Даниэль Дессан
Инквизитор

Восхитительным песням менестрелей, которые суть магия.

Все эпиграфы и отсылки в этой книге принадлежат волшебному перу Тэм Гринхилл и Йовин.

С глубочайшим уважением,

Д. Д.

Глава 1

Не будет места ереси в моей земле.

И не найдут отступники пощады.

Костер вам за безбожие наградой,

Безумцы, закосневшие во зле…

В прекрасной Нарбонне стояла ночь. Звездная, темно-фиолетовая, сладкая и душная, как тулузский фиалковый ликер. Тишину улиц изредка нарушали нестройные песни и хриплые крики припозднившихся в поисках приключений гуляк. Время от времени поиски эти оказывались вполне успешны, а наутро городская стража, бранясь на чем свет стоит, доставала из сточной канавы тело.

На Кузнечной площади раздавался мерный скрип деревянной вывески: со стороны моря в город заглянул ветерок, запутавшийся во флюгерах и кронах платанов. Вывеска чудом держалась на стальном, изрядно поржавевшем кронштейне, но расставаться со стеной вроде бы не собиралась. По крайней мере, не в эту ночь.

Под сводами базилики Сен-Валери было пустынно и темно. Служки хорошенько прибрали храм накануне воскресного дня и ушли, тщательно заперев двери. Но одно помещение, на самом верху, в Восточной башне, куда вела узкая винтовая лестница, церковники старательно обходили. Даже вблизи самой лестницы никто не появлялся без крайней надобности, не желая навлечь на себя гнев работавшего наверху.

Он и сейчас работал. Из-под закрытой дубовой двери виднелась узкая полоска света. Человек с острым слухом разобрал бы тонкий скрип пера по пергаменту.

Но остальной храм был пуст. И даже будь он полон прихожан и служителей, ни один не посмел бы приблизиться, прислушаться и – тем более, страшно даже помыслить! – помешать работе Его Высокопреосвященства кардинала и Верховного инквизитора Нарбонны и окрестных земель Доминика Робера.

Кардинал мелким убористым почерком покрывал лист письменами, чередуя латынь и старый добрый французский. Время от времени он задумывался на мгновение–другое и устремлял взгляд в маленькое окошко под самым потолком. В него можно было увидеть одну из прекраснейших звезд нашего мира, Alpha Ursae Minoris¹, чей путеводный свет уже много веков помогал заблудившимся вернуться, а пропавшим – найтись. Тем же, чей взгляд не желал устремляться в небеса, окошко то и дело являло резные листья выросшего возле базилики большого платана, что аравийцы в своих землях зовут чинарой. Листья были куда ближе звезд на небе, но точно не уступали тем в красоте и изяществе. Их строго очерченные грани (подумать только! Миллионы одинаковых граней на миллионах листьев) напоминали нашим философам о мироустройстве, таком же замысловатом, но строгом. Наконец, если кто-то вовсе не желал выглядывать в окошко, ни в какой мере, можно было закрыть глаза и просто слушать. На маленькой, высохшей от времени и испещренной трещинами деревянной раме жил сверчок. Он каждый вечер заводил свои трели, исполняемые если не на виоле да браччо², то верно уж на чем-то похожем.

Да, даже с таким маленьким окошком многое в мире можно было бы увидеть и услышать.

Если смотреть и слушать.

Убранство самой комнаты было весьма аскетичным. Небольшой письменный стол и стул, на котором расположился кардинал, явно знавали лучшие времена. Дубовый стул был весь в потертостях и сколах. Под одной из ножек стола лежал небольшой камешек, чтобы тот не шатался. Сама столешница была в пятнах от чернил, въевшихся столь глубоко, что отчистить их не было никакой возможности. По крайней мере, служки бросили эти попытки еще при предыдущем настоятеле. В углу кельи стояла такая же невзрачная кровать, а точнее – доска, покрытая грубой тканью и выполнявшая роль кровати. Иной кардинал, верно, занемог бы от одного только вида этого чудовищного ложа. Робер же находил его вполне достойным.

Несколько шкафов вдоль стены были заставлены книгами. Напечатанных из них было целых две: разумеется, Библия и Псалтирь, остальные – рукописные. Свитки пергамента и тряпичной бумаги, чистые, исписанные, исчерканные, валялись, где придется. Робер не единожды корил себя за возмутительное расточительство: бумага обходилась Святому Престолу недешево. Честно сказать, и беспорядок не радовал, но расправиться с ним явно было выше кардинальских сил. Утешался он тем, что знал, где что лежит, и, если на то выпадала необходимость, мог найти нужный свиток за несколько секунд.

На стене прямо над кроватью висела плеть. Робер не считал самобичевание наилучшим способом умерщвления плоти, но полагал, что без него иногда не обойтись. Когда семь плотных кожаных шнуров оставляли следы на его спине, Робер испытывал боль пополам с радостью. Что может быть лучше, чем разделять страдания святых отцов? Хотя узлы на этих шнурах, собранные для усиления боли, кардинал сразу же распустил. Важно же не стремление себя покалечить, а сам факт готовности к страданиям, верно? Эту же плеть кардинал иногда использовал при дознаниях, когда какой-нибудь особенно упорствующий в своих заблуждениях еретик не желал давать признательные показания.

На столе, помимо открытой сейчас склянки с чернилами, стоял массивный византийский трикирий³ из бронзы. Римская ветвь Святого Престола обычно не использовала такие вещи, но Робер ценил этот трикирий за удобство, а не соответствие традициям. Три свечи давали достаточно света, чтобы кардинал видел не только пергамент, но даже углы комнатушки. В одном стоял небольшой бочонок с чистой водой, которую меняли каждый день, Робер следил за этим. В другом углу, пустом, скреблась мышь, невесть отчего заинтересовавшись кардинальским бытом. Съестного здесь почитай и не было: обедать кардинал спускался в трапезную, где делил нехитрый хлеб с другими священниками и служками, за что те его только уважали. Где-то в одном из шкафов вроде бы лежал мешочек старых сухарей, на всякий случай, но аппетита они не вызывали даже у мыши. Может, потому она и скреблась, выказывая кардиналу свое мышиное недовольство. Такой высокий сан, а никаких гастрономических изысков в комнате нет, возмутительно! Робер слышал этот звук, для кого-то, быть может, раздражающий, надоедливый, но для него – нет. Кардинал не тратил попусту время, не отвлекался от пергамента на суетные мелочи.

Он работал.

Свиток быстро покрывался записанными предложениями. Кардинал то и дело откидывал непослушную прядь темных, почти черных волос, что норовила залезть в глаза. О, эти пронзительно-синие глаза! С колючим и ледяным, смотрящим прямо в душу взглядом кардинала опасались встречаться не только обычные прихожане, но и вполне безгрешные священники. Еретикам же этот суровый взгляд вовсе не сулил ничего хорошего.

Недалеко – казалось, прямо за стеной – зазвонил колокол. Один раз, второй, третий… Медный звон полноводной рекой торжественно разливался под сводами базилики, отмечая полуночный час. Робер машинально отсчитывал удары колокола, в такт мыслям.

– Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать…

Его Высокопреосвященство нахмурился и отложил, наконец, перо. Колокол продолжал звонить, уже тише, беспорядочнее, затухая.

“Надо будет найти Мориса и научить его считать до двенадцати”, – подумал кардинал со вздохом распрямляя спину и потягиваясь.

На колокольне с сего дня работал новый служка, и он, верно, с устным счетом был не в ладах. Но и то сказать: как тут уяснишь премудрости арифметики, когда пальцев на руках всего-то по пять на каждой?..

Впрочем, разыскивать его не пришлось. На лестнице раздались торопливые, спотыкающиеся шаги, и в дверь постучали.

– Надеюсь, произошло еще что-то, из ряда вон выходящее, – прищурился кардинал.

Пожалуй, тринадцатый удар колокола не мог претендовать на такое звание. Странный, неуместный, бестолковый, – да. Но не более того. Ничего существенного. Разве это выдающееся событие, когда кто-то просто не умеет считать? Разве в славной Франции все уже сплошь образованные? Разберутся! А вот стук в дверь… Видимо, кому-то требуется внимание кардинала? Быть может, об этом избыточном, чрезмерном внимании кто-то вскорости пожалеет?

Одним движением Робер выскользнул из-за стола и серой тенью метнулся к двери. Эдакой быстроты, как правило, никак нельзя ожидать от людей подобного звания. Роберу нравилось замечать вытягивающиеся от удивления лица, когда он прилюдно демонстрировал свою привычку действовать стремительно. Не далее как позавчера, во время фестиваля по случаю Вербного воскресенья⁴, Робер на лету поймал гнилую луковицу, запущенную каким-то благодарным горожанином в сенешаля⁵, вышагивающего рядом с кардиналом. "Одна-ако!" – озадаченно протянул тогда досточтимый мэтр Дюруа, не зная, чему больше удивляться: быстроте реакции Робера или факту, что кто-то из черни посмел покуситься на градоправителя. Впрочем, тогда он быстро совладал с собой: сказался без малого двадцатилетний опыт во власти.

