Ия Шешенина
Камфора и Роза

Посвящается Нине Митрофановне, нашей мамочке, бабушке, прабабушке.

Огромная благодарность родителям, Николаю Ивановичу и Нине Митрофановне, а также моим сёстрам, Жене, Тане и Оле – прочитав эти страницы, вы поймёте, что в их написании они сыграли первостепенную роль.

Введение

Это история о любви, жертвенности, страхе и надежде, которая действительно может помочь людям, столкнувшимся с подобной ситуацией.

Это история о той Любви, которая сильнее смерти. О четырех дочерях и их матери, чей инсульт стал не концом, а началом нового пути, который длится уже 11лет. Пути, где боль превращалась в силу, отчаяние – в молитву, а немощное тело стало алтарем милосердия.

Нина Митрофановна – жизнерадостная, солнечная душа, посвятившая себя детям, – однажды рухнула у тумбочки с таблетками. Реанимация. Кома. Прогноз вероятности выжить 5%. Но её дочери, Евгения, Татьяна, Ия и Ольга, совершили невозможное – вернули маму из небытия не просто пациенткой, а хранительницей семейного очага. Через ИВЛ, пролежни и памперсы, реабилитацию, годы массажей и ночных судорог, они пронесли её на руках – в прямом и духовном смысле.

Эта книга – не о болезни. Она о том, как болезнь одного близкого человека может стать уроками стойкости и терпения для всей семьи. О том, как Любовь человеческой души светит даже в беспомощном теле. О том, почему «навсегда» – не приговор, а обещание:

«Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся…» (1 Кор. 13:8).

Скафандр без подогрева с барометром внутри. Сейчас

Что это? Такой знакомый запах. Его невозможно спутать ни с чем другим. Это неповторимый тонкий аромат маминых пирогов, наполненных легкой кислинкой подсушенных домашних яблок и сладостью варенья. Сначала его шлейф только начал окутывать пространство, словно нежный и притягательный шёпот, а затем он вырвался за пределы открытой кухонной арки и быстро заполнил все уголки нашего уютного дома, как тёплый южный ветер, который не только касается, но будто бы обнимает, согревает лицо и шею, проникает до кончиков пальцев рук и ног, перенося меня в бережно хранимые уголки памяти и возвращая в солнечное детство…

Сон начался с вибрации под босыми пятками – я бежала. Бежала по пыльной дорожке, мимо знакомых заборов, и мир вокруг был нарисован густыми, сочными мазками детства. Солнце лилось медом, воздух звенел от стрекоз и смеха. Никакие страхи не могли догнать – они отставали, смешные и нелепые, как клоуны в цирке. Меня манило само движение, ветер в ушах, предвкушение чего-то чудесного за каждым поворотом. Вот-вот покажется наш дом, деревянное крыльцо, где можно перевести дух и ждать…

И вот оно – крыльцо, теплое от солнца, знакомое каждой занозой. Я плюхнулась на ступеньки, чувствуя шероховатость краски под ладонями. Сердце еще колотилось от бега, но уже настраивалось на другой ритм – ритм ожидания. Где-то далеко, на окраине леса, должен был завестись мотор. Папа. Николай Иванович. Я уже представляла его добрые, прищуренные глаза, выцветшую форму цвета лесной тени, ту самую кепку, и неповторимый, крепкий запах леса, костра и дороги, который витал вокруг него, как ореол приключений. Сейчас он приедет усталый, заросший, красивый, и я брошусь ему навстречу, открою ворота, вцеплюсь в его шею, вдохну этот запах, чтобы запомнить до следующего раза. Потому что скоро – прощание, сжатые губы, чтобы не заплакать на глазах, и пустота, когда мотоцикл скроется за поворотом.

Но в этот миг сна, пока я ждала папу, фокус сместился. Я почувствовала, что не одна. И обернулась.

Она сидела на крыльце чуть выше, на скамейке и тоже ждала… Мама. Нина Митрофановна. Ее темно-русые кудри, словно живые, ловили солнечные блики и отбрасывали теплые тени на лицо. Она не просто сидела – она «создавала» пространство вокруг себя. Пространство абсолютного покоя и безопасности. В ее серо-голубых глазах, таких ясных и глубоких, читался тот самый вечный, безмолвный вопрос: «Все хорошо, солнышко?». Взгляд, полный такой нежности и понимания, что казалось, он видит тебя насквозь и любит каждую твою мыслишку.

Она что-то вязала, ее руки двигались плавно и уверенно. Атмосфера вокруг нее была плотной, как парное молоко, – дружелюбной, теплой, уютной. Это была ее магия. Главная ее ценность, ее вселенная – вот она, я, сидящая на ступеньках, и этот дом, наполненный ее заботой.

– Мам, – выдохнула я во сне, и мое ожидание папы на мгновение отступило, растворилось в ее присутствии. – Может пока поиграем в «резиночку»?

Она отложила рукоделие, и ее лицо озарилось той самой жизнерадостной, открытой улыбкой. Не нужно было слов. Она встала, легкая и сияющая.

Сон сменил декорации. Теперь мы были во дворе. Между двумя старыми яблонями была натянута та самая широкая бельевая резинка. Мама ловко закрепила ее концы. И началось волшебство. Она учила меня играть в «резиночку». Прыгая легко, почти невесомо, с той самой беззаботностью, которую я помнила, она смеялась, запрокинув голову, и ее смех был самым искренним звуком в мире. Я смотрела, завороженная, забыв обо всем. Это была не просто игра. Это был танец ее души, танец материнской любви и безграничной радости быть «здесь и сейчас» со мной. Она была центром этого солнечного мира, его солнцем и силой притяжения.

Потом случился переход. Я увидела себя на пустой дороге перед домом, вдруг ощутила комок в горле, предчувствие разлуки – папа уехал, мотоцикл умчал его за поворот, оставив пыль и тишину. Горе накатило волной, неудержимое, детское. Я развернулась от пыльной дороги и… побежала к НЕЙ.

