры никогда не жаловались – даже когда их игрушки покрывались пылью, поскольку у них не было времени с ними играть. Привычными новыми игрушками для них стала кухонная утварь.

– Ты слишком много трудишься, Сабиля, – говорила мама моей сестре. – Остановись, отдохни слегка.

Но Сабиля лишь улыбалась и продолжала работать.

Мы же с братом Сухейбом очень рано научились разводить огонь и пользоваться духовкой. Мы вносили свою лепту в приготовление еды, мыли посуду и все вместе присматривали за малышом Увейсом.

Наша любимая игра называлась «Звездочки». Мама писала наши имена на листе бумаги, и каждый вечер перед сном мы собирались в круг для награждения нас «звездочками» за то, что мы сделали за день. В конце месяца победителем объявлялся тот, кто набрал больше всего звезд. Обычно это была Сабиля. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это и не имело значения. «Звездочки» были скорее способом заслужить уважение и признательность нашей матери, нежели способом заработать, и мы всегда с нетерпением ждали наших маленьких мгновений славы.

Мечеть Али находилась всего в полумиле от нашего дома, и я очень гордился тем, что мог ходить туда в одиночку. Я отчаянно хотел быть похожим на своего отца – точно так же, как он мечтал быть похожим на своего.

Через дорогу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которые я когда-либо видел. Кладбище, обслуживающее одновременно Рамаллу, Эль-Биру и лагеря беженцев, окруженное стеной высотой в два фута, было в пять раз больше, чем весь наш район. Пять раз в день, когда азан призывал нас к молитве, я ходил в мечеть и обратно мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место было невероятно жутким, особенно по вечерам, когда становилось совершенно темно. Я невольно представлял корни больших деревьев, питающиеся погребенными телами.

Однажды, когда имам призвал нас к полуденной молитве, я умылся, надушился каким-то одеколоном, надел красивую одежду, как отец, и отправился в мечеть. День был прекрасный. Приблизившись к мечети, я заметил больше, чем обычно, припаркованных машин, а у самого входа стояла группа людей. Я, как и всегда, снял обувь и зашел внутрь. Сразу перед дверью в открытом ящике лежало мертвое тело в белом хлопковом саване. Никогда прежде мне не доводилось видеть покойника. Я понимал, что не следует пялиться, но не мог отвести от него взгляд. Тело было полностью завернуто – открытым оставалось лишь лицо. Я внимательно наблюдал за грудью мертвого человека, почему-то ожидая, что он вот-вот задышит снова.

Имам призвал нас выстроиться на молитву, и я прошел вместе со всеми вперед, хотя то и дело оглядывался на тело в ящике. Как только мы закончили чтение Корана, имам приказал вынести тело вперед для совершения погребальной молитвы. Восемь человек подняли гроб на плечи, и один из них крикнул: «Ля иляха илляллах! [Нет бога, кроме Аллаха!]» Как по команде все остальные подхватили за ним: «Ля иляха илляллах! Ля иляха илляллах!»

Я как можно скорее обулся и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Поскольку я был маленького роста, мне приходилось бежать рядом с парнями постарше – чтобы не отставать. Я никогда раньше не был на самом кладбище, но рассудил, что, пока рядом со мной так много других людей, ничего плохого не случится.

– Не наступайте на могилы, – крикнул кто-то. – Это грех!

Я осторожно пробирался сквозь толпу, пока мы не приблизились к глубокой открытой могиле. Я заглянул за край глубокой восьмифутовой[9] ямы, на дне которой стоял старик. Я слышал, как соседские дети рассказывали об этом человеке. Его звали Джума. Говорили, что он никогда не посещает мечеть и не верит в бога Корана, но он хоронил здесь всех, иногда по два-три покойника за день.

«Неужели он совершенно не боится смерти?» – задумался я.

Мужчины опустили труп в крепкие руки Джумы. Затем они вручили ему флакон одеколона и какую-то зеленую жидкость, которая пахла приятно и свежо. Джума распеленал тело и вылил на него содержимое обоих флаконов.