– Никак мерзавец учинил нападение на церковь? – елейным голосом промурлыкал Дюруа. – Целились явно в Ваше Высокопреосвященство. Очередной еретик, жаждущий прогуляться на костер инквизиции?

– Отнюдь, – холодно, без малейшей улыбки ответил кардинал, глядя на сенешаля буквально сверху вниз.

Да, Робер был на голову выше градоправителя и с удовольствием этим пользовался. Тем более, что тон сенешаля и его легкомысленное отношение к казни через сожжение покоробили Робера. Как обвинитель и верховный инквизитор Нарбонны и окрестностей, он принимал участие в autodafe⁶ достаточно регулярно, но не видел в этой процедуре ничего веселого. Последний раз всеочищающий огонь на Замковой площади пылал всего четыре дня назад. Кардинал, как и всегда, сожалел об этом. Еретик, мучительно умирающий на костре, лично для Робера означал, что кого-то из своей паствы он не смог обратить к свету истинной веры. Не нашел правильного слова, не достучался до души, не показал благостный путь в лоно церкви, и человек совсем отвернулся от нее, погрязнув в своих ошибках.

С другой стороны, еретик есть еретик, во что его ни обряди. В этом городе не должно быть места для ереси. И четыре дня назад кардинал оглашал обвинения недрогнувшим голосом. Он присутствует здесь, в Нарбонне, в том числе, для этого.

Что же до злополучной луковицы… Ну, причем тут еретики? Обычные смутьяны, недовольные властью. Робер-то прекрасно видел, куда летел импровизированный снаряд. Сенешаль, надо полагать, тоже понимал, что из собравшейся на празднике знати именно его персона вызывала у народа наибольшее раздражение.

– Думаю, жители Нарбонны не одобряют Вашу налоговую политику, – докончил мысль Робер.

– Я лишь исполняю королевскую волю! – нервно облизнул губы Дюруа.

– Разумеется, – кивнул кардинал. – Интересно, на какой фрукт не поскупились бы горожане для нашего любезного Карла?

Лицо сенешаля искривилось, точно он хлебнул прокисшего вина. Поименование короля без обязательного “величества”, да еще и с сомнительным когноменом⁷! Данным, очень может быть, какими-то плебеями, из тех, что швыряются всяким мусором, надеясь остаться нераспознанными. Что этот церковный выскочка о себе возомнил?! Но попенять кардиналу за неучтивость в адрес короны он не рискнул: Карл VIII, прозванный во Франции Любезным, далеко, где-нибудь в Туре или в Париже, а Его Высокопреосвященство – вот он, совсем рядом, как и его стража, будь они неладны.

Все это Робер без труда прочел во взгляде. Как и в прошлые разы, кардинал был уверен: дальше недовольной гримасы дело не зайдет. Пусть себе Дюруа корчит рожи, сколько вздумается! На самом деле это лишь на пользу. Читать по лицу – не самая простая из наук, и Робер не раз уже радовался, что такое действо дается ему легко. О, сколько интересного, сколько полезного и нужного кардинал умел прочесть порой в линии улыбки, выражении глаз, маленькой морщинке на лбу или легонько прикушенной губе!

Робер тряхнул головой, отгоняя некстати нахлынувшие мысли, и рывком распахнул дверь.

– Да?

Стоявший на пороге белобрысый паренек как раз собирался постучать еще раз и уже поднял для этого руку. Когда вместо надежной двери перед ним вырос могущественный кардинал, причем со взглядом, далеким от гостеприимного и миролюбивого, мальчишка от страха пискнул и попятился.

Площадки перед дверью практически не было: ступени подбирались к самой келье. Не найдя под ногами опоры, паренек оступился и начал заваливаться на спину. Неизвестно, чем закончилось бы для него падение с каменной винтовой лестницы. Робер резко выбросил вперед руку, схватил мальчишку за рубаху и с силой дернул к себе.

Падение не состоялось. Паренек обрел устойчивость, но лишь на миг. Затем он тут же бухнулся на колени:

– Ваше высокопресви… пресвя…

– Преосвященство, – подтолкнул его кардинал. – Да?

– Да! Ой, то есть…

Робер досадливо поморщился, но тут, наконец, несмотря на полумрак, заметил: лицо у мальчишки было белее стены.

– Успокойся, парень. Соберись. Что стряслось?

– Ваше…

– Короче, – начал терять терпение кардинал. – Говори толком!

Прозвучало веско. Слова камнем упали на ступени. Как ни странно, это не испугало, а напротив, придало пареньку немного сил.

– Это не я бил в колокол! Я только поднялся, а там Жак, – произнес он почти без запинки. – Жак, сын господина Лефевра.

– Кузнеца? И что? – еще сильнее нахмурился Робер.

– Он висит! – пискнул мальчишка. Под немигающим взглядом кардинала минутная твердость духа юного служки развеялась, как дым от лампады. – В звоннице! В петле! Раскачивается туда-сюда, ну а колокол и звонит!

Кардинал вздохнул. Висельник в базилике – это уже что-то из ряда вон выходящее, как ни крути. По всему получалось, что вожделенному пергаменту придется обождать – и вовсе не минуту-другую.

– Ступай вперед! – он мгновение поразмышлял, как подбодрить паренька, но ничего особо не придумал. – Морис, да? Не трясись ты так! Лучше топай быстрее.

Робер захлопнул дверь, нимало не позаботившись о том, чтобы ее еще и запереть. Дураков, пожелавших обчистить келью кардинала, не нашлось бы во всей Нарбонне. Допустим, воров здесь не сжигали на кострах инквизиции. Но оказаться повешенным за кражу из кардинальской кельи – участь, совсем немногим лучшая. Да и то сказать: чем там поживиться? О том, что их кардинал весьма умерен, даже аскетичен, в Нарбонне знали все. Смешно сказать, в отличие от своего парижского коллеги, у Робера в Нарбонне даже не было своего дома. Жил в базилике, работал в базилике, трапезничал в базилике, вместе со всеми. Роскошью себя не окружал и не давал того же остальным. Специальных эдиктов на этот счет не существовало, но держать ответ под пронзительным взглядом льдисто-синих глаз кардинала, зачем, мол, тебе расшитый золотом камзол, когда не у каждого в Нарбонне сегодня на столе есть хлеб, могли лишь немногие. А в Сен-Валери таких не было вовсе.

Тело бедолаги Жака действительно висело под самым большим колоколом, немного качаясь в опутавших его вокруг шеи и под мышками веревках. Рыжая вихрастая голова завалилась набок, язык высунулся из приоткрытого рта, оттуда же маленьким ручейком стекала еще не высохшая струйка слюны, оставив мокрое пятнышко на простой холстяной рубахе. Еще одно пятно, сильно больше в размерах, расплывалось на штанах.

В причудливом свете раскачивающейся на цепочке лампадки, которую кардинал прихватил с собой, Жак отбрасывал пугающие тени, пляшущие на голых стенах звонницы и на блестящей меди колоколов. Всматриваясь в этот дьявольский танец, здесь, сейчас, можно было легко поверить в каких угодно демонов.

Кардинал поежился, чувствуя себя неуютно. Каково пришлось его провожатому, оставалось только догадываться.

– Место ему за оградой⁸, – прошептал тот. – Грех-то какой!

– По-твоему, похоже, что парень сам повесился? – невесело усмехнулся Робер.

– Верно, так, Ваше Высокопреосвященство, – всхлипнул Морис. – Иначе кто бы осмелился…

– Убить этого мальчишку? Здесь, в храме? – изогнул бровь Робер. – Действительно, кто бы… Знаешь, да кто угодно! Может, ты?

Морис в ужасе попятился и замотал головой так быстро, что она, казалось, должна была спрыгнуть с плеч и закатиться в дальний угол. Кардинал понял, что переборщил.

– Ты вне подозрений, – успокаивающе проговорил он и в мыслях прибавил: “Нашелся душегуб, тоже мне! Сейчас еще на пол грохнется, ноги вон от страха фарандолу⁹ отплясывают!”

– Сбегай лучше за Башелье, – вслух распорядился Робер.

– За господином префектом? – со свистом втянул воздух Морис. – Но ведь ночь…

Кардинал коротко кивнул, нимало не заботясь о крепком здоровом сне означенного господина.

– Разбуди его и сообщи, что за ним послал Его Высокопреосвященство. Мне он не откажет. Можешь и о висельнике сообщить, введи его, так сказать, в курс дела. Но, – Робер нахмурился, – больше никому ни слова об этом! Понял?

Морис испарился быстрее капель воды на разогретой жаровне. Верно, счел, что заявиться к префекту с протекцией кардиналовым именем будет вполне безопасно. А здесь, в колокольне, рядом с Его Высокопреосвященством и телом самоубийцы, да при таком свете, жутковато, как ни посмотри. Ох, как хотелось верить, что Жак повесился сам! В конце концов, не мог разве? Позавчера красавица Жюстиин его на смех подняла, и все на улице про то слыхали, вот и повод!

Робер, понятно, про амурное фиаско сына кузнеца знать не знал. Он задумчиво оглядел помещение, выискивая следы борьбы. Ничего. Никаких, даже мало-мальских признаков сопротивления. Все выглядело так, будто бедолага сам себя опутал веревками. Криков никто бы за колокольным боем и не услышал, но следы – капли крови, вмятины и царапины на деревянных подпорках, да хоть что-нибудь, – должны же были остаться?!