К маме. Которая уже стояла, распахнув объятия, как надежная гавань для моего кораблика. Я врезалась в нее, уткнулась лицом в мягкую ткань ее платья, впитала знакомый, успокаивающий запах дома, хлеба и ее тепла. И заплакала. Рыдала во весь голос, как это бывает только в детстве, когда мир кажется разрушенным. Ее руки крепко обняли меня, одна ладонь нежно гладила мою взмокшую от слез и бега голову. Она не говорила «не плачь», она просто «была рядом».

Была опорой, убежищем, безграничной любовью.

– Все пройдет, солнышко мое, все наладится, – ее голос был тихим, как шелест листьев, и таким уверенным. И от этих слов, от ее тепла, от биения ее сердца под щекой тяжесть внутри таяла. Слезы высыхали сами собой. Становилось легко. Невероятно легко. Как будто огромная туча разошлась, и снова светило солнце – ее солнце.

Я прижалась к ней крепче, впитывая каждое ощущение: мягкость ее волос, касавшихся моего лба, тепло ее тела, ритм дыхания, беззвучную песню утешения, которую пело ее сердце. В этом объятии не было места страхам. Они теперь казались смешными, нелепыми шутками. Здесь, у нее на плече, в кольце ее любящих рук, мир снова был теплым, уютным и абсолютно защищенным.

«Вот оно», пронеслось во сне. «Вот настоящее счастье. Быть маленькой. Быть ее дочкой. И пусть это длится вечно. Пусть я запомню каждую секунду этого света, этого тепла, этого запаха…»

Сон начал таять, как утренний туман, но последним, самым ярким кадром осталось ее лицо, склонившееся надо мной, серо-голубые глаза, полные бесконечной нежности, и ощущение несокрушимой безопасности в ее объятиях. Место, куда можно было прибежать из любого конца света, из любой бури, и где сразу становилось легко.

Моя младшая сестра, Таня, осторожно зашла в комнату, её шаги были едва слышны на ковровых дорожках. Рассвет, пробиваясь сквозь ветви сада, позолотил через окно её каштановые волосы, они были словно поцелованы солнцем, оставившим на них свои единичные блики.

Я спала, обняв подушку, невесомую и дышащую, сделанную мамиными заботливыми руками давным-давно из гусиного пуха.

– Ия! Сестрёнка, просыпайся! – Танин тихий голос, но такой настойчивый, разорвал мой сон без следа. Она села на край кровати, её лицо озарилось мягкой улыбкой. – Ты просила разбудить пораньше.

Я зевнула и потянулась, вдыхая знакомый аромат снова и снова.

– Тань, доброе утро… Это что, пироги? – мои глаза постепенно привыкли к свету, и я увидела улыбающуюся сестрёнку, сияющие глаза которой будто отражали утренние лучики солнца.

– Пахнет точно, как мамины с яблоками… – с восторгом произнесла я.

Она кивнула, и в её движении было столько нежности. Несколько рыжих завитков упали ей на лоб, но Татьяна небрежно убрала их, поправив одеяло у мамы напротив.

– Да, уже поставила в духовку, – объяснила она с гордостью, будто сама придумала рецепт этих пирогов. – Вспомнила, как мамочка раньше пекла нам такие же из сухофруктов.

Я села, высвободила руку из-под тёплого одеяла, и провела ею по лицу тыльной стороной ладони, стирая последние остатки сна.

– Знаешь, только что снилось… – делилась я, закатывая глаза к потолку, словно пытаясь удержать ускользающие образы. – Будто я снова маленькая. Бегаю по нашему двору на улице Заречной в Казахстане, играю с мамой в разные весёлые игры, как папа на мотоцикле приезжает, а потом я его провожаю и реву, а мамочка меня успокаивает…

Таня села рядом со мной на кровати и посмотрела в окно, щурясь от света. Её улыбка на лице – истинное отражение миротворящей радости. За окном тихо трепетали листья черёмухи на ветру, они ещё совсем юные, а первые лучи солнца, проникая сквозь полупрозрачную тюль, как быстрые кисти художника, рисовали полосы разных тёплых оттенков на стене, сменяя тень на свет.

– А я вчера достала родительский старый фотоальбом с чёрно-белыми снимками, – с энтузиазмом начала рассказывать Таня, её голос наполнился волнующей теплотой. – Пока листала, наткнулась на фотографию, где мы стоим все на фоне горы Золотухи. Мама в том радужном крепдешиновом платье в полосочку, которое сама сшила, держит на руках нашу маленькую Олю… Она там такая красивая!

В комнате повисло молчание, которое вдруг неожиданно нарушил лёгким шелест противопролежневого матраса. Мы обе повернулись к соседней кровати, с любовью и заботой взглянув на маму, чьё лицо выражало безмятежный покой сна.

– Слышишь, как он шумит? – почему-то прошептала я, при этом замирая и прислушиваясь к звукам, доносящимся из приоткрытого окна, смешивающимся с тишиной комнаты. – Прямо как море…

Мне показалось, что я даже уловила тихий шёпот ветра, который шевелил водную гладь, лепил из неё набегающие на берег волны и гонял облака по бескрайним морским просторам, и это создавало атмосферу, полную надежды и ожидания.

Таня, вновь поправив легким движением свои каштановые волосы, встала, скользнула рукой по маминой тепло-коричневой «под орех» тумбочке с лекарствами, вспомнив, как мама всегда аккуратно расставляла по алфавиту каждую баночку, чтобы не перепутать их, словно это было частью её заботы о нашем здоровье. В комнате пока ещё царила полутень, но мягкий свет утра уже освещал мамины седые волосы. Их сияние, сверкающее серебром как отблеск утренней зари, подчеркивало благородные черты её лица.

