А. Кластер
За солнцем

© Кластер А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Ничейная земля

I

Анкарат слышал солнце.

Не небесное, а другое. Подземное, алое, солнце катило к небу свои золотые волны, и те вскипали у горизонта громадами облаков. Весь мир был это солнце, вся жизнь качалась в высоких его волнах.

Анкарат бежал по хрусткой щебёнке, глиняному крошеву ремесленичьих кварталов; бежал сквозь бледную пыль, сквозь пёстрый шум мастерских; мимо усталых людей в обтрёпанной одежде, мимо глиняных домов, мимо жухлых деревьев, бежал – и слышал: солнце звучит ярче прежнего, ярче вчерашнего, завтра разгорится ещё сильней.

Килч говорил: не солнце, сила земли, сила Дома, но объяснять ничего не хотел – это тайна, может, потом. Мама говорила: рано, рано, отстань, тебе нечем заняться? Принеси воды, отправляйся к каньонам, позже узнаешь, если судьба. Вот и все ответы, потому Анкарат отвечал себе сам: это – подземное солнце. Слышит его, говорит с ним, звучит для него.

Впереди высились рыжие скалы, на фоне закатного неба – почти почерневшие, как клыки, как клинки в высохшей крови. А в нескольких прыжках от квартала, за пустой полосой земли – Анкарат про себя называл её ничейной, Дому назло – разбегались каньоны. Тёмные трещины до самого горизонта, гулкие пропасти. Из глубины поднимался жар, грохот и голоса рабочих. Однажды Килч попытался всё-таки объяснить: ты зовёшь солнцем земное ядро, суть, сердцевину. Но Анкарат не верил. Солнце, которое он слышал, было щедрое и золотое. Здесь же, у ржавого края пропасти, слышалась злая, сухая жара, беспамятная ярость и жажда. Не хотелось туда спускаться – а надо было. Килчу нужна костяная руда – для амулетов, лекарств, элементов и знаков.

Возле мостка, протянутого к каньонам, скучали двое Стражников – кожаные доспехи выгорели на солнце, воздух над зачарованными мечами мелко дрожал. По закону никто не может покинуть квартал и из каньонов выйти тоже может не всякий – но на самом деле эти ребята больше следили за контрабандой. Старший, как и всегда, окинул слишком пристальным взглядом, спросил:

– Ну, как ты? – словно они были приятели. Анкарат в ответ только оскалился, стражник хмыкнул, лениво кивнул: иди.

Чем дальше спускался, тем плотнее и горячей становился воздух. Верхние ярусы – совсем как дома квартала, только темнее, грубее, и окна одеты от пыли ставнями. Меж откосов каньонов тянулись верёвочные мосты, от уступа к уступу, от одной подтёсанной лестницы до другой. Мосты раскачивались – над шальным, раскалённым, может, медь кипела внизу, может, текли заклятья. В такую глубь Анкарат никогда не добирался, а с высоты не разглядеть – только туман, только дым в рыжих искрах.

Второй и третий ярусы звенели ковким металлом, шипели паром. Ничего не разобрать, душно, жарко. А дальше – ещё жарче, лестницы погружались в туман как в пар над кипятком. Килч предупреждал: возьми с собой длинный платок, намочи из фляжки, замотай лицо, – но Анкарат всегда забывал. Да и глупо было бы – платки с собой таскать! Ерунда, и так сойдёт.

Тропа жалась к отвесу каньона, из камня щерились другие камни, то гладкие, то с острыми гранями. Туман-пар-дым густел, из ржавого делался бурым – отражал темнеющее небо. Анкарата шатало, мелькали яркие искры – и под веками тоже, если зажмуриться, не глядеть за край тропы. Не потому, что высоко, – просто слишком уж жарко глазам!

– Ты идиот? – кто-то присвистнул сверху.

Кто это, как он смеет?

Анкарат запрокинул голову. Над туманом никого было не разглядеть, только мутная тень колыхалась. Но по голосу – какой-то мальчишка, может, четырнадцати оборотов, чуть старше его, Анкарата. Как смеет!

– Сам идиот! – огрызнулся он наугад. – Спускайся, сброшу тебя в дым!

– И тоже сорвёшься.

– А ты проверь!

В ответ – тихо. Конечно! Анкарат фыркнул – кажется, здешними искрами – и двинулся дальше. Но тут с уступа посыпался щебень, кто-то спрыгнул на тропу за спиной.

Анкарат развернулся, тропа вдруг шатнулась к краю – но тощий мальчишка вцепился в его рукав. Лицо злое и птичье, вокруг пояса – убегавшая вверх верёвка.

– Говорю же!..

Но договорить Анкарат не позволил, стряхнул руку:

– Дерись или извиняйся!

Чёрные птичьи глаза блеснули, сразу стало понятно: драться не станет.

– Ладно, прости. Но тут нельзя ходить просто так, без защиты и без страховки. Опасно.

Он поднял ворот, пряча лицо от пара и дыма. Анкарат пожал плечами:

– А мне и так хорошо. Живёшь здесь? Покажи, где сегодня достать костяную руду.

Рынок укрылся в пещерах.

Воздух здесь был прохладнее, но походил на взболтанную воду, оседал на одежде. По тёмным стенам бежали магические строки, изумрудные знаки – наверное, они и разгоняли жар. Под строками и повсюду громоздились столы с образцами руды и другими диковинами каньонов. Всюду блуждал разреженный, словно подводный свет. Народу вокруг было много, но все говорили тихо и приглушённо – от взвеси в воздухе, или от магии, или чтоб потолок не рухнул.

– И как вы здесь живёте? – пробурчал Анкарат. – Какие-то мышиные норы.

Мальчишка – звали его Гриз – нахмурился через плечо, но ничего не сказал. Поймал взгляд Анкарата, скользящий по стенам, и скупо похвастался:

– Я тоже их рисовал. Язык древнего народа.

– И чего, понимаешь его? – Анкарат не подал виду, что удивился.

– Нет, – признался Гриз неохотно, – знаю наизусть. Но я маг, настоящий!

– Ага, настоящий маг из мышиных нор. Заклинатель пещерных ящериц.

– Потише, а то ведь тебя побьют или похитят и продадут, – огрызнулся Гриз.

Анкарат только фыркнул:

– Пусть попробуют!

Про каньоны, конечно, поговаривали всякое: что здешние пещеры – может, эти же самые – простираются под землёй дальше владений Дома, что в них скрываются преступники и контрабандисты, а ещё – неведомые слепые твари и ожившие проклятья, а может, даже Проклятья настоящие – те, что появляются из недр земли, из её тёмной воли, и что… Да мало ли что! Анкарат не боялся бы, даже окажись это правдой, а Килч говорил – всё выдумки. Никакой опасный зверь в тоннелях не выживет, колдовское проклятье развеется без колдуна, который его сплёл, а Проклятье земли не появится там, где земля мертва.

Правда только про контрабандистов.

Прилавок, к которому Анкарата привёл новый знакомец, сверкал, как сундук подводных сокровищ. Подводных – и из-за этого текучего воздуха, и потому, что такие сундуки встречались только в сказочных гротах морских чудовищ. Море Анкарат видел только в книгах, которые Килч приносил неизвестно откуда, когда Анкарат был ещё ребёнком, но, рассматривая картинки, он мысленно раскрашивал их в эти же самые цвета. Вспыхивали самоцветы – скользящей лазурью, изумрудным движением волн; куски тёмной породы искрили золотой крошкой рядом с крапинами породы живой – янтарно-алыми, мерно пульсирующими. Чуть гудели от глубины каменные чаши, украшенные тем же, что стены, узором. Были здесь амулеты и даже несколько грубых ножей.

Костяная руда посреди всего этого казалась бледной и скучной, пыльной какой-то. Вот бы потратить деньги на нож, может, хватило бы – но обмануть Килча Анкарат не мог.

Торговец с замотанным до самых глаз лицом что-то показал скупыми резкими жестами; Гриз перевёл:

– Говорит, нравишься земле и камню. Выбирай подарок, в довесок к покупке. – И добавил, явно от себя: – Только не наглей.

Анкарат вытряхнул деньги на ладонь: горсть кругляшей-пустышек, мелких монет, ценность которых ограничивалась ценностью металла; пара пластин с выбитыми знаками элементов – в них, как и во всех непустых деньгах, горело плетение. Даже несколько знаков Изумрудной Печати, далёкого города, где металлы обрабатывали совсем по-особенному, – Килч рассказывал, что их деньги ходят по всей остальной земле, а вот в Городе Старшего Дома появляются редко. Да, на нож бы хватило, но вряд ли Килч обрадуется, если Анкарат всё это потратит.

А подарок…

Анкарат ещё раз тоскливо взглянул на оружие, представил злую тяжесть в ладони, представил, как поднимается по рукояти память о здешней жаре и заговорённых стенах.

И выбрал амулет, гладкий, истекающий лунным светом, – для мамы.

Темнота ночи после пещерной тьмы показалась светлой, чистой. Небесное солнце давно ушло, небо искрилось – не как руда, как вода, глубокая, сиренево-синяя, полная звёзд.

Небесное солнце ушло, но солнце подземное было близко. Ближе, чем в грохоте и чаду каньонов. Каждый шаг звучал золотом, светом.

В следующую дюжину Анкарат несколько раз возвращался в каньоны. С костяной рудой всё прошло удачно. Несмотря на бедность жителей квартала, заказы шли Килчу один за другим, это было хорошо, но времени отнимало кучу. Анкарат привык погружаться под землю, распаренный воздух нижних уровней стал казаться прозрачней, знаки на стенах – ярче. И каждый раз ему встречался Гриз – то возле лестницы отирался, то выныривал из толпы в пещерах. Вёл он себя серьёзней и поучительней раз от раза. Это злило, но и жаль его было тоже. Тощий, нескладный, он как будто постоянно натыкался на углы собственного тела, вздёргивал ворот, когда не знал, что сказать, вставлял в разговоры какие-то чудные слова – то ли язык древнего народа, то ли говор чужих Городов. Что ему надо? Хочет дружить? А сказать боится.

Чудно́ это было. С друзьями из квартала Анкарата роднила общая радость жизни, Анкарат верил – они слышат то же подземное солнце, потому понимают его и любят. А этот? Странный какой-то.

– Чего тебе надо? – спросил он впрямик, грубей, чем хотелось. Гриз нахмурился, потёр переносицу сгибом пальца – будто сгоняя мысли.

– Ты необычный. – Голос дрогнул, что-то мелькнуло в нём заворожённое. – Я… чувствую. Слышу огонь.

Плотный воздух похолодел. А огонь – прокатился по рёбрам, защипал ладони, ошпарил щёки. Огонь, огонь. Никто до сих пор не замечал. Никто из чужих. А если не врёт? Если правда колдун, значит, и это – правда?

– Хочешь, – выдохнул Анкарат, – приходи в гости. Есть человек, который может дать тебе работу – если ты правда колдун.

Гриз дёрнул ворот – вверх, потом вниз. Улыбался он косовато, но видно было, что счастлив.

– Если… да, конечно, – заговорил тише, без прежней спеси, – а когда…

– Да хоть сегодня, – ответил Анкарат, не подумав. Килч, конечно, выслушает, хоть ему и не нужен помощник, а вот мама… но может, и обойдётся.

– Замечательно. Нужно… – Гриз замялся, клубы пара и пыли глодали его силуэт. – Нужно только домой зайти.

Увидев дом Гриза, Анкарат сразу понял, отчего тот сперва спотыкался в словах, а потом до самого порога молчал.

Жил он не на верхнем уровне, а сразу над рынком, в узкой и длинной пещере – прямо нора. Стены облепили знаки, но не строками, не словами – углами, квадратами, грубыми, крупными, не цветными – стальными. Воздух тяжелей, солоней, чем на людном рынке. Несколько шагов – комната плыла во мраке. Вот лавка под драным покрывалом, пол, захламлённый какими-то инструментами, обломками камней, мотками верёвок, крючьями, обрывками старых листов. В тупике, которым кончалась нора, громоздился огромный ящик – заменял стол.

– Понятно, – Анкарат свистнул, – чего ты решил дёрнуть отсюда!

– Тише! – шикнул на него Гриз.

Но опоздал.

В темноте тупика что-то зашевелилось. Просыпалась грубая ругань – сиплый, спитой голос. С треском разгорелся огонь в маленькой плошке. Гриз замер как заколдованный. Из-за ящика медленно, вязко поднималась тощая женщина. Глаза у неё были птичьи – но птицы разбившейся, мёртвой. Она заговорила, быстро, непонятно, уродуя слова. Потом ткнула в Гриза узловатым пальцем:

– Выродок!

Будто прокляла – или проклянёт следующим словом. Губы у Гриза дёрнулись. Анкарат шагнул вперёд, тряхнул его за плечо:

– Мы зачем пришли-то сюда?

Гриз очнулся. Стукнул по круглому знаку на стене, вытряхнул из открывшейся ниши какие-то кубики, амулеты, схемы на серой бумаге – всё в заплечный мешок. Сказал:

– Я ухожу.

– Выродок, – повторила женщина бессильно. Упала на прежнее место, уронила ладонь на плошку с огнём – исчезла во тьме.

Анкарат не знал, кому она бросила последнее слово.

Впервые они возвращались из густого чада каньонов вместе. Воздух светлел, становился прозрачней и легче с каждой ступенью, уходил лихорадочный алый свет, позади оставались густые тени пещер. Возле моста Гриз сбавил шаг: заметил Стражников. Но Анкарат стиснул его запястье, вскинулся, зашагал вдвое быстрей. Старший Стражник прищёлкнул языком, втянул воздух, чтобы что-то сказать, – Гриз задрожал, потянул назад, ссутулился, даже уменьшился, словно тень на свету. Анкарат зло зыркнул на Стражника, почти зарычал – и никто ничего не сказал, никто их не остановил.

Они поднялись на ничейную землю квартала, и та показалась свободной и светлой.

Домой добирались долго – Анкарат жил на верхней границе квартала. Лавки вокруг закрывались, зажигались огни в окнах, на крышах. Облака над огнями текли длинными полосами, темнели, пропитываясь вечерней мглой.

Гриз не оглядывался, только бросал во все стороны быстрые взгляды, щурился от непривычного света. Путь получался тревожный и мрачный – Гриз не говорил, но было понятно: он не сможет вернуться. А Анкарат не знал, сможет ли он остаться. Но с чего бы нет? Может, и ни с чего. Может, и обойдётся.

Несколько раз его окликали. Ткачиха Юнман подозвала расспросить, как дела в каньонах и какие планы у Килча, а в награду за новости вручила Анкарату апельсин, красный, тяжёлый, как уходящее солнце, для квартала – сокровище, редкость; ювелир Имер спрашивал, не интересны ли матушке новые украшения, – показал цепи и кольца из червлёного серебра, но не подарил ничего. Китем и Шид, сыновья кожевенника Родра и друзья Анкарата, прошагали с ним почти до самого дома, перебрасывая друг другу флягу с разбавленным, недозревшим вином и последние новости: в квартале спрятался вор, приходила Стража из Верхнего города, заговорённое их оружие сверкало ярче, чем у наших, – вот бы такое стащить! Ским спрятала вора на своей крыше, так и не нашли, дураки.

Всё это время Гриз нависал за плечом длинной угрюмой тенью, молчал, смотрел в землю и по сторонам – Анкарат называл его имя, но, кажется, мог и не называть.

Распрощавшись с друзьями, Анкарат пробурчал:

– Если хочешь остаться здесь, научись разговаривать. Под землёй-то сколько болтал!

Гриз только пожал плечами – угловатым, странным движением. Словно птица пыталась расправить сломанные крылья. Почему он так изменился? Анкарат взглянул на стекавший к каньонам квартал. И квартал, и каньоны вдали осыпало множество искр-огней, но по земле тянулась длинная тень. Тень душной норы, руки с узловатыми пальцами, брошенного вслед проклятья.

Анкарат нахмурился, скрипнул зубами. Сказал:

– Решил что-то делать – делай, – и открыл дверь.

Этот дом был самым красивым в округе: из светлого камня, высокий – выше квартальной стены! С длинными окнами, гулкими потолками, с выцветшими, но ещё разноцветными занавесями на дверях и окнах. В небольшой пристройке жил Килч, там же пряталась его мастерская – оттуда тянулись и пронизывали дом нити магии, плыли по воздуху, колыхались, мерцали. Анкарат и мама жили на втором этаже – туда вела широкая лестница. На квадратных постаментах с двух сторон от неё стояли чаши с огнём. Этот огонь не угасал ни ночью, ни днём и на городские огни не был похож. Янтарный и чистый, осыпал комнату золотистыми брызгами-бликами. Его свет словно ослепил Гриза – он застыл на пороге с открытым ртом, даже за воротник забыл спрятаться.

– Не пялься, – посоветовал Анкарат.

– Но откуда здесь…

Дверь мастерской скрипнула, нити магии колыхнулись, заискрили над огнём и вокруг.

– Ты поздно сегодня. – Килч хмурился, старой тряпкой вытирал руки – от рудной пыли, золы и только сам знал чего ещё. Высокий, иссушенный временем, мамин учитель походил на дерево у края скалы. В левом глазу у него блестела увеличительная стекляшка в медной оправе – значит, он до сих пор работал, значит, сегодня тихо. Может, всё обойдётся. Да точно!

Анкарат подбежал к Килчу, протянул ему сумку с рудой – Гриз остался у двери. До сих пор он следовал за Анкаратом длинной тенью, а теперь сделался тенью оторвавшейся, запылённой духом каньонов.

– Это Гриз. Он вроде как колдун. Может, найдётся для него работа?

Килч подошёл ближе. Хмурился, всё комкал в руках свою тряпку. Бросил Анкарату укоризненный взгляд: «Сколько раз мы об этом с тобой говорили! Нельзя никого приводить сюда!» – но Анкарат решил не замечать.

– Что ты умеешь?

Гриз ссутулился, смотрел исподлобья. Отвечал тихо:

– Знаю древний язык… знаки… слышу землю… и… понимаю разное… про людей…

Килч вздохнул, но Анкарат не дал ему заговорить, выпалил:

– Он понял про меня! Сказал, что слышит огонь!

– Кто сказал?..

Над нитями магии, над янтарными бликами пролился медовый голос.

Мама стояла на третьей ступени лестницы, словно парила над залом. Платье алое, расшитое золотыми нитями, искристые бусы, серьги и кольца – и даже кулон, который Анкарат принёс с каньонного рынка, а ведь в первый миг швырнула его прочь, уверен был – не прикоснётся больше. И глаза у неё сверкали – не понять, хорошо или нехорошо. Одно слишком легко превращалось в другое.

Огонь танцевал, тянулся к ней, когда она скользнула меж медных чаш.

Подошла, обняла Анкарата – апельсиновый запах, мягкие руки, погладила по волосам. Анкарат заглянул ей в глаза – тёплые и лучистые, золотые. Это всё-таки был хороший свет.

– Что же ты, всем рассказываешь свою тайну?..

Или нет. Нехороший.

– Анкарат мне ничего не рассказывал, – вмешался Гриз, – я просто чувствую. Такая магия. Если это тайна – я никому не признаюсь.

Мама вскинулась, перебросила с плеча за спину одну из смоляных кос. Теперь глаза у неё горели.

– Клянёшься?

Анкарат хотел предупредить, но мамины руки сделались жёсткими, цепкими.

– Конечно, клянусь, – закивал Гриз.

– И принесёшь настоящую клятву?..

Огонь в чашах затрещал. Сквозь апельсиновый запах прорезался горький, дымный. Анкарат видел, как неподвижно горят мамины золотые глаза, как кровь отхлынула от лица Гриза, а птичий его взгляд бьётся о стены, путается в магических нитях.

Килч кашлянул, потёр запястье и мягко сказал:

– О тайнах и клятвах говорить рановато. Если хочешь работать – давай попробуем. А сейчас пора ужинать.

Ужинали в саду.

Ночь-река текла над колодцем двора, несла россыпи звёзд – белых, сиреневых, золотых. Вокруг плыл сладкий запах цветов, колыхался стрекот цикад. Увидев их стол, Килч незаметно покачал головой, а Гриз замер. Молодое вино и мёд, тяжёлые, гладкие фрукты, орехи, тонкие ломти мяса – такого ужина не увидишь ни в квартале вокруг, ни, конечно, в каньонах.

Еды в квартале было немного, почти вся она, кроме редких местных плодов, доставалась жителям подвяленной и помятой. Для поддержания сил люди пили волшебное зелье – называлось оно «сладкий шельф», но, по правде, было не сладким, а приторно-горьким. Раз в десять дней из Верхнего города приходила повозка в окружении Стражи. Загружалась возле каньонов, там же оставляла провиант для жителей квартала в обмен на нехитрые их товары. А перед тем как уехать, останавливалась возле дома Анкарата, оставляла ещё пару ящиков. Кажется, чтобы поразить гостя, мама принесла половину этих запасов, поэтому Килч хмурился. Возражать ей в таком настроении не стоило.

Мама и правда забыла о клятвах. Взгляд её размягчился вином и смехом. Она расспрашивала Гриза о каньонах – так, словно он был путешественником с края земли. И руда, и лестницы, и этажи скал, и редкие самоцветы – всё было ей интересно. В её расспросах рынки и жилища каньонов превращались в сказочные пещеры, волшебные гроты. Гриз отвечал неохотно. Отщипывал и расставлял по тарелке виноградины – кругами, квадратами, грубыми знаками со стен тёмной норы. Теребил ненужный в этом воздухе воротник-маску, прятался за медной кружкой. Но когда он смотрел на маму, смотрел так зачарованно, что ясно было: о странном тоже забыл.

Вот и хорошо, решил Анкарат, вгрызаясь в хрусткую, горькую от тмина лепёшку.

– А твои родители, Гриз, – мама играла лунным кулоном, тот скользил в её пальцах светлой слезой, – согласны, чтобы ты здесь работал?..

Гриз уставился на знак из ягод. Раздавил одну большим пальцем. Ответил:

– У меня нет родителей. Погибли. В каньонах опасно.

Мама прищурилась:

– Вот как. Значит, тебе повезло, что ты встретил его. – Как всегда в плохие моменты, имени Анкарата не называла. – Держись его, с ним удача.

Не глядя, протянула руку, растрепала Анкарату волосы.

И рассмеялась.

Мелодично и сладко – в тон цветам ночи и голосам цикад. И вся ночь, её сладкие запахи, ветер, звёзды застыли как в хрустале, задребезжали, вот-вот разобьются в пыль.

Анкарат вскочил, бросил Гризу:

– Пойдём.

Килч тронул маму за плечо, сказал:

– Тише.

Она замерла, полоснула взглядом… и сникла, уронила на стол ладони – словно Килч подрезал струну элемента. Анкарат запнулся в шагах, захотелось вернуться, заговорить, утешить, но не решился. Даже смолкнув, мамин смех, жутковатый, с отзвуком клятвы – длился, даже в доме он длился – в свете огня, в перезвоне магических нитей, в похолодевшей крови.

Только голос подземного солнца мог заглушить этот смех – но солнце молчало.

На крыше дома цвёл ещё один сад, запущенный и диковатый – мама то принималась ухаживать за ним, то бросала.

В одну сторону рассыпались глиняные скорлупки домов квартала, уже уснувшие, тёмные, а дальше в земле рдели трещины каньонов.

В другую – сверкал Верхний город, поднимался Ступенями к самой Вершине, к золотому её сиянию. Там были настоящие сады, каналы, настоящая сила, оттуда поднималось небесное солнце. Только попасть – никак.

Жители звали квартал ремесленным или окраинным, а Анкарат звал ничьим. Но все знали: эти названия неверны. Правда в том, что здесь живут те, кого Дом отверг. По-настоящему эта земля звалась проклятой, мёртвой. Кварталом отверженных. Бо́льшая часть соседей унаследовала судьбу предков, изгнанных в древние времена. Мама и Килч оказались здесь чуть больше дюжины оборотов назад.

– Не думал, – пробормотал Гриз, – что всё так похоже.

Говорил об их с Анкаратом судьбах. Мама вела себя чудно́, Гриз сравнивает её с той женщиной из пещер.

Как смеет!

– Чем это? – процедил Анкарат сквозь зубы. – Ничем ничего не похоже.

Гриз пожал плечами. Потом кивнул:

– Возможно. Но разве ты хочешь здесь оставаться? Не хочешь туда?

Он махнул рукой Верхнему городу, а может, и Дому, конечно, Дому. Власть Дома накрывала не только квартал, она достигала даже самой раскалённой глубины каньонов. Все ему подчинялись – даже слепые твари в тоннелях, даже Проклятья.

Анкарат разозлился:

– Да ты тут и дня не пробыл, неизвестно ещё, возьмёт ли тебя Килч на работу!

Но Гриз смотрел серьёзно и твёрдо:

– Не хочешь?..

Анкарат фыркнул:

– Если захочу, там и окажусь.

И вдруг понял, что это правда.

II

Время Сердцевины тянулось как мёд и как янтарь – застывало.

Жара расплылась по кварталу, и не было от неё спасенья – небесное и подземное солнца соединились. В голове звенели цикады и эхо работы Килча, магии в запертой мастерской. Несмотря на жару, поручений не стало меньше. Но теперь Анкарата они тяготили. И квартал, и родной дом – всё стало тесно и душно. Низкое небо, горькая пыль, нищета, бессмысленность на лицах прохожих, надсадный кашель, врывавшийся порой даже в разговоры друзей, привкус шельфа в любом глотке – всё, чего прежде старался не замечать, с мечтой о Вершине словно бы подсветилось и проступило ярче. У всех, кто здесь оказался, была общая судьба. Судьба, закупоренная стенами квартала, заглушённая мёртвой землёй, не судьба – тупик, бесконечная череда одинаковых дней, смерть задолго до дня, когда заберёт земля. Анкарат гнал эти мысли – и злился, что прогоняет.

Гриз поселился в его комнате. Спал на полу, а днём следовал за Анкаратом сутулой тенью.

В каньоны они теперь тоже ходили вместе. Гриз старался не попадаться на глаза прежним знакомцам – если случалось столкнуться, смотрели недобро, цедили приветствия как ругательства. Гриз навещал прежний дом-нору, приносил фрукты и хлеб, иногда – деньги. Возвращался всегда молчаливый и мрачный. Может, из-за проклятья, может, из-за того, что деньги давал ему Анкарат.

По пути домой Анкарат пытался отвлечь друга, но отчётливей разговоров была нутряная тяжесть его стыда.

– Знаю, – сказал Гриз в одно из таких возвращений, – все считают меня паразитом и приживалой. Я могу найти работу в квартале, но знаю: если сделаю так, никогда уже не вернусь к магии. Это единственный шанс, пусть Килч хотя бы меня испытает!..

– Я не считаю.

– Что?..

– Не считаю тебя… кем ты там сказал. И зачем тебе испытание Килча? Только тебе решать, чем заниматься.

Гриз усмехнулся:

– Тебе всё легко. Но ведь делаешь, что он скажет.

Анкарат разозлился, хотел стукнуть его, но они шли по верёвочному мосту, пропасть дышала жаром, драться здесь было бы глупо. А когда добрались до твёрдого камня, Анкарат решил: в чём-то Гриз прав и бить его несправедливо.

Испытывать Гриза Килч действительно не спешил, да и в доме остаться позволил без радости.

Конечно, разрешать или запрещать могла только мама, ведь дом принадлежал ей.

Но её настроение слишком часто менялось. Она то окружала Гриза заботой, как гостя из далёкой страны, то забывала – даже если видела прямо перед собой. А иногда взгляд её вдруг заострялся, опасный и ясный:

– Я помню, ты обещал настоящую клятву. Где же?..

Голос её шелестел, как песок с приближением бури, свет глаз выворачивался тёмной и злой стороной. Анкарат знал, как опасен плохой свет её глаз, и спешил увести Гриза – причин и дел для этого всегда хватало.

В тот раз набирали воду в дальнем колодце. Он притаился в каменном тупике, под высохшим деревом, осыпанным высохшими плодами, – и Гриз вдруг решился спросить:

– О какой клятве она говорит? – Спрашивал тихо, смотрел чёрно и цепко.

Анкарат нахмурился, зло крутанул ворот колодца. Металл длинно скрипнул, цепь загремела. Что тут ответишь?

– Про это нельзя рассказывать.

Ледяная вода с грохотом опрокинулась в бочку. Солнце плавило воздух. Анкарат черпнул холод, бросил себе в лицо – очнуться, не думать о клятвах и тайнах. Но отвлечься не мог – взгляд Гриза не сдвинулся, не смягчился.

– Почему нельзя? Мы же друзья.

– Никто из моих друзей таких вопросов не задаёт.

Гриз помедлил. А потом объяснил:

– Это потому, что они не видят того, что я вижу.

– Ну так увидь вместо тупых вопросов, – огрызнулся Анкарат, вновь раскручивая ворот.

– Так будет нечестно, – отозвался Гриз невозмутимо.

– Хочешь честно? – Анкарат бросил свою работу, ведро загрохотало о стены колодца, ударилось о воду. – Тогда рассказывай, что случилось с твоими родителями, кто эта баба из пещеры? Что такой великий колдун делал в каньонах?

Гриз побледнел. Рука его дёрнулась к воротнику, но теперь спрятать лицо бы не получилось: одет он был в одну из старых рубашек Анкарата, слишком для Гриза широкую, но зато крепче прежней. Тишину резали стрекот цикад да отголоски шума ремесленных лавок.

Анкарату молчание не понравилось, скребло по рёбрам железным гребнем. И что теперь? Извиниться? Вот ещё. Гриз сам виноват, нечего было лезть.

Вернулся к колодцу и принялся вновь крутить ворот. Хочет – пусть и уходит. Подумаешь, огонь он увидел. Килч-то работать его не берёт! Только гоняет по тупым поручениям вместе с Анкаратом. А значит, никакой Гриз и не колдун, всё наврал.

– Я расскажу.

Пока Гриз говорил, медленно выцеживая слова, солнце сдвинулось. Высохшая тень дерева разрослась, тени сухих плодов потяжелели. Анкарат успел наполнить все четыре бочки, отдыхал, прислонившись к тележке, – а Гриз рассказывал.

Его мать была из семьи торговца. И ничем особенным эта семья не отличалась: отец, мать и дочка. Ничем – кроме печати неудач. Как ни старался торговец скопить денег на дом, вечно их не хватало, что-то подтачивало любое его начинание. Семья жила в странствиях, брела от города к городу, и в каждом новом поселении торговец искал способ разбить печать или хотя бы уйти от судьбы. Но, как и бывает с такими печатями, разрушить её смогла только кровь. Однажды на повозку напали бандиты, убили всех, кроме девочки, что стала в будущем матерью Гриза. Её решили продать – остальные товары были совсем никчёмны.