Ничего.

“Пусть префект разбирается с этой загадкой, – досадливо поморщился Робер. – Работа-то по его части!”

Но кардиналом уже овладело противное ощущение, будто его одурачили, обманули так явно и бессовестно, что оставалось лишь бессильно сжимать и разжимать кулаки от злости. Чтобы он, человек выдающихся умственных способностей (а Робер, без сомнений, считал себя таковым) сам не разобрался, в чем тут дело?! Зная свою натуру, Его Высокопреосвященство прекрасно понимал: к пергаменту он сегодня ночью уже не прикоснется, – пожалуй, есть занятие поинтересней.

Кардинал вообще-то любил загадки.

Слух о произошедшем с несчастным Жаком облетел Нарбонну быстрее ветра. Не то чтобы этот парень раньше был всем дорог или интересен, но обстоятельства сделали его таковым. Лишь на время, да и жаль, что только после гибели, но уж как есть.

На Рыночной площади горожане рассказывали друг другу, понизив голос до свистящего шепота, совершенно жуткие подробности. Что-де скрутили Жака тринадцать демонов из самой преисподней и всю ночь катались по очереди на нем верхом, как на лошади, а затем выдавили ему глаза, высосали всю кровь, обглодали плоть и подвесили в колокольне, как знак для Его Высокопреосвященства, что власти над всем этим у католической церкви нет и что сам кардинал станет следующим висельником, причем не позднее Иоанна Крестителя¹⁰, до которого осталось всего-то восемь дней.

До Робера тоже весь день долетали такие фантазии. Он морщился и не уставал удивляться силе народного сказа. История эта еще и обрастала подробностями, как брошенный с вершины снежок становится к подножию горы гигантским снежным шаром. Когда Робер, проходя под высокими сводами Сен-Валери, услышал из разговора двух прихожан, что у Жака-то не осталось ни одного клочка кожи, и сам он был объят нездешним пламенем и сгорел прямо в петле, да так, что своды колокольни закоптились, то не выдержал и остановился:

– Ну, сколько еще будет придумано глупостей?! Никто парня не обгладывал, и кровь не пил, и даже кости были все целы! Ни тринадцать, ни даже один демон не переступал порога Сен-Валери!

– Правда Ваша, истинно так, Ваше Высокопреосвященство, – почтительно поклонились беседовавшие, разумеется, имея ввиду, что, как минует день Иоанна Крестителя, так и поглядим, кто был действительно прав, а кому, обглоданному демонами, висеть в колокольне.

Кардинал, без труда поняв настрой прихожан, досадливо хмыкнул.

"Но что, если, правда, тут не обошлось без нечистой силы?” – вдруг подумалось ему.

Робер даже тряхнул головой, изгоняя крамольную мысль.

– Нет, не может быть! – полушепотом проговорил кардинал.

Отринуть настолько вздорную идею точно будет проще, если изречь это вслух.

– В Сен-Валери?! – добавил он уже в полный голос и сам рассмеялся абсурдности своего былого предположения.

Конечно, нет и тени сомнений! В базилике не могло оказаться ничего и никого, принадлежащего тому миру, с каковым борется пресвятая католическая церковь от самого первого дня своего существования. У произошедшего должно быть совершенно простое, мирское объяснение! Жаль только, что Робер его пока не видел.

Префект тоже на мрак этой тайны не пролил ни капли света. Изучение locus delicti¹¹ господину Башелье ничем не помогло. Ничего странного или подозрительного, никакой подсказки тот не обнаружил, о чем и сообщил Роберу. И добавил, малость поколебавшись, что рвения разрешить загадку, честно признаться, не испытывает. Жак – не дворянин, чтобы расследование его гибели стало бы делом чести. И не купец, чтобы полученные ответы можно было превратить хотя б в звонкую монету. Чего уж там: в петле закончил свои дни даже не кузнец, а всего-то его сын. Закончил, надо сказать, странно и неуместно, ну да что ж теперь?.. В любом случае, следов борьбы не было. Под ногтями бедолаги Жака нашлась только грязь, а не остатки кожи и крови, как если бы он сопротивлялся какому-то врагу. Так что же Вы, Ваше многоуважаемое Высокопреосвященство, хотите от простого префекта? Провидческого чуда? Это вроде больше по Вашей с Вашим патроном части. Жюстин? А что Жюстин? Если девушка отказывает сыну кузнеца, это ж не преступление! Чай, не дворянину отказала. И потом, не думает же кардинал, что хрупкая девушка скрутила Жака и ловко удушила его веревкой от колокола, да еще, считай, без повода и причины, просто за то, что парнишка проявил к ней какую-то симпатию?!

Нет, кардинал ничего подобного, разумеется, не думал. Он иногда встречал эту хрупкую девушку, помимо церкви, на нарбоннском торжище, где та покупала всякие мелочи. Жюстин всегда почтительно склоняла перед ним голову и вообще вела себя, как благовоспитанная девица, даром что сирота. В роли хладнокровного, сильного и безжалостного убийцы представить ее было сложно. Вдобавок, Робер когда-то уже давал поручение своим людям последить за ней: ведь от травнического знахарства до чернокнижной ереси всего один шаг! Но соглядатаи возвращались с неизменно пустыми руками и скучными докладами. Ела ячменную лепешку, пила колодезную воду, не произнося никаких неясных слов, готовила на той же воде декокт из трав, коий незамедлительно отослала дочери сенешаля, бывшей на сносях. По всему выходило, простая травница, а не ведьма! С хворями помогала в Нарбонне многим, не только важным господам, но и простолюдинам. И на стене у нее дома висит маленькое распятие. Не перевернутое! Совершенно обыкновенное, как и во многих других домах, в присутствии которого нечистая сила буйствовать бы точно не осмелилась.

В общем, поводов в чем-то подозревать Жюстин нет. Да и воскресные службы она не пропускала! Да и с виду… Робер вздохнул. Иметь такие мысли человеку его сана непозволительно, но француз есть француз! Это южнее, в Арагоне, в Наварре, да и в Папской области, разучились ценить женскую красоту. А быть может, и не умели никогда. Такая красота кое-где сама по себе считалась чуть ли не доказательством ведьмовства. Но во Франции – никогда! В славной Франции – уж простите, святые угодники, если женщина красива, то и сам кардинал это смиренно признает, не пойдет против истины. Робер не полагал такое признание крамолой, ведь нарушать обеты он и в мыслях не собирался! Возможно, это и есть одно из испытаний людям его сана, посланных свыше: лицезреть соблазн – и удержаться от него!

За кардиналом такого греха и не водилось. Держался, был стоек и этим немало гордился. А соблазны попадались на каждом шагу: это ведь Франция! Но Жюстин выделялась красотой даже среди француженок. Длинные, до пояса, волосы цвета августовского сухого льна, тонкие черты лица, серые глаза, в которых – если б кардинал ими заинтересовался, заглянул в эти бездонные омуты, непременно увидел бы, – то и дело плясали смешинки. Словом, ничего удивительного, что бедолага Жак не устоял перед таким цветочком и выставил себя на посмешище. Даже если б травница подобрала исключительно деликатные слова для тактичного отказа (что было едва ли вероятно: все соседи знали, что Жюстин остра на язык и за словом в карман не полезет, даром что всего-то семнадцать лет), парень все равно стал бы объектом шуток. Не первый-то, чай, кого отшила молодая травница. Таких неудачных ловцов любви с пол-улицы наберется. Не будь Жюстин плебейского происхождения, к ней бы давно выстроилась очередь из знатных женихов. Но не к крестьянке же! Соседи так и поговаривали: не в ее положении перебирать-то, а она, глядите, какая придирчивая!

Может, это все-таки и стало причиной, по которой Жак закончил свою жизнь в петле? И никакой загадки… В поисках ответа на нее кардинал еще наутро вернулся в колокольню. Не полагаясь на своих подручных (и уж тем более, на людей префекта!), точно собака, он самолично облазил там все. Вдруг бы попалась какая подсказка? Но нет, по всему выходило, что сын кузнеца действительно повесился сам, соорудив кое-как петлю на веревке колокола. Да, неумело, ну а что ж, можно подумать, этому где-то обучают! Как смог.

Единственное, что оставалось странного, зачем бы делать это именно здесь?! Робер логично считал, что колокольня Сен-Валери – не самое удобное для повешения место. В кузнице у Лефевра что, веревки не нашлось, а у ближайшего платана – крепкого сука? Но нет же, парень забрался на самый верх базилики и только там привел в исполнение свой план.

Странно.