– Столько лет! Представляешь? Больше десяти… С тех пор, как у неё это случилось… – сказала она, глядя на спящее лицо матери. Оно было мирным, беззащитным и таким родным, но в то же время отражало всю тяжесть пережитого.

Я села на кровать, свесив ноги вниз – ступни, не отдохнувшие за ночь, коснулись холодного деревянного пола.

– Ты знаешь, тут прочитала на днях… – начала я, стараясь собрать свои мысли. – …в России по статистике каждый год случается полмиллиона инсультов. Выходит, каждую минуту кто-то сталкивается с этим… Четвёртая часть из них не выживает сразу… Треть из оставшихся могут восстановиться… Треть умирают в ближайшие месяцы или 2-3 года… А треть – как наша мама…

Таня в этот момент взяла мамину мягкую и прохладную руку, прижав её к своей щеке, надеясь почувствовать тепло из прошлого, в котором она глубоко нуждалась.

– Нам повезло, что наша мамочка среди них, – произнесла она, стараясь отыскать в своём голосе надежду.

– Повезло? – с горечью бросила я Тане. – Посмотри на неё. Тело как скафандр без подогрева – движения скованы и мёрзнет постоянно. Да ещё, как природный барометр, реагирует на все изменения погоды. Каждый раз давление скачет, и начинаются головные боли.

Гордый взгляд Тани был полон уверенности.

– Наша мама – боец! – с жаром зазвучал её голос, когда она откинула тёплое шерстяное одеяло с нижней части маминого тела, обнажая худые, обтянутые нежной и тонкой кожей ноги. Коснувшись ступней, поправила грелку, стараясь согреть их и создать хоть немного комфорта. – Тёплые.

– Да, тем не менее, наша мамочка живая! – воскликнула я, смотря на мамины розовеющие щёчки. – В ней всё ещё есть жизнь! Ты видела, как она вчера пыталась подпевать, когда я песню про ромашки включила? Уже не разберёшь слова, но всё же она пела…

Таня улыбнулась, в её глазах зажглись искорки, яркие, как звёзды в ночной мгле, излучающие надежду.

– А помнишь, как Женя говорила, что после инсульта душа человека обнажается? Кто-то злится и звереет, кто-то капризничает и памперсы рвёт… А наша – поёт.

– Наша мама осталась доброй, – с уверенностью сказала я и почувствовала, как в сердце колыхнулась волна любви. – Даже сейчас, когда ей так тяжело.

Мы обе замолчали, слушая ровное дыхание матери, словно это дыхание было частью мелодии тишины, звучащей в комнате. Вдруг раздалось громкое «ку-ка-ре-ку».

– Ох, эти петухи! – засмеялась Таня, подойдя к окну, которое было обрамлено цветастыми шторами с ярким крупным рисунком, этот принт дарил ощущение радости словно источник веселья. В приоткрытое окно ветер пахнул весенней свежестью и принёс ароматы уже отцветающих яблонь. – Каждое утро будто на шоу «Голос».

Я тоже встала и, приоткрыв штору, увидела, как солнце, всплывающее из-за сирени, заливает двор золотым светом, а у ограды молодые кусты смородины сияют свежей зеленью и от росы переливаются россыпью ярких цветов.

– Знаешь, а ведь правда – будто возвращаешься в детство, когда приезжаешь сюда. Те же запахи, как в родительском доме, те же звуки… Только каждый раз мамочка разная, – добавила я с грустью в голосе.

– И она теперь не будит нас пирогами, – тихо сказала Таня, поправляя маме под шеей анатомическую подушку-воротник, которую недавно приобрела для неё на «Ozon», она всегда подмечала что-то новое для маминого удобства.

– Теперь наш черёд будить её, – я развернулась и подошла к сестре, ощутив, как тепло её души приятно действует на мой настрой и чувствуя ответственность за сохранение этой семейной традиции. – Давай сегодня сделаем всё, как раньше! И пироги, и песни…

– Давай! – согласилась сестрёнка, поглаживая мамину руку, словно передавая свою любовь и заботу, которая была сильнее любых слов. – Она ведь всё чувствует.

– Точно, – сказала я, обняв Таню сзади за плечи и прислонив свой подбородок к её голове, прислушиваясь к её внутреннему ритму. – Даже если не может сказать…

Сестра осторожно водила пальцем по запястью маминой левой руки, как будто хотела нарисовать на тонком пергаменте кожи знак бесконечности в виде восьмёрки. Потом перевернула её руку в удобное положение и осторожно провела по тыльной стороне ладони, словно стараясь запомнить каждую выпуклую линию вен, как карту.

– Ты как думаешь, что у нашей Нины Митрофановны в голове? – спросила Татьяна, её голос звучал нежно, и в то же время в нём чувствовалось беспокойство. – Она понимает, что с ней?

– Думаю, она давно всё поняла и приняла, – ответила я, полагаясь на своё сердце, ощущая, как внутри меня пробуждается какая-то мощная энергия, которая заполняет меня изнутри. – У неё в голове живёт надежда. Надежда на нашу любовь и поддержку. Именно она даёт ей силы жить дальше. И любовь к нам, конечно же.

– Мы её не подведём, – твёрдо сказала Таня, как будто она давала это священное обещание перед Богом, её глаза быстро наполнились решимостью. – Хоть всю жизнь будем эти грелки менять, если будет нужно.

Я улыбнулась, моя улыбка отразила желание разделить её чувства.

– Главное, что её душа, она всё ещё с нами, всё такая же тёплая. Как тогда в детстве, помнишь? Когда она нас своими песнями будила по утрам…

– Как забыть… – в её голосе звучала глубокая искренность. Таня закрыла глаза, словно пыталась отыскать тот светлый момент в своей памяти. – Спасибо тебе, мамочка! Спасибо за то, что остаёшься такой же светлой, даже теперь. Господи, спасибо тебе за все благодеяния!