Он перевернул тело на правый бок, лицом к Мекке, и соорудил вокруг него из обломков бетона небольшую оградку. Как только четверо мужчин с лопатами принялись засыпать яму, имам приступил к проповеди. Он начал, как мой отец.

– Этот человек умер, – говорил он, пока земля падала на лицо, шею и руки мертвеца. – Он оставил все – деньги, дом, сыновей, дочерей и жену. Это судьба каждого из нас.

Имам призвал нас покаяться и перестать грешить. Но затем он сказал нечто такое, чего я никогда не слышал от отца:

– Душа этого человека скоро вернется к нему, и два ужасных ангела по имени Мункар и Накир спустятся с небес, чтобы испытать его. Они схватят его тело и будут трясти, вопрошая: «Кто твой Бог?» Если он ответит неправильно, его изобьют большим молотом и отправят под землю на семьдесят лет. Аллах, мы просим тебя дать нам правильные ответы, когда придет наше время!

Я в ужасе посмотрел вниз, в зев открытой могилы. К этому моменту тело почти скрылось под слоем земли, и я стал гадать, как скоро начнется допрос.

– И если он не сможет удовлетворить ответами ангелов, вес земли над ним сокрушит ребра его. Черви станут медленно пожирать его плоть. Его будет мучить змея с девяноста девятью головами и скорпион размером с шею верблюда. И так будет длиться до воскресения мертвых – до того дня, когда его страдания помогут заслужить прощение Аллаха.

Я не мог поверить, что всякий раз, когда кого-то хоронят, все эти ужасы происходят прямо возле нашего дома. Мне никогда не нравилось это кладбище. Теперь я стал думать о нем еще хуже. Я решил, что надо обязательно запомнить вопросы, чтобы в тот момент, когда ангелы придут допрашивать меня после смерти, я смог ответить правильно.

Имам сказал, что испытание начнется, как только последний человек покинет кладбище. Я пошел домой, но не мог заставить себя перестать думать о словах имама. Я решил, что надо вернуться на кладбище и прислушаться, раздадутся ли звуки пыток. Я обошел весь район, пытаясь уговорить кого-нибудь из друзей составить мне компанию, но все лишь отвечали, что я сошел с ума. Поэтому мне пришлось идти одному. Всю обратную дорогу до кладбища я дрожал от страха и особо не понимал, зачем я это делаю. Вскоре я обнаружил себя стоящим посреди океана могил. Мне захотелось убежать, но любопытство взяло верх над страхом. Я хотел услышать вопросы, крики – что угодно. Но ничего не происходило. Я стал подходить ближе, пока не коснулся надгробия рукой. Ничего. Только тишина, и все. Через час мне сделалось скучно, и я вернулся домой.

Мама возилась на кухне. Я сказал ей, что ходил на кладбище, где, по словам имама, ангелы должны были пытать только что похороненного человека.

– И?..

– И я пошел туда после того, как люди покинули кладбище, но ничего не произошло.

– Пытки слышат только животные, – объяснила она, – но не люди.

Восьмилетнего мальчика такое объяснение полностью удовлетворило.

После этого я каждый день наблюдал, как на кладбище привозили все новые тела. Как ни странно, но спустя некоторое время я начал привыкать к этому и даже стал слоняться поблизости, чтобы просто посмотреть, кто умер. Вчера это была женщина. Сегодня мужчина. Однажды привезли двух человек, а затем, спустя несколько часов, еще кого-то. Когда никого не привозили, я ходил среди могил и читал надписи на надгробиях. Один умер сто лет назад. Другой – двадцать пять. Как звали этого? Откуда родом была та женщина? Кладбище стало моей игровой площадкой.

Как и я, друзья мои поначалу боялись кладбища. Но мы подначивали друг друга на то, чтобы заходить ночью за стены, и, поскольку никто не хотел прослыть трусом, в конце концов все преодолели свои страхи. Дошло до того, что мы даже стали играть в футбол на кладбищенских пустырях.