Но печать и правда разбилась – девочку спасли люди древнего народа и оставили у себя, ведь она родилась в дороге, а значит, слышала Путь. Со временем она и правда научилась слышать, детство подёрнулось пылью, пролитая кровь впиталась в землю. Девочка помнила только, как раскололась печать, переломилась судьба. Ясная жизнь начиналась стуком копыт и голосами нового племени, их шатрами, песнями, заклинаниями.

В новой жизни она подружилась с другой девчонкой, одной из учениц шаманки, по имени Атши. Да так крепко подружилась, что они объявили друг друга сёстрами и не вспоминали о разной крови. Никто не вспоминал.

До того дня, когда племя остановилось возле Медного города. Люди древнего народа без особой причины в города не заходят. Но мать Гриза уговорила Атши сбежать с нею вместе, чтобы взглянуть на ярмарку. Там они встретили отца Гриза – и в племя уже не вернулись.

Атши уговаривала, убеждала, грозила: «Уйдёшь от нас, и печать вернётся», – но любовь разгорелась сильней благодарности за спасение. А названное сестринство оказалось сильнее шаманских клятв.

Кончилось это плохо.

Отец Гриза был контрабандист. Жизнь его окружала весёлая и опасная, яркая и хмельная. Да только Город Старшего Дома – совсем не то, что другие города земли. Когда троица добралась сюда, отца Гриза поймали и заклеймили, отправили работать в каньоны. «Предупреждала тебя», – говорила Атши сестре. Печать и правда вернулась – самая настоящая, вплавленная в запястье её любимого. Мать Гриза только серела, всё больше плакала. Атши тоже было нелегко – без дороги кровь древнего народа темнеет, сгущается ядом безумия. Но ради сестры Атши удерживала сознание ясным, повторяла те ритуалы, что помнила, вырезала охранительные знаки – по стенам и по своей коже.

Через несколько лет после рождения Гриза его родители решились бежать из каньонов. Отец отдал все деньги за волшебное средство, что должно было смыть клеймо. Гриза оставили Атши, пообещав забрать их обоих, – отец верил в какое-то новое дело, новую, счастливую судьбу.

Гриз не знал, что с ними потом случилось. Может быть, на границе каньонов из клейма вырвалось пламя Дома и сожгло беглецов. Может, обвал убил обоих в туннелях или оборвался один из мостов.

А может, они и правда сбежали, зажили где-то счастливо. Конец истории зависел от настроения Атши.

– Почему же она не ушла из каньонов? Не вернулась к своим?

Гриз помолчал, уставившись в землю. Потом произнёс – чужим, заветренным голосом, наверное, повторяя чужие слова:

– Простой человек может сменить судьбу много раз. Но уйти с Пути можно только навсегда. Тот, кто возвращается, для них другой человек, чужак. Её бы не приняли.

– Несправедливо.

Гриз вздохнул – приглушённо, как из-под тяжёлого камня.

Домой возвращались молча.

История растревожила Анкарата. Как помочь Атши? Без настоящей работы Гриз никак не мог облегчить её участь.

В мастерской Килча качался сумрак. Свет магических ламп и живой огонь искристыми вихрями кружили над амулетами. Пахло дымом, нет, множеством разных дымов – сухих и масляных, багряных и белых. Чтобы заключить в амулет искру волшебства, нужно было сжечь живую руду, расплавить металл, поймать душу и суть нужного элемента, найти подходящий знак. Когда-то – очень давно – мама рассказывала об этом, хотела, чтобы Анкарат научился. А потом раздумала, сказала – не приближайся, это не для тебя, у тебя другая судьба.

– Когда ты уже решишь? Будешь его учить?

Из волн мрака блеснуло увеличительное стекло, мелькнули руки в защитных перчатках.

– Я ведь просил, – кашлянул Килч, – не нужно сюда врываться…

– Отвечай!

Килч отложил работу. Амулет затрещал, как уголь в костре. Зашипел и стих.

– Всё не так просто. Я не могу доверить искусство своей семьи мальчику, который выучил пару знаков и решил, что может колдовать. Даже если это твой друг и ты ему веришь. Думаю, и в дом его пускать не следовало.

– Это не тебе решать! – обрубил Анкарат. Килч не ответил, лишь амулеты опасно сверкнули. Анкарат заговорил тише – если шуметь и ругаться, ничего не получится. – Хоть испытай его! Не доверяй никаких тайн. Если обманет – я с ним разберусь, обещаю!

И, не выдержав, рассказал, что узнал от Гриза.

Килч всё молчал. Мрак плыл мимо, душистый и плотный. Анкарат вдруг увидел, как амулеты ловят блики подземного солнца.

– Красивая история, – отозвался Килч наконец. – Ладно. Пусть приходит завтра. Посмотрим, что из этого получится.

Сказал с улыбкой, но улыбкой почти обречённой.

«Разозлился, наверное, что я ему нагрубил. А как ещё убедить!»

В дверях Килч окликнул его:

– Ты-то сам не хочешь учиться?

– Нет! У меня другая судьба.

Когда свет её глаз был хорошим, она говорила:

«Ты будешь сражаться, никого не найдётся сильней и отважней, не только в Городе Старшего Дома, нет, до самого края земли – и дальше, и тогда все увидят, они увидят, и он увидит!..»

А когда свет становился плохим, говорила другое:

«Всё, всё разрушил, я вижу – это словно проклятье, знак, прожигающий время насквозь, с тобой удача, огромная, незаслуженная удача, но ты несёшь только горе, поймёшь, узнаешь, он знал, сразу понял, потому и прогнал!» – И голос её размывали слёзы, дрожь – как эхо дрожи в глубине земли. Анкарат верил: она говорит об одной судьбе, об огромной силе, о том, как он станет непобедимым. Просто видит её в разном свете, хорошем и злом. Хороший свет был её любовью, восторгом, обожанием больше неба, злой – ненавистью жгучей и чёрной. Они вплавились друг в друга, как клятва Старшего Дома вплавилась в её сердце.

После каждого разговора Анкарат пытался представить: кто он, тот человек, который увидит, который всё знал, о котором она столько думала, плакала, тот, что заставил её принести клятву? Но представлялся только рубленый силуэт, то золотой, то отравлено-тёмный, то великий человек, то враг, но всегда – неизвестный и недостижимый, не разглядеть лица, словно в глаза бьёт свет.

В распахнутом окне среди облаков протянулась прогалина, полная звёзд. Где-то над горизонтом рдел дрожащий отсвет каньонов. За стеной пела мама – слов не разобрать, только течение песни, и это течение уносило всё дальше – к другой судьбе, чёрной ли, золотой ли, к разрушению и к победе.

Настойчивый голос Гриза прозвучал знаком этой судьбы:

– Теперь расскажешь?

Анкарат уже засыпал, потому не разозлился.

Заговорил – не открывая глаз, не понимая до конца, грезит или рассказывает на самом деле.

Клятва – это заклинание, сердце которого – в сердце человека. Золотая нить, переплетающая судьбу, магию и волю. Обещание верности, которое нельзя нарушить. Ты отдаёшь себя клятве, и клятва сливается с волей земли. А воля земли – сильней воли человека, потому человек из-за клятвы может перемениться.

Мамина песня за стеной стихла, и Анкарат замолчал тоже, вдруг проснувшись.

Гриз, похожий на птицу со встопорщенными перьями, смотрел из темноты – нетерпеливо, цепко, черно:

– …И это заклинание-клятва – сила Старшего Дома?..

– Чья ещё, – буркнул Анкарат и сразу же обрубил новый вопрос: – Спи давай, завтра начинаешь учиться, забыл, что ли?

Отвернулся к стене, но заснуть так и не смог. Обрывки истории, те, что он выхватывал из слухов и случайных разговоров, те, что недорассказал, трепыхались в голове.

Четырнадцать оборотов назад кто-то выгнал из этого дома хозяина вместе с семьёй. Даже жители квартала, успевшие за несколько поколений обзавестись хоть каким-то богатством, оставались отверженными и бесправными, потому никого это не удивило. Удивило появление юной девушки – из семьи прославленной и знатной. Впрочем, о знатности этой вскоре все позабыли – ведь вспоминать о прошлом отверженных запрещалось. Семья от девушки отказалась, отказались друзья, все прежние близкие. Больше было не важно, что она провела жизнь на Вершине, среди людей старшей крови, людей, чья судьба течёт силой земли. Её собственная судьба оборвалась, развеялась над мёртвой землёй квартала отверженных. Причины никто не знал. Нет, причиной была воля Правителя, воля огня и солнца, воля самого города. Ничего не бывает в мире важней, такой воле не нужны объяснения.

Только учитель отправился с девушкой в изгнание, колдун, мастер над элементами из лабораторий Старшего Дома. Но, наверное, даже его защита и поддержка не помогли бы девушке прижиться в квартале, если бы местные не захотели её принять.

Помогла клятва.

Что это значило, Анкарат до конца не понимал. Словно клятва отметила небо над домом волшебным знаком. Над домом – и над ним самим.

«Килч думает, – объясняла мама, – я сошла с ума, когда решилась на это. Но это для тебя, для тебя, для тебя».

Для судьбы, которой она Анкарату желала.

Судьбы, что должна когда-нибудь сбыться.

Только как она сбудется здесь? Теперь Анкарат видел: квартал – западня для тех, чья судьба для мира оборвалась. Край мира, тупик.

«Но моя судьба сбудется. Я найду выход. Для себя и для мамы, для Килча и Гриза. Для моих друзей и всех, кто живёт здесь».

Так и случилось.

III

На крыше у Ским ничего не цвело, не росло. Только стояли повсюду длинные кадки с сухой землёй и без земли да валялись глиняные осколки. Когда-то Ским пыталась разбить здесь сад или хотя бы выращивать травы, но её отец, напившись, приходил, громил всё и орал. Прекратил, когда столкнулся тут с Анкаратом, и Анкарат его поколотил – ну как поколотил: вытолкал к лазу в крыше и наподдал коленом. Ским тогда рассердилась, испугалась, что отец ноги переломает, – но ничего, проспался и только слегка прихрамывал, на крышe больше не появлялся и вёл себя тихо.

С тех пор здесь собиралась вся их компания: Имра, сын ткачихи Юнман и первый друг Анкарата, вихрастый, с вечной ухмылкой, множеством историй и шуток; высокий, собранный, резковатый Китем – волосы перехвачены кожаным шнурком, на руке потёртый плетёный браслет, такой же, как у младшего брата Шида – робкого в одиночестве и бойкого рядом с Китемом; Ским, всегда тихая и серьёзная; сам Анкарат, заводила, сердце их дружбы, и вот теперь – Гриз.

Сада, может, и не было, зато из драных полотнищ, досок, обломков железных подпорок, обтрёпанных верёвок и разного другого хлама, собранного по всему кварталу, соорудили пристройку, в которой спасались от солнца или дождя. Выглядело это убежище довольно жутко, как рыбацкая хижина, которую пережевал шторм и сломал все кости, но Анкарату здесь нравилось. Нравилось, как било солнце в прорехи крыши, нравился перемешанный с пылью запах плодов и сладостей, нравилось, как перебивали друг друга Китем и Шид, чуть что – дрались, но почти сразу мирились; как Имра принимался рассказывать что-то потешное, выхватывая слова из воздуха широкопалыми жестами, – и сам хохотал громче всех.

Как пятна света осыпали Ским, золотили её веснушки и янтарь в костяных заколках.

Сильней всего нравилось, что это только их место, ничья больше власть его не касалась.

А теперь стало иначе.

И это Анкарату не нравилось совсем.

Вор – или кто он там был? – которого Ским приютила, был сухопарый, с хлыщеватым хитрым лицом и узкими змеиными глазами. Одежда затрёпанная, пыльная, но дорогая, на большом пальце – широкое тусклое кольцо.

Звали вора Кшетани.

Как-то так вышло, что всё их убежище, для пятерых тесное, но родное, он превратил в жилище для себя одного.

Присвоил.

Скрестив ноги, сидел на единственной скамье возле переносного очага, лущил орехи и улыбался. Солнце давно ушло, небо стремительно остывало. Угли в чугунной чаше очага вспыхивали лиловым и алым, и так же вспыхивала злость Анкарата. Все сидели на циновках, как дети перед учителем, только они с Гризом топтались в дверях.

Это бесило.

– Интересно… – протянул Кшетани, – тебя я ещё не видел. Не робей, заходи. А, вижу там ещё один друг с тобой. Вот и хорошо.

Голос у него был такой же лощёный, змеистый, как и взгляд. Анкарат услышал, как шипят, раскаляются угли. Килч предупреждал тысячу раз: перед чужаками, особенно перед чужаками из Верхнего города, выдавать себя нельзя. И этот точно был один из таких чужаков. Но как удержать злость? Хлыщ не сказал ничего дурного, а огонь скрёбся, бился в ладонях.

– Я думаю, – шепнул Гриз, – он будет нам полезен. Не просто так прячется здесь, ему что-то нужно.

Анкарат фыркнул. Конечно, нужно: убежище и еда, на улицах он не может ведь показаться. Но какая польза может быть от такого типа?

И спросил:

– Ты кто такой – приглашать меня, разрешать войти? Решил, что живёшь здесь? Ским, он тебе не мешает?

Ским мигом вскочила, одёрнула рубаху, зачастила сердито и горячо: перестань, опять будешь драться, мы же договорились!

Ну да, договорились, да только рассказывала она про человека умного и достойного, его побег изобразила чуть ли не подвигом. Хотел защитить семейное дело, повздорил с кем-то, с кем ссориться не стоило, и, чтобы спасти семью от изгнания, сбежал сюда, в квартал отверженных. Думал затеряться в каньонах – но Стража теперь появлялась на улицах чаще, потому Кшетани ждал удобного момента, чтобы Ским не пострадала. Пообещал, что в долгу не останется. Просто приходи, послушай его, – так говорила Ским.

Ну вот, пришёл.

Анкарат посмотрел над её взъерошенной макушкой – Кшетани наблюдал, прищурившись, очень внимательно. Что-то нужно…

– Втюрилась в него, что ли? – спросил Анкарат вполголоса, наклонившись к Ским, глаза у неё почернели дико и яростно. Уклоняясь от удара под рёбра, Анкарат чуть не сшиб одну из опор убежища и врезался в Имру.

А потом шагнул ближе, спросил:

– Чего тебе нужно?

Услышал, как за спиной выдохнул Гриз – досадливо, но будто и без удивления: что с тобой сделаешь.

Гриз с тех пор, как начал учиться, ужасно зазнался.

Кшетани сощурился ещё сильнее – взгляд не прочитать. Нахмурился, покрутил кольцо.

Угли в чаше очага медленно остывали, ночь заползала под полотняную крышу убежища вместе с холодным ветром.

Кшетани поворошил очаг кочергой – и улыбнулся:

– Ну, раз ты такой догадливый, расскажу. Но нужно-то это не только мне. Ваша выгода будет не меньше моей, обещаю.

Говорил Кшетани долго, но суть его просьбы была простая.

Он хотел получить карту каньонов – это первое.

– Что, – фыркнул Анкарат, – есть и второе?

Полной карты каньонов не было ни у кого – да и невозможно было её составить. Земля текла, переплавляла сама себя. Даже самые древние пути никто не считал надёжными, а полуразрушенные тоннели контрабандистов – тем более. Только человек с сильной кровью мог обеспечить безопасность в путешествии по каньонам. Потому побег родителей Гриза был безнадёжной затеей. Потому Старший Дом не тратил лишних сил, чтобы выследить преступников и беглецов: если сумели пройти насквозь, что же, значит, земля пощадила, подарила удачу. Воля земли священна.

И вот этот тип хочет карту каньонов! Наверно, и правда жил где-то возле Верхнего города и не представляет, где оказался.

Кшетани насмешки не понял или решил не замечать. Нашлась у него и вторая просьба.

Кроме карты Кшетани нужны были надёжные люди, чтобы передать сообщение подельникам в переходах. Скоро они доберутся туда с товаром, а Кшетани на встречу отправиться не может – теперь Анкарат понимал почему. Квартал отверженных из Верхнего города наверняка представлялся жутким местом, даже когда Стражи здесь нет. Вот этот хлыщ и решил, что глупые дети всё для него разведают, всё сделают и даже добудут карту каньонов.

– А нам-то какой с этого прок?

Кшетани улыбнулся:

– Я могу поделиться… а если проявите прыть, возьму в дело.

Ским просияла – видишь, говорила же!

Но Анкарат нахмурился, скрестил руки на груди.

Китем и Шид переглянулись. Имра покачал головой. Все трое поднялись, встали возле Анкарата. Гриз тоже неслышно приблизился. Убежище, озарённое алым очажным светом, шумное от хлопающих по ветру полотнищ, снова сделалось тесным. По-старому тесным, по-хорошему. Только их место, ничьё больше.

– И зачем это нам? Мне вот деньги твои не нужны, и ползать по тоннелям, как крыса, тоже так себе радость.

Кшетани моргнул, улыбка его увяла.

Наконец-то.

– И чего же вы хотите?..

Об этом Анкарат не успел подумать. Хотел ответить: да что с тебя взять, вали отсюда, – но что-то вспыхнуло в сердце, отсвет подземного солнца, искра стремления, для которого ещё не нашлось слов. Заговорил Гриз:

– Полной карты каньонов нет ни у кого, но я могу сделать такую. Взамен проведёшь нас в Верхний город.

– Ну знаешь… – протянул Кшетани, вновь улыбался, но как-то уже кривовато, – я и сам не знаю, как туда вернуться.

Гриз пожал плечами:

– Так придумай что-нибудь.

Перед тем как закрыть дверь, Ским буркнула:

– Раскомандовался! А ведь это моя крыша вообще-то.

Но Анкарат видел, его план ей нравится больше идеи Кшетани.

Имра, Китем и Шид радости не скрывали. Верхний город! Об этом никто здесь и не мечтал.

– Пока не рассказывайте никому, – предупредил Гриз. – Если кто узнает, для нас этот квартал станет Верхним городом. Всех сошлют вниз.

Впервые он говорил так уверенно. В этот раз ребята его заметили.

Анкарат понятия не имел, научился Гриз у Килча чему-нибудь или нет, но изменился точно.

Домой возвращались в полной темноте – люди квартала берегли масло и хворост, дома́ смотрели пусто и слепо. Полоса сухой, ничейной земли между заревом каньонов и сиянием Верхнего города. А ещё – между звёздной рекой и подземным солнцем.

И всё равно так темно.

Когда все разошлись, Анкарат спросил:

– И что, правда сумеешь сделать карту каньонов?

Гриз улыбнулся:

– Какую-то точно сумею. Ты же видел этого типа. Проверить он всё равно не сможет.

Свет факела метался по стенам душного перехода, и своды словно меняли форму, двигались, наступали. Воздух казался густым и вязким, впитывал запах огня и дыма, множил звуки шагов и дыханий.

– Понятно теперь, – сквозь зубы протянул Имра, – почему ему нужна была помощь кого-то из местных.

Подельники Кшетани ждали их не в обжитой части каньонов, не в одном из тоннелей, сонными змеями свернувшихся вокруг рынка. Встречу назначили на дальней тропе, в медном гроте. Добираться туда нужно было несколько часов по низким и ненадёжным переходам. Идти всем вместе было опасно – такие тропы не пропустят большой отряд. Пойти хотелось всем, но Китем и Шид остались вместе со Ским – сторожить Кшетани на случай, если тот решит сбежать.

Несколько дней до похода Гриз ночевал в лаборатории Килча, мастерил охранительные амулеты. Выспрашивал в каньонах о снаряжении, даже раздобыл свет-путь – зачарованную искру, которая вывела бы их к воздуху. Но даже эти предосторожности казались ему недостаточными – чем ближе к делу, тем Гриз становился бледней и тревожней. Даже сейчас, в рыжем факельном свете, его лицо оставалось осунувшимся и серым.

– Да успокойся ты, – Анкарат хлопнул его по плечу, – всё будет хорошо.

Анкарат ничего не боялся.

Он слышал солнце.

Солнце звучало всюду, текло в толще камня, как сок под древесной корой. Свет огня, метавшийся по стенам, отдавался в этом звучании медным эхом. Никогда прежде Анкарат не слышал сердце земли так полно, так близко. Пещерные тропы вгрызались всё глубже в темноту, становились темнее, теснее – но Анкарат знал: ничто не навредит, голос земли не собьётся, глубокий и золотой.

Вдруг распахнулись стены, взмыли вверх тяжёлые своды. Вокруг заструились алые отблески, звук шагов покатился вперёд гулко, просторно. Это был грот, высокий, весь в рудных прожилках и крапинах.

– Вроде на месте? Говорил вам – не заблудимся, доберёмся.

Имра хмыкнул, Гриз поднял факел повыше.

Контрабандистов здесь не было.

– И чего теперь? – Имра упал на приваленный к стене квадратный камень – то ли чья-то попытка сделать скамью, то ли обломок стены.

– Что-то не так, – забормотал Гриз, – что-то не так, надо вернуться.

– Эй, – Анкарат нахмурился, – ты сам этот план придумал. Не дело теперь отступать.

На стенах грота нашлось несколько факелов.

Разожгли, устроили свой в одной из стенных петель. Всё затопил жаркий, расплавленный свет. Грызли сухари, которые Ским дала им в дорогу, запивали вином – с приближением Жатвы сладким. Время как будто бы забродило, медленное, тягучее.

Никто не появлялся.

Имра пытался шутить, но сбивался, мрачно смотрел по сторонам.

Гриз выглядел скверно. Глаза метались, губы побелели.

– Они не придут.

– Да не паникуй ты. Опаздывают.

– Не понимаешь. С ними что-то случилось, они не придут. Я чувствую.

Правда ли это? Или Гриза накрыло эхом рассказа Атши, других гротов и троп, побега без возвращения? Анкарат не знал – и не знал, как заставить друга очнуться. Но ждать дальше или вернуться ни с чем – нет уж.

– Точно чувствуешь?

– Точно.

– Тогда я пойду и найду их. Хотите – идём со мной. Хотите – дожидайтесь здесь.

Лицо Гриза совсем посерело, даже в здешнем горящем свете – бескровное, помертвевшее. Имра медленно поднялся, пожал плечами – неуверенно и тяжело. Анкарат видел: ему тоже не хочется идти дальше.

Пути в глубину зияли чёрными пастями.

Ребята слышали только голод этих путей.

Но Анкарат слышал солнце, знал: ничего не случится.

Ладно.

– В какой они стороне?

Гриз кивнул на один из провалов. Анкарат снял со стены факел.

Заметавшийся свет словно заставил друзей очнуться, оба сбивчиво заговорили: не ходи, зачем, не стоит того, что, если не вернёшься?

– Я вернусь, – отрубил Анкарат – и шагнул в темноту.

За спиной звенела медная тишина.

Камень дышал холодом, стены клонились ближе. Где-то мерцал звук воды – дальше, дальше, на глубине. Шаги разбегались во все стороны, эхо гнулось, струилось, переплавлялось во что-то новое.

Солнце горело, солнце звучало всё ярче, всё ярче горела кровь.

Анкарат шёл вперёд, не замечая тьмы.

Холодный воздух проглотил огонь – тень мелькнула перед глазами, влажная пелена, прикосновение духа пещер – но огонь не исчез, забился с новым ударом сердца, влился в ладонь, вспыхнул чище и выше.

Вдруг услышал – уже не звучание солнца и не слова.

Зов, своё имя вокруг, своё имя в сердце земли, свою душу, её продолжение.

Анкарат, Анкарат…

Веришь, что всё изменится?

Что есть отсюда дорога?

Эхо шагов падало в землю – проклятую, мёртвую и ничейную сотни лет.

Но эта земля говорила с ним. Эта земля его слышала.

Разгоралась недавняя, безымянная искра в сердце, освещала путь впереди.

И Анкарат ответил:

– Верю.

Камень умножил, продлил его голос и веру.

Это клятва, клятва без колдовства.

Кровь земли и его кровь звучали вместе.

Забыл, куда шёл, куда обещал вернуться. Мог идти дальше и дальше, растворяясь в голосе солнца.

Но что-то вдруг загремело, рухнуло. Другой звук другой жизни, холод, грохот, немыслимый вес – выдержишь?

Камень давил, ныли кости, эхо странного гула, эхо шагов в подземном тоннеле, одиночества там, куда условились идти вместе, длилось и длилось, студило кровь, и казалось: всё полнится голосом того человека, Правителя, великого и недостижимого, везде его воля, воля города и Вершины, уничтожает, сминает весом земли, но нет, нет! Здесь воля Анкарата, только его, его воля сильней!

– Я верю, – повторил снова, – верю. Смогу всё изменить.

Кровь полыхнула – и развеялся вес земли. В лицо хлынул воздух, холодный, сырой воздух глубинных троп.

Впереди вспыхивали чьи-то возгласы, метались испуганные тени.

Анкарат рассмеялся – смотрите, как здесь светло, чего вы боитесь? – но всё закружилось, смазалось, слишком далёкое, слишком близкое.

Он очнётся на крыше Ским, среди шумной взволнованной болтовни, суеты и смеха.

Гриз расскажет ему, как всё было: один из тоннелей обрушился, поймал людей Кшетани в ловушку, но Анкарат нашёл их, освободил. Кто-то уверял: камень схлынул чёрной водой, кто-то спорил: нет, просто нашёлся ещё один путь. Неважно, всем повезло, повезло невероятно. Эти люди готовы нам помогать, готовы помочь с чем угодно, так они и сказали, проси что хочешь. А потом спросит тише, посмотрит остро и черно: а ты помнишь, что произошло? Расскажешь?

Анкарат попытается вспомнить, но вспомнит тишину за спиной, её медный холодный звон.

А после – только огонь в крови и голос подземного солнца.

IV

– До Верхнего города мне сейчас не дотянуться, – Кшетани признался очень легко. Слишком легко для того, кто согласился помочь, а потом вместе с друзьями обещал «что угодно».

Они и вправду были благодарны.

Делились драгоценностями, специями и материалами для Килча. Выкупили комнату, в которую Кшетани перебрался из убежища Ским и разрешил Анкарату и его товарищам приходить. Комната распласталась над магазином старьёвщика Ламта, широкая, словно придавленная глиняной крышей. Пыльно и сумрачно, узкие окна щурились в сторону воспалённого жара каньонов – почти все жилища квартала смотрели туда. Но ребятам это место ужасно нравилось. Здесь были целые груды интересного хлама: утварь, обрезки кожи, даже оружие – то, что не пригодилось в лавке и осталось после обмена в тоннелях. Не просто детское прибежище, а настоящий схрон, тайный от Стражи, Старшего Дома, всего квартала.

Наверное, поэтому признание Кшетани никто словно и не заметил. Ским чинила застёжку на медной цепочке, Имра, Китем и Шид играли в бечет – азартный клёкот камней и монет метался по всей комнате. Гриз читал возле единственной лампы.

Только Анкарат разозлился:

– Ты же знал, что не сможешь помочь, – зачем соглашался?

– Ну прости, – Кшетани развёл руками, – я вот карты каньонов тоже что-то не вижу. Ладно, ладно, не злись. Верхний город – он далеко, но что-нибудь я придумаю. Но сперва… может, расскажешь, зачем тебе туда? Что тебе нужно?

Стало тихо – ни стука камней о доску, ни шелеста страниц Гриза. Или так показалось?

Что нужно…

На миг полыхнуло перед глазами. Жар земли, её голос, золото под пещерной корой, в глубине, в глубине, там, где вся она слитна, не разбита рёбрами ограждений, ступенями кварталов. Там, где сердце.

Веришь, что есть отсюда дорога?

Но это не объяснить, не рассказать, да и нельзя рассказывать такому человеку, как Кшетани.

– Хочу другую судьбу. Не ту, что всем здесь навязали. Хочу сам решать, куда идти и что делать. Хочу, чтобы у всех в квартале было такое право.

Обдумать ответ Анкарат не успел, уверен был: сейчас Кшетани рассмеётся – ну что же, тогда можно будет его ударить, швырнуть в сощуренное окно.

Но Кшетани смотрел серьёзно. Крутил тусклый перстень, стиснул губы до резких складок и вдруг показался гораздо старше.

– Непростая задача. Но и ты непростой, да?.. Посмотрю, что можно сделать.

Показалось – не врёт. Впрочем, с такими не угадаешь, однажды ведь уже обманул.

Дома всё оставалось прежним – но не совсем.

Килч что-то подозревал. Дотошно расспрашивал после каждого возвращения из города, иногда просто смотрел слишком пристально и устало. Он много работал и порой забывал снять стекляшку, отчего казалось: взгляд вот-вот прошьёт золотым лучом, вытянет правду магической нитью. Анкарату врать не хотелось, с этим вполне справлялся Гриз: рассказывал то о проблемах с поставками, то о перестройке рынка из-за обвала, то – если вопросов становилось слишком уж много – прятал глаза и бормотал что-то себе под нос про Атши… которая там… ну, как обычно… После этого Килч больше его не мучал, только вздыхал:

– Ты так хотел учиться, но старался будто бы только вначале. Пора выбрать, что для тебя важнее.

Жестокие слова, но правдивые. Гриз, так отчаянно желавший магии, говоривший про единственный шанс, учился совсем не столь прилежно, как можно было ожидать от такого серьёзного парня. Никаких новых умений у него не появилось, новые знаки давались медленно и трудно. Гриз уверял, что обострились его чувства, – и Анкарат вроде бы не сомневался, но странный холодный след мелькал перед глазами – бледное лицо Гриза в дрожащем свете пещер.

Однажды, проходя мимо маминой комнаты, Анкарат услышал:

– Учу его от безысходности. – Дверь была не заперта, длинная тень Килча и его шелестящий, усталый голос тянулись к порогу. – Больше некому отдать свои знания, всё погибнет… пожалуйста, разреши.

– У Анкарата другая судьба. – Мама отчеканила его имя так резко и зло, что Анкарат отшатнулся – так даже плохой свет её глаз не заставлял его отшатнуться, даже в детстве, когда из-за плохого света мама могла ударить Анкарата или швырнуть в него плошкой с неостывшими углями.

В эти дни плохой свет почти не появлялся. Анкарат придумал, как передавать маме драгоценности контрабандистов. Прятал их в её комнате и в саду, оставлял возле мёртвой чаши фонтана и на заросшей крыше. Мама всегда находила их и всегда радовалась, все они казались ей подарками из прежней, покинутой жизни, для каждой побрякушки находилась история – иногда она рассказывала эти истории за ужином. На этом браслете, смотрите, листья и птицы из Сада-на-Взморье, а эти сверкающие кольца из Горького Прибоя, а этот жемчуг, кажется, с другого берега моря, да, оттуда, смотрите, прозрачный, морская пена. Она говорила и говорила и, возможно, даже угадывала – контрабандисты Кшетани часто делились чем-то взаправду редким. Она говорила, а Килч не сводил с Анкарата пристальных глаз. Словно разглядывал неудавшийся амулет: материал слишком редкий и дорогой, но нет сил и времени, чтобы привести в порядок. Анкарат хотел всё ему объяснить, да только не знал как. Не повторять же то, что объяснил Кшетани.