Нужно выяснить все-таки, что к чему, и объявить горожанам. А то эти досужие россказни и слухи про демонов, замордовавших паренька, будут множиться, обрастать подробностями и дальше, и сомнения во всесилии католической церкви будут в Нарбонне крепнуть. А этого допустить никак нельзя. Смута здесь и так время от времени поднимала голову! Рим по этой причине и прислал сюда пять лет назад целого кардинала. Эти пять лет Робер успешно сдерживал всходы ростков вольнодумства, чаще – словом, но иногда и огнем. Да, костер инквизиции вспыхивал на Замковой площади нечасто, но забыть о себе не давал. Убеждая горожан, что за грехи будет и расплата, а за выступление против церкви – расплата стократ. И вроде бы красноречиво убеждал, получше любой проповеди!.. Ан нет, еретики здесь еще попадались в сети, расставленные Святым Престолом. Верно, думали, что уж поймают кого-кого, а только не их! Ошибались, конечно. Но теперь их поди станет больше: Жак и народные байки про обстоятельства его гибели создали воистину благодатную почву для вольнодумства! Как же, если парня в базилике прикончили демоны, то католическая церковь, выходит, слаба?!

Вот не мог этот негодник, что ли, просто и тихо скинуться в колодец, раз так приспичило?!

Робер вздохнул и решил наведаться в колокольню еще раз. Что-то он, наверное, упускает из виду?

Звонница приветливо встретила кардинала прохладой, какая бывает в местах с толстыми каменными стенами, и более – ничем. Уж во всяком случае, не предъявила никаких ответов. Замершие, затаившиеся до вечернего созыва на проповедь колокола безмолвствовали. Ждали. Воздух был густым от пыли, смешанной с запахами старого дерева и холодного камня.

“Увы, ничего”, – пробормотал кардинал, осматривая немудреную обстановку звонницы.

Действительно, ничего.

Робер в задумчивости подошел к узкому, словно прорезь в шлеме крестоносца, окну и бросил рассеянный взгляд вниз. Площадь как площадь: как всегда, по ней сновали люди, с эдакой высоты казавшиеся букашками. А вон и подъем к мосту через узкий канал, и сам мост, построенный по приказу Людовика Одиннадцатого и логично носящий его имя. А рядом – шеренга из нищих, выстраивающаяся неизменно вдоль правой стороны моста, ожидающая, когда на вечернюю службу по этому мосту пойдут добрые горожане. Глядишь, и перепадет кому несколько денье¹², а то и пара су¹³. Все, как обычно, все, как всегда!

Робер нахмурился. Как-то многовато людей собралось у входа в базилику в этот час. Вовсе не как всегда! Голоса сюда почти не долетали, но пару слов он все-таки разобрал. Кто-то визгливо выкрикивал: “Ведьма, ведьма!”

Стало быть, кого-то поймали за колдовством. Кардинал стремительно выскочил из звонницы и поспешил по неровной лестнице вниз. Наверное, расследованию происшествия с Жаком придется подождать. Если там действительно изловили ведьму, то ее участь уже предрешена. На этой земле не будет места ереси, а отступники не найдут пощады. Точка.

Глава 2

– Сегодня, ваша милость, снова ведьма,

Проклятая язычница из леса,

Творила свое злое чародейство,

Посеяв ересь в христианских душах.

– Введите.

Робер, как всегда, спустился быстро, но толпа у входа в базилику все равно успела разрастись. Сверху было видно всего-то человек десять, а теперь на паперти галдело с полсотни горожан. Они окружали возок, в котором со связанными за спиной руками сидела женщина. Небрежно надетый колпак из плотной ткани скрывал ее лицо и волосы, но по фигуре и так было ясно, что это пленница, а не пленник. На простом сером платье из льняной холстины виднелось несколько красных, уже подсыхающих, пятен. Об их происхождении догадаться было несложно. Робер поморщился. Человек почти всегда жалостлив и разумен, а толпа – глупа и жестока. Стоит бросить в народ, что какая-нибудь молочница, у которой вся улица десять лет покупает продукты, ведьма, и все: не продать ей больше ни на су. Соседи отвернутся, перестанут здороваться, а то еще и дом подпалят. Ведьма же, чего ее жалеть! Враз забудется, как бедная женщина отпускала молоко в долг и частенько его прощала, как не спала ночей, помогая сынишке соседки, маявшемуся зубами, как вызволила кошку, упавшую в колодец… Любому такому событию толпа легко найдет объяснение! Забывала долги? Так потом истребует сторицей, вынудит душу заложить. Спасла животинку из плена? Ну, это, чтобы принести ее кровавой жертвой демонам… Кардинал хорошо знал эту особенность толпы, поэтому никогда никаких объявлений о ведьмах не делал, до их собственного признания.

Как видно, эту точку зрения разделяли не все. Навстречу кардиналу из толпы шагнул невысокий, полноватый рыжеволосый человек в сутане и поклонился.

– Мое имя Жерар Де Шабри, я – епископ Реннский. Ваше Высокопреосвященство, – человек поклонился второй раз, в голосе зазвенели нотки самодовольства. – Я со своими людьми изловил ведьму! И собственноручно доставил ее Вам, как верховному инквизитору здешних мест, для дознания и суда. Именем Святого Престола и иннокентия Седьмого! – пафосно закончил он.

Собравшаяся толпа одобрительно заворчала.

– Именем Святого Престола, – машинально откликнулся Робер, привычно пропустив упоминание понтифика. – Я смотрю, некоторое дознание уже было проведено?

Взмахом руки он указал на пятна крови, пропитавшие ткань платья. Де Шабри довольно кивнул, блеснув прищуренными серыми глазами.

– Истинно так, Ваше Высокопреосвященство! Я самолично попытался добиться признания у ведьмы при помощи плети. Но не преуспел, – епископ покаянно развел руками. – Верю, что в Ваших силах развязать ее мерзкий лживый язык!

– А почему Вы решили, что эта женщина – ведьма? – поинтересовался Робер, обойдя возок.

На спине пленницы тоже были кровавые пятна. Досталось ей… Что ж, если ведьма – поделом! Но как после такого “дознания” она еще стоит на ногах?!

– Мои люди заметили эту пропащую, когда она собирала травы для своих колдовских зелий к югу от города. Проследили за ней, и она привела нас в свое логово, маленькую лачугу, полную сушеных трав и разных чернокнижных принадлежностей. Там-то мы ее и поймали, связали и допросили, – Де Шабри потер руки. – А не добившись признания, решили привести сюда. Сломав мерзавке руки в запястьях, конечно. Чтобы колдовские пассы творить не смогла.

Робера слова про допрос с плетью не особо удивили, но заявление про переломанные кости рук все-таки выбило из колеи. Долгую минуту он молчал, собираясь с мыслями, размышляя о том, не слишком ли жестоко поступил Де Шабри. Затем, рассудив, что это уже сделано и исправить тут ничего не получится, спросил только:

– А логово?

Епископ отмахнулся:

– Предали огню!

Кардинал досадливо поморщился.

– Там же были улики, доказательства ее преступлений!

Де Шабри удивленно поднял кустистые брови.

– Ваше Высокопреосвященство, неужели моего слова мало для доказательств?! Слова служителя церкви!

– Мало, – отрезал Робер. – Ваше слово против ее слов, – он мотнул головой в сторону женщины. – А перед лицом великой инквизиции все равны.

Толпа снова одобрительно заворчала. Действительно, если та, в окровавленном платье, ведьма, то пусть докажут! И уж тогда на Замковой площади снова вспыхнет костер… Все по справедливости!

Справедливость вообще превыше всего…

– И я хочу услышать рассказ этой женщины, – продолжил кардинал. – Почему она еще не произнесла ни слова?

– Мы заткнули ей рот кляпом и завязали сверху, для надежности, Ваше Высокопреосвященство, – тихо ответил Де Шабри. – Чтобы ненароком не попасть под действие ее мерзостного колдовства! Ведь стоит ей сотворить какую-нибудь инкантацию¹⁴…

– Думаете, она сможет колдовать здесь, стоя в тени крестов Сен-Валери? – скептически хмыкнул Робер. – Снять колпак, убрать кляп!

Люди Де Шабри замешкались, но рядом была и стража кардинала. Один из стражников мигом выполнил приказ.

Толпа ахнула. Кардинал тоже не удержался от удивленного восклицания.

– Жюстин?!

Молодая травница лишь слабо застонала, тяжело дыша и пошатываясь.

– Ваше Высокопреосвященство уже знает эту ведьму? – елейным голосом осведомился епископ.

“И она до сих пор жива и на свободе?” – без труда слышалось в его интонации.

– Знаю, – хладнокровно подтвердил кардинал. – Только не ведьму, а травницу. Ее вся Нарбонна знает, многим она помогала.

– О-очень интересно, – многозначительно протянул Де Шабри.

Робер не обратил на это никакого внимания.

– Ведьмовство должно быть доказано, – твердо заявил он. – До тех пор будет считаться, что Вы, любезный господин Де Шабри, избили плетью невиновную. Отведите ее в камеру, – это было сказано уже своей страже.

– Мы поможем, монсеньор! – один из людей епископа шагнул к ведьме, не делая, однако, попыток увести ее. – С ведьмами надо держать ухо востро! Чем больше людей ее сопровождает – тем лучше.

Робер рассеянно скользнул взглядом по добровольцу, кивнул и снова обернулся к Де Шабри.

– Я докажу ее вину, – уверенно произнес епископ. – Кстати, при ней была вот эта вещица. Одно из доказательств, я считаю.