* * *

По мере того как росла наша семья, разрастались и «Братья-мусульмане». Вскоре из организации, состоявшей преимущественно из бедных и беженцев, Братство превратилось в объединение образованных молодых мужчин и женщин, бизнесменов и специалистов, которые жертвовали из собственных карманов на строительство школ, больниц и приютов.

Наблюдая это, многие молодые люди в исламском движении, особенно в Газе, решили, что Братству необходимо выступить против израильской оккупации. Мы заботились об обществе, говорили они, и будем продолжать о нем заботиться. Но станем ли мы мириться с оккупацией вечно? Разве Коран не велит нам изгнать еврейских захватчиков? Эти молодые люди были безоружны, но они были сильны, упрямы и рвались в бой.

Мой отец, как и другие лидеры Западного берега, не был с этим согласен. Они не хотели повторять ошибки Египта и Сирии, где Братство предприняло попытки государственного переворота и проиграло. В Иордании, говорили они, наши братья не воюют. Они участвуют в законных выборах и оказывают сильное влияние на общество. Мой отец не отрицал насилие, но считал, что его народ пока не в состоянии дать отпор израильским военным.

Дебаты внутри Братства продолжались несколько лет, в это же время все более усиливалось давление со стороны народных масс, требующих действий. В конце 1970-х годов разочарованный бездействием «Братьев-мусульман» Фатхи Шкаки основал палестинский «Исламский джихад»[10]. Но даже после этого «Братья-мусульмане» сумели сохранить свою ненасильственную позицию еще на десятилетие.

В 1986 году в Хевроне, к югу от Вифлеема, состоялась тайная историческая встреча. Мой отец присутствовал на ней, хотя рассказал мне об этом только много лет спустя. Вопреки некоторым неточным документальным источникам, на встрече присутствовали следующие люди:

• прикованный к инвалидной коляске Ахмед Ясин, ставший духовным лидером новой организации;

• Мухаммед Джамаль ан-Натше из Хеврона;

• Джамаль Мансур из Наблуса;

• шейх Хасан Юсеф (мой отец);

• Махмуд Муслех из Рамаллы;

• Джамиль Хамами из Иерусалима;

• Айман Абу Таха из Газы.

Участники этой встречи наконец-то созрели для борьбы. Они согласились начать с простых актов гражданского неповиновения – с забрасывания камнями и сжигания шин. Цель состояла в том, чтобы пробудить, объединить и мобилизовать палестинский народ и заставить его осознать потребность в независимости под знаменем Аллаха и ислама[11].

Так родился ХАМАС.

Так мой отец поднялся сразу на несколько ступенек к вершине лестницы ислама.

Глава четвертая
Град камней

1987–1989

ХАМАСу нужен был повод – причем любой, – который мог бы послужить оправданием для восстания. Этот повод появился в начале декабря 1987 года, хотя и в форме трагического недоразумения.

В Газе зарезали израильского агента по продаже изделий из пластика по имени Шломо Сакаль. Несколько дней спустя в Газе в результате обычного дорожно-транспортного происшествия погибли четыре человека из лагеря беженцев Джебалия. Однако быстро разлетелся слух, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакаля. В Джебалии вспыхнули беспорядки. Семнадцатилетний подросток швырнул коктейль Молотова в израильских солдат и был ими застрелен. В Газе и на Западном берегу все жители вышли на улицы. ХАМАС подхватил инициативу, принявшись разжигать беспорядки, которые стали новым стилем ведения боевых действий в Израиле. Дети забросали камнями израильские танки, и через несколько дней их фотографии появились на обложках журналов по всему миру.

Началась Первая интифада, и дело палестинцев стало мировой новостью номер один. На кладбище, служившем нам игровой площадкой, тоже все изменилось. С каждым днем стали привозить гораздо больше тел, чем раньше. Гнев и ярость шли рука об руку с горем. Толпы палестинцев начали забрасывать камнями машины евреев, которым приходилось проезжать мимо кладбища, чтобы добраться до расположенного в миле от нас израильского поселения. Вооруженные до зубов израильские поселенцы убивали всех без разбора. А когда в проблемные районы прибыла Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ), стрельбы, ранений, убийств стало еще больше.