За окном опять заорал петух, продолжая утреннюю незатейливую песню. Теперь и лицо мамы озарилось нежным прикосновением солнечных лучей. Мы с Таней почувствовали – этот день будет особенным. Таким же тёплым, как аромат детства, запечённый в маминых яблочных пирогах, которые когда-то были символом уюта и счастья в нашем доме.

Сёстры ДО

Мамины руки. Таня

В семье Нины Митрофановны ещё из Казахстана бережно хранились традиции гостеприимства. Её дом всегда был полон гостей. Она готова была радушно принимать их в любое время дня и ночи, оказывая искреннее внимание и заботу. Даже, когда казалось, что мест уже нет, она находила возможность приютить ещё одного неожиданно прибывшего родственника или друга.

– Мама, ну куда ты их всех разместишь? – смеялась Татьяна, наблюдая, как Нина Митрофановна застилала очередное постельное бельё в зале на брошенный прямо на пол «бабушкин» полосатый матрас из ваты, который сопровождал её с самого раннего детства во всех тех местах, в которых было комфортно и уютно спать. Таня больше всех сестёр была на удивление похожа на свою мать: крупные кудри только более светлых волнистых волос, курносый носик и серо-голубые глаза с таким же ласковым взглядом, светящимся добротой.

– Как-нибудь уляжемся! – в ответ весело с задоринкой говорила Нина Митрофановна, её глаза блестели любовью, а руки уже месили на столе воздушное тесто для будущих пирогов с разными начинками. – Всем места хватит. И голодными никто не останется.

Это было светлое время радости, когда в доме всегда царили смех и веселье. Нежные ароматы воскресных пирогов плавали по всему дому, обклеенному фотообоями с прекрасными видами природы, всё это навевало мысли о теплой уютной обстановке. Шумные семейные разговоры по выходным, когда все собирались за одним столом, и песни по праздникам создавали особую дружелюбную атмосферу. Всюду витала любовь, которая передавалась родителями от сердца к сердцу детям, всем четырём дочерям.

Однако однажды в их жизни всё изменилось. Николай заболел. Нина Митрофановна, женщина с большим и благородным сердцем, приняла решение объединить свои силы с семьёй средней дочери Татьяны. Их дом был небольшим, но располагался недалеко. И вскоре они стали жить под одной крышей, вместе проходя через все испытания. Мамочка при этом оставалась доброй и отзывчивой, готовой, как всегда, прийти на помощь, а её улыбка всё также излучала тепло и заботу, несмотря на возникшие невзгоды.

– Не переживай так, мам, – спокойным голосом произносила Таня, нежно поглаживая её по спине, когда заметила, как та тихонечко плачет на кухне, начищая картошку на ужин своими немного морщинистыми, но такими же заботливыми руками, которыми она уже много лет готовила для всех еду.

– Он же всегда был таким сильным, – тихо-тихо почти шёпотом заговорила мама, и её голос дрожал от печали. – Как же так?

Нина Митрофановна очень переживала за мужа и ухаживала за ним до последнего дня, пока Господь не забрал его к себе. Она кормила его с ложки, когда он уже не мог сам кушать, мыла его в бане, кутала в одеяло, если было холодно. Читала ему вслух его любимые книги и газеты, придавая уверенности и покоя в его последних часах.

Когда он ушёл из жизни, её здоровье стало резко ухудшаться. Каждый новый день начинался с предвкушения одиночества и страха. Хорошо, что ноги ещё держали. Казалось, вместе с Николаем исчезла и часть её души. Но Нина не сломалась. Она была стойкой и мудрой женщиной, и даже тогда, когда тремор правой руки усиливался с каждым месяцем, она мужественно продолжала жить, полная решимости.

– Я ещё поборюсь, – говорила она с улыбкой, стараясь приободрить своих дочерей.

Со временем у неё нарушилась координация. И порой Татьяне приходилось поддерживать её в простых движениях. Иногда она даже помогала застёгивать мамочке блузку, поддерживала чашку, чтобы та не опрокинула горячий чай на себя.

– Спасибо, доченька, – Нина Митрофановна улыбалась, и в этой улыбке была вся её прежняя сила и любовь.

Татьяна, уходя на работу в детский сад, где она работала поваром, всегда оставляла маму со своими детьми.

– Бабушка, а суп остыл! – кричала внучка с кухни.

– Сейчас подогрею! – отвечала Нина Митрофановна, стараясь взять кастрюльку с горячим супом, несмотря на дрожь в руках. И дочь знала, что мамочка обязательно справится и аккуратно поставит её на плиту. Она всегда оставалась незаменимой в этой роли, как бы ни было трудно.

Возвращаясь домой с работы, Таня всегда заставала маму у порога:

– Ну как ты тут, мам, устала?

– Так я же тут не одна! Вон у меня здесь какие настоящие помощники, – обнимала её мамочка. Дочь чувствовала, как бьётся мамино сердце – огромное, способное вместить всю их большую семью, как вместе с тремором трепещет её душа, оставаясь такой же гостеприимной, что когда-то собирала всех за общим столом.

Часто, вспоминая ту маму, Татьяна видела её руки:

– те, что месили тесто для семейных пирогов, пахнущих ароматными яблоками и корицей,

– те, что гладили по голове её детей, как бы охраняя их от всех невзгод,

– те, что дрожали, но всё равно несли чашку чая со словами: «Пей, дочка, поди устала там на работе тяжести таскать».

Так они и остались в памяти Тани – тёплыми, живыми, дающими. Даже, когда уже почти не слушались, даже в своей немощи, они были незыблемым символом её любви и тепла. Они оберегали дом, подобно летним полуденным лучам солнца, проникающим сквозь окна и заливающим светом и золотом каждую частичку их уютной жизни.

Но самым запоминающимся событием для Татьяны стало спасение её дочери этими мамиными надёжными руками, когда та была ещё младенцем.