Он протянул кардиналу простенькое серебряное колечко с камнем.

“Яшма или агат”, – подумал Робер.

Он не сильно разбирался в камнях, но на что-то драгоценное и по-настоящему дорогостоящее камень ничуть не походил.

– Смотрите, Ваше Высокопреосвященство, – епископ осторожно, двумя пальцами повернул кольцо камнем вверх. – Колдовской знак, руна!

Робер, ожидавший чего-то, что действительно прояснит историю с поимкой ведьмы, не сдержал раздражения.

– Вы обучены грамоте, господин Де Шабри? – хмуро спросил он. – Это не руна. Это наша старая добрая французская буква J. Первая буква имени этой девушки, представьте себе.

В собравшейся толпе кто-то обидно, в полный голос, засмеялся.

– Я докажу, что она – не просто травница, – повторил епископ.

Хоть он и выглядел пристыженным, но голос звучал уверенно.

– Надеюсь, что так, – кивнул кардинал. – В противном случае, я передам светским властям дело об избиении. Прошу Вас задержаться в Нарбонне на время, пока будет идти дознание.

Де Шабри молча склонил голову. Толпа, уразумев, что зрелища на сегодня, пожалуй, закончились, начала редеть, растекаясь по улицам и переулкам, отходящим от площади. Кардинал, поняв, что к заветному пергаменту, безропотно дожидающемуся его в келье наверху, он и сегодня не попадет, досадливо передернул плечами, но сразу же постарался выбросить это из головы. Тут творились дела посерьезнее: надо же, изловили ведьму!

– Предположительно, ведьму, спокойно поправил себя Робер. – Посмотрим еще, что она скажет!

Он торопливо взбежал по ступеням базилики. Смогла бы Жюстин подниматься по ним каждое воскресенье на службу, будь она ведьмой? А ведь Робер видел ее среди прихожан. Неужели нечистой силе доставало могущества заявляться в Сен-Валери, как в свой… вертеп?!

Кардинал быстрым шагом миновал наос¹⁵, пересек средокрестие¹⁶ и свернул к маленькой неприметной двери, притаившейся у деамбулатория¹⁷. Простые посетители храма едва ли ее примечали, а если и видели, то считали, верно, дверцей в какую-то кладовую, где хранится старая церковная утварь. Между тем, забранный решеткой, путь этот вел вниз, в подвал, по площадям ничуть не меньший, чем первый этаж базилики.

Тяжелая решетка со скрипом отворилась перед Робером, и ледяное дыхание подземелья обожгло ему лицо. Факел в руке осветил узкую лестницу, ступени которой были стерты до блеска – сколько ног, скованных цепями, спускалось здесь?.. Сырость въедалась в кожу, а воздух был густ от запаха плесени и чего-то еще, солоноватого, гнилостного. Застарелой, неотмытой крови? Кардинал всегда старался не думать об этом. Он в Нарбонне всего-то пять лет, а базилика была построена еще в прошлом столетии.

Робер прошел мимо первых камер. За ржавыми дверями с крошечными окошками не слышались ни хрипы, ни стоны. Там стояла мертвая тишина, быть может, из тех, что страшнее любых стонов. В камерах до суда надлежало запирать ведьм, еретиков и прочих врагов святой католической церкви, и тишина могла означать лишь одно. Таковые враги здесь не задерживались, поэтому застенки сейчас пустовали. Кроме той, что отвели для Жюстин, были заняты всего две камеры. В одной своей участи ждал пекарь, который подмешивал отраву в хлеб. Как он признался под пытками, хотел чувствовать себя богом, отнимая чужую жизнь. Такая ересь заслуживает огненной казни, бумагу с приговором кардиналу приносили еще два дня назад, и он без колебаний поставил на ней подпись. Роберу было пекаря ничуть не жаль. Его игры в бога стоили жизни шестерым. Вообще-то, это дело расследовал префект, потому как пекарь попался светским властям. Но как только он заикнулся про стремление сравниться со Всевышним, те с радостью отправили безумца в подвалы Сен-Валери. Мол, как есть еретик, а это по вашей части, монсеньор кардинал.

Вторую камеру занимала ткачиха, забившая своего шестилетнего сынишку до смерти в припадке ярости: тот вместе с соседским приятелем, сломал ткацкий станок. Люди говорили, что приятелю бедняги повезло чуть больше: он сумел вырваться и убежать. Ереси в этом не было ни на су¹⁸, просто злобную бабу чуть не убили в городской тюрьме сокамерники. Пришлось перевести ее в более спокойное место – до суда и заслуженной казни – и объявить ведьмой: в Сен-Валери не было места обычным преступникам.

“Лучше б убили”, – подумал тогда кардинал, совершенно не испытывая стыда за такую недостойную мысль.

Пожалуй, было б справедливо, да.

Безмолвно сопровождавший кардинала стражник отпер дверь в очередную камеру. Жюстин сидела в самом углу, на полу, подобрав ноги к груди. Почти нагая: платья, в котором Робер видел ее на Замковой площади в возке, нигде не было. Девушка подняла на кардинала взгляд. Ее явно знобило: в этом подземелье было холодно в любое время года, и зубы пленницы выстукивали рваный ритм.

Взгляд тем не менее был спокойным и ясным. Взгляд уверенного в своей правоте человека. Роберу не понравился такой взгляд: словно не эта девушка сейчас уже в четверти лье¹⁹ от костра, а он, Робер, сделал что-то греховное.

– Почему я здесь? – тихо проговорила Жюстин, зябко поводя плечами, хранящими следы от плети. – За что Вы так со мной?..

Кардинал открыл рот, чтобы ответить, и тут же закрыл. Действительно, за что? Уличили в ведьмовстве? Так ведь нет… Лишь подозревали. И то, выходило это только со слов Де Шабри. Он – надо же, какое везение! – случайно, проездом, оказался в нужном месте, случайно увидел девушку, случайно распознал в ней ведьму… Merde²⁰, не слишком ли много случайностей для одного человека?! А он, Робер, пять лет в Нарбонне, знает в общем-то Жюстин, много раз встречал ее и в городе, и в церкви, и что же? Не заметил ничего такого?

И что такого, интересно, заметил этот везунчик Де Шабри? Действительно, надо хорошенько во всем разобраться!

Разбирательство Робер начал с самого простого.

– Почему ты не одета? На тебе было платье – там, на площади.

– У меня забрали одежду, – смущенно опустив глаза, ответила узница. – Я была одета в платье. Люди епископа, когда меня привели сюда, его сорвали и отняли. Сказали, оно мне больше не понадобится… Ваши подручные не возражали, – помедлив секунду, добавила девушка.

Стражник стоял у двери, и даже не пытался изобразить безразличие. Конечно, он прислушивался к каждому слову. Чем же еще здесь заняться? И, конечно, ему это слово не понравилось.

– Ваше Высокопре…

Кардинал отмахнулся.

– Помолчи, Николя.

– Мое имя Клод, Ваше Высокопреосвященство, – с поклоном ответил стражник.

“Вот те раз, – расстроено подумал Робер. – Стал забывать имена людей, кто трудится в базилике?”

Он всегда гордился своей способностью помнить все мелочи. Ну да ладно, потом разберемся…

Стало быть, Клод не возражал, что люди епископа оставили девушку без одежды? Кардинал хмыкнул. Еще бы, возражал! Жюстин была красива, без одежды – тем паче! Даже в такой обстановке и в таком виде (а может быть, особенно благодаря этому?) девушка с легкостью опережала в красоте всю местную знать женского пола. Простолюдинка!

Впрочем, это совершенно не оправдывало стражников. Робер коротко приказал:

– Клод, принеси сюда женской одежды и одеяло.

– Ваше Высокопреосвященство, – прозвучало в ответ растерянно. – Где же мне ее раздобыть?

Кардинал бросил скучающий взгляд на стражника, и тот понял, что ответил неправильно.

– Мне все равно, где ты ее найдешь, – все-таки счел необходимым дополнить взгляд словом Робер.

Он обернулся к Жюстин, недвусмысленно дав понять стражнику, что разговор об одежде окончен. Тот поклонился спине кардинала и вышел. У любого распоряжения Его Высокопреосвященства срок исполнения был “немедленно”, если Робер явно не указывал иное.

– Епископ Реннский считает тебя ведьмой, – без обиняков заявил девушке кардинал. – Твоя задача – доказать, что он ошибся.

“А моя – отличить истину от лжи”, – прибавил он мысленно.

– Епископ, – со странным выражением произнесла Жюстин, снова поднимая взгляд. – Тот, что вместе со своими прислужниками избил меня плетью и сломал запястья?

– Он хотел услышать признание.

Девушка горестно усмехнулась.

– Монсеньор, под пытками можно признаться в чем угодно…

– И ты призналась? – быстро спросил Робер.

Жюстин покачала головой.

– Я вытерпела, – тихо ответила она. – Было очень больно, но я думаю, костер вашей инквизиции – еще больнее. Да и не в чем мне признаваться, монсеньор. Ни словом, ни делом я не оскорбила Святой Престол.

– Огонь ждет лишь тех, кто упорствует в своей ереси, – напомнил кардинал. – Предположим, ты честна передо мной. Тогда почему Де Шабри считает тебя ведьмой?