Гризу то объяснение очень понравилось. Снова и снова он вспоминал об этом, повторял: будущее нас ждёт великое.

– А сам-то не хочешь научиться великой магии во имя великого будущего? – дразнил его Анкарат, но без зла, просто чтобы оборвать череду восторгов. Пока что они ничего не добились, не сделали к цели ни одного настоящего шага. А когда сделают – что случится?

Что случится, если они покинут квартал? Что будет с домом, с мамой, с Килчем?

Наказание, или клятва, или то, какой земля квартала виделась в свете маминых глаз, мешало ей ступить на эту землю, покинуть дом. Можно ли это изменить? Анкарат верил, что можно, но всё-таки, всё-таки…

Но всё-таки обиднее будет не покинуть квартал никогда. Если Кшетани выждет, а потом снова признается, так же легко, в том, что и так всем понятно: беглецу нет пути с проклятой земли, тут ничего не поделаешь. Анкарат знал – как и после первого обмана, все с этим просто смирятся, не заметят, забудут за побрякушки с пещерных троп.

Знал, что он сам не забудет и не простит. И что тогда делать?

Решать не пришлось.

На сей раз Кшетани действительно не обманул.

– Не отставайте, – предупредил Цирд глухо и строго.

Ночная мгла гасила все звуки, голос, шаги – тоже. Цирд был старшим из друзей Кшетани. Рослый, плечистый, лицо перекроено битвами – когда-то он служил в гарнизоне Старшего Дома, после ранения перешёл в городскую Стражу, но что-то там не заладилось. Иногда Цирд во внутреннем дворе убежища показывал Анкарату боевые движения, объяснял, как собирать их в быстрые смертоносные связки, посмеивался, что Анкарат уже взрослый, а своего меча до сих пор нет. Анкарат не злился на эти шутки – да, правда, нет до сих пор, только где взять хороший меч? Выбрать из контрабандного оружия? Нет, это неправильно. Цирд не возражал, понимал как будто – и этим тоже нравился Анкарату.

Именно Цирд лучше всего знал секретные переходы, знал сигнальные жилы города, потому меньше всех рисковал, покидая квартал.

– Не знаю, что вы забыли там, – ворчание напоминало движение валунов в пещерах, – шли б лучше с нами в другую сторону.

Анкарат не стал отвечать. Он это уже слышал. Цирд пытался уговорить его стать проводником. Должно быть, с тем и была связана его щедрость: «Смотри, мы привозим сокровища со всех сторон света, сам увидишь, если пойдёшь с нами». Может, идея не такая уж и плохая. Но Анкарат знал: это будет всё равно что бегство. А сбегать он не собирался.

Подошли к стене. В темноте та казалась шершавым обломком ночи. Слепые дома отвернулись к располосованному багрянцем горизонту. Только в доме Анкарата, наверное, до сих пор горел свет. Но искать этот свет Анкарат не стал. Достаточно было подземного солнца.

Цирд выдал Анкарату и Гризу амулеты – тяжёлые, выглаженные временем и множеством прикосновений. Работа грубей, чем у Килча, но эти камни переливались силой, густой и яркой, как лавовый свет. Гриз тихо вздохнул, взвесив свой амулет в ладони, поспешно повязал на шею, спрятал за ворот. Цирд усмехнулся:

– Отдашь потом.

И объяснил – сдержанно, слово нехотя: земля Верхнего города слышит чужих, особенно тех, кто рождён на земле отверженных. Вряд ли за теми улицами, куда они направляются, следят слишком пристально – там не совсем Верхний город, простое место. Но если кто-то вдруг наступит на жилу, наткнётся на стражу, магия скроет их чуждость, затмит метку земли отверженных, даст время скрыться.

– Но лучше не проверяйте. Держитесь рядом со мной.

Они прошли вдоль стены и добрались до сторожки, пустой и давным-давно брошенной. На первый взгляд она казалась замурованной, но Цирд надавил на несколько блоков кладки. С сиплым, режущим ночь скрежетом стена двинулась в стороны, открывая путь к тайному ходу.

– Не отставай, – бросил Анкарат Гризу. Тот сперва как будто и не услышал, уставился в темноту, замер в знакомом оцепенении.

– Это всё-таки не каньоны, – сказал Анкарат, – просто стена.

Гриз очнулся, кивнул и шагнул за ним следом.

Из рассказов Килча и случайных обмолвок мамы Анкарат знал: земля за пределами квартала отверженных совсем другая. Знал, но представить не мог. Другой её цвет, иначе звучат шаги? Незнакомо светит подземное солнце?

Да.

Всё это и ещё больше.

За пределами тайного хода стояли заброшенные хибары, даже беднее, сутулей домов квартала. Такая же мгла вокруг, тишина лишь вдалеке подёрнута смутным гомоном и качающимся, мерным шумом чего-то громадного и неизвестного.

Но земля здесь горела. Солнце приблизилось и сияло, жаркое, беспощадное. Если здесь – так, то как же совсем наверху?

– Видите? Ничего нет особенного, – Цирд понял оцепенение Анкарата по-своему. – Может, обратно?

Анкарат едва слышал его, но мотнул головой:

– Нет.

Постепенно стало светлей – пока шли, облака разбежались по сторонам звёздной реки, как валкие берега. А потом показался живой огонь в окнах, в уличных чашах – здесь никто не пытался спрятаться в темноте. Темнота, понимал Анкарат, здесь опасна, и люди, к которым вёл их Цирд, тоже. Но всё это казалось сейчас далеко и неважно. Земля горела, вместе с солнцем звучали огненные жилы, и на их звон откликался огонь в ладонях, запястьях, в сердце. Нужно очнуться, повторял себе, да без толку. Всё заглушал огонь и жар земли.

Очнулся, когда вышли к порту.

Исполинские верфи и доки, как спящие звери-Проклятья из легенд, чернели на фоне неба. А оно распахнулось вдруг солёным ветром, огромным простором – и громадой воды, сверкающей в звёздном свете. Шум моря сомкнулся с голосом солнца, раскачивался, наступал. Сердце схватила вдруг чудовищная тоска. Вся прежняя жизнь представилась тесным глиняным ящиком, голос солнца, в той жизни слышный, – только отбликом солнечной искры. Всё изменится, пообещал себе, и обещание это было как шаг в пустоту.

– Что думаешь? – Чтобы выбить эту пустоту из-под рёбер, взглянул на Гриза. Тот смотрел по сторонам – лихорадочно, диковато, губы стиснуты как от боли.

– Представлял по-другому, – забормотал, – но даже здесь – всюду знаки, магия. Жилы в земле… надо ступать осторожно, услышат, всё загорится…

Да, он и правда слышал огонь, хоть и по-другому. Анкарат улыбнулся:

– Всё хорошо будет.

– Да, не дрейфь, – кивнул Цирд. – Поздно бежать, пришли уже.

Пришли в огромный амбар – таких громадных пространств под крышей не было ни в квартале, ни в пещерах каньонов. Опоры терялись во мгле под покатым навесом, что-то металось там, перещёлкивало, свистело. Угли горели в обитых железом бочках – Анкарат насчитал не меньше десятка. Всюду громоздились тюки и ящики, пахло зерном, прогоревшим маслом, пылью, чем-то пряным и сладким.

А людей – даже не пересчитать. Болтали, ругались, гремели смехом – как будто в питейной. И в бечет играли – стук камней, свист и выкрики резали воздух.

– Всё почти как в нашем убежище, – улыбнулся Гриз. Под защитой высоких стен лихорадочный отсвет в зрачках пригас.

Анкарат кивнул.

Да, почти так.

Только просторнее и изобильнее.

Огонь оглушал, оглушал грохот солнца в земле, но на деле это место и правда не так и отличалось от комнаты Кшетани или рынка в каньонах – просто люди, их пёстрый скарб, вино, болтовня. Цирд знакомил то с одной, то с другой компанией, всем представлял Анкарата – серьёзно: «Вот этот парень спас нас в пещерах, я рассказывал, помните?», и все будто и правда помнили; Гриза – c усмешкой: «Даже в квартале отверженных есть настоящий волшебник», – или вообще забывал про него. Гриз смотрел по сторонам растерянно, вышёптывал что-то – прислушавшись, Анкарат узнал первый строй элементов Килча. Насмешек и пренебрежения Цирда Гриз словно и не замечал, потому Анкарат разозлился вместо него. Решил вмешаться в следующий разговор, но возле новой группы Цирд посерьёзнел.

Это были люди в походной одежде, но непростой. Рукава, воротники, пояса, обувь – всюду вились медные и цветные нити, кожаные шнурки, постукивали амулеты из светлой кости. Лица отливали бронзой, глаза – золотом. Среди них была женщина – кажется, единственная здесь. В её косах мерцали настоящие амулеты-печати. Она сидела на ящиках, остальные стояли вокруг, как стража.

Янтарным, нездешним взглядом женщина плавила воздух – словно смотрела на огонь, горящий немыслимо далеко, а огонь смотрел на неё. На коленях у неё лежал меч в простых ножнах.

Цирд не стал повторять прежнее «вот этот парень», склонил голову и застыл на миг. Словно каждый, кто приближался к колдунье – конечно, она колдунья, Анкарат сразу увидел, – ступал в круг неподвижности и тишины. Даже пьяный шум вокруг сделался тише.

Колдунья взглянула на Анкарата, но не совсем на него. Теперь сквозь него смотрела она на огонь. Солнце гремело, гремела кровь.

Анкарат услышал голос пламени, как тогда, в пещерах. Сколько этот миг длился – не знал.

В глазах колдуньи мелькнула печаль – протяжная, во все стороны.

Потом она улыбнулась. Будто вернулась издалека. Сказала:

– …Пусть так.

И протянула меч Анкарату.

Когда он коснулся ножен, колдовской круг зазвенел, вспыхнул. И ушёл глубже – в землю, к солнцу.

Цирд встряхнулся, заговорил, стал спрашивать о дороге, о знаках в пути, о том, не слишком ли дорогой колдунья выбрала подарок. Она смеялась – совсем как простая девушка, но отзвук печали длился и длился.

Анкарат держал меч и слушал, как переливается в нём пламя.

Обернулся – Гриз стоял поодаль, несчастный, поникший. Не решался подойти. Проклятье Атши, сейчас почти видимое, чернело перед ним, давило исчерченными пещерными стенами.

– Чего ты? – выкрикнул Анкарат. – Иди сюда! Это же древний народ, они…

Закончить он не успел – двери амбара взвизгнули и распахнулись.

Металлический лязг, доспехи цвета песка и крови, запылённые, но всё равно яркие.

Стражники – их было четверо – направились прямо к ним. Гриз сперва не заметил, потом обернулся, метнулся в сторону пьяным зигзагом, но всё же оказался рядом. Вцепился в амулет и снова принялся пересчитывать элементы.

– Хотя бы их ты выучил. Килч будет доволен, – пошутил Анкарат невпопад.

– Что?..

Не стал отвечать. Всё вдруг сделалось лёгким, ясным. Сквозь слитное движение Стражников, сквозь стены амбара, сквозь силуэты чёрных портовых громад и сквозь море Анкарат увидел, может, и то, что видела колдунья. Далёкое пламя. Мелькнуло и скрылось. «Пусть так», – сказала она. Что это значит? Поймают, убьют?

Стражники остановились, старший из них – волосы прошиты сединой, скошенный хмурый лоб, ядовитый взгляд – спросил:

– Ну? Ты кто такой? – и ухмыльнулся.

Анкарат разозлился. А ты кто такой, как смеешь?

Стиснул амулет в кулаке – и рванул со шнурка, бросил Гризу. Пусть видят!

Подземное солнце полыхнуло восторгом, кровь грохотала. Анкарат взвесил в руке меч, дёрнул ножны…

И тут Цирд хлопнул его по плечу:

– Давно знал, что ты смелый парень. Но это!

И расхохотался, с ним и другие. Круг магии совсем исчез, Анкарат не сомневался: обернётся – колдуньи и тёмных её людей там не будет. Перед глазами пульсировали алые линии ярости, наливались чёрным. Над Анкаратом никто не смеялся, никогда.

По клинку побежало отражение пламени.

– Нет. – Гриз стиснул его запястье, пальцы цепкие, как птичьи когти, зашептал: – Нет, остановись, нас убьют!..

Обещал ему: всё будет хорошо…

Анкарат зло толкнул меч в ножны, они мягко щёлкнули. Обернулся – наткнулся на взгляд колдуньи. Не исчезла, смотрела со смешливой искринкой, совсем не по-колдовски.

Ладно.

Стражники оказались бывшими сослуживцами Цирда, а их старший – вот откуда знаком этот змеистый взгляд! – отцом Кшетани. Выходит, тот не наврал Ским, и правда «хотел спасти семейное дело»: одну из сделок почти накрыли, а если б установили связь Стражи с контрабандистами, в квартал отверженных могли отправить даже звено Отряда.

Стражники шумели, как все вокруг, пили, как все вокруг. Цирд, медленно перекатывая слова, рассказывал, что в квартале, в той его доле, куда Кшетани сбежал, не так всё и плохо. Люди спокойные, на улицах тихо. В каньонах, конечно, куда сложней – но больше из-за того, что недостаточно мастеров, чтобы ремонтировать мосты, обновлять знаки в тоннелях и пещерах. Земля спит, но этот сон неспокойный, как в лихорадке.

– Она не спит, – буркнул Анкарат. Ему вручили кружку с горячим вином, но даже пробовать не хотелось. Не стал драться, но не простил. Особенно Цирда. Мог и предупредить. Сволочь.

Но пить со Стражниками не хотелось не только из-за обидного смеха. Анкарат смотрел на рыжие их доспехи, оружие, звучащее в каждом движении, но видел людей обычных, даже никчёмных. Пьяных. Они жили свободно, но говорили только про деньги, товары, другие банды.

Оставалось лишь прислушиваться к солнцу, тоскливо и жадно – час, два, и пора домой, там оно станет тише, уйдёт дальше, там…

– Что говоришь? – переспросил главный Стражник. Он смотрел так въедливо, что Анкарат снова вспомнил наставления Килча и обругал себя, что свалял дурака, выбросил амулет. Эти люди не знают Вершину, ничего не понимают, но всё-таки они в Страже, оружие и доспехи напитаны магией – вдруг всё поймут?

– Ничего.

Главарь Стражников усмехнулся:

– Ладно-ладно. Но ты смотри: если хочешь в Верхнем городе задержаться, на Стражу больше не нападай.

– Не указывай мне! – Не хотел огрызаться, но не молчать же!

– Слышишь, Цирд, – взгляд главаря сделался жалящим и опасным, – несговорчивый твой парнишка.

Цирд отхлебнул из своей кружки, сокрушённо покачал головой – и хлопнул ладонями по столу-ящику:

– Анкарат! Ты ведь пришёл, чтобы судьбу изменить?

Кшетани – трепло!

Жар разлился под кожей, но не огненный, просто стыдный.

Но Анкарат всё равно кивнул, от своих слов отказываться не собирался.

– Тогда слушай внимательно. Мы поможем. Но ты должен быть осторожен.

V

Взаправду ли изменится судьба, Анкарат не знал.

А вот мир изменился точно.

В тот, первый вечер Цирд провел Анкарата и Гриза на заброшенный морской рычаг. Исполинским клювом он нависал над портом, внизу грохотало море. К пустой площадке, с которой маг когда-то направлял строительство, поднимались по шаткой, визгливой лестнице. Она раскачивалась и сипела, солёный ветер метался, мешал вдохнуть. Анкарату нравилась высота, но он постоянно оглядывался, чтобы Гриз не отставал и не кувыркнулся от страха вниз.

Потому увидел только на самом верху.

Квартал отверженных был не один.

Горизонт знакомо сочился алым. Но к этому горизонту текла не одна улица, множество. Почему же не замечал раньше?

Анкарат прислушался к солнцу. И увидел – вот они бегут, тонкие огненные линии, тянутся к каньонам, разделяют кварталы. Улицы, знакомые и незнакомые, неосвещённые, похожи на чёрные соты.

Тишину резал ветер, море шумело, шумело кровью в висках. Анкарат смотрел и смотрел, не понимал, что видит. Почему раньше не видел.

Гриз опустил голову, не смотрел. Чертил знаки по одной из опор рычага – кажется, те даже отзывались. Магия длилась, пронизывала площадку – так странно для брошенной вышки.

Цирд молчал.

– Что это? – спросил Анкарат. Ветер располосовал его голос, но Цирд ответил:

– Земля зачарована, чтобы держать отверженных друг от друга подальше. Чары мешают жителям разных кварталов видеть друг друга.

– И зачем так?..

– Сам подумай. Старшему Дому нужны каньоны. И нужны улицы над каньонами. Но слишком много людей, связанных общей судьбой, – это Старшему Дому не нужно. Начнут появляться лишние мысли. Например, что судьба эта несправедлива.

Анкарат знал: Цирд говорит это и смотрит прямо на него, многозначительно, строго. Сможешь изменить судьбу? Правда сможешь? Посмеешь?

Но не отвечал. В рассечённой огнём глухой темноте он нашёл родной дом. Там горел свет. Дрейфовал во мраке над чужим колдовством. Анкарат смотрел и смотрел. Оборачиваться к Вершине совсем не хотелось.

Но я смогу. Я посмею, да.

С той ночи минуло полоборота.

Мир изменился.

Как оказалось, старые чары были не так уж прочны и ярки, как виделось с заброшенного рычага.

Между знакомым Анкарату кварталом и соседним нашёлся секретный ход. В пыльной его темноте дрожала вязь заклинаний – но Анкарат вспомнил путь в пещерах, потянулся к ней, соединил свою волю и волю земли. Зыбкая граница развеялась, осыпалась прахом. Гриз подхватил оборванные нити, расплёл, не позволил заклинанию себя залечить. Путь был открыт.

Всё с той стороны оказалось другим. Один край – земля звучала иначе, каменистая, серая – обрывался возле каньонов. Другой отвесно рушился в море. Из тёмных волн влажными клыками ощерились обломки скал. Выросли они здесь не сами – кто-то позвал, потянул вверх, огораживая квартал исполинским частоколом. Люди на этой серой земле жили угрюмые, неразговорчивые. Но найти среди них союзников оказалось легко. Стража не тратила много времени на этот район, и сизые улицы, мастерские и лавки, пути к каньонам – всё контролировали несколько банд. Главарь одной из них, Курд, лобастый, на предплечье – тяжёлая цепь, напал на Анкарата. Не понравилось, что здесь бродит чужак, кто такой, откуда, из каньонов сбежал? Анкарат обрадовался, он любил драться – и чем дольше учился у Цирда, чем больше узнавал движений и связок, тем сильнее мечтал о настоящем сражении, о сильном противнике.

– Хочешь, – крикнул он Курду, – проведём Сделку? Я докажу право здесь находиться, и тогда ты мне поможешь. Со мной и маг есть, он вычертит знаки.

Сделка – магический поединок, свидетели его – земля, небо, солнце и цепь элементов-условий. Одна из немногих вещей, которые мама объяснила когда-то подробно, и в зрачках её вспыхивало священное пламя. «Даже без знаков все твои битвы будут такими», – вот что она обещала.

Но от Сделки Курд отказался, не знал её смысла и правил, сощурился подозрительно: ещё заколдуешь меня, чужак, нет, сразимся без знаков, колдун твой пусть спрячет руки. Эта предосторожность ему не помогла. Меч поймал искру подземного солнца, расколол цепь, и Курд признал Анкарата.

Тогда Анкарат рассказал, откуда он и как здесь оказался. Что на самом деле происходит в кварталах, что все они не просто отверженные, а пленники, и не видят настоящего мира. Пусть и помнил, что всё это только для новых путей воровской сети Кшетани, казалось – чем больше людей узнает, тем горячее, ближе сияет подземное солнце.

Вскоре Кшетани показал карту, на которой были отмечены известные ему ходы: заброшенные и замурованные, пока не обнаруженные и возможные – там, где чары истончились.

– Так легко находите эти ходы, словно у вас нюх на них, как у крыс, – буркнул Анкарат.

Кшетани расхохотался, а Цирд выругался, зыркнул зло – но промолчал. Для их дела Анкарат стал незаменим. Чары перед ним отступали, слабели, а Гриз наловчился распутывать их: ловил нить старого заклинания, тянул и рушил плетение. Магические границы стали зыбки, как надорванная паутина. Анкарат легко находил союзников, ему везло. Скоро убежище стало тесным, Кшетани всё чаще болтал о том, чтобы выкупить дом целиком.

И так-то задачи их были простые: держать связь между кварталами, отвлекать Стражу, охранять товары от тех банд, что не хотели делиться властью. Но даже простые задачи требовали всё больше времени, и дома всё стало сложно. Магия Килча пронизывала воздух острей и тревожней. С самим Килчем Анкарат старался сталкиваться пореже. Иначе точно придётся… что? Врать? Или рассказать о том, что увидел с портового рычага, о чёрных сотах, об огненной клети до самых кварталов? Может, так было бы лучше. Может, услышав об этом, Килч и сам увидел бы, как всё это несправедливо, что их жизнь – только какой-то обломок жизни, может, даже помог бы, рассказал бы настоящую правду о прошлом.

Или нет. Или вздохнул бы:

– Нечему удивляться. Так уж сложилось.

Анкарат не знал, что тогда сделает, что ответит.

А ещё ему было стыдно. Стыдно за грязную, дурную работу. Килч даже ту судьбу, что хотела для Анкарата мама, не считал такой уж блистательной и завидной. Мечтал, чтобы Анкарат вырос человеком достойным, научился слышать металлы, различать течение магических нитей, сплетать из них элементы. Килч хотел, чтобы Анкарат вырос кем-то похожим на него самого: тем, кто даже в квартале отверженных держится любимого дела, творит магию, чувствует ток жизни. Килч до сих пор не смирился, что такая судьба не нужна Анкарату, а если узнает, чем занят теперь, – это разобьёт Килчу сердце, окончательно разочарует.

Потому за его поручения всё чаще брался Гриз. Анкарат же вставал как можно раньше, наспех завтракал сухим хлебом с орехами, запивал длинным глотком шельфа, убегал в город и возвращался затемно.

Маме это не нравилось. Она чаще появлялась в саду, бродила по комнатам, словно бы потерявшись. Но стоило подойти – жалила взглядом, спешила скрыться. Вернувшись однажды, Анкарат застал её сидящей на ступенях лестницы, меж ритуальных чаш. Огонь в чашах дрожал, метался. Подземное солнце сверкнуло, почудилось вдруг: истончившиеся чары вокруг квартала и стены дома сделали хрупкими. Морской ветер треплет огонь, грохот чужих мастерских, выклики чужих людей – всё стеснилось, приблизилось, из-за всего этого маме тревожно и зябко.

Анкарат подошёл, не зная, как её утешить. Новые подарки она оставляла нетронутыми, новых историй не сочиняла. Больше не спрашивала о клятвах и о судьбе не говорила.

Вдруг мама вскинула взгляд. Взгляд горел – плохим, плохим светом.

– Ты, – сказала она, – зачем пришёл?

Поднялась, пошатнулась. Анкарат подхватил, её пальцы впились в плечо, закаменели. А потом обняла, всхлипнула. Апельсиновый запах смешался с духом вина.

– Зачем уходишь? – Она расплакалась, бурно, до судорог. Анкарат бормотал что-то, пытался утешить, но как только рыдания стихли – оттолкнула. Нетвёрдо шагнула к порогу, потянулась к незатворённой двери. Так бывало и прежде, в самом чёрном её отчаянии, и всегда завершалось всё одинаково: новыми слезами, разбитой посудой, переломанными амулетами Килча и спутанными нитями магии. Но всё равно Анкарат ждал – вдруг случится, вдруг мама сможет покинуть дом, коснуться земли квартала. Верил: если это произойдёт, что-то изменится, всё изменится. Привык к этой вере, а теперь она забилась вдруг горячей: мы столько сделали, мы изменили землю!..

Мама коснулась дверного кольца, постояла мгновение – и рванула дверь на себя, захлопнула с таким гневом, что дом задрожал, загремел, загремела земля под домом.

Не случилось. Всё осталось по-прежнему.

Может, и стоило тогда остановиться. Бросить всё. Новое дело было дурным и нечистым.

Но это дело обещало свободу.

Он не остановился.

В тот день они с Цирдом покинули квартал раньше обычного и отправились в Верхний город. Уже не на улицы бедных ремесленников – выше, на одну из Ступеней, к домам с цветными мозаиками на стенах, площадям и каналам. Здесь чудны́е крыши мелькали в густом колыхании крон настоящих садов, пахло водой, специями, сластями. Мимо мелькали яркие одежды, пурпурные, рыжие, звенела бронза, искрил лунный жемчуг. Прохожие – торопливые и весёлые, живые глаза, точные, смелые жесты – так отличались от людей квартала, что казались почти иноземцами.

Здесь ждали новые люди, новое дело.

И земля горела ещё сильней.

Всё вокруг казалось от солнца – подземного и небесного – чистым, просторным, вольным. Анкарат жадно слушал, смотрел. И заранее тосковал.

Что же там – гремело в висках, – что же там, в Старшем Доме? Как звучит солнце, о чём говорит земля?

Новые люди назначили встречу не на складе, не в пропахшем перебродившим вином подвале, а в настоящей чайной. Высокий, просторный зал осыпали блики витражных окон, в центре журчал, высоко вскидывал струи фонтан, вокруг витал запах мяты, живых цветов. Привкус утреннего шельфа вдруг стал противным и резким, по языку зазмеилась жажда. Цирд отдал плату за вход улыбчивой девушке в лазурном платье – льняные локоны, светлые губы, серебристая искра в глазах, чужестранка, – строго бросил Анкарату:

– Хватит глазеть, – и потянул вглубь зала.

Устроились они в тенистой беседке, сплетённой из живых ветвей кивары. На ветвях горели жёлтые ягоды. Анкарат сорвал одну, бросил в рот – она лопнула на языке, растеклась сладко и жгуче. Потянулся за следующей, Цирд одёрнул:

– Перестань, выдашь нас. Это для красоты, не еда.

Светловолосая чужестранка принесла высокий кувшин с красным чаем, расставила чашки. Склонилась так близко, что лёгкие локоны коснулись лица Анкарата, – девушка повела плечами, любопытные жемчужные глаза блеснули совсем рядом, вышитый вырез платья заскользил по светлой груди, прозрачным веснушкам.

– Как тебя зовут? – спросил Анкарат.

Улыбнулась, вдохнула, как будто хотела вышептать имя, как тайну, – но Цирд заворчал, заторопил, и чужестранка исчезла. Вскоре явился отец Кшетани, Ариш, – в новом доспехе, на поясе новые ножны, лоб перетянут шнурком-амулетом с дорогим красным камнем. Он привёл новых людей.

Новые люди оказались совсем уж разряженными, чванливыми. И огромными – крупные лица, широкие плечи, тяжёлые, вязкие движения. Откуда-то издалека? Будь рядом Гриз, он запомнил бы имена, спросил бы о чём-нибудь важном. Но Гриз остался дома: Килч велел ему следить за мастерской, закончить срочные заказы, а сам ушёл по каким-то делам. Это не давало покоя. Что, если Килч сам пошёл в каньоны? Такое, конечно, случалось когда-то, но теперь мир изменился.

Чай оказался такой ледяной – даже в лоб отдавался холод, такой пряный – запах дразнил, щекотал нос. Но жажда сушила только сильней, вкус шельфа не уходил.

Плеск фонтана переливался и пел, новые люди забрасывали Цирда вопросами, то гудели вполголоса, рассказывая детали плана, то хохотали – рокочуще, густо. Надо было слушать внимательно – что-то про живую руду и самоцветы, что-то про металл, усиливающий волю, – но Анкарат скучал. Очередное дурное дело, совсем не то, о чём Цирд говорил на рычаге, совсем не то, для чего Анкарат согласился им помогать. Снова. Чтобы не злиться, крутил по столу чашку, взбалтывая в стекле красные лепестки, высматривал чужестранку в зале.

Вновь возвращался мыслями к дому.

И вдруг увидел Килча.

Сперва приметил только знакомые знаки по кайме капюшона высокого путника. А потом капюшон упал, и Анкарат понял: это Килч, здесь! Бросил плату в медную чашу, подал знак кому-то в глубине зала.

Анкарат вскочил.

Как же так? Мерещится? Или – откуда? Всё-таки выяснил, где Анкарат пропадает? Ищет?

Ариш схватил за локоть, усадил обратно. Анкарат выругался, новые люди притихли, переглядываясь и хмурясь.

– Жди, – прошипел Ариш. – Да, мы здесь не просто так. Скоро сам всё увидишь.

Встреча закончилась скомканно и невнятно.

Работу они получили, но новые люди, кажется, остались не очень довольны: Анкарат огрызался, не слушал их объяснений, пропускал их вопросы. И плевать! Для чего эта работа? Чтобы Ариш украсил ножны и пояс? Чтобы Кшетани выкупил чей-нибудь дом, нанял слуг? Пестрота чайной, шепчущий плеск воды, сладкие искры ягод кивары – всё потускнело, как в мутной воде. Чай выдохся и потеплел. Даже подземный свет звучал приглушённо. Анкарат думал даже сбежать, отправиться в город, будь что будет, но – мы здесь не просто так, скоро узнаешь – что это значит?

Новые люди ушли, Цирд смотрел в зал исподлобья. Ариш усмехался – стыло, змеисто. Над столом плыл мертвенный дух мерзкой тайны. Анкарат вдруг понял, что знать эту тайну совсем не хочет. Что-то она сломает, изменит.

Но вот мелькнул расшитый знаками плащ – Килч уходил. Цирд одним глотком опрокинул стакан, Ариш бросил:

– Пора.

Не узнать уже не получилось бы.

Да и глупо это – бояться правды.

Сперва не понял, в чём дело.

Вернулись в знакомый портовый район, днём шумный, исполосованный криками и свистом. Над верфями прокатывались заклятья – громовыми раскатами, вспышками сухих гроз. Казалось, там гремит буря, чудно́ и грозно под ясным небом, возле осыпанных солнцем волн. Анкарат никогда не видел магии такой огромной, такой заметной, хотел подойти ближе, рассказать потом Гризу, подразнить, что всё пропустил, как обычно. Но задержаться было нельзя: Ариш и Цирд торопили.

Пришли в знакомую часть района – полузаброшенную, диковатую. Не скрытые темнотой дома и склады казались совсем утлыми, перекосившимися, обиженными на весь свет. Улицы льнули к квартальной стене, к иссушенной земле за стеной – должно быть, это соседство подтачивало их.

– Что такое-то? – не выдержал Анкарат. – Мы просто возвращаемся?

Лучше бы так и было.

Возле одной из смотровых башен Ариш подал знак Стражнику, тот пропустил их, ушёл.

В смотровой каморке было душно и тесно. Кружилась, мерцала пыль. Низкий стол с позабытой фляжкой и цветными камнями бечета, окна в четыре стороны. Из интересного – только линза для наблюдений в окоёме бронзовых дуг, огромная, словно гонг. Ариш подошёл, повращал дуги, настроил. Подозвал Анкарата – смотри.