Это случилось поздним вечером, когда за окнами медленно опускались тёмные занавески ночи, тихонько укрывая мир своим бархатным покрывалом, а в их небольшом уютном доме, где в двух комнатах собрались близкие родственники, царила суматоха и усталая радость. В одной из комнат стояли игрушки Таниного сына, аккуратно расставленные в углу на полу, а на стенах висели семейные фотографии, запечатлевшие счастливые моменты из их жизни. Там и сидела на своей широкой кровати с мягкой бабушкиной периной, накрытой ярким покрывалом с нежными цветочными мотивами, Татьяна, молодая мама, только что привезшая из роддома свою недоношенную, размером с ладонь взрослого человека, крошечную дочь. Малышка, недавно накормленная грудью, мирно сопела у неё на руках, её маленькое личико казалось таким беззащитным и трогательным. Наш папа, Николай Иванович, уже серьезно больной, тихо отдыхал в соседней комнате, а вокруг суетилась Татьянина свекровь и другие близкие, стараясь помочь в этот волнительный момент.

Таня осторожно положила спящую новорожденную в уютную колыбельку, застланную чистыми пелёнками. И в этот момент случилось страшное: ребёнок сильно срыгнул и внезапно захлебнулся, его личико посинело, дыхание пропало. У молодой матери в глазах отразился ужас, перехватило дыхание, сердце бешено заколотилось. Она замерла, парализованная страхом, не в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть.

Татьяна сначала сдавленно почти беззвучно пыталась что-то сказать.

– Мама!.. Она… не дышит… – вырвался наконец-то душераздирающий крик молодой матери, которая продолжала с ужасом смотреть на посиневшую дочь.

Нина Митрофановна, бабушка малышки, мгновенно среагировала. Её сильные руки, привыкшие заботится о семье, теперь же проявили свою мощь. Спокойствие и решимость сменили растерянность на ее лице. Она быстро подбежала к колыбельке, пока ее зять уже мчался за фельдшером.

Бабушка действовала четко и властно, её уверенные движения говорили о многолетнем опыте, о том, что в критической ситуации она знает, что делать.

– Не паникуй! Дай её сюда! – скомандовала она, бережно, но быстро взяв внучку из дрожащих рук дочери.

Ловкими, уверенными движениями Нина Митрофановна перевернула крошечное тельце лицом вниз, уложив его себе на предплечье так, чтобы голова была ниже туловища. Несколько раз она твердо, но аккуратно похлопала малышку по спинке между лопатками. Стоя в дверях, кто-то из близких продолжал суетиться, но в этом хаосе бабушка оставалась сосредоточенной.

При этом Нина Митрофановна негромко и сосредоточенно повторяла:

– Выходи, выходи… Дыши, солнышко, дыши…

И чудо случилось: раздался хриплый вдох, потом слабый плач. Цвет лица малышки стал постепенно возвращаться к нормальному. Она задышала! Бабушка осторожно перевернула ее, прижала к себе, продолжая нежно похлопывать.

Нина Митрофановна посмотрела в сторону дочери и облегчённо тихо сказала ей:

– Всё… Всё хорошо. Дышит. Видишь? Дышит.

Молодая мама, наконец, вдохнув полной грудью, рухнула на подушку, по лицу текли слезы облегчения. Она смотрела на свою мать, державшую её дочь – этого крошечного, снова розовеющего человечка, который только что балансировал на краю между жизнью и смертью.

Татьяна сквозь слезы, дрожащим от пережитого волнения голосом благодарила свою мамочку и Бога за это чудесное спасение.

– Мама… Спасибо… Я… я ничего не смогла… – произнесла она, не находя слов, чтобы выразить всю гамму чувств: ужас, беспомощность и безмерную благодарность.

Нина Митрофановна села рядом с ней на кровать и стала нежно успокаивать свою дочь, одной рукой укачивая внучку, а другой поглаживая Татьяну по плечу, и от этих прикосновений та чувствовала такую силу, такую поддержку.

– Танечка, ты только что родила, ты вся измотана. Главное – наше солнышко с нами. Все хорошо.

Она оглядела переполненный и гудящий, как улей, дом, где муж дочери только вернулся с запыхавшейся фельдшером, где Танина свекровь заглядывала в дверь с вопросами, где лежал её больной муж. На её плечах в тот вечер лежала забота обо всех. Но в этот момент, глядя на измученную дочь, она крепче прижимала к себе задышавшую внучку.

Нина Митрофановна качала её и тихо повторяла, больше для успокоения себя, конечно:

– Слава Богу… Слава Богу, что успела…

Молодая мама смотрела на них – на свою мать и свою дочь. В этом хаосе, нехватке опыта, болезни отца и тесноте, именно руки ее матери стали той надежной опорой, которая спасла самое дорогое. Эта ночь, полная ужаса и чудесного спасения, навсегда осталась в ее памяти, а в сердце – глубочайшая благодарность матери за жизнь дочери.

Пятьсот рублей в кармане. Оля

Самая младшая в семье – Ольга, яркая, длинноногая молодая женщина, будто сошедшая с подиума модель, с очаровательной улыбкой и такими же кудрявыми волосами, как у нашей мамочки, правда, её волнистые локоны плавно переходили в более мелкие, игривые кудряшки. Оле, работая учителем географии и биологии в соседнем районе, вырваться к маме удавалось лишь на каникулах или во время отпуска. Её визиты были редки, но каждый раз полны искренней радости и сладкого волнения. Когда же это случалось – Нина Митрофановна встречала Ольгу так, будто не видела годы.

Каждый приезд начинался одинаково трогательно – едва дочь переступала порог, мамочка, облаченная в свой цветастый фланелевый тёплый домашний халат, крепко обнимала её и подолгу не отпускала, замирая в этом объятии на несколько минут, словно пытаясь запомнить каждое мгновение, проведённое с дочерью. В её серо-голубых глазах, полных нежности, читалось: «Ты вернулась, моя дорогая».