В потухших глазах Жюстин внезапно вспыхнуло пламя.

– Он… он хотел меня. Потребовал, чтобы я отдалась, по своей воле. Предложил выбор: я с ним или я – здесь. Сперва здесь, а потом в огне, – уточняюще добавила пленница.

Опешивший Робер принялся мерить шагами камеру. Шагов получалось не очень много. Помещение было всего-то три туаза²¹ в поперечнике. Вдобавок, ходить по нему беспрепятственно мешала массивная каменная скамья, стоявшая по центру. Вмурованные в ее основание чугунные кольца для оков не оставляли сомнений: эта мебель здесь не для удобства заключенных.

– Такое обвинение требует доказательств ничуть не меньших, чем слова епископа о твоем ведьмовстве…

Девушка кивнула, пламя во взгляде угасло.

– Он так и сказал. Мол, никто мне не поверит. Брехня какой-то девки, незамужней и безродной, против слова епископа католической церкви, – Жюстин горько вздохнула. – Ясное дело, Вы, монсеньор, будете на его стороне.

Кардинал решительно помотал головой.

– Я буду на стороне истины, какой бы она ни оказалась.

Девушка вскочила на ноги и подалась вперед.

– Если так, монсеньор, если священники и правда умеют читать в душах, то прошу вас, загляните в мою! Загляните и убедитесь, что я не лгу!

Поскольку затребованной одежды для Жюстин еще не принесли, Робер невольно засмотрелся отнюдь не на душу, и теперь с большим трудом отвел глаза и попытался успокоить мысли.

Это ему не очень-то удалось. Девушка поймала его взгляд, вспыхнула и снова забилась в угол, съежившись, прикрыв наготу руками. Кисти обеих рук действительно были синими и распухшими, чего Робер сперва не заметил.

– Простите, монсеньор, – пробормотала она.

– Прощения, возможно, следует просить мне, – негромко ответил Робер, все-таки совладав с минутной слабостью. – Ведьма ты или нет, но обращаться с тобой здесь будут уважительно.

– Значит, не будут пытать, стараясь вырвать признание?

Кардинал отрицательно покачал головой.

– Нет. Даю слово.

– Благодарю, Ваше Высокопреосвященство! – Жюстин покорно склонила голову. – Отдаю свою душу в Ваши руки. Верю Вам и надеюсь, что Вы увидите: я невиновна.

– Скажи лучше, есть ли надежда, что ты мне не лжешь? – пробормотал Робер, скорее себе, просто размышляя вслух.

Но Жюстин услышала, разобрала сказанное.

– Надежда есть всегда, монсеньор. Поэтому я вытерпела, когда епископ со своими подручными высекли меня плетью. Надежда есть всегда…

Робер неожиданно для себя подумал, что травница права. Надежда есть всегда, а иногда это – единственное, что остается человеку.

– Я пришлю цирюльника, пусть посмотрит твои руки.

– Не нужно, монсеньор. Эти кости быстро срастаются. А если меня ждет костер, то и руки ни к чему…

Кардинал хотел возразить, но тут в дверь постучали. Действительно, распоряжения кардинала, какими бы сложными или странными они ни были, исполнялись неукоснительно и так быстро, как это возможно. Груженый женской одеждой и одеялом стражник, быть может, и хотел бы просто бросить ношу на пол (а то и швырнуть в пленницу), но в присутствии Робера не посмел сделать ни первого, ни второго. Он со всем возможным почтением аккуратно сложил вещи в углу камеры, поклонился кардиналу и молча вышел.

– Спасибо, монсеньор, – тихо проговорила Жюстин.

Первым движением она хотела кинуться за одеждой, но вовремя сообразила: тогда кардинал снова увидит ее обнаженной.

– Позвольте мне одеться… тут холодно, – девушка доверчиво посмотрела на Робера.

Она уже не чувствовала пальцев на руках и ногах. В серых глазах Жюстин сейчас не было смешинок. Была просьба… или даже мольба. Кардинал встретился с ней взглядами, может быть, впервые с тех пор, как она попала в застенки Сен-Валери, и от неожиданности даже пошатнулся. Настолько честным, настолько чистым оказался этот взгляд!

– Со сломанными кистями одеваться будет непросто, – Робер с огромным трудом нашел в себе силы выбраться из этого омута. – Я не могу прислать на помощь женщину: в Сен-Валери их нет. Примешь помощь от мужчины?

Жюстин покраснела.

– Я справлюсь сама, монсеньор. Епископ оказался неумелым палачом. Ему удалось сломать только одну кость в левой руке. Правую лишь вывихнул, я уже ее вправила. Экая досада, верно? – добавила она с ехидцей, имея ввиду, конечно, не незначительность полученных увечий, а свою способность одеться без помощи посторонних, и тут же прикусила язык.

Очень неразумно дразнить человека, от которого буквально зависит, казнят тебя в огне или нет. Кардинал, впрочем, на издевку не отреагировал. Он кивнул даже с каким-то облегчением и стремительно развернулся к выходу.

– Я бы очень хотел, чтобы ты оказалась невиновной, – все-таки проговорил он напоследок, шагнув в дверной проем.

Жюстин, размышляя о том, что это сейчас было, осталась одна.

Глава 3

Я раньше видел этот чистый взгляд

На фресках храма в светлый час служенья.

Развейся, колдовское наважденье!

В чем пред тобой, о, Боже, виноват?!!

В свою келью Робер поднимался в полном смятении. Жюстин! Епископ! Жак в петле! Жюстин! Ведьма?! Но ее взгляд… такой открытый и честный! Такой невинный.

Все, что кардинал смог прочесть по лицу девушки, убеждало: она в застенках Сен-Валери по какой-то чудовищной ошибке! Взгляд серых глаз, тот самый взгляд, казалось, преследовал его. Робер тряхнул головой, стараясь избавиться от этого наваждения, но ничего не вышло.

– Буду справедлив! – произнес он вслух с какой-то агрессивной решимостью. – Буду непредвзят! Во имя Святого Престола! Во имя веры! Ради… ради ее бессмертной души!

Да, именно так! Даже если подтвердится, что Жюстин ведьма, что она действительно занимается чернокнижием, что она заслуживает лишь искупительного и всеочищающего огня, – он самолично даст распоряжение подготовить костер. Ведь это спасет ее душу! Она очистится от скверны и обретет царствие Небесное.

Но лучше бы Жюстин оказалась невиновной!.. О, насколько лучше был бы этот вариант!

– Да почему тебя так беспокоит ее судьба? – снова заговорил сам с собой Робер.

Действительно, с кем можно обсуждать подобные вопросы? Единственное доверенное лицо в таких случаях – ты сам.

– Уж не испытывают ли небеса крепость твоей веры? Силу данных тобой обетов?

Может быть, и так. Что ж, он не даст ни малейшего повода усомниться в этом.

Никому.

“Нужно послать за Де Шабри, – подумалось Роберу. – Пора с ним побеседовать и поглядеть на эту историю его глазами”.

Он сделал последний десяток шагов по крутой витой лестнице и чуть не споткнулся о ноги епископа, сидевшего на самой верхней ступеньке, прямо под дверью в кардинальскую келью. Де Шабри тут же вскочил с прытью, какую не ожидаешь обнаружить в человеке его комплекции, и почтительно поклонился.

– Ваше Высокопреосвященство наверняка желали бы расспросить меня о произошедшем, – епископ поклонился еще раз. – Поэтому я и пришел. Спрашивайте, монсеньор! Готов держать ответ по любому вопросу.

Гримаса удивления на лице Робера сменилась пониманием. И впрямь, хорошо, что догадливый Де Шабри явился сам.

– Входите, – кардинал толкнул дверь, которую по обыкновению оставлял незапертой.

“Сам не зашел, ждал меня под дверью, – сделал он мысленную отметку. – Хотя то, что эта дверь не заперта, понять несложно“.

Де Шабри вошел в келью и довольно улыбнулся.

– Моя обитель в Ренне обставлена так же, – ответил он на невысказанный вопрос кардинала. – Ничего лишнего.

– Чтобы ничто мирское не отвлекало от мыслей, – кивнул Робер.

– От мыслей о Всевышнем! – подхватил епископ.

Кардинал уселся на любимый дубовый стул, весь в трещинах и сколах.

– Второго стула здесь нет, – извиняющимся тоном проговорил он. – Гости у меня редки.

– Это ничего, – заверил его Де Шабри. – Я все равно не позволил бы себе сидеть в присутствии кардинала. Итак, ведьма…

– Ведьма, да, – эхом повторил Робер. – Что натолкнуло Вас на мысль, что Жюстин занимается чернокнижием? Как вообще вы встретились?

Епископ прикрыл на мгновение глаза, освежая воспоминания.

– Я со своими людьми ехал верхом из Андорры, возвращался домой, в Ренн. Возле речушки, что к югу от города, мы остановились передохнуть и напоить лошадей. Не знаю, как она зовется…

– Префо, – кардинал неплохо знал эти места.

Успел выучить.