В линзе колыхались выгнутые тусклые улицы. Как будто на дне мутной серой воды – той же, что затопила всё ещё в чайной.

Куда смотреть?

Спросить не успел.

Килч шёл торопливо, закутавшись в плащ. Линза высвечивала знаки его плаща и все другие знаки – на амулетах и на ладонях, знаки, поднимавшиеся по позвоночнику, и знаки в земле.

Килч шёл к портовому рычагу.

Тот ожил, узнал, магия потекла от земли вверх, вслед. Килч поднялся на площадку, отбросил капюшон. В стекле линзы его лицо отразилось высохшим, измождённым. Яркий свет магии заливал глаза.

Килч пробежал пальцами по опоре, по ряду знаков – может, тех самых, что в первую ночь вычерчивал Гриз.

Знаки вспыхнули, очертания их горели всё ярче, ярче, сомкнулись, огонь выжжет глаза, выжжет всё, отойди, хватит, сказал Цирд; нет, не хватит, линзу заполнил свет, расплавленный, медный – и протянулся нитью, стрелой, врезался в землю, вспорол её.

Анкарат развернул линзу к кварталу. Прорехи в линии чар, которые они с Гризом успели создать, затягивались. Преграда тянулась к небу, слитная, яркая. В голове шумел жар, дробился далёким грохотом порта.

– Я предупреждал. – Голос Цирда за гранью шума казался сдавленным, опустелым. – Ты должен быть осторожен.

Ариш добавил:

– Помни: мы доверили тебе эту правду, потому что ты для нас важен. Мы на твоей стороне. А он… ну, ты видишь. Сможешь молчать?

Говорил и что-то ещё – но все слова потеряли смысл. Кровь гремела в висках, заглушала слова, и мир от ярости горел красным.

После Цирд говорил: не упоминай об этом.

Цирд говорил: кто знает, что случится, если откроется правда о том, чем ты теперь занят?

Говорил: сделай вид, что ничего не видел. Постарайся.

И, конечно же, Цирд был прав.

Прав. Нельзя говорить.

Холл пустовал, из-под двери мастерской брезжил свет.

Лучше сразу пойти к себе, не ужинать, ни с кем не встречаться. Утром сбежать ещё раньше. И понемногу…

Дверь врезалась в стену, зазвенели, застрекотали амулеты и знаки, натянулись магические нити.

Гриз чистил инструменты в углу, махнул приветственно, что-то сказал, но Анкарат не услышал.

Килч стоял над рабочим столом, облепленный мраком, понурый. Его плащ, пыльный и скомканный, лежал на скамейке.

Нельзя говорить.

Ярость выжгла всё до черноты.

– Помогаешь им, – выплюнул Анкарат; слова горчили, как неразбавленный шельф, как уголь. – Они выкинули тебя и маму, а ты помогаешь.

Килч вскинулся, отшатнулся, будто бы Анкарат ударил, но не ударил же, нет, нет.

Гриз что-то уронил, по мастерской просыпался звон.

– Ты что, успокойся, – уговаривал Гриз, – пойдём.

Анкарат оттолкнул его, шагнул ближе к столу:

– Зачем? Зачем так? Колдуешь, чтобы разделить квартал, чтобы забрать его силу! – Солнце в земле полыхнуло, сквозь чары – тёмное, нутряное, Анкарат задохнулся, увидел: линии-чары тянут живую силу, бегут от каньонов, сквозь город и вверх, вверх, к Старшему Дому, сосуды – к сердцу, и все, кто здесь, все вокруг… – Убиваешь землю, помогаешь её убивать и всех, кто живёт здесь, зачем?

Килч застыл, смотрел отрешённо и пусто. Словно сквозь слишком огромную боль. Полоснули стыд и вина, но Анкарат стиснул зубы, отбросил их. Плевать! Земле тоже больно из-за того, что делает Килч, она почти что мертва, как и здешние люди!

– Её изгнали, но она отказалась уйти из города, – произнёс Килч глухо, отрывисто. Смотрел на свои руки, сухие, узловатые пальцы. – Я просил, но она отказалась, сказала: останусь, пусть даже так, пусть даже на мёртвой земле, но на земле Старшего Дома… Это было условие, Анкарат. Для тебя, чтобы…

Для тебя, для тебя, для тебя – грохотало, давило.

Рванулся вперёд, пламя пробило грудь, взметнулось, сжигая нити, отразилось в знаках и амулетах, гремело, не удержать!

Гриз схватил его за руку, дёрнул назад: стой, не надо, ведь пожалеешь, остановись!

И Анкарат остановился.

Успел увидеть взгляд Килча – выгоревший, опрокинутый, словно Килч ждал пламени, жалел, что оно исчезло, что всё продолжится. Килч вдохнул, хотел говорить ещё, но Анкарат не стал слушать.

За порогом упала ночь, медленная, безглазая. Облака сомкнулись тяжёлыми сводами, и квартал казался похороненным, замурованным где-то на брошенных тропах каньонов.

VI

Домой Анкарат не вернулся.

После признания Килча, недоговорённого, мучительного, время лопнуло, как когда-то в пещерах, всё заслонило солнце. Колотилось в висках, рычало и жглось, злое, непримиримое: что же ты, что же ты, должен сражаться, сражаться. Мимо мчался безлюдный ночной квартал, ослепший, глухой ко всему, отсечённый от остального мира, квартал людей, чью жизнь вырвали из настоящей жизни, людей, притворявшихся, что это всё ещё жизнь. Анкарат бежал мимо домов и мастерских, хрустел под ногами щебень, клубами взбухала пыль, вслед летел голос Гриза, сухой кашель, эхо каньонов – Анкарата ему не догнать, надо остановиться, но всё заглушило солнце.

Остановился он на краю ничейной земли, возле зубастых скал. Багряный свет поднимался к небу, окрашивал их клыки кровью. Каньоны дышали медленно и тяжело, и солнце там было уже не солнце – воспалённая боль, лихорадка.

Гриз нагнал его – кашель сипел в дыхании, лицо пошло красными пятнами. Ничего не сказал, просто двинулся следом знакомой тенью. Злость не стихала, хотелось прогнать Гриза, заорать, чтобы каньоны умножили эхо, чтобы земля задрожала, квартал проснулся – пусть бы хоть провалился туда, вниз, к кипящему жару, но очнувшийся, настоящий. Этот образ, притягательный и ужасный, отрезвил Анкарата. Мир сдвинулся ближе к привычному – спокойный, незыблемый. Злость не кипела больше, только тянулась тупым унынием. Прислушавшись, Анкарат понял: у этой тяги есть направление, она звала и терялась где-то в каньонах.

– Его знаки слишком сильны. – Голос Гриза прозвучал тихо, как-то беспомощно. – Но, может быть… может быть, Атши сумеет помочь.

Атши смеялась – сырым, хриплым смехом.

Смех царапал стены пещеры, ему вторили охранительные знаки, стучали костяные амулеты. Жилище Атши стало светлее и чище, и теперь Анкарат видел: да, Гриз не ошибся, их судьбы похожи – дом, пронизанный магией, женщина в её центре.

– Мы хотели спросить, – повторил Гриз терпеливо, – может быть, где-нибудь здесь, в каньонах, есть… узел, что-то такое. Я помню, ты говорила…

– Так зачем тебе Атши? Пусть твой огонёк и поищет, – прохрипела Атши сквозь смех и кашель, выламывая слова. – Вон какой яркий! Побежал за ним, а толку-то нет, правда? Огонёк под колдовским колпаком, ничего не может, пока…

Смех оборвался, словно лезвием подсечённый.

Сперва Анкарат понял: Гриз вцепился в его рукав, удерживает от чего-то.

Потом понял: перед ним горит меч, сердце земли отражается в обнажённом клинке. Стало стыдно: зачем пугать? Сразу же было ясно – она больная. Гриз просто отчаялся, не стоило и пытаться.

– Заткнись, – огрызнулся неловко, хотел спрятать оружие, но вдруг увидел: Атши смотрит без страха, нет, она глядит зачарованно, потрясённо.

– Откуда?.. – Атши потянулась к клинку, но не решилась коснуться. Уронила руку бессильно. И произнесла – совсем другим, приглушённым голосом: – Хорошо. Атши покажет. Поможет.

Спускались долго. К такой глубине Анкарат не приближался прежде. Лестницы рушились вниз всё круче, мосты раскачивались опаснее, каменные тропы жались всё ближе к стенам. Путь Атши клонился от знакомых путей, от жилищ, мастерских и рынков. В голове гудело подземным жаром, мир заливал раскалённый свет глубины.

– Огонёк-огонёк, – бормотание Атши пробивалось сквозь гул обрывками, – знаешь про древнее время, про древние жертвы, нет, не знаешь, не слышал. У нас говорили: эта кровь может очистить город, смыть всё прежнее, всё изменить. Не огонь ваша сила и не любовь земли, нет, нет, не только, не главное, главное – сила изменений, но боитесь её, потому так стремитесь сковать, найти русло, но нет смысла, она всё равно победит. Хочешь, чтоб мир проснулся, – отдай себя силе, она услышит и подчинится, станет твоей волей.

Подъёмник на ржавых цепях прогрохотал вниз, погружая в густой алый свет.

Впереди острым клином протянулся утёс. Он резал алый поток, густую, тягучую кровь земли в золотых всполохах. Здесь текла чистая магия, манящая и огромная. Шагни, приди, будем вместе всегда, сделаем всё, чего пожелаешь, – звала, обещала. Шагни, стань солнцем.

– Видишь? – Атши подкралась ближе, склонила голову набок, её птичьи глаза ожили, загорелись бушующим вокруг светом. – Так просто. Всё сразу исполнится, давай, шагни.

Сердце пробила тоска – сильнее, мучительней той, что накрывала его в Верхнем городе. Не тоска по магии, голосу солнца, силе. Но тоска по настоящему дому, пониманию, предназначению. Всё было здесь, в глубине земли, прямо здесь, прямо здесь, только шаг…

Ну уж нет.

– Привела сюда, чтобы пошутить? Только время потеряли. Пойдём, Гриз.

Атши вздохнула:

– Не такой уж и глупый. Правильно, правильно – другая судьба, далеко-далеко, вижу. Что же, пусть так. Ты ведь хочешь, чтобы сила услышала? Пошла за тобой, исполнила волю? Смыла чары… или, может, обрушила камень? Оборвала мёртвый путь.

Гриз, до сих пор неподвижный, как чёрная тень, дёрнулся, выдохнул что-то. Атши не заметила, продолжала:

– Выбери время, сделай ей подношение – всё исполнится!

Лицо Атши в горячем, медленном свете менялось – словно маска из бронзы с провалами тьмы в зрачках переплавлялась, становилась иным.

– И правда, – глухо сказал Гриз, – зря мы пришли.

По городу двигались в тишине.

У Анкарата перед глазами пульсировал, бился свет силы, тянул обратно, как встречный поток. Не знал, услышит ли, если Гриз заговорит.

Услышал.

– Это была она. – Лицо и голос Гриза стянула мертвенная отрешённость. – Тот обвал, когда родители погибли. Больше к ней не приду.

Беспомощно и тоскливо.

– Ты не знаешь, – возразил Анкарат, – у неё в голове всё перемешалось. Если бросишь её, будешь жалеть.

– Знаю, – повторил Гриз упрямо, – это она. Обрушила камень… оборвала мёртвый путь…

И смолк бессильно.

Через полсотни шагов в молчании условились: Гриз вернётся домой, узнает, что там и как, потом можно будет решить, что делать дальше.

– Возвращайся и ты, – просил Гриз. – Если исчезнешь, только всех разволнуешь.

Но Анкарат отказался.

Кшетани не стал ни о чём расспрашивать. Кивнул на скамью в углу, бросил стёганое покрывало – оставайся. Зевая, предупредил, что в ближайшие дни пора начинать подготовку к новой работе.

– Наши переходы затянуло чарами, – предупредил Анкарат, – дольше получится.

Кшетани пожал плечами:

– Тем более нужно спешить. Заодно отвлечёшься, да? Больше нечем заняться в вашем квартале. Как здесь жить, не понимаю… – Сонно ворча, он скрылся за высокой стеной контрабандных ящиков в своём углу убежища.

Цирд, явившийся утром, сразу всё понял, взбесился. О чём думал, ведь предупреждали, из-за тебя перекрыты пути, а теперь что будет? Анкарат не отвечал, мрачно жевал пересоленную лепёшку с незнакомой сухой травой – из последнего груза. Квартал за узким окном казался поникшим и выцветшим. Теперь Анкарат видел, как мутится, туманится воздух над линией чар. Это злило сильнее ругани Цирда.

Наконец Кшетани вмешался, оборвал злой усмешкой:

– Да чего ты ждал? Человек, который его воспитал, кормит магией эту клетку. И ты думал, Анкарат будет молчать?

– Вот потеряем дело, – огрызнулся Цирд, – посмотрим, что тогда скажешь.

Заговорил про новых людей, перебирал имена и просьбы, про проблемы с поставками, дополнительный отряд Стражи, над которым у Ариша не было власти. Кшетани лениво отшучивался, Анкарат перестал их слушать. В чём-то Цирд был, конечно, прав. Для пользы дела стоило промолчать.

Если бы дело хоть что-то для него значило, так бы и поступил.

Когда солнце выглянуло из-за квартальных крыш, в убежище пришла Ским – в платье жёлтом, как цвет кивары, с корзиной фруктов. После того как они стали работать с Кшетани, Ским удалось всё-таки оживить свой сад – новые семена не боялись жары и сухого воздуха, новые смеси помогли напитать силой каменистую землю в кадках. Ским рассказывала, как красиво теперь в их прежнем убежище, звала посмотреть, но Анкарат всё не успевал. Увидев её сейчас, серьёзную и встревоженную, решил: нужно прийти обязательно.

Китем и Шид пришли незадолго до полудня, а Имра – сразу после. Братья, как всегда, весело препирались, Имра шутил. Новое дело будоражило их, ведь новое дело – это новые вещи, и деньги, и специи, и редкие кожи для отца братьев, а главное – амулеты, оружие, всё то, с чем можно не опасаться Стражи. Цирд повторял: всё, что даёт вам преимущество, лишнюю силу – прячьте, но как было прятать? С контрабандой в квартале оседали обрывки настоящей жизни. И хоть Анкарат видел: это только песок, пустая руда, а настоящая жизнь – совсем другое, осудить друзей он не мог.

Смотрел, как они болтают, перебирают вещи из ящиков, как Ским приглаживает отросшие волосы бронзовым гребнем, как братья спорят за наручи с волшебной оплёткой, а Имра морщится и смеётся, попробовав дорогое вино на травах. Нужно им рассказать. Или нет?..

Усталость, какая-то опустелость тянулись под рёбрами с того момента, как он покинул каньоны.

Правда точила и тяготила его. Правда – и тоска по настоящему дому, голодная, неизъяснимая.

Полоборота назад, когда Анкарат сказал друзьям о магической клетке, они удивились, но ужаса не испытали. Верхний город, всё, что лежало за пределами кварталов, – всё это было для них чем-то вроде сказок. Прекрасное, но нужное ли? А нужное – здесь, в запечатанных ящиках, в добыче, которой Кшетани щедро делился. Они были так счастливы.

Анкарат промолчал.

Гриз появился вечером, по-прежнему серый, поникший.

Дома всё было спокойно. Килч ушёл до рассвета, а вернувшись, ни о чём не спросил. Мама на Гриза внимания не обращала. На весь день заперлась в своей комнате, не пила и не ела, после ушла в сад на крыше – Килч звал её, но она не спустилась, а когда пошёл наверх, прогнала. Когда Гриз уходил, Килч сидел на верхней ступени возле незатворённого проёма к небу, теребил в пальцах золотистую нить, смотрел в пустоту. Полоснула сердце тоска. Анкарат вдруг представил – и Килча, его опустошённый, измученный взгляд; и заросли сада на крыше, и мамин сумрачный силуэт, обращённый к Вершине города, хрупкий, растворённый в далёком её сиянии. Казалось, ветер каньонов, полный горячим песком, горьким привкусом шельфа, вот-вот этот силуэт сотрёт.

Сколько она сможет ждать?

– С новым делом нужно справиться быстро, – сказал Анкарат Кшетани. Тот довольно кивнул, крутанул перстень на пальце.

Но дело Анкарата не волновало.

Он думал про опрокинутый взгляд Килча. Про маму и жгучую пустоту зрачков Атши. Про клинок колдуньи.

И про силу, что горела в глубине каньонов.

Заклинание Килча оказалось прочнее прежних, истёршихся чар. Жалило, стискивало виски. Воздух вблизи оплывал, стена казалась валом рыхлой рыжей земли, полосой цветного тумана, видением. «Уходи», – шёпот знаков спутывал мысли.

Анкарат прижимал ладонь к тёплой глине стены. Сквозь морок прикосновение казалось далёким и онемевшим. Звал солнце, но чары сопротивлялись, обжигали сильней. Прежде чем Гризу удавалось коснуться их, тени вытягивались, воздух стыл. Вместе с воздухом остывали знаки и, казалось, кровь Анкарата – тоже. Гриз до темноты разбирал элементы, вытравливал амулетами, рассеивал символами Атши. А на следующий день всё повторялось снова.

Колдовство земли, жар заклинаний, голос солнца всегда казались Анкарату огромной, чарующей тайной. Но теперь это стала работа, утомительная, размеренная, как наполнение бочек или ремонт крыши.

На создание двух переходов – в приморскую и северную доли квартала – ушло много дней. Стенные ходы открывались теперь с тяжёлым скрипом, внутри стоял душный чад.

Но они справились.

На севере им были рады, а вот Курд разозлился, снова полез драться – где были так долго! Но, услышав о деле, остыл и смягчился. Всем это дело нравилось, дерзкое, почти безрассудное: перехватить поставку груза в тоннелях, товары для Старшего Дома из глубины каньонов. Ариш договорился со Стражей: те оставят груз в одной из пещер и уйдут, позже получат свою долю. А для Старшего Дома сошлются на обвал, который подстроит Анкарат и другие ребята. Воля каньонов – воля земли, проверять, разбирать камни никто не станет.

И всё равно это было опасно. Почти нападение на людей Старшего Дома, пусть и условное, ненастоящее. А вот грабёж – уже настоящий, наглый. Впервые Кшетани вовлёк в свою затею столько людей: для того чтобы следить за остальной Стражей, переходами и ремесленниками, незаметно вынести часть добычи, часть – спрятать в пещерных тайниках. Всё обсудили уже столько раз, что задача стала казаться почти что скучной.

Ночью Анкарат выбирался на пустую крышу убежища. Отсюда свет Верхнего города казался тусклыми отблесками в облаках. Запрокидывал голову, щурился. Пытался представить того, из-за кого мама здесь оказалась, того, из-за кого Килч питал силой клетку, в которой сам же был заперт, того, кого Анкарат гнал прочь из мыслей, не слушал, когда мама о нём говорила, не смотрел, как плохой и хороший свет в её глазах сталкиваются, вскипают слезами, гневом, любовью.

Правитель. Воплощение воли земли и солнца, сути города.

Тот, в чьей власти решать судьбы людей, делать землю живой или мёртвой. Проклинать, отвергать – и всё равно забирать то, над чем трудятся здешние люди, а ещё – даже крупицы солнечной силы, суть жизни.

Что должно произойти, чтобы он увидел, признал квартал?

Если случится так, как хочет Кшетани, ничего не изменится.

Если послушать Атши, изменится всё – к лучшему ли?

Если.

По сводам тоннелей сочился багряный свет – словно жилы породы подступили ближе. Смутный гул тянулся мимо подземным ветром. Зов ли земли или просто шум десятков дыханий, шагов, перебранок, чад факелов и фонарей, разлитый в воздухе?

Анкарат прислонился к стене, зажмурился. Шум слился в поток, рванулся – вниз, вниз, в глубину, к золотому течению силы.

Анкарат встряхнулся, сквозь зубы выдохнул. Не отвлекаться.

Ожидание тяготило, смолистое, вязкое.

– Скучно, – протянул Имра. Он сидел на камне с другой стороны прохода, теребил обвязку нового кожаного доспеха. Порылся в сумке, бросил Анкарату яблоко, в здешнем свете – словно налитое кровью, – столько говорили про это дело, а что на деле? Ха! Просто следим, как народ ящики носит. Правильно Гриз дома остался.

Анкарат не ответил, зло вгрызся в яблоко. По языку потянулся долгий и кислый вкус. «Нет, больше туда не пойду, – так сказал Гриз, – если увижу её, не знаю, что сделаю». Как так вышло? Гриз столько болтал о великой судьбе, но в моменты её поворотов неизменно оказывался где-то ещё.

Мимо прошли Китем и Шид. Болтали, толкали друг друга плечом, со смехом кренились под весом тяжёлых ящиков. Прошёл Цирд – сосредоточенный взгляд, ладонь на мече. Анкарат махнул им рукой, зевнул, отшвырнул огрызок. Нужно дождаться, пока всё закончат в пещере, пропустить Стражу, потом помочь Кшетани и Курду обрушить тоннель. Это была единственная опасная часть плана: сколько ни говорил Кшетани, что всё просчитал, камень мог повести себя как угодно.

Братья прошли обратно. Имра потянулся, поднялся с места:

– Пойду подсоблю, ноги уже затекли.

Договаривались иначе, но Анкарат махнул рукой – валяй.

Багрянец над головой перекатывался предвестьем тяжёлой сухой грозы. Удушливым облаком песчаной бури.

– Анкарат!..

Засмотрелся, сперва не понял, кто зовёт его.

Это был Гриз. Примчался откуда-то из бокового перехода, опасного, узкого, задыхался, слова рвались:

– Стража… Килч… или… скорей!

Анкарат крикнул:

– Предупреди, уходите! – и рванулся вперёд, сквозь гул камня, сквозь алый свет.

Ещё издали увидел: вот Цирд сражается у входа в тоннель, звенит оружие и доспехи, успеть, успеть!

Не успел.

Цирд рухнул, тяжело, без крика, и гул затопил всё, жилы огня проступили ближе.

Анкарат швырнул им навстречу солнце.

Выхватил меч – и провалился в битву.

Битва была упоением.

Битва смыла и заслонила смерть Цирда, сомнения, боль.

Только сражаться, сражаться, пока хватит сил!

Кровь горела, и этот огонь рвался с ладоней, клинок полыхал, и бездонная пропасть каньонов колыхалась, гремела. Чьи-то удары жалили – и стлевали, развеивались в дым. Кто-то кричал на него, рычал – но Анкарат не видел людей, он захлёбывался сражением, сражение алой рекой потянуло прочь от перехода, дальше, глубже. Очнулся возле подъёмника на ржавых цепях, мир пульсировал, боль перекатывалась, вспыхивала, пьянила.

– Стой! – крикнул ему воин Старшего Дома – силуэт на узкой тропе, бронзовый и размытый. – Мы пришли говорить с тобой! Остановись!

Анкарат дёрнул рычаг подъёмника и с ним рухнул вниз, к сияющей силе.

Она кипела, взрывалась золотом искр, шумела и так же звала: всё для тебя здесь, приди ко мне, жду, шагни. Клекотали, бились о стены выкрики наверху. Приближались.

Анкарат посмотрел вниз, в горящую глубину, как в солнце, самую его суть. Мир отдалился. Здесь, на краю утёса, было спокойно. Только шум силы, только стук сердца и грохот крови, ещё от сражения не остывшей.

«Пусть так», – услышал вдруг Анкарат.

Веришь?

Обагрённый клинок сиял.

Пусть так.

Верю.

Анкарат полоснул по ладони – глубоко, яростно. С кровью хлынул с ладони огонь, тот, что всегда приходилось глушить и прятать, теперь полыхал ярко, свободно, и эта свобода была – счастье. Огонь, кровь и воля слились с открытой жилой земли.

Мир задрожал, взрычал утробно и страшно – и стал солнцем.

Очнулся под небом квартала – неузнаваемым, опалённым. Солнце взрезало землю, выпило чары и разметало их, старое, новое колдовство – всё горело. Сквозь огонь прорвался голос Ским. Заплаканная, она колотила по груди, по плечам, и Анкарат вдруг понял, что видит, что за пламя кусает небо: то был её сад, шторм пламени над её домом. Но земля, земля дышала свободно, жила, Анкарат хотел объяснить, но ясность – или беспамятство? – таяла.

Что там, дома?

– Всё будет хорошо, – сказал он Ским, не позволяя себе сомневаться, сорвался с места, помчался сквозь золотой строй домов – новых, неузнаваемых, – сквозь живой, ликующий голос земли.

Мама ждала на пороге.

Нет, за порогом! Она ступила на землю квартала, ожившую, обновлённую.

В руках – чаша огня, другая валялась поодаль. Потом, много позже, Анкарат узнал: священный огонь Старшего Дома пролился навстречу силе каньонов, оживил землю, так всё и случилось.

Свет маминых глаз был чудесный, счастливый. Она поманила его, удерживая чашу одной рукой, обхватила за плечи, когда Анкарат подбежал, обнял. Я дома – ликование, счастье, покой взметнулись и затопили душу. Сюда я стремился. Всё хорошо.

Мама заговорила – отчаянно, лихорадочно, радостно:

– Смотри, смотри, я сохранила его для тебя! Я говорила, другая, особенная судьба, ты увидишь! Ты видишь?

И тут Анкарат понял: она говорит не с ним. Не ему счастлива, свет её глаз – не для него.

Отстранился.

Увидел.

Всадник на бронзовой лошади в пылающем, золотом доспехе остановился.

Взмахнул рукой – и забрал огонь. Мир погас, сделался почти прежним. Жил только огонь в ритуальной чаше, в земле и в глазах мамы – неутихающий, яростный свет.

– Да, Рамилат, – сказал всадник голосом солнца, – я вижу. Ты оказалась права.

Кивнул Анкарату, подозвал тяжёлым, медленным жестом. Анкарат не знал, отвечать ли, но мама толкнула вперёд, Анкарат шагнул ближе и увидел его лицо.

Самоцвет-сердце

I

На такой высоте небо казалось ближе подземного солнца. Стоило выйти из холодной каменной тесноты – свет ударил в глаза, голова закружилась. Но Анкарат решил: не сбавлять шаг, голову не опускать, не упускать ничего. Выбеленная земля, люди столпились у самого её края, у самого неба – так высоко, что города даже не слышно, ни шума улиц, ни движения огненных жил. Место молчания и правосудия.

Тень Правителя, длинная и неподвижная, тянулась навстречу. Тень воплощения воли земли, её сердца. Сам он стоял, опершись на меч – широкий, в половину роста – ритуальный или для битв? По лезвию скользили блики, отражения толпы и неба, если подойти совсем близко – увидишь и своё отражение.

Меч Анкарата забрали. Он скучал, запястья тянула тоска. Сейчас сильнее, чем раньше, хотелось сжать рукоять, перебросить из ладони в ладонь. Без оружия руки мёрзли даже здесь, на открытом солнце – не только из-за стальных оков.

За спиной конвойный толкнул Имру, тот зашипел, выдохнул злую боль. Обернуться, вступиться – это было нельзя, но и по-другому было нельзя – что делать? Скрестить запястья, ударить цепью?..

И тут впереди полыхнуло алым.

Анкарат увидел маму в толпе.

После стольких дней в одиночестве и полутьме, здесь, под незнакомым, высоким, бесстрастным небом, мама казалась сном. Её платье горело, как открытая рана, украшения искрились отбликами пламенеющих жил, а глаза сияли светом, которого Анкарат прежде не знал. Она стояла в первом ряду толпы, но Анкарата не видела, не замечала, смотрела только на Правителя, вышёптывала вслед за ним каждое слово.

– Сегодня мы собрались выслушать вас, – воля Правителя поднималась из белой земли, давила весом огненных скал, надвигалась со смолистой его тенью, – вас, преступивших законы Старшего Дома и нашего города. Законы земли, где вам позволено было жить.

Позволено!

Анкарат задохнулся яростью, рванулся вперёд. Конвойный преградил ему путь копьём, дёрнул цепь – но Анкарат не отступил, смотрел на Правителя зло и прямо. Грубые, рубленые черты, словно из рытвистой медной породы, глаза сидят так глубоко под тяжёлыми бровями, что ни жизни, ни блеска не различить. Как и в день пожара, он оставался невозмутим.

– Хочешь ответить? Тогда говори.

Его голос ударил набатом, толкнул назад, в темноту, в холод памяти.

Анкарат не запомнил, что случилось после того, как он увидел Правителя в первый раз. Нет, запомнил: кровь погасла и мир исчез, а потом выступил из пустоты сырым мраком темницы в Скале Правосудия. Тесная, перекошенная каморка, горло сдавило железо – ошейник и цепь, прикрученная к стене. Здешний камень ничем не походил на прокалённый камень каньонов, он пожирал тепло. Ни звучания жил Города Старшего Дома, ни голоса подземного солнца – ничего не слышно, не видно, только узкая полоса неба в длинном окне под потолком, да и та какая-то бледная, рассечённая кривоватой решёткой.

Всё было погасшее, мёртвое, только кровь Анкарата горела. Огонь, однажды освобождённый, обжигал запястья, рвался с ладоней, бился в висках лихорадкой, не позволял напиться дурной мутной водой, которую принёс охранник. Анкарат бредил мыслями о побеге, хотел подгадать миг, чтоб убить его, а стены – разрушить. Разрушил же он завал в каньонах, сумел выбраться и теперь сумеет, подземное солнце услышит его и здесь!

Но к концу первого дня появился Килч – серый, осунувшийся, глаза выцвели, на щеке ссадина от удара. Не делай глупостей, сказал Килч, не делай всё хуже, чем есть. Здесь твои друзья, если не попытаешься вести себя разумно, их точно убьют. Знаю, сказал Килч, тебе это сложно, но хоть попытайся.

Его осторожный тон, словно Килч вымерял рудное крошево для опасной смеси, словно говорил с диким животным, взбесил Анкарата. Как он смеет! Из-за Килча всё это случилось, Килч удерживал клетку для жителей квартала, мучил землю и людей, что жили на этой земле, и врал, врал обо всём! Мог и сейчас врать, с него сталось бы!

– Уходи отсюда! – огрызнулся Анкарат, а еду, которую принёс Килч, растоптал.

Но когда вновь появился охранник (нервный и тощий тип с обгрызенными ногтями, с таким справиться – плёвое дело), Анкарат удержал огонь, не стал драться, спросил о друзьях.

– Вся ваша шайка здесь, – отозвался тот неохотно, взглядом уткнувшись в угол, – так что давай не дури.

Значит, в этот раз Килч не соврал.

Он и сейчас был здесь, стоял за маминым плечом, смотрел напряжённо, устало. За время, что Анкарат провёл в заключении, Килч приходил снова и снова, успел повторить много раз: когда придёт время, веди себя смирно, признай вину, не повышай голос, будем надеяться, всё обойдётся.