– Олечка, как же я соскучилась! – с искренней радостью произносила Нина Митрофановна, отстраняясь и вглядываясь в лицо дочери, как будто искала в нём отражение своей любви.

Она неизменно удивлялась, если Ольга приезжала без предупреждения, «сюрпризом». Вечерами за чаем, воду для которого мамочка согревала в старинном чайнике с характерным свистом при закипании, они вели душевные разговоры, не нарушая теплых семейных традиций. Мама расспрашивала про школу, про детей, про Олиного мужа, она умело поддерживала их разговор о быте и делах на работе, про то, как живётся ей в отдаленном селе.

Особенно же запомнились Оле дни рождения матери, когда собиралась их вся большая семья вместе и дом наполнялся смехом, радостью и задорными песнями. Мамочка очень любила, когда приезжали с внуками. Эти дни всегда начинались с похода в ближайший продуктовый магазин, где любящая бабушка, Нина Митрофановна, покупала им сладости, фрукты и небольшие подарочки, так по-своему налаживая с внуками близкие отношения. Но ярче всего в памяти дочери сохранилось не тепло этих встреч, а тепло объятий самой мамочки, когда они могли лежать рядом под мягким шерстяным одеялом, сшитым вручную умелыми мамиными руками.

Провожала мама всегда до самой дороги, где останавливался проходящий автобус. А это было целых три с половиной километра в одну сторону, надо было идти добрых полчаса пешком мимо живописного пруда с уточками и кладбища, где был похоронен её муж, Николай Иванович, через поля, на которых из года в год чередовались озимые зерновые с гречихой. И шла она не просто так – обязательно хватала какую-нибудь сумку или пакет, чтобы помочь донести. Каждый отъезд она пускала слезу, когда Оля уже садилась в салон автобуса.

– Мам, я скоро вернусь! – обещала она, обнимая своего самого родного человека, чьи тёплые руки всегда умели согреть.

– Я тебя дождусь, моя хорошая! – отвечала растроганная Нина Митрофановна, и стояла, махая дочке, пока отъезжающая маршрутка не скрывалась за горизонтом. А по возвращении домой Ольга частенько обнаруживала у себя в кармане пятьсот рублей, которые мама незаметно засунула ей «на дорожку».

Но один раз всё пошло не так…

Зима в том году выдалась суровая, с морозами, что скрипели под ногами, и ветрами, будто вывернутыми наизнанку. И вот в один из таких дней, когда лютая пурга не просто мела, а бесновалась за окнами, закручивая снежные смерчи, им предстояло уезжать. Они стояли на пороге – Оля с сердцем, сжатым в комок тревоги, и двое малышей, в своей теплой зимней одежде, больше похожих на неуклюжих плюшевых мишек, чем на детей.

– Мамочка, ты не выходи! – умоляла дочь, продолжая укутывать детей. – Метель жуткая. Мы сами как-нибудь!

– Какие сами? – решительно натягивала мама валенки и шубу, повязав платок «по-бабушкински» – туго на шее у подбородка, весь её вид говорил о том, что спорить с ней бесполезно. – Ты одна с двумя малышами в такую погоду – ни за что! Провожу вас до дороги. Не спорь!

И они пошли, вернее, поползли сквозь белую мглу, пробираясь за село к трассе.

Пурга была настолько плотной, что мир сузился до нескольких шагов вперед. Снежные иглы кололи лицо. Дети жались к Ольге, испуганно хватая руками полы её пальто. Из-за густой снежной пелены, застилавшей глаза, наконец-то выплыли фары автобуса, и тут же облегчение у Оли смешалось с новой волной тревоги – вдруг он в такую погоду проедет мимо них.

Но автобус подъехал, рыкнул двигателем и остановился. Двери со скрипом открылись, выпуская клубы пара. Ольга, окоченевшая от холода, поторопились заскочить с детьми внутрь, в желанное тепло. Сквозь замерзшее лобовое стекло, покрытое инеем и бушующую метель она успела разглядеть только первые четыре буквы конечного пункта назначения: «Соло…».

Мама помогла дочери втиснуть в салон санки с узлами и попрощалась. Автобус тронулся. Только когда он, натужно урча, выбрался на более-менее расчищенную трассу и снежная завеса немного поредела, до Ольги начало доходить, что автобус почему-то свернул не туда. За окном уже мелькали незнакомые покосившиеся заборы. Сердце упало. Она робко спросила у водителя:

– Мы в Соловьиху едем?

– Какая Соловьиха? – удивился он, не отрываясь от дороги. – Мы в Солоновку. Видишь, на табличке: «СОЛОНОВКА».

«СОЛО…» и «СОЛО…». Пурга, спешка, замерзшие стекла – и роковая ошибка. Они сели не в тот автобус! Ужас сковал Ольгу. Дети, почувствовав мамин страх, завозились, младшенькая захныкала. Они уехали в совершенно другую сторону!

Водитель, увидев её перекошенное лицо и плачущих детей, только тяжело вздохнул. Он был суровым мужиком с непроницаемым выражением лица, однако в глубине его глаз мелькнуло что-то человеческое.

– Ну что ж вы, мамаша… – пробурчал он, но без злобы. – Ладно, не ревите. На обратном пути высажу вас на трассе. Попутку поймаю, пусть довезут обратно до вашей остановки.

Обещание хоть какой-то помощи немного успокоило Олю. Вскоре он действительно остановился на развилке, вышел вместе с ними на ледяной ветер и буквально через несколько минут остановил проезжающую машину. Коротко объяснил водителю ситуацию. Тот кивнул: «Садитесь, мать с детьми подброшу».