– Благодарю, Ваше Высокопреосвященство, – поклонился Де Шабри. – Стало быть, у Префо мы ее и заметили. Она собирала травы и вязала их в большие такие пучки, – руками епископ обрисовал в воздухе размеры.

Робер с облегчением улыбнулся.

– И это все? Жюстин – травница. На травах она готовит множество снадобий. Да пол-Нарбонны покупает у нее декокты! В них нет колдовства, только, – кардинал назидательно поднял палец, – наука. Поговаривают, что она черпает знания в трудах самих Галена и Цельса²², а ее снадобья заказывают аж в Риме!

– И все это в ее-то возрасте? – недоверчиво протянул епископ. – Редкий дар!

Прозвучало это не как восхищение талантом травницы. Скорее уж, как злая ирония. Мол, знаем, кто ей нашептывает рецепты! От этого советника подозрительно сильно попахивает серой, не иначе…

– Я сегодня же отправлю гонца с письмом в канцелярию Святого Престола, – не дал сбить себя с толку Робер. – Мне ответят быстро. Не пройдет и месяца, как мы получим описание, есть ли в снадобьях Жюстин Фиори из Нарбонны что-то подозрительное по части чернокнижия.

Де Шабри грустно покачал головой.

– Прошу, дослушайте, монсеньор. Я бы сам очень хотел ошибиться, но… Мы остановились на левом берегу Префо. А эта девушка собирала травы на правом, высоком. Помните ли Вы, Ваше Высокопреосвященство, что находится на правом берегу этой речушки?

Робер кивнул.

– Римское кладбище, – севшим вдруг голосом произнес он.

– Именно! Кладбище, – со значением в голосе повторил епископ. – Я позволил себе поинтересоваться у девушки, неужели из всех окрестностей Нарбонны нужные травы растут только среди могил. Будь ее помыслы чисты, ответила бы, верно? А она просто сбежала, бросив собранное!

– Возможно, девушка приняла вас за грабителей или насильников.

Кардинал сделал небольшой акцент на последнем слове. Жюстин сообщила, что епископ желал ей овладеть. Это заявление тоже надо расследовать! Такое дело вообще-то для префекта, а не для святой инквизиции, но раз уж оно столь тесно переплетено с преступлением против церкви… Де Шабри, впрочем, не обратил внимания на этот намек. Его вообще, судя по всему, больше возмутило предположение, что в нем заподозрили грабителя.

– Ваше Высокопреосвященство, я, наверное, комплекцией не вышел, чтобы быть похожим на мускулистых разбойников, лихо бегающих по лесам в поисках жертв, – с укором попенял епископ, похлопывая себя по довольно солидному брюшку.

Кардинал открыл рот, чтобы возразить, мол, в лесных разбойниках могут состоять и такие люди, но Де Шабри докончил:

– И на мне был крест.

Он прикоснулся к висящему на толстой шее священному символу, сантиметров десяти в высоту. Действительно, не заметить такой нельзя.

– Мы проследили за девушкой, она привела нас к заброшенной с виду лачуге. Там мы ее и схватили! И обнаружили немало интересного, – Де Шабри пошевелил пальцами, словно продолжал перебирать находки. – Кости! Черепа! Чучела птиц! Черные книги на непонятном языке: не французский, не латынь и не греческий!

Робер хотел припомнить епископу, как тот намедни перепутал с какой-то руной букву J и в общем-то считаться знатоком языков и письменностей не может, но вместо этого вдруг спросил:

– А почему Вы решили, что все это принадлежит Жюстин? – ему показалось, что это сейчас важнее. – Девушка видит преследователей. Пугается, прячется в первом попавшемся укрытии… Мало ли, кто там жил?

– Я решил так оттого, что в котомке у вашей якобы травницы тоже нашли кости. Человеческие и свежевыкопанные, – епископ полюбовался эффектом от сказанного, отразившимся на лице Его Высокопреосвященства. – На том кладбище вовсе не травы были основной целью ведьмы. Истинно говорю вам: она чернокнижница и еретичка! Из тех, что тщатся сравняться силами с Всевышним, а находят лишь путь в очистительный огонь. И ее должна ждать та же дорога!

Кардиналу подумалось, что эта дорога у Жюстин вырисовывается весьма короткой, и девушка всяко прошла по ней уже больше половины.

Чего уж там, осталась всего-то пара шагов!

Робер занервничал: ему искренне хотелось, чтобы Жюстин оказалась невиновной, хотя он еще не до конца понимал, отчего. И несколько неожиданно даже для себя он выложил Де Шабри главный козырь, который планировал приберечь на крайний случай.

Впрочем, может быть он уже и наступил, этот крайний случай.

– Я получил свидетельства, что Вы пытались склонить Жюстин отдаться, как женщина – мужчине. Коли так, полученный отказ мог стать поводом для наведения поклепа.

Де Шабри, казалось, вздрогнул всем телом.

– Это Вам эта девка наболтала? – возмущенно начал он, забыв про обращение по титулу. – Хитра-а-а, ведьма!

– Я бы попросил Вас говорить по сути, – с непроницаемым лицом перебил его кардинал.

Де Шабри тут же сник, съежился и, кажется, даже стал меньше ростом.

– Простите, монсеньор. Могу ли я просить Вас сохранить в секрете то, что сейчас скажу? Отнестись к этому, как к исповеди, тайна которой давно защищена специальными эдиктами Римской курии.

Кардинал удивленно поднял одну бровь, но все-таки кивнул:

– Даю слово.

– Ваше Высокопреосвященство, обвинение меня в попытке склонить девушку к близости возмутительно по двум причинам. Первая очевидна и вам: мы все даем обеты, дабы ничто мирское не отвлекало нас от духовного! А вторая, – епископ нервно облизал неожиданно пересохшие губы, набрал в грудь побольше воздуха и пожал плечами, мол, будь, что будет, – вторая причина сокрыта в том, что мне никогда не нравились женщины. Не интересовали, понимаете? И, напротив, есть несколько молодых людей, которые… Нет-нет, я никогда не нарушал клятв, которые принес, вступив в церковь! – поспешно добавил Де Шабри, увидев, как лицо кардинала исказила гримаса отвращения. – Никогда и не нарушу! Ни действием, ни даже помыслом не совершу греха. Но такова уж моя натура, что женские ласки никогда не волновали, не манили.

“Содомит!” – очень захотелось выкрикнуть Роберу в лицо собеседнику, а затем вытолкать его взашей из кельи, а самому кинуться мыть руки и тело с золой, со щелоком, с чем угодно, смывая с себя эти непрошенные знания. А затем написать в коллегию епископов письмо, где подробно изложить это в высшей степени возмутительное и отвратное… стоп!

Он дал слово. Опрометчиво, но за язык-то никто не тянул!

А еще… тайна, чтоб ее, исповеди!

Кардинал, вздохнув, принял тяжелое для себя решение. Что ж, пусть так. В конце концов, если Де Шабри не нарушает обеты, если борется со своими греховными мыслями и побеждает их, то оставим это. Если ж нет, то в Ренне быстро заметят, что с епископом что-то неладно. Письмо в коллегию, другое – в Римскую курию, расследование, отлучение, мирской суд и казнь. Вот такое нехитрое будущее ждет милейшего Де Шабри, выкажи он свои “особенности” хоть кому-нибудь.

Да и хорошо бы, поделом!.. Но, как бы с ним ни вышло в дальнейшем, отправлять на костер инквизиции Жюстин только потому, что этот… это… заявляет, что та – ведьма?!

С куда большей охотой Робер теперь отправил бы в очищающий огонь самого епископа!

– Поскольку никаких доказательств против Жюстин Фиори Вы не предоставили, – с холодностью тона, которым кардинал это произносил, могли б поспорить пики французских Альп, – не вижу причин продолжать расследование. Травница невиновна, обвинение не доказано. А за мучения, которые Вы причинили ей своими пытками, ответите перед законом нашей великой Франции.

– Но…

– Я все сказал, – поставил точку Робер.

Увы, как часто это бывает, эта точка оказалась совсем иным знаком.

– Ваше Высокопреосвященство, – тихо и проникновенно произнес Де Шабри, на мгновение прикрыв ярко–зеленые, как заморские изумруды, глаза. – Я говорю Вам чистую правду. Если уж я открылся в таком… деликатном деле, не солгав перед лицом кардинала, то стал бы придумывать напраслину против Жюстин? Истинно говорю вам: она – ведьма! Ее лачугу близ Префо мы сожгли, но, если она чернокнижница, то в ее жилище здесь, в Нарбонне, тоже отыщется столько всего, что дело станет яснее ясного!

Верить и следовать советам этого мерзкого содомита кардинал теперь, понятно, не собирался. Но как потом убедить собственную совесть, что сделал все, что можно? Что не остановился на полпути, что все проверил и отпустил невинную девушку, а не упустил ведьму и еретичку? Что ж, действительно надо проверить все. Чтобы спать спокойно, не говоря уж о защите добрых католиков, которых он, кардинал, должен оберегать от любой ереси.

– Обыскать дом Жюстин? Именно так я и собираюсь поступить, – пожал плечами Робер. – Причем самолично. А Вы – составьте мне компанию.