Анкарат вскинулся, посмотрел Правителю прямо в глаза:

– Законов земли мы не нарушали. Земля страдала от заклинаний, я говорил с ней, она ответила мне! Воля земли священна.

Толпа зашелестела. Анкарат краем глаза увидел: теперь мама смотрит, она хмурится. Но больше он не ждал её взгляда.

Ждал ответа Правителя.

Правитель медлил, молчал. Лицо оставалось недвижным, только меч потемнел да брови сошлись тяжелей и мрачнее, воля давила – но Анкарат не опускал головы, не отводил глаз. И увидел, даже сквозь солнце: в чёрных волосах – серые нити, лицо посечено временем. Что-то дрогнуло, сдвинулся свет, и на миг показалось: Правитель – лишь человек.

– Хорошо. Пусть земля изменится, если хочет меняться.

Всё стихло, кровь грохотала в висках, в горле, громче завывания ветра, громче воли Правителя. Анкарат победил, победил, оказался прав! Радость затмила всё, о чём дальше шла речь.

Правитель сказал: те, кто хочет вернуться к этой земле, жить прежней жизнью, пусть возвращаются. Для них не будет последствий.

Но разве кто-то захочет такого, Анкарат ведь был прав, он победил, Правитель признал это!

А потому один за другим заговорили его друзья. Перед тем как отступить в тень кривого клыка-башни, из которой их привели, каждый называл своё имя и выбранное решение.

Я – Имра, моя семья стала частью земли каньонов три поколения назад. Мы благодарны Старшему Дому за милость. Там и останемся.

Я – Китем, а это Шид, мой младший брат, наша семья едина с землёй каньонов, мы благодарны Старшему Дому за милость.

Я – Курд…

Мир похолодел, небо похолодело. Как они смеют, предатели!

Мама поморщилась, словно нашла в саду мёртвое насекомое. Яркие губы сложились знакомым шипящим словом – «ничтожества».

Килч смотрел из толпы сочувственно и печально, хотелось его обругать, но в этом не было толку.

– А ты что скажешь?..

Анкарат стиснул зубы. Злость душила его, жгла жилы.

– Я уже ответил. Земля каньонов прежней жизни не хочет, и я не хочу. Всё равно, что случится дальше, – как прежде уже не будет.

– Всё равно, говоришь?..

– Да.

По лезвию меча побежали блики – багряные и золотые.

– Прошу простить! – воздух вспорол голос Гриза – отчаянный, слишком громкий. Сам Гриз вдруг оказался рядом, согнулся в поклоне. Его била дрожь, зубы стучали, слова дробились. – Я н-не успел ответить! М-меня зовут Гриз, своей семьи… я не знаю. Если вопрос… вернуться к земле каньонов или остаться, я хотел бы остаться, если будет позволено, если смогу быть полезен.

– Кто это, Килчет?

Килч кашлянул:

– Мой ученик.

– Что же. Вряд ли ты сможешь учить его дальше.

Меч сильнее вонзился в землю.

Правитель назвал свою волю.

Все, кто желает вернуться к прежним своим занятиям, продолжать семейное дело, могут отправиться в землю каньонов – без последствий, как и было обещано. За сохранность товаров каньонных троп отвечает Стража, с неё будет спрошено. За течение силы в этой земле отвечал Килчет. Со своей задачей не справился. Ему предстоит вернуться. Исправить произошедшее. Направить силу по новым потокам, понять новую волю земли – если она действительно изменилась. Если нет, если пожар – только подземный шторм, прорыв силы каньонов сквозь разрушенные преграды, Килчет их восстановит. Сделает землю прежней. Безопасной для тех, кто живёт там выбранной судьбой.

Анкарат стиснул зубы, почти зарычал. Выбранной судьбой! Судьбой отверженных, судьбой без судьбы! И что значит – сделает землю прежней? Снова погасит, убьёт?

Правитель перехватил его взгляд, ровно и мерно катился его голос, вбирал голос ветра, камня и солнца, шум мира.

Земля и люди всегда подходят друг другу. Они сделали выбор.

Мальчик из древнего народа, который хотел быть полезным… пусть остаётся в городе, если найдёт себе место.

– А ты…

Правитель покачал меч за рукоять, по белой земле побежали трещины. Анкарат попытался на глаз измерить длину меча – хватит, чтобы казнить одним длинным ударом, или Правителю всё же придётся шагнуть ближе? Смерть была рядом, щекотал ноздри холодный металлический запах.

– У тебя есть сила. Казнить тебя было бы расточительно. Но кровь у тебя дурная, ты глуп и дерзок. Для чего нашему городу такой человек? – Правитель обвёл взглядом толпу. – Пусть люди решают. Если кто-то хочет тебя, пусть забирает. Если нет – останешься здесь, в Скале Правосудия.

Мама смотрела в чистое небо.

Килч попытался заговорить, но Правитель остановил его жестом.

Ветер взвывал где-то в выщербленных каморках Скалы за спиной. Трепал волосы, холодил железо на шее и на руках. Анкарат стиснул кулаки. Нет, этого не случится! Он не останется здесь, он будет драться, пусть убивают!

Кто-то ещё подал голос, толпа расступилась.

Вперёд вышел Ариш – доспех сверкал ярче прежнего, пояс в новой оплётке, ножны мерцали тёмными самоцветами из каких-то далёких глубин. Ариш почтительно поклонился, но взгляд его оставался змеистым и лживым.

– Как и прежде, как и всегда в нашей земле, всё, что ты сказал, правда. За случившееся в каньонах отвечает Стража. Позволь искупить вину. Я заберу его в свой гарнизон. Обещаю, сумею его исправить.

– Что ж. Попытайся, – ответил Правитель.

Анкарат разозлился на Ариша, хотел спорить, но вспомнил свой меч и решил: теперь его отдадут, а значит, всё сложилось не так уж плохо.

II

Гарнизон распластался на краю нижней Ступени города. Казармы тянулись вокруг тренировочного двора, смыкались узловатыми суставами. Над каждым высилась смотровая башня, хищно поблёскивала магическая линза. Здесь пахло морем, здесь слышалось море – но даже сейчас, наверху, на учебной вахте, в смотровой клети Анкарат видел вокруг лишь пыльные спины домов да исполинские портовые постройки. За ними изредка брезжил серебряный свет волн – прозрачный, словно мираж.

Если смотреть сквозь линзу, город вмиг надвигался – путаной сетью пульсирующих магических сосудов, у окраин прерывистых, тонких. Под нею сияло подземное солнце, поило сосуды силой. Сквозь стекло его не различить, но, как и прежде, Анкарат слышал голос, ясный, уверенный, близкий. Город Старшего Дома бьётся огромным сердцем, сутью земли. В эти мгновения, когда отступали другие голоса и лишние мысли, казалось: здесь, в караульной башне, и есть та вершина, которой он так желал, здесь та свобода, которой не было прежде, здесь его солнце звучит в полную силу, здесь его меч – что ещё нужно?

Меч к Анкарату вернулся почти сразу после суда, когда все разошлись. Тощий охранник держал его как-то неловко, отдал поспешно, словно сталь обжигала, и сразу исчез в тёмном провале башни-скалы.

Когда рукоять легла в руку, Анкарату почудилось: после промозглой ночи он приблизил ладонь к огню, по онемевшим пальцам побежало тепло. Сила меча стала теперь отчётливей, ярче и горячей, дни в темнице смазались, отступили.

Ариш стоял рядом, улыбался своей змеистой улыбкой.

– Не так и плохо всё кончилось.

Говорил таким скользким тоном – хотелось его обругать.

Ты мне должен – вот какой это был тон. Нас марает общая ложь, а ещё ты мне должен.

Анкарат огрызнулся:

– Цирд бы так не сказал.

Глаза Ариша похолодели, улыбка дёрнулась, но не разгладилась, отчего лицо стало выстоявшимся, неживым.

– Цирд знал, что занят опасным делом. Ему не повезло. А вот ты удачлив. Но удачу легко потерять, если тратить бездумно. Не забывай об этом.

Ветер взвывал над опустевшей белёсой скалой – люди ушли, и Правитель, и его город как будто исчезли. Меч согревал руки, в клинке эхом длился стук крови – что, если сразиться с Аришем, сбежать?..

Нет, всё, что случилось здесь, всё, что сказал Правитель, – приговор. Если нарушить его, что будет с кварталом, с мамой, с Гризом? Кто-то так же скажет про них – «не повезло»?

– Надеюсь, – сказал Ариш, – не пожалею, что за тебя вступился.

Анкарат не ответил, но и спорить не стал.

С тех пор прошла целая дюжина, и даже здесь, в маленьком гарнизоне, сияние Верхнего города и сила Старшего Дома затмевали всю прошлую жизнь, словно её и не было, словно судьба началась приговором Правителя. Учёба в гарнизоне, настоящее оружие, честное, благородное дело – если забыть про Ариша и про всё другое забыть, можно заставить себя поверить: всё сбылось, вот она, другая судьба.

Но Анкарат не хотел забывать. Эту судьбу выбрал не он, не к этому он стремился.

Улицы тонули в предвечернем свете, как в янтаре, запах моря стал горячей и гуще.

Анкарат развернул линзу к прежнему дому – и не нашёл его.

Караул закончился с наступлением ночи. Весь мир примяла пыльная тьма, лишь редкие окна брезжили вдалеке да Вершина сияла – как и прежде, недостижимая, ослепительная. Анкарат отступил от линзы, зажёг на башне огонь. Запах и шум далёкого моря стали вдруг отчётливы и близки. На миг представилось: башня – вовсе не башня, а лодка, дрейфует над тёмной водой, вокруг дремлет неведомая глубина. Захотелось остаться, продлить этот миг, угадать, куда тянет течение, – но старший караульный вернулся на свой пост, напомнил про ужин, и башня снова сделалась просто каморкой из глины. Под рёбрами заскрёбся голод.

В общем зале чадило, гремело, над длинными столами вился запах жжёной травы, масла, мяса и пива. Анкарату нравился этот шум, нравились ребята, среди которых он оказался. Пусть все они были старше, учились дольше, понять их оказалось проще, чем Кшетани, Ариша или даже друзей из квартала, и уж точно проще, чем Килча. Как и Анкарат, они любили подраться, мечтали о битвах, но дело было даже не в этом.

Они ничего не пытались и не умели скрыть.

– Эй, бандит, иди-ка сюда! – крикнул Шейза, высокий парень с щербинкой между передними зубами, плечистый и шумный. Отец его работал в порту, и сам Шейза жутко гордился, что сменил рыбацкий гарпун на боевое копьё, попал в гарнизон, пусть тот и был у самых окраин.

Анкарат постучал пальцами по рукояти меча, решая, послушаться ли. Анкарату не очень-то нравилось, что Шейза называет его бандитом, но, по правде сказать, эта кличка была справедливой.

– Чего надо?

– Да вот, смотри, к тебе приятель явился. – Шейза придвинул ближе масляную лампу.

Рядом с ним сидел Гриз. Взъерошенный, бледный, как когда-то в пещерах каньонов. Здесь, в этом чаду и шуме, особенно неприметный. Заострённое его лицо, пронзительный птичий взгляд в рыжем весёлом свете казались почти незнакомыми.

Анкарат сгрёб с общего стола какую-то снедь, пару кружек с пивом и подошёл, упал на свободное место напротив.

– Случилось чего? – спросил он Гриза, подтолкнул кружку к нему. Со дня суда они виделись впервые: Анкарат не мог покинуть гарнизон, пока не заслужил медальон Стражи, а чужие люди не могли приходить сюда. Должно быть, Гриз сумел пробраться в общий зал во время смены караула.

– Я… – Гриз потянулся к кружке, но Шейза выбросил перед ним широкую ладонь:

– Э, погоди-ка. Мы позволили твоему другу остаться, теперь ответь-ка на наши вопросы, бандит. – Обвёл жестом своих приятелей, те закивали. – Правда ли, что весь обломок земли за окраиной выгорел? И как так случилось?

Гриз вскинулся – и сразу спрятал глаза, ссутулился, весь провалился в тень.

Здесь не знают, что Гриз из каньонов! И хорошо, пусть и дальше не знают, пусть про него забудут.

Пиво вдруг загорчило, как шельф, в висках застучало. Анкарат огрызнулся:

– Сам как думаешь?

– Думаю, жила вышла из-под земли. – Шейза оскалился. – Думаю, да, всё сгорело – иначе чего тебя не вернули обратно? С той земли никто не возвращается и не приходит, это закон.

– Чушь, – выплюнул Анкарат. – Ничего там не сгорело. А я… захотел уйти и ушёл, и кто угодно может, если правда захочет.

Так и сказал на суде Правитель – этого Анкарат не договорил. Если сказать, получится, он здесь только из милости, а это не так, нет! Не выбирал эту судьбу, но выбрал уйти из квартала, попасть в Верхний город – и ушёл, и попал!

– Значит, – прищурился Шейза, голос выстыл и загустел, – ты выше закона?

Понять ребят из гарнизона было несложно. С первого дня Анкарат видел: никому здесь не нравится жить рядом с тем, кто родился в земле отверженных. С тем, кто пришёл не из родного дома, а со Скалы Правосудия. Слышал, даже не вслушиваясь: кровь отверженных должна оставаться в земле отверженных, не подниматься вверх по Ступеням, не касаться земли Города Старшего Дома. Законы крови разделяли земли – как Анкарат понял, не только ничейную и городскую, но и землю Города со всем остальным миром.

Этот закон друзья не осмелились преступить.

Но не Анкарат.

– Я делаю то, что решил.

Суматошный вечерний шум сник, чад котлов и ламп повис в воздухе с тишиной, неподвижной и сизой.

Понять ребят из гарнизона было несложно, и решить всё было несложно тоже.

Анкарат встал, щёлкнул мечом в ножнах. Шейза поднялся следом:

– Мы здесь не для того, чтобы делать что вздумается. Такие люди для города бесполезны. Лучше б тебе это запомнить, и поскорее. Раз не получается, мы поможем.

– Пусть решит Сделка, – сказал Анкарат.

Шейза приподнял бровь, со свистом втянул воздух сквозь зубы. Покосился на друзей – те притихли, наблюдали с ленивым любопытством. Драться целой компанией с новичком – интереса немного, а вот Сделки случаются редко. Показалось: сейчас, как и Курд, Шейза отступит. Как и в квартале, здесь люди боялись ритуальных слов, не понимали их полного смысла. Под рёбрами защекотало разочарование – как так? И правда откажется? Подбодрить бы его, крикнуть бы: ну же, решайся! Я давно мечтаю о настоящей Сделке!

И Шейза спросил:

– И что же поставишь на эту Сделку?

Подземное солнце вспыхнуло, эхо его обожгло, заколотилось в сердце:

– Право делать, что я решил. После моей победы никто из свидетелей спорить не станет.

– Ладно, – процедил Шейза и вытянул из-за спины копьё. – После моей победы будешь служить мне.

– Этого не случится.

– Посмотрим.

Ступив на хрусткий песок тренировочного двора, Анкарат понял вдруг, как важна эта Сделка.

Свидетели – не только эти чужие ребята, дети Верхнего города, выросшие в его свете, и не только Гриз. Свидетели – и земля, и охранные башни, и огонь этих башен, и небо над ними, глухое, тёмное. И Вершина – пусть отсюда виден лишь край её золотого зарева.

И что важнее – сам Анкарат тоже свидетель. Он победит, и ни один приговор больше не будет иметь над ним власти.

Гриз вычертил на песке символ Сделки – огромный, на половину двора, углы рассекают углы, печать Старшего Дома в центре. Линия вышла неровной, руки у Гриза дрожали.

– Что ты творишь… – пробормотал он, приблизившись, прежде чем снова исчезнуть в тени. Голос бесцветный, бессильный – Гриз не верил, что Анкарат справится, а зря! Но ничего, он просто не видел, как Анкарат сражался в каньонах, а теперь вот увидит, и все увидят!

– Знал бы, что твой приятель – колдун, может, поостерёгся бы, – хохотнул Шейза, перебросил копьё из руки в руку. Глаза у него метались, тень троилась в неверном башенном свете. Может, он и не знал, что Сделка связана с колдовством?

– Ну, теперь уже поздно. Хотя можешь и сдаться, – оскалился Анкарат, но про себя твердил: нет, нет, не сдавайся. – Гриз, это ведь зачтётся за Сделку?

Гриз откликнулся неохотно:

– Сделка – не игра в бечет. Но да, зачтётся. Знаки вас видят.

Шейза вновь со злым присвистом втянул воздух сквозь зубы, и длинная тень копья метнулась вперёд чёрной молнией. Клинок Анкарата вспыхнул, отбил удар, ещё раз, ещё, только теперь кровь согрелась, согрелись руки, загорелся шрам на ладони, по линиям Сделки побежали алые искры, где-то на глубине протянулось эхо сражения, этого, будущих, всех, которых он ждал, по которым так тосковал.

Удары Шейзы жалили, обжигали – но сразу гасли, слишком редко достигали цели, Анкарат чуял кровь, свою кровь, но она лишь пьянила, боли не было, только жажда, ещё, ещё, как же до него добраться?

Линии Сделки смазались, их рассекали кружащие по двору следы. Шум голосов развеялся, остался лишь грохот крови и град ударов, рукоять меча потекла из ладони…

Но тут гарнизон словно вдохнул, распахнулся на миг во все стороны, запульсировал алой силой.

Анкарат удержал меч, развернул руку, рубанул по копью, срезал впившийся в плечо наконечник.

– Вы что здесь устроили?!

Голос Ариша ужалил, печать его власти над гарнизоном обрушилась холодным шквалом, по глазам, по открытым ранам, но Анкарат устоял, не выпустил меч. Всё стихло, огонь башен остыл, отдалился.

– Тут понятно – зверёныш, дурная кровь, а ты, Шейза? Что это? Тебе нечем заняться?

Анкарат не мог прежде представить, что Ариш, с его лживой улыбкой, змеиным взглядом, может так рассвирепеть. Даже зауважал. Немного.

– Все вон отсюда. Что с вами делать, решу завтра. Но ты, Шейза, верни Печать путешествия. Отдам тому, кто больше ценит своё время и не пытается убить товарищей.

– Он бы меня не убил! – выпалил Анкарат. – Я почти победил!

– Это он предложил Сделку! – крикнул Шейза. – Кто отказывается от Сделки?!

Но, конечно, Ариша это не убедило.

– Вон отсюда, – выдохнул он устало, – позже поговорим.

– Ты весь в крови, – сказал Гриз.

Они вышли на маленький двор возле кухни. Из низких окон сочился приглушённый старыми занавесями свет, узкий колодец двора полнился запахами забродивших фруктов, подгнивающих овощных очисток. Даже здесь, в окраинном гарнизоне, на нижней Ступени, избыток еды истлевал, никому не нужный, – совсем не так, как на ничейной земле.

– Нормально всё, – отмахнулся Анкарат. Раны жглись, но сильнее жгло непонимание: Сделка теперь исполнилась? Или нет? Может, Гриза спросить? А сам-то он понял?.. – Ты зачем пришёл?

Гриз улыбнулся, суховато и как-то растерянно.

– Я… да. У меня для тебя письмо, – и протянул узкий футляр с завитком вокруг «Р» на крышке.

Письмо на золотистой бумаге, с алой печатью – когда Анкарат коснулся его, вдруг ощутил: да, весь в крови, пальцы оставляют такие же алые отпечатки, нужно спрятать и прочитать потом.

Но остановиться не смог.

Это было письмо от мамы.

III

Гладкий лист, словно шёлковый, по краю – тиснение символов солнца. Весь в кляксах медных чернил, весь изрисован раздробленными знаками, штрихами, перепутанными буквами незнакомого имени – оно никак не собиралось в целое; испещрён следами ногтей. Словно мамины мысли рассыпались, впитались в бумагу – найти среди них послание оказалось непросто.

«Куда ты исчез? Приходи».

Лист дрогнул в пальцах, Анкарат сложил его вчетверо, спрятал в футляр.

– Пойдём.

– Не знаю… ты ранен… – говорил Гриз тише обычного, но взгляд шнырял по двору, пальцы комкали рукава, так что ясно было: без ответа ему лучше не возвращаться.

– Всё со мной в порядке. Только как выйти-то отсюда? Здесь знаки вокруг гарнизона.

Гриз улыбнулся, размял ладони:

– Это как раз несложно. В окраинных гарнизонах нет серьёзной защиты, я справлюсь. Но ты точно в порядке? Ты…

Да, да, весь в крови, но разве это так плохо? Ведь этого мама всегда и хотела: чтобы сражался и победил.

К новому маминому дому добирались на подъёмнике-лодке. Узкая, лёгкая, она двигалась по железному желобу от Ступени к Ступени. Мимо текли чужие кварталы, всё ярче, всё выше, светлей, и вот уже совсем близко – Вершина, но Анкарат всё вспоминал каньоны, ржавый скрип подъёмника, золотую кровь жилы на глубине. Может, весь город устроен так же? Что, если так и есть?

Эти вопросы мешали, жглись.

– Ну, чего там у тебя? – спросил неуклюже, чтобы город плыл мимо быстрей.

Гриз сперва не откликнулся. Он сосредоточенно направлял повороты лодки: двигал рычаг в узком желобе на отчеканенной по борту карте. Город на ней превратился в грубый чертёж: прямые углы-Ступени и длинные штрихи улиц.

Лодка дёрнулась вверх, Гриз бросил такой странный, притухший взгляд, что Анкарат решил: не ответит совсем.

Но всё-таки он заговорил. Попросил прощения, что пришёл только сейчас, что не дождался после суда.

– Аришу я не нужен, Килч вернулся в кварталы, а кроме Рамилат, я никого в городе не знал… боялся, она уйдёт и меня прогонят обратно. Сказал, что буду служить ей… а она…

Гриз запнулся, потёр запястье под новым вышитым рукавом. Подъёмник заскользил над колючими зарослями, те скребли о железо, рвали тишину клочьями.

– Что – она? – поторопил Анкарат.

Гриз очнулся:

– Ничего. Разрешила, пустила в свой дом, всё хорошо. Мы приехали.

Дом стоял на самом краю Предвершинной Ступени, смотрел на море. Меньше прежнего, зато утопал в цветах. Между ветвями апельсиновых деревьев покачивались тонкие цепи, держали стеклянные колбы с огнём. Рукотворные ручьи свивались ночными змеями, чешуя волн ловила свет. Пахло водой ручья и водой моря, земляникой и сладким дымом.

Дверь запиралась огромной круглой печатью: несколько ободов, вложенных один в другой. Гриз чертил отворяющие знаки и как будто боялся даже сильней, чем перед Сделкой.

Вновь не успел спросить, как он думает, что там, с этой Сделкой… а, не важно!

Анкарат знает, что победил.

Новый дом оказался совсем другой.

Ни чаш с пламенем, ни звона магических нитей. Повсюду скользили тени, дым благовоний завивался под выгнутым потолком из стеклянной мозаики. Словно небо над облаками разбилось. Так странно.

По чёрной глади стола плыли отражения кубков, кувшинов, персиков, винограда, листов, чернильниц и золотых перьев. В глазах рябило, голова кружилась, Анкарат не знал – от дыма, усталости или от ран. Перед тем как сбежать из гарнизона, он быстро умылся, накинул куртку, но запах крови как будто пропитывал всё. Что она скажет, если заметит? Порадуется, спросит?..

Мама устроилась на низкой кушетке среди разноцветных подушек. На шее – лунный кулон, в волосах янтарные бусины, а свет глаз, хороший сейчас или плохой? В полумраке не разобрать, да и неважно, Анкарат видит её – значит, хороший.

– Пришёл? – Подхватила со стола кубок и улыбнулась.

Анкарат кивнул, подумал немного, спросил:

– А где..? – Очертил по воздуху контуры медной чаши. Прежде это была священная вещь.

Мама рассмеялась тихонько:

– Ты ведь здесь, больше это не нужно, – и прежде, чем Анкарат успел переспросить, бросила ему персик – совсем как девчонка. Анкарат поймал – одна из ран обожгла, кажется, закровила сильней, – но он всё равно был рад.

Мама склонила голову к плечу, чуть хмурясь:

– Что это с тобой?

Заметила?

– Была Сделка, я сражался, почти победил.

Рассмеялась:

– Не бывает почти-победы, тем более в Сделке. Но всё равно молодец, это правильное для тебя дело, сражайся, сражайся. – Глаза вспыхнули, мама коснулась кубка губами, улыбка её заярчилась. – Ты должен кое-что сделать. Верни мне Килча.

– Не хочу с ним говорить, – сказал быстрей, чем подумал. Знал, что зря, – но никогда не мог промолчать.

– Правда?.. – протянула задумчиво, вновь пригубила вино.

И вдруг скинула ноги с кушетки, метнулась ближе. Прищурилась, золотой свет глаз захолодел.

– Я всё знаю. Я видела, что вы творили там, – она шептала, стремительно, горячо, – меняли землю. Ты занимался не своим делом. Пытался вмешаться в Его порядок. Исправь это, докажи, кому ты по-настоящему предан. Исправь, и тогда Он вернёт мне Килча.

– Исправить?..

Усыпить жилу, вернуть в каньоны, заставить землю снова заснуть? Позволить вновь разделить кварталы?

– Да. Ты всё переворошил, я помню, ждала в том мерзком доме и слышала, как земля превращается, как ты… Ты не должен был, не для тебя, сделай как раньше. Ты ведь видел людей этой земли на Скале Правосудия. Он разоблачил их суть. Они ничтожества, им ничего не нужно. Они благодарны за ту судьбу, что им досталась. И ты – исправь, верни им эту судьбу и будь благодарен.

Запах крови сгустился, даже сладость персика стала просоленной, алой.

– Я не стану. Земля этого не хочет. А Правитель сказал: пусть земля изменится, если хочет меняться. Сказал, я был прав.

– Вот как? – Мама поставила кубок, но не отпустила. Он дрожал, чёрный стол, все его отражения подёрнулись звенящей рябью.

– Да, так.

– Ты, значит, понимаешь Его лучше меня?

– Может, и лучше.

– Вот ещё! Убирайся отсюда! – Швырнула кубок, Анкарат уклонился, звон разбежался по дымным теням, по разбитому небу. – И не появляйся, пока не сделаешь! Убери его, Гриз! Всё разрушаешь, зачем ты пришёл, ненавижу!

Свет в стеклянных сферах пригас, штормовой ветер смыл запах сада.

Они вышли к обрыву. Внизу, за тонкой россыпью городских огней, грохотало море.

– Как-то скверно всё получилось, – усмехнулся Анкарат мрачно. – Пойду-ка отсюда, а то будет хуже.

– Нет… – откликнулся Гриз неловко, – сюда она не придёт. Правитель волнуется за неё… Поэтому…

Поэтому дом под такой сложной печатью, такой сложной, что защиту гарнизона Гриз словно и не заметил.

Но «поэтому» значило что-то ещё. Что-то плохое.

Море вдали ударило раз, другой – и Гриз заговорил снова:

– Когда я только пришёл сюда, очень обрадовался. Думал, постепенно всё станет как прежде. Тебе разрешат поселиться здесь, может, и Килчу тоже… Знаю, ты на него злишься, но подумай: разве был у него выбор? Это приказ, приговор.

– Ясно, – отрубил Анкарат. Килч был учителем Гриза, конечно, тот хотел его оправдать, но Анкарат это слушать не собирался. – Ты обрадовался, а потом?

– Потом… Помнишь, Рамилат всё говорила про клятву, а со временем позабыла?..

Гриз судорожно вздохнул, помедлил.

И закатал рукав.

– Оказалось, нет. Ничего она не забыла.

На запястье Гриза лежала печать – воспалённый, багряный росчерк, перехлёст магических нитей под кожей, резкий, рваный, как знаки в мамином письме.

– Но это не клятва… – пробормотал Анкарат сквозь тупое оцепенение. Боль собственных ран отступила. Он знал плохой свет, и прежде случалось разное, но разве могла она поступить так жестоко? Как она…

– Не клятва, – кивнул Гриз и продолжил.

Когда Гриз оказался в доме, Рамилат сказала Правителю, что хочет помочь Гризу, ведь тот был ученик Килча и друг Анкарата. И сказала: боится ему помогать, ведь он преступник. Сперва Правитель лишь усмехнулся: «Ты тоже преступница, помнишь?» Но она не сдавалась, сказала: «Он обещал мне клятву». И тогда…

– Тогда он принёс ей нити. И она сделала это. Не клятва. Просто печать. Теперь я её слуга.

В голове полыхнуло, грохот крови заглушил море.

Если бы Гриз не пошёл со мной, этого бы не случилось. Если бы я не связался с Кшетани, если бы…

Нет, я был прав.

– Я всё исправлю. Мы пойдём к Килчу, он разрушит её печать, он же её учитель. Пойдём сейчас! Он целый квартал превратил в цепь своих знаков, с этим ему легко будет справиться.

– Нет, – Гриз мотнул опущенной головой, – не сегодня. Тебя ранили, тебе и сюда не следовало идти. Вернись в гарнизон.

– Да иди ты!.. Я только вышел оттуда, неизвестно, когда ещё меня выпустят.

Гриз ответил спокойно:

– Я не поведу лодку, если не пообещаешь вернуться, а никак иначе отсюда не спустишься. Потом попробуем разобраться. Я справлюсь.

Сколько ни спорил, Гриз не соглашался. Пришлось обещать.

Что толку держать обещание, если оно тупое? Думал и думал об этом, пока лодка падала вниз по Ступеням. Гнев колотился в горле, перед глазами вспыхивали рубцы печати.

Так случилось из-за того, что Анкарат согласился на дурную работу, обкрадывал Старший Дом?

Или из-за того, что разбудил землю? Но это ведь было правильно. Так должно быть.

Неважно. Случилось из-за него, значит, он это и исправит.

– Пожалуй, – задумчиво протянул Гриз, – пойду с тобой.

И перепрыгнул борт лодки.

– Зачем это?

– На всякий случай.

– Иди ты! Я же пообещал!

Не стал ждать, зашагал вперёд, про себя ругаясь. Гриз, как прежде, потянулся следом тощей сутулой тенью, невидимой во мраке.

Впереди заплескался свет гарнизонных башен, вспыхнула с подземным солнцем полоса заградительных знаков. Нет, так неправильно, нужно идти в квартал, идти к Килчу. Неизвестно, что мама сделает, когда Гриз к ней вернётся сегодня. Нужно заставить его пойти.

Анкарат сбавил шаг, обернулся к Гризу – и потому пропустил движение в темноте.

– Вернулся?..

Шейза спрыгнул с груды портовых ящиков. Поперёк рёбер лежала повязка. Всё-таки Анкарат победил.

Справа и слева вышли приятели Шейзы. Только трое, не страшно.

Гриз оставался где-то там, под защитой теней, – и правильно делал.

– Зачем убегал? – Шейза шагнул ближе.

Анкарат положил руку на меч.

– Дела были. Пропустите.