Когда они наконец добрались обратно, был уже поздний вечер. Темнота кромешная, разрываемая только летящим снегом. Они поплелись по знакомой, но занесенной тропинке к маминому дому. Ноги вязли, санки с поклажей казались неподъемными, дети, всхлипывая, едва волочили ноги.

И вот – родной порог. Свет в окне. Ольга еле подняла руку, чтобы постучать. Дверь распахнулась мгновенно, будто мама стояла за ней все это время. Свет из теплой прихожей упал на их заплаканные, покрытые инеем лица.

– Мам… – Оля хотела что-то объяснить, извиниться, но голос предательски дрогнул.

Как же была удивлена Нина Митрофановн, увидев вновь вечером на пороге дочь и внуков! Её глаза, полные беспокойства все эти часы, расширились от чистого, немого изумления. Она смотрела на них, как на призраков из метели, белых от снега, но «живых». Ни упрека, ни вопроса «Как?». Только безмерное облегчение и любовь, читавшаяся во всем ее существе.

– Господи! Что случилось? Да вы же замерзли совсем! – она ахнула, и в следующее мгновение они уже были втянуты в теплые объятия, в запах топящейся печки и свежеиспеченного хлеба. – Заходите же скорее, путешественники мои! Ничего себе… Ну и ну…

– Да мы не в тот автобус сели, мам… – ответила Оля с разочарованием в голосе. – Чуть не затерялись…

Переночевали, укрывшись мамиными шерстяными одеялами, наслаждаясь теплом, исходящим от нагретых труб парового отопления. Утро встретило их все той же крепкой стужей, но пурга немного поутихла. И что вы думаете? Собравшись снова в путь, они увидели ту же картину: мама, уже в валенках и шубе, повязанная тем же платком, стояла в прихожей с ещё более решительным видом.

– Мам, ну не надо! – взмолилась дочь. – Вчера из-за нас ты чуть не замерзла!

– Какое «не надо»? – отрезала она, помогая застегнуть куртку старшему. – Раз вчера не получилось проводить – сегодня провожу обязательно. Чтобы уж наверняка. А то опять в Солоновку уедете… – в ее глазах мелькнула теплая усмешка, снимавшая весь вчерашний ужас.

И они снова пошли. По тому же пути, сквозь тот же мороз. Но теперь сквозь колючий воздух звенел не только скрип снега под ногами, но и их смех. Смех облегчения, любви и понимания, что есть на свете сила, перед которой отступает любая пурга – сила материнского сердца, готового идти за тобой хоть на край света, туда и обратно, хоть дважды за день. И пока они шли, одна мамина рука твердо и надежно вела дочь за локоть, а другая крепко держала маленькую ладошку Олиного сына.

Разговоры о Казахстане. Ия

Дорога до маминого дома на Алтае всегда казалась мне слишком долгой. Я приезжала редко, всего раз или два в год. Жизнь в другом регионе, должность заведующей аптекой в условиях вечного дефицита кадров – это означало бесконечные смены за кассой, график, разорванный на части. Выбить отпуск было подвигом, да и выпадал он не всегда на лето, когда так хотелось путешествовать. Каждая такая вырванная у суеты возможность – и вот, я уже мчусь по знакомой дороге, сердце колотится в предвкушении. Раньше это было «к родителям». Теперь, после долгой болезни отца, оставалось только «к маме».

Дверь распахивалась.

– Мамочка! – и я почти влетала в прихожую, и первое, что я делала – крепко-крепко обнимала хрупкую, но удивительно сильную в своем объятии Нину Митрофановну. – Так соскучилась!

– Ну наконец-то! – мама отстранялась ровно настолько, чтобы разглядеть меня, впитывая каждую черточку лица, и тут же ловила меня за руку. – Пойдём! Садись. Чай будешь пить? Наливаю, – и уже через мгновение на кухне свистел чайник, а на столе появлялись любимые мамины пирожки. – Рассказывай, как там у вас дела.

Разговоры с мамой были особенными, как глоток горного воздуха. По образованию Нина Митрофановна была мастером холодильных установок, но ее душа и ум не знали границ. Она могла увлеченно говорить о чем угодно – о новостях, о книгах, о погоде на Алтае – и самые обычные вещи в ее рассказах оживали, становились волшебными. Но чаще всего, особенно за вечерним чаем с душистым алтайским мёдом, разговор плавно возвращался туда, где билось сердце ее молодости – в Казахстан.

Как-то раз, согревая ладони о горячую кружку, я спросила:

– Мам, а ты про Казахстан вспоминаешь? – в моём голосе звучала нежность. – Ведь у вас с отцом там вся молодость прошла, любовь, мы родились…

– Конечно, вспоминаю, – глаза Нины Митрофановны затуманились, устремляясь вдаль, будто сквозь стены кухни она видела бескрайние степи и синие горные хребты. – Мы с твоим отцом… на мотоцикле гоняли по горам-степям. Зиму почти не помню – только лето и весну. Такая красота…

– А я так хочу попасть туда весной, когда там подснежники! – воодушевилась я. – Ну, не совсем подснежники, а крокусы… и потом, когда все цветет!

– У нас вот за бугром они росли, – мама махнула рукой куда-то в сторону окна, словно указывая на невидимый пригорок. – Поднимешься на горку – а они там, белые-белые, ковром. А здесь я даже не знаю, где их искать.

– Здесь тоже таких не видела, – задумалась я, перебирая в памяти сибирские весны. – У нас первые цветы – желтенькие, но это не подснежники…

– Огоньки? – предположила мама.

– Нет, огоньки позже, в конце мая.

– Гусиные лапки?

– Первоцветы, кажется. Или стародубки… А может, горицветы… – я морщила лоб, пытаясь вспомнить.

– Не знаю такие, – мама улыбнулась своей мягкой улыбкой. – Вылетело из головы. Старость…

– В Казахстане тоже были желтенькие, а здесь…

– Лапчатки там? – снова попыталась угадать Нина Митрофановна.