Наш дом оказался в самом центре всего этого хаоса. Баки для воды на нашей крыше много раз пробивались израильскими пулями. Мертвые тела, которые приносили на наше кладбище фидаины, или борцы за свободу, скрывавшие лица масками, принадлежали не только старикам. Иногда я видел окровавленные трупы на носилках – даже не омытые и не завернутые в простыни. Каждого мученика хоронили сразу – чтобы никто не смог забрать тело, вырезать органы и вернуть семье труп, набитый тряпьем.

В то время было так много насилия, что мне даже становилось скучно в те редкие моменты, когда все затихало. В конце концов мы с друзьями тоже начали бросать камни, внося свой вклад в общее буйство, – из желания заслужить уважение в глазах бойцов сопротивления. С кладбища, расположенного на вершине высокого холма, мы разглядывали израильское поселение, окруженное высоким забором и сторожевыми вышками. Я размышлял о пятистах местных жителях, разъезжавших на новеньких, часто бронированных автомобилях. Они возили с собой оружие и, казалось, были вольны стрелять в кого пожелают. Десятилетнему ребенку они казались пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, незадолго до вечерней молитвы, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Мы решили закидать камнями автобус поселенцев, поскольку в эту мишень попасть было легче, чем в легковой автомобиль. Мы знали, что автобус проходит каждый день в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителей доносились знакомые слова имама: «Хаййя ‘аля с-салях [Поспешите на молитву]».

Когда мы наконец услышали низкий рокот дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя мы сидели, затаившись, и не могли видеть дорогу, по звуку было точно понятно, где проезжает автобус. В нужный момент мы одновременно вскочили и пустили в ход наши «боеприпасы». Характерный стук камня о металл убедил нас, что по крайней мере несколько снарядов достигли цели.

Но это оказался не автобус. Мы увидели большую военную машину, набитую крайне озлобленными израильскими солдатами. Когда машина остановилась, мы мгновенно нырнули обратно в канаву, служившую нам укрытием. Мы не видели солдат, а они не могли видеть нас. Поэтому они просто стали палить наугад. Бесцельная стрельба продолжалась минуты две, в течение которых мы, низко пригибаясь, быстро скрылись в близлежащей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-то был всерьез сосредоточен на том, что говорил имам. Все прислушивались к треску автоматов снаружи и гадали, что происходит. Мы с друзьями проскользнули в последний ряд, надеясь, что никто этого не заметит. Но как только имам закончил молитву, все бросили на нас сердитые взгляды.

Через несколько секунд перед мечетью стали с визгом тормозов останавливаться автомобили Армии обороны Израиля. Солдаты ворвались в помещение, выгнали нас наружу и, приказав лечь лицом вниз на землю, стали проверять документы. Я вышел последним, испытывая ужас оттого, что солдаты могут узнать, что во всех этих неприятностях виноват я. Мне казалось, что они наверняка забьют меня до смерти. Но никто не обратил на меня никакого внимания. Возможно, они решили, что у такого дохляка, как я, не хватило бы наглости бросать камни в машину ЦАХАЛа. Какова бы ни была причина, я был просто рад, что они целились не в меня. Допрос продолжался несколько часов, и я понимал, что многие из присутствовавших чрезвычайно на меня злятся. Конечно, они не знали точно, в чем я виноват, но не могло быть никаких сомнений в том, что этот рейд был устроен из-за меня. Но мне было все равно. На самом деле, я даже испытывал воодушевление. Мы с друзьями бросили вызов мощной израильской армии и вышли из переделки невредимыми. Всплеск адреналина сделал нас смелее.

На другой день мы с другом спрятались снова, на этот раз еще ближе к дороге. Когда подъехала машина поселенцев, я поднялся и бросил камень изо всех своих детских сил. Камень влетел в лобовое стекло со звуком, похожим на взрыв гранаты. Стекло выдержало удар, однако по лицу водителя я понял, что он очень испугался. Проехав еще ярдов сорок, водитель нажал на тормоза, после чего дал задний ход.