– Ты хоть представляешь, бандит-погорелец, какую честь тебе оказали? Попасть в Стражу! Почему мы должны разыскивать тебя среди ночи? Ариш места себе не находит – пропал, сбежал, что теперь делать? А если ты сумасшедший и потому сбежал? Может, лучше тебе и вовсе не возвращаться?

Сделка не завершится, пока один из них не победит, верно?

Вот и хорошо.

Меч согревал ладонь, близость битвы смывала боль.

– Не трать силы, и так на ногах еле стоишь, – предупредил Шейза. – Вот твой дружок прячется, молодец. Хотя толку-то? Его сверху издалека видать.

Обломком копья он вычертил на земле кривой знак печати. Должно быть, линза на башне его подсветила.

– Говорю тебе по доброте: убегай, скройся там, откуда пришёл, на этом обломке. Раз уж всё так хорошо и ничего не сгорело. В гарнизоне ты нам не нужен и городу тоже не нужен.

– Не тебе это решать. – Гриз выступил из темноты. Лицо замершее и бескровное, глаза остановились, потеряли весь птичий блеск. Маска, а не лицо.

А пальцы сложены пятым символом цепи. Что-то он значил – когда-то Килч объяснял. Что-то дурное.

– Молодец, что нарисовал. Так проще.

От знака на земле потянулись нити. Не звенели, не пели – от них шёл утробный гул, не голос солнца, медленный, густой голос пещерных недр. Шейза, тоже медленный, словно бы слишком тяжёлый, словно воздух сгустился смолой, потянулся к знаку, растоптать, разорвать связь, но Анкарат выхватил меч и ударил – плашмя, слепо. Издалека помнил: убивать Шейзу нельзя, но с каждым мигом всё путалось и темнело, огни гарнизона слепили зна́ком незавершённой Сделки.

Друзья Шейзы исчезли, словно их стёрло из мира, но так быть не могло, испугались, сбежали.

– Знаки вас видят. Если хочешь продолжить свой путь, – сказал Гриз не голосом Гриза, голосом каменной тяжести, застывающего железа, – признай поражение. Анкарат победил и будет делать что хочет. Как было в Сделке.

– Уроды! Здесь нет никаких знаков! Так… так нечестно!

– Знаки видят, – повторил Гриз.

Его голос и гул сгустились, соединились. Меч в руках Анкарата остыл, его свет потемнел отражением в колдовском кристалле.

– Хорошо… хорошо, признаю, он победил!

– Имя.

– Анкарат победил!

– Сделка завершена.

Шейза удрал раньше, чем магия Гриза рассеялась, только ругань долго катилась по переулку.

Анкарат убрал меч, не сразу попал в ножны – руки не слушались, рубашка совсем промокла от крови.

– Как видишь, – мрачно усмехнулся Гриз, – эта печать может быть и полезной.

– Я всё исправлю.

– Конечно. А пока лучше возвращайся.

Анкарат медлил.

– Слушай… а разве можно завершить Сделку вот так, без знаков?

Гриз прищурился, потом ответил серьёзно:

– Конечно. Все знаки со мной.

IV

Лечебный покой гарнизона рос из сустава одной из башен, окнами прямо на тренировочный двор. Сквозь затопившую тело слабость Анкарат слышал шум тренировок: лязг оружия, выкрики, ругань и смех.

Не успевал разозлиться и пожалеть, что теряет время: длинная комната, затенённая пыльными занавесями, то надвигалась, то текла прочь. Он помнил себя, не терял сознания, кажется, даже не спал – но сил хватало, только чтобы умыться. Мир пульсировал, бился, стучал вместе с сердцем, сворачивался водоворотом, концентрическими кругами, перехлёстом алых сосудов, сотен печатей, знаков, истёртых троп-судеб на теле города. Потом – отступал, уходил под землю. Всё прояснялось. Нос щекотал запах горьких трав и лекарских благовоний, накатывал жар Сердцевины года, да звучал где-то слева незнакомый девчоночий голос: всё это ненадолго, скоро пройдёт, гарнизон тебя вылечит, знаешь, в земле гарнизона живёт самоцвет-сердце, давняя жертва, сила в живой руде, потому никакие раны здесь не страшны, всё проходит, и ещё бы скорее прошло, если бы ты не убегал – гарнизон бы запомнил тебя, излечил бы за ночь, как Шейзу.

Вскоре узнал, что девочку звали Лати. Она стригла волосы коротко – необычные, выгоревшие до цвета сухой травы и такие же встопорщенные, жёсткие. Одевалась в мальчишескую одежду, имя Шейзы шипела, наморщив веснушчатый нос, а имя Анкарата выговаривала чудно́ – мягко, перекатывая, как кошка. Таскала с собой тяжёлую книгу в переплёте из чёрной кожи – других раненых не было, Анкарат отвергал помощь, так что чаще всего Лати просто сидела возле его койки и читала.

Морок и слабость первых часов – или дней? – болезни таяли, но уйти было нельзя.

– Гарнизон считает, нужно ещё время. – В подтверждение этих слов Лати показывала прозрачный камень на тонкой цепочке, налитый алым, и объясняла: отражение самоцвет-сердца, можно уйти, когда он посветлеет. Анкарат злился: никогда он не проводил столько времени без дела и не болел никогда, а теперь?

– А что ты хотел? – Лати пожимала плечами. – У каждого в Страже зачарованное оружие. Чтобы, получив рану, ни один преступник не мог сбежать.

– Я со Стражей уже сражался, – хмурился Анкарат, – не было ничего такого.

– А что было? – Лати закладывала книгу птичьим пером, смотрела внимательней.

Пришлось признаваться:

– Не помню, очнулся в тюрьме.

Она смеялась, и в узких полосах света из пыльных окон этот смех мерцал, золотился.

От безделья Анкарат много думал обо всём, что случилось.

Время идёт, неизвестно, что происходит с Гризом. Как говорить с Килчем, как просить его помощи? Он же предатель и лгун. Вспоминалось, как рассказывал – урывками, словно забывшись, – о прежней комнате элементов, о том, как сильны земля, огонь, воздух Верхнего города, как скупы, иссушены силы квартала отверженных. Бедный Килч! Год за годом уводил жизнь земли, сам же себя обкрадывал. Гриз говорит, приказ, но если приказ нелеп, разве не страшнее его исполнить? Килч говорил «для тебя» – Анкарат так и не понял, что это значило, а вспомнив, злился ещё сильней.

Правда ли, что друзьям из квартала ничего больше не нужно?

Проступали под веками чёрные соты, разделённые тёмные улицы, слепые ночные дома.

Конечно же, вот в чём дело!

Анкарат вскочил, мир шатнулся, болезненно полыхнул. Столько лет их жизнь утекала прочь, мимо, они просто её не знают. Анкарат разбудил землю, он вернёт им жизнь, и они поймут!..

– Ты чего? – из-за занавеси выглянула Лати, по камню в её ладони разбегались мелкие волны. Была ночь, и в пыльной её темноте свет багрянца казался зловещим.

– Ничего. Когда меня выпустят?

Сбежать он уже пытался – без толку. Покой не отпускал, воздух стекленел вокруг отведённого ему маленького пространства. Не лучше, чем в тюрьме, хорошо хоть меч есть, можно тренироваться. Клинок полосовал воздух золотыми штрихами, но те быстро затягивались, зато открывались собственные раны – сил хватало на два-три удара.

Лати покачалась на пятках, ответила в сторону:

– Выпустят, когда будешь в порядке.

– Тогда уходи! Нет, подожди. Говоришь, в земле гарнизона – сердце. Ещё где-то подобное есть?

Лати задумалась, вытянула из подмышки книгу, открыла, захлопнула и обняла, словно защищаясь. Потом кивнула:

– Да. У города много сердец. Сколько – никто не знает.

И Анкарат вдруг услышал эти сердца – нервный, горячий пульс города над светом подземного солнца. Что-то здесь было неверно, разделено, плохо. Анкарат потянулся к солнцу, позвал: «Объясни», и оно откликнулось, обожгло, бросило в лихорадочный сон. Город в том сне наматывался на Вершину как на огромный винт-стержень, медленно, неизбежно – нити судеб, потоки воли и магии походили на окровавленные мышцы, рвались и срастались снова.

Очнулся. Горло жгла жажда. Лати поставила рядом кувшин, Анкарат пил и не мог напиться, сквозь ледяную воду стучало: не хочу это видеть, хочу забыть.

Почти получилось.

Утром пришёл Ариш, забрал у Лати посветлевший камень, отослал её прочь.

– Наконец-то! – До его появления Анкарат тренировался, хотел спрятать меч, но передумал. Теплота оружия отгоняла обрывки сна.

– Ты здесь только три дня, – усмехнулся Ариш.

С собой он принёс бутыль в оплётке из цветных шнурков, плеснул в глиняную чашку. Вино показалось чёрным.

– Но можешь остаться дольше, если не уяснишь наконец, что с тобой произошло.

Анкарат задохнулся. Что это значит?

– Не понимаешь? Хорошо, попробую объяснить… – Ариш покачал чашку в ладони, в воздухе зацвёл приторно-горький запах. – Я забрал тебя не из доброты и привязанности. И не потому, что считаю чем-то особенным. Это Цирд был тебе благодарен, верил в особую силу, перемену судьбы. Но что случилось с Цирдом, ты сам знаешь. Он растратил свою удачу – на тебя.

Как он смеет. Как смеет.

– Цирд когда-то пришёл издалека, из Медного города. Ко многому здешнему так и не смог привыкнуть. А вот я всю жизнь провёл в городе Старшего Дома. Я понимаю, кто ты. Что делает твоя кровь, в чём суть твоей силы. И она нужна мне. Ты помнишь – для дела.

Взгляд его стал взаправду змеиным: стылым, лишённым движения.

– Но у тебя, я вижу, другие планы. Делать, что тебе хочется, бродить где вздумается. Так не пойдёт. На Скале Правосудия я обещал, что тебя исправлю. И если ты не можешь учиться, если станешь устраивать бредовые состязания, если не будешь мне предан – послужишь городу другим способом.

Он вскинул руку. Зачарованный камень на цепочке качнулся и вспыхнул алым. Покой закружился, заструился прочь. Анкарат пошатнулся, но устоял. Вцепился в рукоять меча – казалось, лишь она и держала, только бить бесполезно, – пространство растягивалось, уплывало, пронизанное голосом Ариша:

– Лати тебе объяснила про самоцвет-сердце? Если не понял, объясню я. Как и все сердца гарнизонов, оно сильное и жадное. Вытянет твою силу – и, поверь, никто о тебе не вспомнит, никто не хватится. С такими, как ты, подобное часто случается. Мне было бы в чём-то и проще – сдержать обещание.

Почему не убил его на Скале Правосудия? Там была справедливость. А теперь? Что теперь? Анкарат обещал помочь Гризу. Должен показать ребятам, что их жизнь… чего-то стоит. Должен…

– Я не отказывался тебе помогать. – Собственный голос прозвучал незнакомо. Ровный свет солнца вычерчивал каждое слово. – У нас хорошо получалось.

– Да. – Дрогнули брови, змеистый взгляд заострился предупреждающе. – Хорошо.

Ясно: в гарнизоне о прежнем деле нельзя говорить открыто.

– Но мне нужно свободно ходить по городу. Я должен вернуться в квартал. Рамилат меня попросила.

Мамино имя расколдовало покой. Вокруг вновь были старые стены, золотились пылинки в полосах света, снаружи доносился лязг и гам первой тренировки.

Анкарат смотрел на человека, которого ненавидел. Держал меч, но ничего не мог сделать. Хуже чувства нельзя представить.

Выстывший взгляд Ариша не изменился, а вот голос высох, слова стучали как камни в каньонах:

– Вот, значит, куда ты сбегал. Ну что же. Ладно. Получишь медальон Стражи. Но помни, – он подхватил камень, стиснул в руке, – это останется у меня. Тут твоя кровь, гарнизон её помнит. Если быть болезненным мальчиком тебе не понравилось, лучше веди себя правильно.

Отвечать Анкарат не стал.

Ариш налил в чашку ещё вина, протянул Анкарату. В чёрной жидкости отразилось его лицо: щёки запали, в глазах – плохой-плохой свет.

Ариш тем временем говорил, как давным-давно на портовом складе – лениво, по-свойски: чтобы получить медальон, пройдёшь испытание, но не бойся, тебе будет несложно; не дерись больше с Шейзой, он задирает тебя не со зла, очень уж чтит городские порядки, так долго пытался получить Печать путешествия, не мог успокоиться, потеряв. Это особое дело, путь за пределы земель Старшего Дома, по возвращении будет встреча с Правителем на Вершине. Может, он и в Отряд кого-нибудь выберет. Для нашего гарнизона – редкая честь, сам понимаешь. Ладно, давай собирайся. Если хочешь свой медальон, приходи на тренировочный двор.

Его шаги стихли, и Анкарат отставил в сторону чашку. К вину не притронулся.

Когда уходил, увидел Лати: та сидела возле стены, обняла колени, спрятав лицо. Книга валялась рядом.

– Анкарат, – вскинулась на его шаги, – я не знала, что он так сделает с самоцветом, прости…

Объясняла ещё что-то – как трудно в гарнизоне задержаться девчонке, как много пришлось учиться, чтоб не толочь сон-траву вместе с сёстрами в отцовской лавке, а служить одному из сердец города, его защитникам, как хотела помочь…

– Не знала, – оборвал он, – так и нечего убиваться.

Не знала, а теперь знает. И Анкарат знает тоже.

И что с этим делать?

– Да уж, – Гриз беспокойно поскрёб запястье, – с нами вновь происходят похожие вещи. Сложно прийти в Верхний город и сохранить свободу.

Анкарат не стал спорить, щёлкнул мечом на поясе, высек тёплую искру.

Спину теперь холодил ещё один меч – широкий меч Стражи с хищным шипастым навершием на рукояти. Получить его оказалось и правда несложно, как и медальон.

После трёх дней в лечебном покое тренировочный двор показался удивительно чётким, обновлённым, как после дождя. Блики смотровых линз рассыпались вокруг, небо дышало светом, даже запах моря приблизился.

В стороне, под навесами, собрались другие ребята. Перебрасывались редкими словами, смотрели пристально. Как и прежде, словно на чужака – но чужака, которого заметили. Был среди них и Шейза – лущил орехи из холщового мешка, что-то насвистывал, новое копьё блестело на солнце. Казался совсем таким же, как и до Сделки, только взгляд угрюмый, смурной.

Испытание проводил один из соратников Ариша, тех, кого Анкарат видел на портовом складе. Объяснил правила: оружие Стражи должно тебя признать, позволить сразиться, разбить цепь запрещённых знаков. Пробуй.

Новый меч зашептал незнакомо, когда Анкарат его поднял, кольнул в запястье холодной искрой. Во рту проступил странный вкус – металлический, стылый. Это оружие было совсем другим, рука будто погружалась в холодную воду: до локтя, потом до плеча, до сердца… Но взять меч колдуньи – провалить испытание.

Анкарат позвал солнце, и солнце откликнулось.

Тело, слишком лёгкое после болезни, похожее на пустой контур, согрелось, движения заострились, и новая сталь в руках ожила, запела. Бился Стражник совсем не как Шейза, почти лениво, отступал, отражал, пропускал удары, а когда Анкарат разозлился и попытался ударить всерьёз, отмахнулся:

– Пойдёт.

Бросил на землю несколько ярких камней, в бликах башенных линз те заискрили, по воздуху побежала вязь знаков, тонкая, как паутина. И разорвать её оказалось так же легко: истлела, осыпалась после пары взмахов, остался лишь звон по коже. Вот и всё испытание, не сравнить с теми преградами, что он расплавлял в кварталах, или со студенистым, безвыходным воздухом покоя. Пусть Анкарат и хотел получить медальон и убраться отсюда хоть ненадолго, пусть Ариш и предупреждал, что будет несложно, разочарование холодило ладони, растекалось под рёбрами.

Ладно, пусть! Чего ещё ждать от гарнизона нижней Ступени, да ещё с таким Старшим?

Теперь они с Гризом направлялись к кварталу – не крысиными стенными ходами, по совсем неизвестной улице. Неизвестной – но не такой и отличной от знакомых проулков среди ремесленных лавок. Здесь стоял тот же шум и жар, только свободней, ярче. Люди сбавляли шаг, уступали дорогу, смотрели с пристальным любопытством. Смотрели на Анкарата, на его новый доспех из тонких пластин, связанный медной нитью, переливчатый, как вода; на тяжёлый меч за спиной. Смотрели и видели, и город смотрел вместе с ними.

– Я, наверное, знаю, что это за самоцветы-сердца, – пробормотал Гриз, когда впереди в пыльной дымке показалась стена квартала, – так всё сходится, всё понятно.

Анкарату не хотелось об этом слушать, хотелось ловить блеск солнца, подземного и небесного. Этот блеск и чужие взгляды дарили незнакомую силу. Но не слушать было бы глупо.

Гриз рассказывал: в самых дальних забоях каньонов добывали сокровища, что не добирались до подземного рынка. Стража вывозила их в запечатанных знаками ящиках, о содержимом никто не знал.

– Я видел только раз, – чем ближе были ворота квартала, тем быстрей говорил Гриз, его голос крошился, – но они горели, даже сквозь знаки… как ты.

– На мне никаких знаков нет. – Анкарат сам не знал, отшутился он или огрызнулся.

– Ну… не важно. Важно вот что. Я всё думал: для чего отсекать такую горячую землю, выстраивать все эти заградительные линии, разделять квартал? Теперь всё понятно. В каньонах не просто живой огонь, там есть порода, в которую можно запечатывать душу, проводить силу сквозь город, насыщать ею жилы… Наверное, и Ариш ввязался в эту работу, чтоб подобраться поближе, усилить свой гарнизон.

Мелькнуло воспоминание: чужие люди, последняя работа в квартале, кажется, тоже говорили про живую руду… Но ясно вспомнить не мог: всё затмила память о предательстве Килча – и сегодняшняя ярость:

– А я думаю, Ариш просто жадный, на гарнизон ему наплевать. Видел бы ты моё испытание!

Несколько шагов Гриз прошагал молча, стиснул зубы, даже распрямился от злости. Но ворота придвинулись, и он не выдержал:

– Ты идиот? Ты победил его Стражника в Сделке, какое ещё испытание хочешь? Да он и без испытаний отдал бы медальон, чтобы ты был с ним связан! Он для этого тебя и спас на Суде, для особенной силы! Наверное, если бы ты сумел изобразить благодарность, Ариш не стал бы сковывать тебя камнем… по крайней мере, не говорил бы об этом… так.

– Ты, смотрю, во всём разобрался. – Анкарат не хотел сердиться, но рассердился.

– Это ты ничего не видишь! Как думаешь, для чего он взял тебя в дело? Чтоб воровать золотые кубки, специи и заколки?

– А для чего же?

Ответить Гриз не успел. Над ними нависли ворота квартала – полукруглые, затворённые сложной системой цепей и петель.

Анкарат сдержался, не стал спорить дальше – Гриз явно был не в себе, наверное, лихорадило из-за печати, вот и напридумывал всякого.

Вскинул над головой медальон, чтобы Стражник башни возле ворот увидел.

Прошёл миг тишины – и цепи поползли, как железные змеи, с ржавым надсадным лязгом. Ворота квартала отворялись по его, Анкарата, воле! Разве можно было прежде такое представить?

Квартал показался тише, чем помнилось.

Ветер взбалтывал над землёй песок, взвывал в пустых переулках. На многих домах остались следы сажи – по ним прошла огромная огненная пятерня. Горизонт, как и прежде, рвали клыки каньонов – окровавленные, ненасытные.

Но земля – Анкарат слышал! – земля жила, вторила каждому шагу, ближе сияло подземное солнце. Значит, это только начало и всё будет хорошо.

Встретить друзей они не успели – прежний дом стоял совсем близко к воротам. Почему-то он казался сейчас незнакомым. Впрочем, оно и понятно: больше там не было ни Анкарата, ни мамы, только предатель Килч.

«Нельзя так сильно на него злиться, – напомнил себе Анкарат, – нам нужна его помощь».

Дверь отворилась легко, словно узнала.

В холле было темно и пусто. Цветные занавеси потемнели от пыли и уличной сажи. Ни медных чаш, ни плеска огня. Лишь колдовские нити полосовали воздух, как прежде, – но больше не сияли и не звенели. Потемнели, казались теперь отяжелевшими от горькой смолы.

– Может, тут больше и не живёт никто? – спросил Анкарат у дома, чтобы услышать, узнать собственный голос. Дом не откликнулся. Гриз тоже молчал. Это его молчание, неподвижность тянулись за спиной холодом, зна́ком опасности.

– Да чего ты боишься? – Анкарат обернулся. – Здесь даже не пещеры.

Гриз, казалось, и не дышал. Серые тени сделали лицо бескровным, зрачки расширились. Как жить, если боишься любой темноты? Анкарат растёр ладони, осторожно позвал огонь – он помнил прежние запреты, но дом же пустой, и это всё-таки его дом, да и запреты, чьи это были запреты? Килча? Что его слова вообще значат теперь?

Пламя взрезало шрам, заметалось в горсти.

И тогда Анкарат увидел, куда смотрит Гриз.

На пороге мастерской Килча стояла Атши. В незнакомых плотных одеждах, волосы скручены в узел – но это была она.

– Ну что, огонёк, – вышла на свет, сверкнули на запястьях и шее нити с костяными знаками, – понравился Верхний город?

V

Ветер ворошил по столу сухую листву. Брошенный сад задыхался от пыли и зноя. Атши поставила высокий кувшин, пару жестяных стаканов. Плеснула воды – тёплой, с горьковатым привкусом шельфа.

Гриз молчал, прятал глаза и руки, к воде не притронулся.

Потому спросил Анкарат:

– Ты как здесь оказалась? Где Килч?

– Скоро придёт. Атши ему помогает. Искала, искала ваш след… и оказалась здесь. Нашлось много общего. Те, кого Атши и Килч учили, ни во что их не ставят.

Рассмеялась – хрипловато, скрипуче, – но вовсе не так безумно, как раньше. Словно в каньонах её лихорадило, а теперь жар отступил, пусть и оставил след.

– Это неправда, – пробормотал Гриз, но Атши как будто его не услышала. И немудрено – Гриз опустил голову, чёрные пряди скрывали лицо, даже по движению губ не разобрать, что бурчит. Потянулся к воде, добавил отчётливей, громче:

– Как ты ушла оттуда? Говорила ведь, нет другого пути, судьбу не изменить?..

Атши склонила голову к плечу, пробежалась пальцами по бусинам-элементам – среди прежних и костяных теперь мерцали металлические амулеты Килча. И ответила:

– Невнимательно слушал. Атши всё объяснила. Больше здесь нет пути, нет судьбы. Изменилась. Нет, – зачастила, – обманываешь. Ты всё знаешь. Ты…

Гриз втянул воздух сквозь зубы, словно хотел перебить, но Атши не договорила.

– Неужели вы здесь? Почему вернулись?

И сам Килч, и его голос совсем выцвели – словно он так и остался на Скале Правосудия, между выбеленной землёй и ослепительным небом.

Может, мы все там остались? Думал, в Верхнем городе есть свобода, но Гриз прав: никто из нас не свободен.

Килч устало опустился напротив. Он постарел – морщины полосовали лицо темнее и резче, словно разделительные заклинания отпечатались на нём. Волосы прошили нити седины. Он улыбнулся, но улыбка вышла безжизненной и печальной.

Ушла, ушла, всё забрала с собой. Огонь, цель, всё, что придавало смысл. У Килча ничего здесь не осталось.

Атши исчезла в доме, загремела чем-то на кухне. Гриз вытянул из-за пазухи футляр с новым письмом, в этот раз для Килча, подтолкнул по столу. Килч подхватил его, пробежал по листу глазами – отстранённо, словно послание предназначалось незнакомому человеку, – и спрятал.

Он ждал их собственного ответа, но Анкарат не знал, что сказать. Больше он на Килча не злился. Простил – сам не понял, как же так вышло и как теперь с ним говорить.

Взглянул на Гриза – тот снова сник, спрятал руки.

Да. Вот что сейчас важнее всего.

– Нам нужна помощь. Гризу нужна.

За прошедшие дни печать не побледнела – напротив, как будто сильней воспалилась. Её очертания оплавились на коже и расползлись. Гриз смотрел в никуда, словно на столе перед ним лежала чужая ладонь. Другой рукой, нетронутой, потянулся к стакану, глотнул воды – зубы застучали о жесть.

Вернулась Атши с миской лежалых яблок и пережжённых сухарей – кажется, без мамы довольствие этого дома стало таким же, как в остальных здешних домах.

Атши замерла за спиной Килча, выдохнула:

– Вот ведь сумасшедшая девка.

Лицо Килча на миг исказилось – неподдельной болью, как от удара кинжалом. То ли из-за слов Атши, то ли из-за маминого поступка.

Он не ответил.

Достал из кармана увеличительную стекляшку, поставил в глаз, принялся изучать печать.

– Прости, Гриз. Я не верил, что она на такое способна. Иначе… как-то предупредил бы.

– Всё в порядке. Я сам согласился. – Гриз откликнулся монотонно – наверное, перекатывал эти слова в голове множество раз. – Это не так и плохо. Я же хотел ей служить, и…

– Можешь убрать? – перебил Анкарат.

Килч не отвечал. Лицо потемнело, словно он передышал дымом в каньонах.

– Это печать Старшего Дома. Я не могу коснуться её без разрешения.

Анкарат не поверил. Как так может быть? Килч – мастер над элементами – не справится с печатью своей ученицы? Рано простил его!

– Не можешь или боишься?

Килч ответил безжизненно:

– Боюсь. Что это убьёт Гриза.

Гриз поспешно убрал руку, одёрнул рукав.

– Она может сама передумать, – проговорил Килч – будто бы утешительно, но без надежды, – в другом настроении. Будь она здесь, я бы её уговорил, но…

Он печально развёл ладони.

Да пошло оно всё!

Анкарат вскочил, ударил по столу:

– Она говорит, ты ей нужен. Говорит, если я помогу, тебя простят. Если верну как было – но это неправильно, приговор ведь был – помочь земле измениться! И я помогу! Исполнишь свой приговор, придёшь в Верхний город, велишь отпустить Гриза.

И всё изменится. По-настоящему.

Килч словно очнулся – выпрямился, посветлел.

– Серьёзно? Хочешь помочь? – говорил тихо и насторожённо, но Анкарат услышал, как огромна его надежда. Вдруг представил: наливаются новым светом волшебные нити, артерии дома. Пусть чужого дома, совсем опустевшего – но Анкарат хотел его оживить. Его – и всю землю вокруг.

– Шутить вроде не о чем.

Килч помедлил. Кивнул:

– Хорошо. Но если ты помнишь, как звучал приговор… земля должна пожелать измениться. А твои друзья захотели оставить её прежней. Если даже они не увидели смысла в другой судьбе…

– Они просто не поняли ничего! Поговорю с ними – и всё поймут!

– Попытайся. – Лицо Килча снова погасло, но взгляд остался сосредоточенным, цепким, как будто и прежним. – Можешь прямо сейчас. Я всё подготовлю. Потом покажу, что нужно сделать.

Гриз догнал уже за порогом:

– Ты не сказал про Ариша! Вдруг Килч мог бы помочь или Атши…

Анкарат отмахнулся:

– Это сейчас неважно. Пойдём разыщем всех наших.

Юнман долго не откликалась на стук, а приоткрыв дверь, поджала губы, нахмурилась. Словно не она дарила Анкарату апельсины, не она приносила десятки платков для мамы перед каждым новым сезоном. Теперь это была незнакомая женщина, уставшая, словно бы припылённая – как и весь квартал. Или он кажется таким после Верхнего города, его яркой силы?

– Что тебе нужно?.. – смотрела Юнман странно – не просто враждебно, а как-то… испуганно? Враждебность Анкарат понимал: из-за него её сын попал на Скалу Правосудия, мог и погибнуть. Но Юнман знала Анкарата с детства. Чего бояться? – У нас неприятности?..

А, ну да. Новый доспех, медальон Стражи.

– Нет. Мне бы поговорить с Имрой.

– И Анкарат хотел извиниться, – подхватил Гриз из-за плеча, – за всё, что произошло.

Что за чушь! Не хотел он извиняться!

Но после этих слов губы Юнман сложились тенью знакомой улыбки. Она кивнула, исчезла в доме.

Имра вышел насторожённый и смурной, но почти сразу переменился:

– Ух ты ж! – присвистнул, щёлкнул по звеньям доспеха. – Что же это, ты теперь Стражник? Этим закончился Суд? Да ничего же себе! Зря я не остался, выходит!

Имра, как обычно, шутил – но лишь отчасти. Глаза у него блестели азартным восторгом.

Как легко это оказалось! Всё так, как Анкарат и думал: никто из них не знал силы Верхнего города, даже отблеск её завораживал. Если она зазвучит здесь в полную силу, всё переменится!

Решение вспыхнуло – яркое, верное и такое простое!

– Да, – сказал Анкарат серьёзно, – это же и был наш план. Попасть в Верхний город. Изменить судьбу. Видишь, это возможно!

– Ты поэтому пришёл? – Имра прищёлкнул языком. – Похвастаться новой судьбой?

Что за дурак!

– Нет! Это судьба для всех нас! Мы… если получим Печать путешествия, поднимемся на Вершину, нас возьмут в Отряд Старшего Дома! Тогда квартал станет частью Города – вы здесь родились, вы его кровь, он не может оставаться отдельным!

Ведь так они говорили? Законы крови разделяют земли. Кровь отверженных остаётся в земле отверженных, потому и земля эта отдельна от силы Верхнего города. А если подняться вверх по Ступеням, если сломать этот закон, всё переменится!

Гриз прошипел что-то неразборчивое, Анкарат толкнул его локтем. Имра часто заморгал, взъерошил себе волосы:

– Что за Печать? О чём ты? Да и кому я нужен в Страже?

Анкарат щёлкнул мечом о ножны, план так его взбудоражил своей простотой и красотой, что объяснять не хватало терпения:

– Печать путешествия – это такой знак задания, потом объясню! А про Стражу ты знал бы, если б остался! В моём гарнизоне главный Ариш, и ему нужны люди для дела. Пойдём поговорим с остальными.

Китем и Шид говорить сперва не захотели, согласились, только когда вмешался Имра.

После пожара прервались поставки с пещерного рынка: если прежде часть кож, что шла через каньоны в город, оставалась в квартале, то теперь Стража подобного не допускала. Отец Китема и Шида мог только чинить старые башмаки да износившиеся сумки, семье не хватало денег – как и всему кварталу, зачернённому широкими полосами сажи.