Это приглашение, вообще говоря, прозвучало так, что самому распоследнему тупице стало бы ясно: отказ неприемлем, о нем лучше вовсе не помышлять. Де Шабри тупицей определенно не был. Он прекрасно все это понял и дал единственно верный ответ: молча склонил голову.

– Надеюсь, в вашем донесении в Римскую курию обстановка в доме якобы ведьмы будет описана честно, без прикрас и преувеличения, – продолжил Робер.

Епископ выглядел искренне удивленным.

– Но откуда Вы зна…

– Что Вы планируете поделиться этой историей с кем-то в Риме? – кардинал усмехнулся. – Прочел во взгляде.

– Я действительно думаю испросить совета, – голос у Де Шабри хоть и немного, но все-таки дрожал, и Робер улыбнулся в душе, злорадствуя. – Надеюсь, Ваше Высокопреосвященство понимает, что это – не попытка обойти Ваши эдикты и правила…

Кардинал решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы добить соперника.

– Разумеется, – чуть ли не промурлыкал он. – Поэтому мне придется сперва ознакомиться с этим донесением. Возможно даже внести пару исправлений… В интересах истины! Не беспокойтесь, если я что-то впишу, то обязательно это укажу в тексте, что автор правок – я.

Но Де Шабри уже оправился от удара. Быть может, не таким уж чувствительным тот оказался?

– Это было бы замечательно! – с почти искренним восторгом воскликнул он. – Вместе мы сможем обрисовать происходящее точнее всего! Что же до обыска в логове ведьмы… куда и когда прикажет явиться Ваше Высокопреосвященство?

Робер охотно поддержал эту игру в покорного слугу и ответственного мудрого господина. Тем более, что его партия здесь – господская, что, как ни крути, получше.

– Зачем откладывать? Мы пойдем сейчас.

У такого решения было еще одно неоспоримое преимущество: зная примерное время обыска, Де Шабри мог приказать своим людям подкинуть что-нибудь в дом Жюстин. Что-то, указывающее на ведьмовской промысел хозяйки. Если цель епископа – оговорить, оклеветать девушку, то такой приказ вполне возможен.

Теперь, однако, и Де Шабри не отказал себе в небольшой шпильке.

– Разве обыск в доме подозреваемой, обычной простолюдинки, – дело для кардинала? Послали бы какого-нибудь мелкого служку…

Робер поморщился. Ну да, если б это было обычным делом, то ему как-то даже непристойно выполнять такую работу. Но дело-то необычное! Не удостоив епископа ответом, он взмахом руки указал на выход. Ничего, с этим содомитом он еще поквитается! Пока же главное – добыть доказательства невиновности Жюстин. Ее взгляд, пронизанный мольбой и надеждой, никак не покидал кардинала.

Жюстин жила на улице Маргариток, и прогулка от базилики заняла около получаса. Пару человек все-таки пришлось взять: кто-то же должен взломать дверь! Стражники оказались хорошими приятелями и болтали без умолку всю дорогу. Пригласить кардинала в свою беседу они постеснялись, но Де Шабри разговорили. Епископ отвечал сперва односложно, но когда разговор свернул на религиозные темы, втянулся в обсуждение жития Исава²³. Стражники, конечно, не читали Библию. По их словам этот персонаж выходил чуть ли не обжорой и жалким торгашом, и Де Шабри с видимым удовольствием пустился в разъяснения. Он-то Библию читал, и не раз! Робера это все полностью устраивало: он хотел поразмышлять о Жюстин и ее возможной ереси. Прогулка по вечерней Нарбонне для этого годилась как нельзя лучше.

Когда они подошли к нужному дому, то увидели: на крылечке сидел старый мужчина. По его виду хотелось, пожалуй, предположить столетний возраст, чего, понятно, быть не могло: ни в Нарбонне, ни во всей прекрасной Франции столько не живут. Судя по одежде, он был весьма небогат. Штаны были сделаны из кожи, но вытерты во многих местах так, что уже затруднительно было определить, какая именно кожа пошла в пошив. А рубаха – так и вовсе из простой холстины. Вдобавок и она, и штаны были сплошь в заплатах. Да и поношенные деревянные башмаки тоже явно знавали лучшие времена. Верно, он пришел к травнице за каким-то снадобьем, не зная последних событий, будучи не в курсе, что сегодня ему здесь никто ничего не продаст.

При виде кардинала он вскочил и поклонился. И тут же упал, пошатнувшись: сказались то ли сам возраст, то ли излишняя в таком возрасте быстрота. Робер и стражники тут же кинулись его поднимать, усаживать и прислонять к потрескавшейся от времени стене дома. Де Шабри удивленно воскликнул:

– Ваше Высокопреосвященство! Зачем Вы возитесь с ним? Это же обычный бедняк!

Кардинал, закончив устраивать мужчину, обернулся и окатил епископа таким ледяным взглядом, что холодно стало сразу всем.

– И что? – бросил он, отряхивая ладони. – Это – человек, ему нужна помощь.

– Да… помощь… – слабым голосом проговорил тот и сразу же зашелся долгим хриплым кашлем.

Робер терпеливо выждал, пока старик прокашляется, а затем поинтересовался:

– Вы, наверное, хотели купить у травницы каких-нибудь настоев? Сегодня ее не будет, увы…

– Купить? – старик вздохнул. – Нет, монсеньор, пока я ничего не смогу купить. С моей чахоткой Жюстин помогает мне так, по доброте своей… Видит, наверное, что с монетами у меня не густо. Да я такой не один. Девушка многим отдает свои снадобья, не требуя ничего взамен. Где бы мы уже были, кабы не она… У нее золотое сердце, монсеньор! Дай Бог ей счастья!..

На глазах старика показались слезы благодарности, но он быстро утер их рукавом рубахи.

– Что ж, пожалую к ней завтра, – добавил он, разводя руками.

– Жюстин обвиняется в ведьмовстве и чернокнижии, – сухо произнес Де Шабри. – Она в темнице и едва ли появится здесь завтра… и вообще когда-либо.

– Не обвиняется, а подозревается, – с раздражением в голосе поправил его кардинал, но старик этого не услышал.

Он оторопело всплеснул руками и посмотрел на епископа с неподдельным ужасом.

– Наша Жюстин – ведьма?! Да ни в жисть… то есть, я хотел сказать, монсеньор, не может быть такого! Я охотнее поверю, что она святая дева!

Де Шабри нахмурился.

– Поостеречься бы произносить такое! А то нас, поди, заинтересует, что за заступник появился у ведьмы…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Полярная звезда, Альфа созвездия Малой Медведицы.

Вернуться

2

Музыкальный инструмент небольшого размера, виола скрипичного типа.

Вернуться

3

Церковный подсвечник на три свечи.

Вернуться

4

Вербное воскресенье – церковный праздник “Вход Господен в иерусалим”. Отмечается в воскресенье, предшествующее Страстной неделе. В оригинале – “пальмовое воскресенье”.

Вернуться

5

Сенешаль – здесь: королевский чиновник, отвечающий за правосудие и управление города или провинций.

Вернуться

6

Торжественная религиозная церемония, включавшая в себя публичное покаяние осужденных еретиков, чтение и исполнение их приговоров, в том числе сожжение на костре.

Вернуться

7

Когномен: здесь – прозвище.

Вернуться

8

В католических традициях самоубийц, как грешников, не хоронили в освященной земле кладбищ. Могилы для таких обустраивали за пределами территории кладбища, т.е. “за оградой”.

Вернуться

9

Фарандола – быстрый хороводный танец, появившийся в средневековой Франции.

Вернуться

10

Праздник рождения иоанна Крестителя в католицизме – 24 июня по Григорианскому календарю.

Вернуться

11

Место преступления (лат).

Вернуться

12

Денье – старинная мелкая французская монета. 12 денье = 1 су.

Вернуться

13

Су – старинная французская монета. 20 су = 1 ливр.

Вернуться

14

инкантация – здесь: заклинание, читаемое нараспев.

Вернуться

15

Наос – центральная часть христианского храма, где во время богослужения находятся пришедшие в храм молящиеся.

Вернуться

16

Средокрестие – в церковной архитектуре место пересечения главного нефа и трансепта, образующих в плане крест.

Вернуться

17

Деамбулаторий – обходная галерея вокруг алтарной части храма, образованная продолжением боковых нефов, смыкающихся за главным алтарем.

Вернуться

18

В переносном смысле: нисколько, ничуть, ни на копейку и т.п.

Вернуться

19

¼ сухопутного лье ≈ 1111 м, здесь употреблено в переносном смысле: “недалеко”.

Вернуться

20

Merde – “Дерьмо!”, экспрессивное французское восклицание в устной речи. Сравн.: “Черт!”

Вернуться

21

Туаз – старинная французская мера длины. 1 туаз ≈ 2 м.

Вернуться

22

Гален – древнеримский (греческого происхождения) медик, хирург и философ. Цельс – древнеримский ученый–энциклопедист и врач. Оба – крупнейшие ученые своего времени.

Вернуться

23

исав – библейский персонаж, сын исаака и Ревекки, старше своего близнеца иакова, которому он продал свое первородство (старшинство) за чечевичную похлебку.

Вернуться