– Нет, у лапчаток пять лепестков, а у тех, помнишь, больше, – оживилась я. – А потом к лету всё цвело! Как петушки, сиреневые такие, высокие…

– Шалфей? – спросила мама.

– Нет, шалфей другой. Вот такие! – я подняла руку высоко над полом.

– Ой, как же они назывались… – Нина Митрофановна замерла, напряженно вспоминая.

– Ирисы? – подсказала я.

– Да! – мама рассмеялась, и смех ее был легким, как звон колокольчика. – Вот же, совсем забыла! Ирисы!

– Ха-ха-ха! – я тоже залилась смехом, откинувшись на спинку кухонного углового диванчика. – Всё в голове перебрала: петушки, шалфей… а это просто ирисы!

– У нас дома в палисаднике они сиреневые, – продолжала мама, оживляясь воспоминаниями.

– А там, в горах, были и жёлтые! И маки! Алые поля! И тюльпаны! А ещё… а ещё пионы дикие – марьин корень мы их называли. Помнишь, мам?

– Помню, – кивнула Нина Митрофановна. – Красота неописуемая. Здесь, на Алтае, тоже похожая растительность, – добавила она. – Только там… там мы на мотоцикле носились – то на пасеку свою, то на сенокос. Ветер в лицо, степь, да горы кругом… А здесь уже не ездили так…

– Надо у Олиного мужа спросить, – предложила я, имея в виду мужа моей самой младшей сестры. – Он же у неё заядлый охотник, все леса и горы тут обошёл вдоль и поперёк, каждую тропинку знает.

– О-о-о! – глаза мамы загорелись. – Тот точно всё знает! Как начнёт рассказывать про алтайские горы, про зверей, про цветы – так сразу и представишь всё в красках, даже запахи учуешь… Мастер он на слова!

Так мы сидели за столом, допивая остывший чай, смеялись над своей забывчивостью, перебивали друг друга, выхватывая из памяти все новые детали казахстанской весны и лета. И в эти простые, наполненные смехом и теплом моменты, Казахстан переставал быть далеким государством на карте. Он становился близким, осязаемым, частью нашей общей истории, теперешнего дома и этого незримого моста между прошлым и настоящим, который так крепко держали наши, переплетенные за чашкой чая, руки и сердца. За окном был Алтай, а в маленькой кухне – кусочек цветущих гор и степей маминой юности.

«Если бы я знала…». Женя

За окном кухни моросил мелкий, навязчивый дождь. Он словно обволакивал дом серой пеленой, настраивая на тихие, невеселые размышления. Нина Митрофановна сидела за столом, но ее руки выдавали внутреннюю бурю. Одна дрожала сильнее обычного – старый, ненавистный тремор. Пальцы другой нервно теребили жесткий край клеенчатой скатерти, будто ища опору.

Женя, старшая дочь, мгновенно почувствовала тревогу. Она осторожно присела рядом с мамочкой.

– С тобой всё хорошо? – спросила она её тихо и осторожно, голосом полным сочувствия, каким говорят с тем, кто нуждается в помощи и утешении.

Голос матери дрогнул, став хрупким и неуверенным:

– С отцом… – Нина Митрофановна с трудом выдавила слова. – Я думаю, у него тогда всё-таки был инсульт. Может, ещё что… Не знаю…

Она вздохнула, и ее глаза, полные немой печали, встретились с дочерними. Евгения замерла. В этот миг между ними не было мамы и дочки – были две женщины, две подруги, разделенные годами, но связанные общей болью. Возрастные границы растворились в воздухе кухни, насыщенном запахом специй.

– Я делюсь с тобой, потому что знаю – дальше эти слова никуда не уйдут, – мать крепко сжала Женину руку. В этом жесте была и благодарность, и отчаянная потребность в понимании. – Ты единственная, кому я могу сказать все это.

Женя почувствовала, как комок подступает к горлу. Воспоминания хлынули волной.

– Знаешь, мамочка, если бы я тогда, когда папа заболел, знала всё то, что знаю сейчас… – голос ее дрогнул, – может, у нас с тобой всё сложилось бы иначе… и с папой…

– Да, – тихо согласилась мать, и в этом коротком слове звучала целая жизнь сожалений. – Когда ваш отец начал буквально сохнуть на глазах… Мне было так страшно. Переживала, будто это был конец света. Не на кого было опереться… Делилась с тобой, потому что доверяла. Как самой старшей. Как равной.

– А мне казалось, что я и правда взрослею, что мы – подруги, – прошептала Женя. Она смотрела на эту хрупкую женщину, на ее усталое лицо, изрезанное морщинами забот. Перед ней была не всесильная мама ее детства, а просто человек – измученный, напуганный, годами носивший «маску силы» ради них, четырёх дочерей. К каждой из них она находила свой ключик: строгость, ласку, терпение… А себе оставляла лишь груз переживаний.

– Я просто старалась… для семьи… – призналась Нина Митрофановна, и в этой простой фразе была вся ее жизнь.

Женя не выдержала, обняла мать. И перед ее мысленным взором встал тот страшный день в Казахстане, до мельчайших деталей: слабый, прерывистый зов матери, отец в лесу, ее роль «самой старшей» в вызове врача… И пальто. Зелёное пальто на маме, насквозь пропитанное алой кровью, когда ее увозила скорая. Кровью, которая текла, пока мать откладывала визит к врачу «на потом», жертвуя собой ради всех.

– Мам… я помню… пальто… – вырвалось у Жени сквозь слезы.

– Да… тяжелый случай, – мать устало кивнула, глядя в окно на бегущие по небу серые тучи. – Но я рада, что ты была рядом, доченька.

– Господи, спасибо тебе, что оставил ее с нами, – прошептала Женя, а потом, собравшись, сказала твердо: – Я всегда буду рядом. Очень горжусь тобой. Люблю! Ты столько сделала…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.