Я забежал на кладбище. Водитель последовал за мной, но остался снаружи, положив винтовку М16 на забор и принявшись осматривать могилы. Мой друг убежал в другую сторону, оставив меня наедине с разъяренным и вооруженным израильским поселенцем.

Я замер на земле между могилами, понимая, что водитель просто ждет, когда я подниму голову и меня станет видно из-за низких надгробий. Наконец напряжение достигло такой силы, что я больше не мог оставаться на месте. Я вскочил и побежал так резво и быстро, как только мог. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, кажется, боялся заходить на кладбище.

Но не успел я отбежать далеко, как почувствовал, что земля ушла из-под ног. В одно мгновение я оказался на дне могилы, вырытой для нового покойника. Что, если я так в ней и останусь? От этой мысли мне стало не по себе. Израильтянин продолжал поливать кладбище пулями. В могилу посыпался дождь из каменных осколков.

Я корчился на дне ямы, не в силах пошевелиться. Примерно через полчаса, услышав чьи-то разговоры, я понял, что стрелявший ушел и теперь можно вылезать.

Несколько дней спустя, когда я шел по дороге, мимо проехала та же машина. Теперь в ней сидело двое парней, но водитель был тот же. Он узнал меня и быстро выскочил из машины. Я снова попытался убежать, но в этот раз мне не повезло. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и потащил обратно к машине. Ни один из парней не произнес ни слова, пока мы ехали к поселению. Оба парня, казалось, нервничали и, сжимая в руках оружие, оборачивались время от времени и смотрели на меня, сидевшего на заднем сиденье. Я не был террористом, я был всего лишь испуганным маленьким ребенком. Но они вели себя будто охотники, добывшие тигра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Шин-Бет – устаревшее название Общей службы безопасности Израиля ШАБАК. Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

Вернуться

2

Сейчас эта ссылка не работает. Домен выставлен на продажу. Прим. ред.

Вернуться

3

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

Вернуться

4

Секуляризм – политика, согласно которой религиозные догмы и взгляды не должны иметь места при решении внерелигиозных вопросов.

Вернуться

5

Он же – архангел Гавриил.

Вернуться

6

Мартин Лютер (1483–1546 гг.) – немецкий христианский богослов, инициатор Реформации, ведущий переводчик Библии на немецкий язык. Основоположник одного из главных направлений в протестантизме – лютеранства.

Вернуться

7

Уильям Тиндейл (1494–1536 гг.) – английский ученый-гуманист, протестантский реформатор и переводчик Библии.

Вернуться

8

Примерно 9 гектаров.

Вернуться

9

Около 2,5 метра.

Вернуться

10

Организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

Вернуться

11

Никто прежде не раскрывал эту информацию. Более того, письменная история уже наполнена многочисленными неточностями относительно того дня, когда ХАМАС родился как организация. Например, «Википедия» ошибочно утверждает, что «ХАМАС был создан в 1987 году шейхом Ахмедом Ясином, Абд аль-Азизом Рантиси и Мухаммедом Тахой из палестинского крыла египетских „Братьев-мусульман“в начале Первой интифады…» Эта запись точна только в отношении двух из семи основателей и дает ошибку в год. См.: http://en.wikipedia.org/wiki/Hamas (дата обращения: 20 ноября 2009 г.).

Сайт MidEastWeb утверждает, что «ХАМАС был основан примерно в феврале 1988 года, чтобы „Братья-мусульмане“могли принять участие в Первой интифаде. Лидерами-основателями ХАМАСа стали: Ахмед Ясин, Абд аль-Фаттах Духан, Мухаммед Шама, Ибрахим аль-Язури, Исса аль-Наджар, Салах Шехаде (из Бейт-Хануна) и Абд аль-Азиз ар-Рантиси. Кроме того, в качестве одного из первоначальных лидеров обычно упоминается доктор Махмуд Захар. Среди других основателей: шейх Халил Каука, Иса аль-Ашар, Муса Абу Марзук, Ибрахим Гуша, Халед Машааль». Это еще менее точная информация, чем запись в «Википедии». См.: http:// www.mideastweb.org/hamashistory.htm (дата обращения: 20 ноября 2009 г.).

Вернуться