Братья рассказывали об этом скупо и сухо, против привычки не перебивая друг друга. Когда пройдёт Сердцевина, Китем не унаследует отцовское дело. Он отправится на работу в каньоны, а что это за работа для тех, кто там не родился, каждому было известно. Жар опалит кожу, дым съест глаза, да и пригодятся ли они во время работы в непроглядных тоннелях? Хуже всего, даже если Китему повезёт прожить долго, вряд ли заработанного хватит для всей семьи, а значит, Шида ждёт та же участь. А что станет с Дели, Ютой и Вэй, младшими сёстрами? Анкарат заметил в проёме приоткрытой двери глаза – блестящие, чёрные. Дели и сейчас наблюдала за ними. Робкая, милая Дели, что любила плести украшения из обрезков, шёпотом благодарила, когда Анкарату удавалось стащить для неё амулет или блестящий слепок из мастерской Килча.

И теперь из-за Анкарата над этим домом висит тень судьбы пострашнее прежней.

Нет.

– Этого не будет, – сказал Анкарат.

Братья переглянулись, ответили одним на двоих угрюмым, недоверчивым взглядом. Новый доспех они тоже, конечно, заметили, но смотрели на него не с таким весёлым азартом, как Имра. Смотрели с пристальной жадностью, как прежде – на добычу контрабандистов.

– Послушали уже тебя как-то, – вздохнул Китем. – Верхний город, другая судьба…

– Ну да, – кивнул Шид, уставившись в землю, – конечно. И правда теперь другая.

Злиться на них было бы несправедливо, и Анкарат повторил терпеливо:

– Этого не будет. Я добьюсь для вас места в Страже.

Шид вдохнул, как перед длинным прыжком с крыши на крышу, но Китем остановил его жестом:

– Как думаешь, Гриз? Получится у него? Ты у нас вроде умный.

Гриз потёр запястье под рукавом, улыбнулся чуть скошенно, но ответил серьёзно:

– Он выиграл в Сделке право поступать как решил. Прямо во дворе гарнизона. А в гарнизон его отправил Правитель. Да и Ариш вас знает, ему нужны люди. Так что всё будет, как он говорит.

Как славно, как плавно у Гриза сплелись слова! Как заклинание – и оно подействовало.

В чём-то квартал всё-таки изменился.

Разделительные знаки в земле мерцали оборванно, тускло. Стена, у которой Анкарат и Гриз провели столько времени когда-то, расплетая магию, оказалась проломлена – рубленым полукругом, в котором угадывался контур древних ворот. Преграды между долями квартала теперь исчезли – чего-то Анкарат всё же сумел добиться.

Найти Курда на сизых северных улицах оказалось несложно – тот ошивался с прежними дружками на кособокой площади, той, где когда-то устроили поединок. Весь путь сюда Гриз пытался отговорить Анкарата: если твои давние друзья были так злы, если даже они едва согласились, что ждать от этого типа? Да и лучше бы ты всё обдумал, прежде чем обещать всем подряд место в Страже.

От этих увещеваний Анкарат почти предвкушал битву. Разговоров в этот день получилось и так слишком уж много, в силу слов Анкарат не верил – драка всегда убедительней.

Но Курд драться не захотел. Встретил с радостью! Вручил фляжку с кислым вином, позвал к морю. То шумело где-то в клыках-камнях, проглядывало закатными всполохами между ними, словно сила из жил каньонов затопила мир до горизонта.

Когда всё изменится, решил Анкарат, здесь будет настоящая пристань.

– Я видел, – сказал Курд, – как ты шёл тогда по городу. Всё за тобой горело. Говорят, это каньоны взбесились, но я видел: огонь послушен тебе. Покажи, как ты это сделал!

Значит, больше не тайна, не только Гриз это видит? Даже дышать стало легче.

Подземное солнце обожгло руки, захотелось открыть ладонь, показать – но тут заговорил Гриз:

– Если видел, почему на Скале от всего отказался?

Прозвучало едко и мстительно – но, наверное, справедливо. Гриз имел право на такой вопрос, и Анкарату тоже стало любопытно, что Курд ответит.

Курд вздохнул, посмотрел на скалы. И признался:

– Что сказать? Испугался. Но больше такого не будет. Всё это время думал об этом и могу обещать. Ну так что? Покажешь?

– Если пойдёшь со мной, когда-нибудь покажу.

Курда уговаривать не пришлось.

Жар заката смешался с жаром каньонов, знакомые улицы словно заливало плавленой медью.

– И всё-таки, – рассуждал Гриз, – всё это слишком рискованно. Как ты убедишь Ариша взять их в гарнизон? А эту Печать как получишь? Только ведь начал учиться. И даже если это получится, как же…

Анкарат устал от жары, от холодной тяжести доспеха и нового меча, потому бормотание Гриза уже не злило, а так, едва брезжило вдалеке.

– Гриз, – оборвал, даже не вслушиваясь в новое «как же», – зачем мы всё это начали?

– Мы… – Гриз пожевал губы, сказал тихо, словно себе самому: – Хотели оказаться в Верхнем городе…

– Не знаю, где ты хотел оказаться, а я вот хотел на Вершину! И ещё я хотел изменить жизнь, не только твою и мою. И я это сделаю!

– Ты уже сделал немало. – Голос Ским упал с высоты, переменившийся и протяжный.

Она сидела на краю крыши, свесив с края ноги в сандалиях из тонких прутьев. Её вечерняя длинная тень текла вниз и вниз, впадала в тёмный след сажи. За спиной Ским горело закатное небо – лица не разглядеть, не понять, улыбается или злится. И неважно!

– Нам нужно поговорить.

Ским пожала плечами:

– Хорошо. Поднимайся.

Анкарат махнул Гризу – иди без меня, я скоро – и вошёл в дом.

Ничего не осталось. Ни убежища из полотнищ, ни сада, который Ским так и не успела ему показать. Крыша чернела копотью, и весь дом пах пожаром. Ским так и не поднялась с места, и Анкарат сел рядом с ней на краю. Говорить было сложно. Конечно, Анкарат помнил: когда они виделись в последний раз, Ским плакала, а он обещал, что всё будет хорошо, – а теперь её дом пропах гарью, её взгляд никак не поймать. Потому ещё важней всё сказать верно. С каждым словом Анкарат чувствовал, как его голос становится правдой, обещанием, магической Сделкой без знаков. У него есть план, как поступить. Их квартал станет частью города, Ским сама отправится туда, если захочет, а если нет – и здесь будет не хуже. Всё изменится.

– Зачем? – Вопрос прошелестел совсем близко и тихо. Ским прижалась лбом к его плечу – Анкарат заметил движение, а прикосновение заглушил холод доспеха.

– Что – зачем?..

– Зачем тебе обязательно нужно… что-то менять? Зачем тебе Верхний город? Вспомни, как мы собирались здесь… и потом, у Кшетани… разве плохо нам было? Разве этого недостаточно?..

Ским придвинулась ближе, стиснула его руку горячим, сухим пожатием. Солнце золотило её веснушки, играло с крапинами янтаря в заколках. И правда, совсем как тогда.

Но..

Недостаточно?..

Полуголодного существования в пыли, под тяжёлыми взглядами Стражи, существования с печатью отверженных, на мёртвой земле? Без шанса выстроить другую судьбу или хотя бы уйти отсюда?

– Конечно, – сказал Анкарат, – недостаточно. Ты разве не видишь? Здесь все отсечены от жизни, от солнца. Знаешь, Ским, я… слышу солнце, не небесное… то, которое под землёй, то, что и есть земля, и оно говорит…

– Вот, значит, зачем ты всё сжёг?.. – Зрачки у Ским сузились, губы побледнели, но она не отстранялась, не отпускала его руку, впивалась сильней и сильней. – Солнце тебе сказало?

Заколотилось в висках: как же так! Анкарат рассказывал об этом только маме и Килчу, да и то – давно, в детстве, это было так важно, как Ским могла не понять!

Но сдержался. Сам виноват. Не стоило ей говорить.

– Ским… Всё будет хорошо. Поверь мне.

– О, не волнуйся! – Вдруг отстранилась, вскочила, отступила на шаг, другой – тонкая, хрупкая среди чёрной сажи, под горящим небом. – Со мной всё будет в порядке! И не надо мне… ничего не надо! Обойдусь без тебя! Уходи!

Наверное, Ским очень любила тот сад. Наверное, стоило извиниться. Но что толку в извинениях, обещаниях? Это просто слова. Нужно сделать их правдой.

Тяжёлый клюв портового рычага больше не нависал над морем, развернулся к кварталу. Исполинская его фигура теперь казалась ещё тяжелей, опасней – чудовищная птица изготовилась, чтобы склевать любой из укутанных ночью домов.

В остальном ничего здесь не изменилось. Алая полоса горизонта, чёрные соты улиц – больше неразделённых, но и не слитных, потерявшихся в темноте. Свет знакомого дома не отыскать теперь и отсюда – Атши берегла огонь.

Когда уходили, на самом пороге она вцепилась Анкарату в запястье – стиснула пальцы и вздрогнула, словно бы обожглась.

И обожжённым, сыпучим шёпотом проговорила:

– Ты всё думаешь про эти маленькие преграды, но их много, много по всей земле. Глубже, черней. Ты можешь изменить. Слушай солнце, и только его. Знает, что тебе нужно.

Говорила отрывисто, как в лихорадке, словно вместе с Анкаратом приблизилось что-то, сжигавшее её мысли в каньонах. Гриз замер рядом, смотрел тревожно, свистяще тянул воздух для слов, которые не решался произнести.

– Слушай только солнце, – повторила Атши, а потом Килч окликнул, и они отправились на рычаг.

– Всегда хотел рассказать тебе, – и правда слышалось: эти слова Килч берёг давно, так давно, что сила и смысл их почти истаяли, – как всё устроено. Если бы ты захотел учиться…

– На это у нас времени нет, – перебил Анкарат.

– Действительно. Но чтобы помочь мне, ты должен понимать основные законы и знать о себе.

Говорил он размеренно, словно чертил карту элементов, и протяжно, словно читал заклинание. Речь текла, застывала металлом.

Земля Города Старшего Дома – не просто земля. Не просто сила и свет, который ты слышишь. В этой земле кровь, много крови. Она бежит по сосудам, сосуды сплетаются, питают очаги города. Она узнаёт тех, кто ей близок, и отвергает чужих. В квартале – не только люди, совершившие преступления. Но и те, кого кровь земли отвергла. Так могло произойти и с тобой. Ты мог вырасти таким же, как все, кто родился на этой земле. Но Рамилат поклялась, что так не случится. Принесла клятву, оберегала огонь, который выкрала из Старшего Дома. Не ступала на землю отверженных.

Знаю, ты злишься на то, что я удерживал и восстанавливал чары. Но если бы это делал кто-то другой, всё могло сложиться иначе. Хотя… возможно, так всем было бы легче. Или нет. Не знаю… что она сделала бы, родись ты обыкновенным.

Килч сбился, потёр лоб узловатыми пальцами, словно стирая боль. Заслонил блеснувшие глаза. Море глухо вздыхало во тьме. Ночь сгущалась, квартал стал совсем невидим. Анкарат вдруг понял: не видит до́ма, потому что его больше нет. Некуда возвращаться.

А Килч продолжил.

Но это не важно. Так не случилось. Кровь земли услышала твою кровь. Ты смог позвать её силу, вывести вверх. Знаешь, почему ты это можешь?

– Потому что солнце со мной.

Килч чуть заметно улыбнулся:

– Можно сказать и так.

Земля Города Старшего Дома – не просто земля. И кровь этой земли – не просто кровь. На Вершине она священна. Но в городе, и особенно на нижних Ступенях, – это источник власти. Необязательно того, в чьих жилах течёт эта кровь. Может случиться по-разному. Потому я и просил тебя не звать огонь перед чужими, молчать о прошлом. Теперь прошу только быть осторожным.

Он усмехнулся:

– Насколько сумеешь.

Гриз стоял позади, опершись на балки смотровой площадки, и, кажется, вновь отгонял страх высоты пересчитыванием элементов. И вдруг подался вперёд – наверно, хотел сказать про Ариша. Если это позволить, Килч ничего важного не объяснит, отвлечётся, так и будет бормотать про землю, кровь и повторять предостережения.

– Как всё это поможет изменить квартал?

Килч вздохнул:

– Ты не слушаешь.

– Я не хочу слушать, хочу что-то сделать!

– Ладно. Главное, что ты должен понять: эти преграды – договор между землёй и кровью. Таких преград много. В глубине каньонов лежит борозда темнее и глубже, и за каньонами тоже. Из-за неё никто не может напасть на Город Старшего Дома. Есть они и вокруг других городов, там своя кровь, свои знаки. Неважно. Всё это – очень старая магия, идёт вглубь и вглубь, моё колдовство только её подновляет.

А вот ты… можешь изменить этот договор. Если дотронешься до силы сквозь знаки, кровь земли и твоя кровь зазвучат вместе. Твой пожар нарушил движение в здешних жилах, оно и до того было слабым, спящим. Если хочешь помочь мне, нужно сначала восстановить это течение. Ты готов?

Во рту сохла соль, в голове грохотала кровь. Анкарат слушал Килча, но видел другое. Огромную землю, иссечённую чёрными, древними бороздами. Горькими, разбивающими свет солнца. И своих друзей – тех, кого кровь города не хочет принять просто из-за места рождения.

– Подожди. Ты сказал, моя кровь и кровь земли – одно и то же. Если так, кровь земли не может отвергать тех, кто живёт здесь. Я их люблю, значит, и земля их полюбит, если не будет этих преград.

– Это… это твоё решение. Решение человека. Законы Города старше, и…

– Чушь! Эти законы – тоже решения людей.

Килч замешкался, опустил голову. И проговорил тихо и ясно:

– Да. Ты прав. Всё это – человеческие решения. И часто они несправедливы. И раз ты понимаешь это… будь, пожалуйста, осторожен.

Кровь кипела, шумела. Анкарат оказался прав! Если привести друзей в Верхний город, всё можно изменить. А если Килч покажет, как прикоснуться к сути квартала…

Анкарат бросил Гризу быстрый взгляд: запоминай! Гриз чуть заметно кивнул.

– Мы сюда не осторожничать пришли. Черти' свои знаки, попробую сделать, что ты сказал.

Килч усмехнулся, распрямился, вдруг помолодевший и сильный. Руки его заметались по воздуху, вытягивая из пустоты золотой звон, сверкающие нити. Они складывались знаками элементов – между тьмой небес и земли.

И земля и небо вдруг вспыхнули, зазвучали напевно.

Из молчаливой глуби поднялось солнце, коснулось сердца.

Анкарат вдохнул это солнце – ближе, полнее, чем прежде, солнце бежало в крови, шумело с морем, разливалось на высоте – выше Вершины, выше звёзд и пропасти неба.

На миг он почувствовал: всё возможно.

Вокруг закружились незнакомые города и дороги.

А затем мир вернулся. Чёрные соты квартала оббегал мягкий золотой свет. Ещё не тот, который он представлял, но живительный, чистый.

– Что же, – сказал Килч, – это начало.

Он возвращался сквозь раскалённую рябь знаков. Ритуал закончился, но знаки не отступали.

Такие отчётливые, что почти говорили, стали понятны, и правда: вот огонь, вот земля, вот кровь, а вот – то, что соединяет их вместе. Жилы города горели сквозь землю, вели к гарнизону, очертания сна, увиденного в лихорадке, и очертания этих жил накладывались друг на друга как две карты. Совмещались, перехлёстывались где-то в центре тренировочного двора. Да, там стучало живое сердце, голодное и горячее, но такое понятное. Сила собственных мышц убегала в землю, Анкарат понимал: это наказание от Ариша за слишком долгую отлучку, напоминание о его власти.

Но сердце гарнизона билось так близко! Анкарат вышел на середину двора, туда, где сходился свет башен, где ещё горел сквозь пыль, сквозь сотни шагов, сквозь все прошедшие дни – и так ярко! – прерывистый знак Сделки. Усталость надвинулась весом земли, мир потемнел, гарнизон и небо – всё показалось грудами тёмного камня. Но сквозь камень горели знаки, сквозь землю горело солнце, его свет тянулся сквозь самоцвет к сердцу Анкарата.

Кто ты?

У этого сердца был голос, была и память, слишком далёкая, заглушённая. Голос не пламени, не огненных жил, голос человека – молодого и сильного, мечтавшего защитить свою землю, пронести её пламя дальше и дальше. Его имя давно истлело, развеялось, кости и кровь обратились в прах. Осталось только это стремление.

Огромное – даже сквозь смерть.

– Я – Анкарат. Твоя воля со мной.

Гарнизон потонул в тишине между ударами сердца.

И как когда-то над золотой кровью огненной жилы, Анкарат вытянул меч из ножен, провёл по старому шраму, отпустил пламя.

Огонь, кровь и воля вновь зазвучали вместе, полыхнуло подземное солнце, осветило Анкарата и безымянного человека, чьё сердце дарило пульс гарнизону. И он вдруг распрямился, стряхнул вес земли, встал вокруг и рядом. Смотрел в небо огнями башен, слушал морской ветер и сонный гомон улиц нижней Ступени. Его сердце, такое яркое, в огромном Городе Старшего Дома почти потерялось – искрой в пыли.

– Но так не будет, – сказал Анкарат, – я могу всё изменить.

Тишина похолодела, стала протяжной, печальной.

– Верь мне, – сказал Анкарат.

Никто не ответил.

Кровь уходила в землю, огонь струился с ладони – но мир не мерк, отчётливый, ясный. Сила больше его не покидала.

Значит, поверил.

Знаки Килча рассеялись, больше не полосовали мир, и Анкарат увидел: прямо напротив, в тени навеса, стоял Ариш, тёмный среди теней, неподвижный, из-за мрака безлицый. В ладони поблёскивал круглый камень. Сколько Ариш пробыл здесь, что видел и слышал? Будь здесь Гриз, наверняка бы волновался об этом.

А вот Анкарат не волновался. Смотрел открыто и прямо.

Можешь лишить сознания или убить. Попробуй. Узнай, что ответит земля, – если сможешь её услышать. Если успеешь услышать.

Анкарат не знал, то звучат его мысли или голос самоцвет-сердца.

Глухо прошелестел то ли кашель, то ли усмешка – как змея по песку.

А потом всё стихло.

Ариш отступил. Значит, услышал.

Огонь, кровь и воля

I

– Не спеши, ну, посиди с нами! – Имра вскинул кубок, качнул ближе к чужестранке и сам качнулся следом. Она рассмеялась, отскользнула на пару шагов.

– Нет, не могу, – метнула хитрый серебряный взгляд, – разве что ваш предводитель попросит. Тогда подумаю.

Бежала и пела вода, горели ярко и сладко жёлтые брызги кивары – всё здесь осталось таким, как запомнилось, а чужестранка стала даже милее. Волосы струились шелковисто, свободно, платье осыпали жемчужные капли, и тем же жемчужным блеском мерцали глаза. Поймала взгляд Анкарата – попросишь? – и он хотел было отозваться, но тут Имра в притворной злости стукнул кубком о стол:

– Да ничего же себе! Просьбы простого Стражника тебе, значит, недостаточно?

– Ты не Стражник ещё, – перебил Китем, а Шид подхватил:

– Испытание через полдюжины, так что пей осторожней.

– Когда вы, ребята, постоянно собачились, – пробурчал Имра оскорблённо, – было как-то повеселей.

Курд хохотнул, братья загомонили наперебой, пиная его локтями, чужестранка ускользнула за новым кувшином. Анкарат смотрел на друзей, гордился и не узнавал. Эти свободные, шумные, смелые ребята как будто всегда здесь и жили. Лихорадочный свет каньонов, пыль, голод – всё теперь так далеко.

Да, далеко – но забывать об этом Анкарат не собирался. Даже здесь, в шумной чайной, сквозь плеск воды, сквозь жёлтые всполохи ягод, смех друзей и хмельной шум вина в голове – Анкарат слышал, как в жилах земли движется, бьётся золотой кровоток. Как вытачивают его русла сотни магических знаков. Эти знаки чертили и прежние чародеи, те, что давно сошли в землю чёрной золой, смолянистой кровью, и нынешние – те, кто станет частью земли позже. Об этом обычае Гриз вычитал в маминых книгах. Рассказывая, усмехался скошенной, болезненной улыбкой, спрашивал: как думаешь, Рамилат не решит, что ей нужен такой ритуал? А если решит – моя кровь сгодится?

Хоть Анкарат и помогал Килчу, русло силы квартала оживало чересчур медленно. Килча всё ещё не простили, а значит, подняться в город он пока что не мог. Килч передал маме письмо, Анкарат надеялся, что этого хватит, но на следующий день Гриз рассказал, как мама бросила свиток в огонь, едва мазнув взглядом: если хочет говорить, пусть приходит сам, где он, почему так долго?

Нужно было действовать быстрее.

Анкарат позвал солнце, отогнал спутанный рой знаков. Попытался дотянуться до квартала, хотя бы вспомнить, как звучит там кровоток земли. Но стоило подумать о ничейной земле – всё стихало, кроме стука собственной крови в горле, в висках, под раскалёнными веками…

– Эй! – Прикосновение, лёгкое, как бабочкино крыло, скользнуло по закрытым глазам, потом – по стиснутой в кулак ладони. – Ты, что ли, грезишь?

Анкарат заставил себя очнуться.

Чужестранка стояла рядом, чуть склонив голову к плечу. Смотрела внимательно, серый жемчуг глаз потемнел.

– Просто задумался. – От близости к жилам земли во рту пересохло, Анкарат подхватил свою чашу, выпил залпом.

– И что же, твоего приглашения я не дождусь, предводитель?

– Да чего там, оставайся! – Вино не гасило жажду, нет, только раскаляло кровь, шум и грохот её заглушали мир. Чужестранка опустилась на край скамьи возле Анкарата, положила подбородок на переплетённые пальцы. Приблизился её запах – прохладной воды, лесной тишины, незнакомых цветов. Ребята примолкли, смотрели с восхищённой завистью – Анкарату такие взгляды не нравились, но стали уже привычны.

– Как тебя зовут? – повторил он вопрос из далёкого дня, из времени, когда ещё не знал правду о Килче, Верхнем городе и цене здешней свободы.

– Таэ, – выдохнула чужестранка и зыбко улыбнулась: – Так в наших краях зовут одну печальную звезду. Поздней осенью её свет осыпается с неба, и море от него остывает, становится опасным, горьким и тёмным, как глаза кирентемиш. В середине зимы она горит как осколок льда в темноте. Оживает только весной – для вас это время Рассвета.

Теперь, когда чужестранка говорила долго, Анкарат заметил, какими странными, струящимися стали знакомые слова. И не только знакомые.

– Что такое «кирентемиш»? – спросил он.

– Это проклятье, – ответила серьёзно, и тени вокруг стали резче, черней, черней и огромней – зрачки. – Может разрушить мир.

Подхватила чашу Анкарата, плеснула ещё вина, закружила в ладони, вращая запястьем:

– Видишь? Спокойное море превращается в вихрь, всё что в его волнах, теряет свою суть, меняется навсегда.

Вино в чаше кружилось, повинуясь её движению.

– А что же земля?

Чужестранка задумалась, подбирая слова. А потом произнесла:

– Вся магия, вся жизнь на том берегу – море, – и протянула чашу Анкарату.

Вино и правда оказалось горьким и тёмным, со вкусом незнакомой зимы, отзвуком печали неизвестной звезды. Но оно отогнало жажду, иссушающий голос подземных жил.

– Расскажи ещё, – попросил Анкарат.

– Только не такие страшные сказки рассказывай, – буркнул Курд.

Глаза чужестранки посветлели, голос вновь заструился легко и прозрачно. Она заговорила – о лесах, растущих прямо из воды, об амулетах из ракушек, отгоняющих дурные сны, об изумрудных холмах, высоких, как горы, о людях музыки, что бродят меж этих холмов… Говорила без тоски, почти равнодушно – о том, что устала от зимнего света печальной звезды, чёрных холодных дождей, размытых дорог, городов, в которых нет настоящей власти или порядка, лишь колдовство – морское, лесное, небесное. О том, как горячее здешнее солнце, раскалённое небо расплавили эту тоску, согрели, дали другую судьбу.

Чужая страна в этом рассказе казалась утренним миражом, прозрачным и лёгким, но перед глазами у Анкарата всё кружила, кружила горькая темнота.

– Вряд ли для путешествия такая история – хороший знак, – сказал Курд по пути обратно, – ну, про проклятье.

Впереди дрожали сигнальные огни башен, в шагах отдавался близкий пульс гарнизона.

– Ерунда, – сказал Анкарат, – я не боюсь проклятий, а значит, и вам они не страшны.

Анкарат не стал спрашивать разрешения Ариша, чтобы привести ребят в гарнизон. Просто пришёл вместе с ними. Друзья озирались, рассматривали убранство покоя, в котором Ариш говорил о делах: на стенах карты ближайших улиц города и незнакомых пространств вокруг, стойка с оружием в дорогих ножнах, полки с золочёными кувшинами и чашами. На низком столе по правую руку от кресла – запертая шкатулка. Анкарат знал, что в ней. Красноватый блеск камня, даже невидимый, щекотал сердце.

Неважно.

Анкарат всё равно сильнее.

Поймал пульс гарнизона и заговорил:

– Они нужны мне, чтобы помочь в твоём деле. Им я могу доверять.

Анкарат знал: Ариш пожалеет, что пытался его подчинить. И, похоже, Ариш тоже это подозревал.

Зрачки его сузились, посверкивали, как змеиные клыки.

– Действительно можешь?.. – Голос как шелест в песке.

Имра кашлянул, братья стали переговариваться чуть слышно. До Скалы Правосудия они не встречали Ариша, для них он был настоящий начальник гарнизона, а ещё – свидетель их малодушия. Вопрос Ариша был не для Анкарата. Для них. Их сомнения холодили спину.

Не страшно. Его уверенности хватит.

– Да, – отчеканил Анкарат, – действительно могу.

Ариш помедлил, пробежался пальцами по закрытой шкатулке.

– А вы что думаете, ребята? На Скале Правосудия вы благодарили за возможность вернуться к прежней жизни. Правда готовы от неё отказаться? Не боитесь, что Правитель… не поймёт такой перемены?

– Он поймёт, – Анкарат откликнулся вместо них, – а если нет, я объясню. Они нужны мне.

– Что ж, раз нужны, – усмехнулся Ариш, – пусть остаются. Пусть попробуют.

Велел ребятам подождать во дворе, Анкарата попросил задержаться. Анкарат ждал разговора о квартале отверженных и их крови, непригодной для Верхнего города, ждал угроз, ждал, что придётся вновь слиться с силой гарнизона и попросить его помощи, чтобы удержаться в сознании.

Но Ариш заговорил о другом:

– Ты слишком доверчив. Они тебя предали – там, где люди не лгут. Такие всегда предают снова.

Полыхнул гнев, прогорклый, горячий, захотелось ударить, спорить – но сейчас было не время.

Анкарат потянул рукоять колдовского меча, со щелчком направил обратно в ножны. И ответил ровно:

– И всё-таки я рискну. Я им верю, а они поверили мне.

– Что же… – Усмешка Ариша помертвела. – Рискуй, пока можешь. Посмотрим, надолго ли хватит твоей удачи.

И всё пошло своим чередом.

Ребята готовились к испытаниям, привыкали к настоящему оружию. Анкарат помогал. В гарнизоне больше никто не шутил и не спрашивал о земле отверженных, все как будто забыли о ней, признали скучной далёкой провинцией. И понятно: одно дело – новичок, пусть задиристый и опасный, но одиночка, другое – пятеро из той земли, что все в городе считают проклятой. Вокруг них словно брезжил невидимый круг, ступить за который никто не решался. Или то был знак Сделки? Неважно. Не мешают – и ладно.

В гарнизоне он чувствовал и другую силу – чем покорнее становилось оружие Стражи, тем эта сила звучала отчётливей. Пульс самоцвет-сердца эхом бился в крови, вспыхивал в снах багряными штормами, песчаными вихрями, битвами. Анкарат тосковал о том, чего никогда не знал: по неизвестным дорогам, по скорости, когда скачешь вперёд, вспарывая ветер, и по сражениям, бурным, как шторм. Может, это и есть свобода? – Да, да, отвечал гарнизон, это свобода, увидишь!

Голос этой тоски казался опасным даже тем, кого Анкарат знал давно. В звоне оружия, в особенно сильных и неосторожных ударах, в перекрестье башенных отсветов на тренировочном дворе – стоило прозвучать, и те, кто сражался с ним, отступали, словно земля обжигала, уводили взгляд, как от солнца. Даже Курд, желавший понять его силу, в такие моменты сбивался, говорил:

– Ну всё, хватит, – и прятал оружие.

Из людей гарнизона не боялась как будто бы только Лати – или хотела казаться храброй из-за чувства вины. Следила с порога лечебного покоя, иногда менялась с кем-нибудь на работе в столовой и пыталась заговорить. Однажды вечером ей даже удалось – нагнала его после ужина, подозвала от друзей.

– Вон как Анкарат нравится девчонкам, – присвистнул за спиной Имра. – Даже здесь за ним бегают.

Анкарат только отмахнулся, Лати покраснела, опустила глаза, вцепилась в свои локти, словно бы и сейчас обнимала любимую книгу.

– Чего тебе?

Вздрогнула, вскинулась – да, это грубо, а как ещё заставить её говорить? Вдохнула поглубже, зажмурившись, и зачастила:

– Он не должен был так делать. Брать твою кровь. Всё как будто сместилось. Весь мой покой как в лихорадке, и весь гарнизон… как будто слой земли обнажился и сердце стучит к нам ближе.

– Это я и сам понял. – От резкости тона Лати прикусила губу, и Анкарат добавил: – Но это же и неплохо. Он ничего не может мне сделать.

Не собирался её успокаивать, но смотреть, как изводит себя из-за того, в чём не виновата, надоело.

Лати взглянула жалобно:

– Я не знаю, что произойдёт, если тебя опять ранят. Может быть… ты перестанешь тогда быть собой. Всё смешается… будь осторожен.

А вот это уже разозлило.

– Ничего со мной не случится. И осторожнее следует быть тебе. Если Ариш узнает, что ты так сильно против его решения, прогонит обратно в аптечную лавку. Или этого и добиваешься?

Лати шмыгнула носом, потянулась ближе и тут же отпрянула. Вместо прикосновения повторила:

– Будь осторожен, – и исчезла в рабочей пристройке.

Это случилось, когда Сердцевина уже догорала. Ночи темнели, будто густели, а днём повсюду висела взбитая, прокалённая солнцем пыль. Недавно закончились испытания ребят, почти такие же скомканные, как испытание Анкарата. Разве что Курда Ариш поручил проверить самому Анкарату – кажется, чтобы узнать, насколько он освоился в гарнизоне.

– Не переусердствуй, – предупредил перед боем, – а то ещё раздумает твой приятель здесь оставаться.

– Не раздумает, – огрызнулся в ответ Анкарат, Ариш же ответил шелестящим смешком.

Ребятам он по-прежнему не доверял и, наверно, поэтому не спешил поручать никаких прежних дел. Что ж, и к лучшему: Анкарату нужна была Печать путешествия, настоящая задача, нужно было добраться до Старшего Дома, исполнить свой план. Помогая контрабандистам, этого не добьёшься.

Впрочем, работа, которую им поручал Ариш, отличиться тоже не позволяла. С полудня и до заката они патрулировали узкие улицы, мало того, что удушающе пыльные, так ещё в это время совершенно пустые. Не задача, а издевательство – вслух, впрочем, Анкарат этого не говорил, а друзья, похоже, радовались такому несложному делу. Грызли засахаренные орехи, запивали украденным с кухни вином, в особенно сонные дни даже в бечет играли на пустых ящиках, брошенных возле домов. Теперь у них были не просто камни с выцветшими, грубо нарисованными значками, а настоящие фигурки-элементы – кость-время, мрамор, несколько сплавов-металлов, гладкие деревянные бруски-опоры, даже круглые янтарные капли огня и солнца. Не хватало только настоящей доски – резной карты мира. Такая была у старших гарнизона, но в патрули её, конечно, не отдавали: не наглейте, идёте работать, а не играть. И ладно! Элементы складывались цепочками, формациями, разбивали друг друга, возгласы и стук резали зной. Когда играть надоедало, ребята прятались в длинных тенях портовых машин, слушали гул и грохот далёкой корабельной работы и моря.

Так было и в тот день. Имра уговорил Анкарата сыграть против него и братьев, и Анкарат почти собрал непобедимую солнечную формацию вдоль их границ. Имра шумел, спорил: не бывает цепи из одного солнца, как так получилось!

И тут доску тряхнуло.

Анкарат вскочил – что-то ужалило в сердце, мир потемнел.

– Эй, – свистнул Имра, – ты сдаёшься, что ли?

Они ничего не заметили.

Рот, горло, а потом и все жилы ошпарила жажда. И Анкарат вдруг увидел: потоки в земле темнеют, их русла крошатся.

– Вверх! – скомандовал, выхватил меч. Голос высох, охрип. – Я пойду вперёд, вы – следом по крышам, поможете, если будет нужно!

Старая их игра – Анкарат надеялся только, что ребята уже достаточно знают здешние улицы и им будет не сложней, чем в квартале. А если вдруг… он и сам справится, что бы там ни было!

Помчался по безлюдным проулкам, сквозь пыль, сквозь взбитый песок, мимо рыжих домов, мимо изогнутого бока квартальной стены… Вверху по крышам мелькали силуэты ребят, метались по земле их смазанные тени, а под ногами – под ногами стыли, мертвели чёрные русла жил, бежал след чужой магии, прогорклый и незнакомый.

Куда мог помчаться преступник? Даже если бы след не вёл Анкарата, он легко понял бы – на землю отверженных, куда же ещё!

– Открывай! – ударил кулаком в ворота, тряхнул в воздухе медальоном.

Стражник замер на смотровой вышке, потянулся лениво, после бега за чёрными жилами его силуэт дробился, плыл в жарком воздухе.

– Не слишком ли часто ты там бываешь? Домой, что ли, тянет?

Не повезло! На воротах дежурил Шейза.

Анкарат выругался, рванул к тайному ходу, по которому пробирался когда-то с Цирдом. Руки вспомнили нужный камень в стене, ход отворился, глоток каменной пыли, прохлады – и вот она, знакомая земля впереди, обескровленная, высохшая. Сейчас, на бегу, казалось – уже навсегда зачернённая сажей. Бежал по знакомым улицам – и больше не узнавал, неужели и правда верил, что сможет их оживить? А ведь кто-то сейчас убивал их, прямо сейчас, забирал зыбкую, прозрачную силу, которую они растили вместе с Килчем и Гризом несколько дюжин.

Анкарат догнал его возле каньонов – долговязый тип в рыжих лохмотьях мчался по самому краю, искал безопасный путь, потому и потерял скорость.

У каждого в Страже зачарованное оружие, чтобы…

Анкарат выхватил меч, потянулся к солнцу, глотнул его золотую силу, замешанную с горечью и золой, рванулся вперёд и ударил.

Враг ударил в ответ – словно вырвал из почвы живую жилу, хлестнул, ошпарил по старым ранам, но уже через миг удар его захлебнулся – в ноги врезалась цепь, враг упал, вокруг него расползалось пятно черноты, словно землю засеяло сажей. Курд остановился над ним, Имра, Китем и Шид окружили.

– Кто ты такой? – выдохнул Анкарат, след удара саднил, но ничего, кажется, страшного. – Что ты сделал?

Враг медленно поднялся на колени, сухое, шелушащееся его лицо исказили злоба и боль, пальцы слепо шарили по земле, Анкарат видел: в поисках крупиц силы.

Шагнул ближе, прижал клинок к горлу:

– Ну?!

Дыхание врага порвалось сухим смехом. Он содрогался, рискуя пораниться, как будто желая даже вскрыть себе глотку, и казался совершенно безумным.

– Что, кроме вас, пацанов, некому защищать город?

Анкарат не понимал, что делать с этим человеком, безоружным, раненым, но опасным – чёрный след погони тянулся через квартал и через улицы за кварталом, тянулся к порту.

– Отвечай, – повторил Анкарат, – что ты сделал с землёй?

Это казалось сейчас самым важным. Чужой человек, враг, иссушил золотую силу города, забрал себе, сумел превратить в заклинание. Это было неправильно, скверно, хуже всех известных Анкарату преступлений.

– Такой, как ты, – прохрипел он в ответ – говорил теперь медленней, рана от зачарованного оружия мешала дышать, делала слова тяжелей, – должен сам это видеть.

– Такой, как я?..

Он закашлялся снова:

– Защитник города… или жертва. Сам, значит, не знаешь, кто ты? – Поднял от земли руку, ткнул узловатым пальцем в грудь Анкарату. – Пока там твоя воля, пока живёшь, можешь решать, как движется сила. Всё это… просто. Не… подчиняйся… им.

Его воздух кончился, глаза помутнели. По кварталу издалека глухой дробью покатились шаги, загремело оружие – к ним спешили старшие Стражники, дозорные со смотровых башен. При виде врага зашумели, связали его, повели прочь – тот послушно поднялся, захромал, цепляясь за землю остановившимся взглядом.

Анкарата хлопали по плечам, хвалили, расспрашивали – как заметил, как сумел настигнуть лазутчика, как ловко придумал загнать его сюда впятером. Анкарат отвечал рассеянно, а в груди стучало, стучало: не подчиняйся.

На обратном пути он заметил Ским в проёме дверей её дома. Стены больше не марала копоть, но они всё равно казались такими хрупкими, дрожащими в раскалённом воздухе, потревоженном чужой магией и грохотом шагов Стражи. Этот дом не защищал Ским – казалось, вот-вот разрушится, развеется песком по ветру.

– Что случилось? – спросила она, когда шаги Стражников стихли.

– Какой-то чужак пытался скрыться в квартале, – объяснил Анкарат, а Курд подхватил:

– Но мы поймали его!

Братья принялись рассказывать о погоне, о том, как мчались за Анкаратом по крышам, Имра сказал: Анкарат гнал его, как сокол на охоте, как будто видел с воздуха его путь, представляешь!

Ским не отвечала, смотрела в сторону. Анкарат понял: что-то не так, – и тут из дома шагнул Кшетани. Неужели опять прячется здесь от Стражи?

Кшетани остановился у Ским за спиной, уронил ладони ей на плечи – небрежно, по-свойски. Кольцо на большом пальце тускло блестело поверх грубой вышивки её платья.

Кто-то рядом – кажется, Шид – втянул воздух сквозь зубы, Имра тихо присвистнул.

– Вы теперь настоящие Стражники, – улыбнулся Кшетани, прищурился: – Следует вас бояться?

– Посмотрим, – отбил Анкарат с глухой злостью. Кшетани сделал вид, что принял это за шутку, улыбнулся шире:

– Что ж, ты получил, что хотел? У тебя теперь другая судьба.

– Ещё нет, – бросил и пошёл прочь. Рана слишком саднила, невозможно дышать, и на Ским смотреть невозможно тоже.

Вечером Ариш вручил ему Печать путешествия. Анкарат попытался спросить про лазутчика, но Ариш покачал головой: не твоя забота.

– Лучше подумай, кто тебе понадобится в пути.

Решить это было несложно.

Город как будто раскрылся теперь, разгорелся ярче и стал понятен.

Жилы земли привели к подъёмнику-лодке незнакомой дорогой, мимо грохочущих мастерских и кузниц. Запрыгнув в подъёмник, Анкарат провёл пальцами по железному листу карты, попытался найти нужный путь. Против воли мелькнуло воспоминание, пальцы лазутчика шарят по ничейной земле, зовут её силу – и путь нашёлся. Анкарат взялся за рычаг и доверился течению города.

Нет, себе, силе своих рук и сердца.

Путь сиял, расщеплялся множеством притоков, выгибался на поворотах, со Ступенями рвался вверх. Сейчас Анкарат не видел ни карты, ни города – только биение жилы, что текла к апельсиновым зарослям, к запечатанному дому на Предвершинной Ступени. Путь растянулся протяжным мгновением, вдохом таким медленным, что в нём уже не остаётся воздуха. И сквозь этот путь гремело, горело сердце – Анкарат и правда не различал, его это сердце или гарнизона.

Но важно ли это, когда сердца так похожи, так жадны до битв и свободы, когда цель – одна?

Нет, не важно. Воля этого сердца делала Анкарата сильнее, и только это имело значение.

Гриз бродил по саду, подрезал ветви деревьев, пожухшие от жары. Когда Анкарат появился, друг застыл тёмной птицей, чьи крылья так же были подрезаны.

Мама ждала на пороге, как когда-то, как в прежнем доме, не касаясь земли. Куталась в новую шаль, прохладного, пенного цвета. Ветер трепал эту шаль, а мама была неподвижна. Лунный кулон мерцал светом чужой печальной звезды, светом зимы.

Анкарат понял две вещи: что мама заметила его приближение и что ей теперь можно покидать дом, когда Правителя нет рядом. Хороший ли это знак? Наверно, хороший. Хороший ли свет ждёт Анкарата, когда она на него посмотрит?

Это больше не важно.

– Я получил медальон Стражи. Получил Печать путешествия. Мне нужен Гриз, отпусти его.

Мама закуталась в шаль плотней.

– Ты не сделал, что я сказала.

Анкарат шагнул ближе:

– Я сделаю. Сделаю то, чего хочет земля. Знаю как.

– Слишком медленно. С городом что-то не так.

– Это из-за врага. Враг проник в город. Я его остановил.

Глаза её вспыхнули золотом. Мама скользнула с крыльца, всмотрелась в его лицо.

Сердце гремело, вспыхивало с подземным солнцем, силой города, волей гарнизона. Анкарат видел: отсветы бьются в её зрачках, она слышит то же, что он, она знает то же, что он.

Улыбка, прозрачная, тонкая, расцвела на её губах:

– Что же. Поверю тебе, если пообещаешь. – Свет её глаз стал ласковым и хорошим.

Всё-таки это было по-прежнему важно.

– Я обещаю.

Верну тебе Килча.

Исправлю то, что сделал неверно.

Оживлю землю и создам для неё другую судьбу.

II

Корабль звали Морским Клинком, и выглядел он сокрушительно.

Борта обвязаны магическими нитями, обиты стальным листом, палуба исчерчена колдовскими знаками – грубыми и огромными. Незнакомыми: Гриз взял с собой путевую книгу – сшитые бечёвкой страницы между двумя листами чёрной кожи; зарисовал знаки в первый же вечер и теперь то и дело принимался повторять беззвучным шёпотом и угловатыми движениями пальцев. Анкарат не помнил таких знаков в книгах Килча, но Гриз утверждал: они были, просто к жизни квартала отношения не имели – знаки морской стихии, печати глубин.

Анкарата знаки не интересовали. Первым делом он заметил другое.

Мачты, облитые каким-то незнакомым сплавом, впивались в небо, точно золотые иглы. Но сверкали не только от солнца. Они росли из узких клетей-конусов. В каждой клети горели алым обломки породы – позже Анкарат узнал, что клети проходят сквозь весь корабль, дают ему силу и скорость. А в тот миг подумал: да, Город Старшего Дома не признаёт землю каньонов, но эта земля и сами каньоны очень ему нужны. Корабль низко сидел на воде, покидал порт, медленно набирая ход. Море глухо рычало, билось о заклинания на бортах, и всюду как устремлённые в небо копья, как горящий безлистый лес сияли такие же мачты.

Никому не понравилось, что Анкарат взял в путешествие Гриза.

Ариш особенно не протестовал, усмехнулся криво – ладно, поймал на слове, может, это и к лучшему. А вот ребята вели себя странно. Имра то и дело переспрашивал: «Не боишься? Справишься?» – на что Гриз только дёргал плечами, отвечал на полном серьёзе: «Посмотрим». Что там знать, непонятно, с чем там справляться? Задача-то ерундовая. Узнав, что она из себя представляет, Анкарат разочаровался – точно как с испытаниями Стражи.

А вот братья наперебой и взахлёб рассказывали Гризу, какие сложные эти испытания, – болтали до тех пор, пока Анкарат их не оборвал: «Хватит врать».

Курд просто смотрел из-под тяжёлого лба, хмурился – но это было не странно, они с Гризом никогда друг другу не нравились.

Но сильнее всего бесился, конечно, Шейза – не только из-за Гриза. Из-за всех них. По пути к порту и на корабле Шейза бросал такие свирепые взгляды, что подмывало напомнить о Сделке, а может, и предложить повторить её – под свидетельством новых знаков. Но Ариш предупредил: если кто-то решит подраться, до конца путешествия останется заперт в подсобной каморке трюма. Разбираться, кто виноват и кто начал первым, Ариш не станет.

Неизвестно, за какие заслуги – может, за тщательную охрану квартала, во время которой тот проглядел лазутчика? – он вернул Шейзе Печать путешествия и тоже разрешил выбрать, кого взять с собой. Конечно, это оказались те самые смельчаки, что когда-то выследили их с Гризом на тёмных улицах, и ещё трое парней, решивших подружиться с Шейзой после того, как к нему вернулась Печать.

– Шесть на шесть, но у нас есть настоящий маг! – объявил Имра первым вечером в трюме, где всем им предстояло теперь ночевать. – Да ладно, чего вы? Это же шутка.

Никто эту шутку не оценил. Трюм расчерчивали длинные тени клетей-конусов, заливал ржавый свет руды. В этом свете лица Шейзы и его приятелей казались ещё угрюмей. В конце концов все расположились на узких скамейках так, что свет и густой жар над рудой разделяли их и позволяли друг друга не видеть. Анкарат и его друзья у правого борта, Шейза с компанией – у левого.

Трюм оказался душный, а потолок в нём – слишком низкий. Порода в конусах перекатывалась и трещала как угли в костре. Анкарату казалось, эхо самоцвет-сердца под рёбрами впитывает эти звуки, это горение, отзывается на движение руды, на движение корабля и движение моря. Привычно потянулся к солнцу – и ответный его голос показался размытым, далёким. Так никогда прежде не было. Анкарат поднялся, выбрался на воздух. Морской Клинок взрезал тёмное море, знаки на палубе мерцали холодным фосфорным светом. В гарнизоне Ариш показывал карту их путешествия, Анкарат знал: корабль идёт вдоль берега, но земли было не рассмотреть. Горизонт тонул в мягкой тьме, по небу длинным сияющим клином рассыпались звёзды.

Впервые Анкарат смотрел на небо, не заглушённое светом города. И каким же оно было огромным!

– Совсем скоро, – пробормотал рядом Гриз – как всегда, подошёл неслышно. В руках он держал свиток, Анкарат решил: сейчас опять будет повторять новые знаки, сколько можно! Но это оказалась карта, размеченная светящимися символами.

– Что – скоро?

– Мы покидаем земли Старшего Дома.

Анкарат и без карты это почувствовал. Морской Клинок качнуло, он взмыл на волне, словно делая долгий вдох, сердце вдруг обожгло – а потом стало тихо и холодно. Подземное солнце ушло за горизонт, растаяло в черноте.

Задача, которая ждала их на незнакомой земле, и правда была ерундовой. Ни сражений, ни опасностей на пути. Им предстояло всего лишь сопровождать какого-то чиновника, тщедушного типа с блёклым лицом и нервными руками.

– Если всё пройдёт так, как нужно, – объяснял Ариш во дворе гарнизона, – к оружию вы не притронетесь, разве что местный градоначальник захочет посмотреть поединок – говорят, его дочка очень их любит.

От этих объяснений накатывала тоска, и в море она словно звучала громче, громче с каждым ударом волны. Не лучше ли было остаться в городе, помочь Килчу завершить дело? Чем дальше Морской Клинок уходил от границы родной земли, тем тоскливее становилось, тем тише звучал в груди отблик подземного солнца. Качающийся, дышащий простор моря вокруг был не свобода, но пустота. В будущем, решил Анкарат, ни за что не стану сражаться на море, это не для меня.

Впрочем, кое-что Анкарата не разочаровало.

Чиновник поселился в каюте, расположенной ближе к носу, а с ним или где-то рядом – шестеро из Отряда Старшего Дома. На знакомых Стражников они были совсем не похожи – доспехи горели множеством перехлестнувшихся печатей, оружие звучало тихими, но безжалостными перекатами. Когда они собирались вместе, над кораблём словно бродила гроза. Но доспехи, оружие, сила – всё это Анкарата не волновало. Главное – эти люди были свободны! Держались ровно и гордо, смотрели открыто, не выбирали слов – совсем как он сам! Близость ли к Вершине дала им эту свободу или такими они родились? Не важно. Анкарат станет одним из них.

На третий день путешествия, устав от того, как недостаток движения на корабле сливается с постоянным движением моря, Анкарат устроил себе тренировку – попытался заставить ребят присоединиться, но быстро понял: толку не будет. Их мутило, вдали от города они погрузились в тоску и слабость. Но сам Анкарат тренировался даже в лечебном покое, по сравнению с этим корабль был не хуже двора в гарнизоне. Клинок ловил выбеленный морем свет, резал солёный ветер, мерное покачивание палубы делало интереснее поиск равновесия. Анкарат швырял себя вперёд, повторял самые сложные связки. Пытался отвлечься от пустоты вокруг, от пустоты вместо солнца, но море не отступало, сжимало корабль, разворачивалось во все стороны, смазывало удары – пока навстречу не вышел человек Отряда. Улыбнулся открыто и резко, атаковал – стремительно, жаляще. Анкарат едва отбил этот выпад и ещё, ещё – впервые с тех пор, как горела земля отверженных, он отступал, впервые его не жалели, нет, не должен отступать, дыханье рвалось, искрил металл, палуба слишком узкая, вот-вот…

Анкарат вскочил на край борта, толкнулся – и оказался за спиной человека Отряда, почти ткнул его мечом под лопатку, но тот развернулся, отбросил удар – и расхохотался:

– Совсем неплохо!

Анкарат хотел биться дальше, он впервые забыл, как далеко город, забыл о молчании солнца, только сражение могло прогнать память об этом! Но человек из Отряда уже спрятал меч, улыбнулся:

– Это, стало быть, ты.

И что это значит? Ты – тот, кто устроил пожар в квартале отверженных? Ты – тот, кого судили на Скале Правосудия? Или что?

– Я Анкарат, – буркнул в ответ.

Человек улыбнулся шире:

– Это я знаю.

А потом спросил про огонь. Давно его чувствуешь? Умеешь позвать? Умеешь направить?

Да, да, да!

Сердце заколотилось больно и ярко. Несмотря на пожар, до сих пор никто из чужих про огонь старался не говорить. Даже Курд больше не спрашивал. А этот человек видел, прямо как Гриз!

Спросил:

– Можешь сейчас показать?

Но ответить Анкарат не успел – подошли остальные люди Отряда. Серьёзный воин с выпуклым шрамом от брови к подбородку сказал: не стоит звать огонь в море; парень с острым подозрительным взглядом и голосом едким, как желчь, подхватил: огонь и море – плохая примета в пути, и вообще пора ужинать, хватит развлекаться. Остальные смотрели с любопытством – пристальным, но благодушным.

Тот, с кем Анкарат сражался, махнул ему рукой, и они ушли, а кровь стучала, стучала – он видит огонь, они свободны, я стану одним из них.

Только кое-что беспокоило.

– Если наша задача такая простая, – спросил он Ариша, когда Сад-на-Взморье, судя по карте Гриза, был уже совсем близко, – зачем нам железный корабль, зачем столько людей Отряда? Разве каждый из них не стоит сотен обычных бойцов?

– Ты слишком любишь сказки, – усмехнулся Ариш. – Кроме того… наверное, сам заметил: на чужой земле многое иначе. Мы – кровь Города Старшего Дома, и вдали от него… сложнее. А ещё…

Белый свет солнца и фосфорный свет знаков на палубе делали его лицо мертвенным, измождённым.

– А ещё, кажется, твой лазутчик как раз из Сада-на-Взморье. Сюда ведёт его след. Поэтому, может статься, оружие нам всё-таки пригодится. Но, скорей всего, нападать они не решатся, так что не дури и буйствуй. Надеюсь, помогать тебе успокоиться не придётся… – И добавил тише: – Для тебя там будет ещё дело. Расскажу об этом на месте. Заодно и проверим, не зря ли ты так уверен в своих друзьях.

На это Анкарат не стал отвечать.

Впереди над стальными волнами поднималась изумрудная дымка незнакомой земли.

III

Совсем другой город, будто бы и не город вовсе!

Совершенно плоский, дома, невысокие, длинные, дремали среди огромных деревьев. Шумели тяжёлые кроны, пели каналы, в воздухе зрел запах мёда и поздних цветов. Имя городу подходило, и правда – сад. Люди здесь двигались мягче, разговаривали тише – невозможно поверить, что лазутчик, сумевший зачернить золотые жилы, пришёл из этой земли.

Земля тоже оказалась другой, звучала иначе – хрупко и гулко. Казалось, силу этому городу даёт не она, а сплетённые в глубине корни, полные живительным соком. Солнце вернулось – но далёкое, словно окутанное влажным туманом.

Единственными высотами Сада-на-Взморье оказались смотровые башни на окраинах и дворец в самом центре. Анкарат заметил их ещё с корабля. Удивительно хрупкие, узкие лучи света над зелёным бархатом садов. Город-сад, город-сон, ни опасностей, ни тревог.

Вблизи дворец тоже казался сотканным из света. Стена вокруг него, ворота – всё из белого камня, изрезанного узорами из стеблей и листьев – словно кружево. Тут и там глаза узорных птиц и лепестки узорных цветов вспыхивали разноцветными драгоценностями.

– А если война? – Даже глядя на эту красоту, Анкарат не мог забыть почерневшую землю квартала. – Как они будут прятаться за этими стенами?..

– Не болтай, – нахмурился Ариш, – я тебя предупреждал.

Чиновник, такой же бледный, от путешествия будто подплесневевший, шёл впереди, окружённый людьми Отряда как золотым щитом. Ариш и его Стражники двигались следом. Дорогу присыпал белый, как сахар, песок, вокруг шептали травы, пели фонтаны – лязг оружия и доспехов казался здесь странным и чуждым.

Градоначальник стоял на вершине широкой лестницы, но когда они наконец приблизились, спустился на шесть ступеней – должно быть, обычай. Люди Отряда расступились, пропустили чиновника. Тот дёрнул подбородком в нервном поклоне, мелкими шагами поднялся по ступеням. Потянулись ритуальные фразы – в этом переслащённом воздухе текли медленной патокой. Люди Отряда и Стражи ждали внизу, а свита градоначальника – наверху. Анкарат осторожно отступил на шаг в сторону, чтобы лучше их рассмотреть. Градоначальник заметил его, запнулся, ткнул неожиданно жёстким, неприязненным взглядом – будто узнал врага. Нет, показалось: отвернулся, вновь потекла ритуальная речь. Ни людей с оружием, ни знакомого колдовства вокруг – то ли они совсем здесь блаженные, то ли хотят показать своё миролюбие. Может, охрана прячется за колоннами галерей, целит из окон?

Стал искать и вдруг понял – кто-то ещё смотрит сейчас на него самого.

Чуть впереди от остальной свиты стояла девушка. Платье сияло солнечной искрой, тонкие руки обвивала золотая нить, такая же мерцала в тёмных волнах волос – девушка казалась сплетённой из солнца и золота.

И она смотрела на Анкарата!

Нет, опустила глаза, кажется, улыбнулась. Кто она?

– Вернись в строй, – прошипел Ариш.

Пришлось шагнуть обратно.

Ясно, конечно, чего он волнуется: его, Старшего в окраинном гарнизоне, пустили в такое место, а он ещё и задумал какое-то «дело». Что же это за дело? Выковырять драгоценности из ворот? Пробраться в сокровищницу? Думать об этом совсем не хотелось.

Когда обмен приветствиями наконец завершился, к удивлению Анкарата, их не отправили в здешний гарнизон – есть ли он вообще? – а пропустили во дворец. На вершине лестницы Анкарат надеялся увидеть девушку из солнца из золота ближе – но она исчезла.

Исчезла, но отблеск её сияния, взгляда, мимолётной улыбки горел перед глазами.

– А что же Ским?

Анкарат вздрогнул, услышав её имя. Даже произнесённое полушёпотом, жалило. Шид ждал ответа, озираясь по сторонам, тормошил плетёный браслет на запястье. Их только что привели в огромный выстуженный зал из серого мрамора, после медовой жары воздух здесь казался почти родниковым. Ариш предупредил: это не отдых, лишь передышка, готовьтесь, – и ушёл с людьми Отряда. Все разбрелись по сторонам: кто-то пробовал вино из расставленных всюду кувшинов, кто-то слушал, как перекатывается под куполом эхо, – в таких местах никто из них не бывал прежде. Гриз что-то чертил в своей путевой книге, нет, не чертил, задумчиво стучал угольным грифелем по листу. Анкарат проверял оружие: меч Стражи холодил ладонь, двигался грубее и тяжелее меча колдуньи.

А Шид вот решил спросить про Ским. Вид у него был печальный и жалкий.

– Ты мне скажи, – Анкарат не хотел огрызаться, как-то само получилось, – я долго не был в квартале, а вы вернулись туда сразу после суда. Должны знать больше меня.

Шид опустил плечи, показался вдруг слишком тощим для доспеха и слишком маленьким. Снова принялся озираться, наверное, в поисках брата. Уже, должно быть, жалел, что подошёл без него. Анкарат стиснул зубы, мысленно обругал себя. Зря ляпнул про суд, получилось, будто бы обвиняет Шида. Анкарат и сам виноват. Все они знали друг друга с детства, все они отвечали друг за друга. Как так могло случиться? Да, наверное, с первого дня Кшетани нравился Ским, наверное, потому рискнула его спрятать, потому так загорелась опасным планом, в котором не принимала участия. Но это было неправильно! Кшетани – скользкий тип, Ским чересчур для него юная, он её обидит. Почему так случилось?

Конечно, Анкарат думал об этом и прежде. Хотел вернуться в квартал на следующий день после того, как поймали лазутчика, но там всё оцепили, маги Старшего Дома слушали землю, никого не подпускали близко. А потом Ариш сказал: ты хотел эту Печать, займись подготовкой. Спускаться на землю отверженных запрещаю.

– Но мы не знали… она ничего не рассказывала., – Шид опустил голову, слова падали на серый мрамор. – Я думал, ты мог узнать… вроде как дружишь с Аришем… если там что-то серьёзное, думал, знаешь…

Он бормотал ещё что-то: помнишь, ты приходил, звал нас в гарнизон, мы потом собрались все вместе, всем понравилось, как ты говорил, а Ским разозлилась, сказала, что план дурацкий, кончится так же, как твой план изменить квартал… но мы не думали, что…

Анкарат вспоминал покрытую копотью крышу, силуэт Ским, вычерченный закатом, горячее пожатие её пальцев.

Неужели этого недостаточно?

Конечно, сказал он, недостаточно. И не смог бы ответить иначе. Но неужели её «со мной всё будет в порядке, обойдусь без тебя» означало… вот это? Значит, Анкарат виноват сильней остальных?

– Не дрейфь, – оборвал он причитания Шида. – Если всё будет в порядке, если нас возьмут в Отряд, мы Кшетани всё объясним, он сразу от Ским отстанет.

– А если не возьмут? – Шид посмотрел так жалобно, что захотелось его стукнуть. Может, он ещё мал для Стражи? Были, конечно, испытания, но с испытаниями в гарнизоне Ариша справится и калека.

– Если не возьмут, – Анкарат улыбнулся, чтобы его подбодрить, – мы его просто побьём. Но нас возьмут.

– Эй, вы! – рявкнул Шейза охрипшим после моря голосом. – Хватит трепаться! Пора!

Градоначальник, человек с тяжёлой, посеребрённой временем головой, чистил гранат узким ножом – в длину меньше ладони. Кажется, другого оружия во дворце не было.

Вся их процессия – люди Отряда, Стража, даже блёклый чиновник с парой кинжалов на поясе – казалась здесь слишком грозной, слишком громоздкой. Полуоткрытый зал с колоннадой парил над пышными волнами садов, вдали блестела полоса моря. Всё тонуло в безмятежности, свете.

Вновь потянулись ритуальные фразы, чиновник, помедлив, занял место за столом – вытянутый, как капля, стол был уставлен блюдами с фруктами, хлебом и разноцветными цукатами; узкими кувшинами, плошками с мёдом. От пестроты и сладкого запаха кружилась голова. И неужели на Вершине, в Старшем Доме, царит такая же ленивая праздность? Нет, невозможно.

– Как видите, – градоначальник обвёл стол тягучим и плавным жестом, и слова тянул так же – напевно, долго, – мы ждали, что вы прибудете не один. Но раз уж визит так… скромен, пусть отдохнут и ваши ребята. Подходите, садитесь, вы, наверное, устали с дороги!

Чиновник предупреждающе вскинул руку – но и без того никто не собирался двигаться с места.

– Визит вызван необходимостью, – говорил он так же резко, почти враждебно, с каждым словом гул силы людей Отряда чуть нарастал. – Всё ли спокойно в Саду-на-Взморье? Нет ли дурных вестей?

Градоначальник отложил гранат, а вот нож не выпустил.

– Неужели тревога о нашем благополучии заставила вас преодолеть такой путь, удалиться от дома?

– Представьте себе.

– Что же, спешу вас обрадовать – надеюсь, обрадовать. Сад-на-Взморье спокоен и светел, как прежде, как и всегда. Прошу, угощайтесь.

– Здесь всё тонет в магии, – чуть слышно шепнул рядом Гриз. В своих вышитых одеждах, сутулый и тощий – среди вооружённых людей он смотрелся странно.

– Обычно я слышу магию, – возразил Анкарат.

– Она чужая. Сложнее услышать.

Анкарат насторожился, вслушался, но заметил только змеиный взгляд Ариша. Беззвучно, одними губами он произнёс: «Хватит болтать», – или что-то похожее. Анкарат закатил глаза, захотелось ослушаться просто назло, но тут отворилась высокая дверь и вошла она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.