Золотой век русской поэзии

Составление и примечания Аллы Степановой

© А. С. Степанова, составление, примечания, 2025

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

В. А. Жуковский

Сельское кладбище[1]
Элегия

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

В туманном сумраке окрестность исчезает…
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон;
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает,
Лишь слышится вдали рогов унылый звон[2].

Лишь дикая сова, таясь под древним сводом
Той башни, сетует, внимаема луной,
На возмутившего полуночным приходом
Ее безмолвного владычества покой.

Под кровом черных сосн и вязов наклоненных,
Которые окрест, развесившись, стоят,
Здесь праотцы села, в гробах уединенных
Навеки затворясь, сном непробудным спят.

Денницы тихий глас, дня юного дыханье,
Ни крики петуха, ни звучный гул рогов,
Ни ранней ласточки на кровле щебетанье —
Ничто не вызовет почивших из гробов.

На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их в зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.

Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И по́том их лица кропилася земля!

Пускай рабы сует их жребий унижают,
Смеяся в слепоте полезным их трудам,
Пускай с холодностью презрения внимают
Таящимся во тьме убогого делам;

На всех ярится смерть – царя, любимца славы,
Всех ищет грозная… и некогда найдет;
Всемо́щныя судьбы незыблемы уставы:
И путь величия ко гробу нас ведет.

А вы, наперсники фортуны ослепленны,
Напрасно спящих здесь спешите презирать
За то, что гробы их непышны и забвенны,
Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.

Вотще над мертвыми, истлевшими костями
Трофеи зиждутся, надгробия блестят;
Вотще глас почестей гремит перед гробами —
Угасший пепел наш они не воспалят.

Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою
И невозвратную добычу возвратит?
Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;
Надменный мавзолей лишь персть их бременит.

Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить,
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце иль мыслями парить!

Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждою умерщвлен.

Как часто редкий перл, волнами сокровенной,
В бездонной пропасти сияет красотой;
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой.

Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный[3],
Защитник сограждан, тиранства смелый враг;
Иль кровию граждан Кромвель необагренный[4],
Или Мильтон[5] немой, без славы скрытый в прах.

Отечество хранить державною рукою,
Сражаться с бурей бед, фортуну презирать,
Дары обилия на смертных лить рекою,
В слезах признательных дела свои читать —

Того им не дал рок; но вместе преступленьям
Он с доблестями их круг тесный положил;
Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям
И быть жестокими к страдальцам запретил;

Таить в душе своей глас совести и чести,
Румянец робкия стыдливости терять
И, раболепствуя, на жертвенниках лести
Дары небесных муз гордыне посвящать.

Скрываясь от мирских погибельных смятений,
Без страха и надежд, в долине жизни сей,
Не зная горести, не зная наслаждений,
Они беспечно шли тропинкою своей.

И здесь спокойно спят под сенью гробовою —
И скромный памятник, в приюте сосн густых,
С непышной надписью и ре́зьбою простою,
Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.

Любовь на камне сем их память сохранила,
Их ле́та, имена потщившись начертать;
Окрест библейскую мораль изобразила,
По коей мы должны учиться умирать.

И кто с сей жизнию без горя расставался?
Кто прах свой по себе забвенью предавал?
Кто в час последний свой сим миром не пленялся
И взора томного назад не обращал?

Ах! нежная душа, природу покидая,
Надеется друзьям оставить пламень свой;
И взоры тусклые, навеки угасая,
Еще стремятся к ним с последнею слезой;

Их сердце милый глас в могиле нашей слышит;
Наш камень гробовой для них одушевлен;
Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит,
Еще огнем любви для них воспламенен.

А ты, почивших друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.

Быть может, селянин с почтенной сединою
Так будет о тебе пришельцу говорить:
«Он часто по утрам встречался здесь со мною,
Когда спешил на холм зарю предупредить.

Там в полдень он сидел под дремлющею ивой,
Поднявшей из земли косматый корень свой;
Там часто, в горести беспечной, молчаливой,
Лежал, задумавшись, над светлою рекой;

Нередко ввечеру, скитаясь меж кустами, —
Когда мы с поля шли и в роще соловей
Свистал вечерню песнь, – он томными очами
Уныло следовал за тихою зарей.

Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной,
Он часто уходил в дубраву слезы лить,
Как странник, родины, друзей, всего лишенный,
Которому ничем души не усладить.

Взошла заря – но он с зарею не являлся,
Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил;
Опять заря взошла – нигде он не встречался;
Мой взор его искал – искал – не находил.

Наутро пение мы слышим гробовое…
Несчастного несут в могилу положить.
Приблизься, прочитай надгробие простое,
Чтоб память доброго слезой благословить».

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли;
Что слава, счастие, не знал он в мире сем.
Но музы от него лица не отвратили,
И меланхолии печать была на нем.

Он кроток сердцем был, чувствителен душою —
Чувствительным творец награду положил.
Дарил несчастных он – чем только мог – слезою;
В награду от творца он друга получил.

Прохожий, помолись над этою могилой;
Он в ней нашел приют от всех земных тревог;
Здесь все оставил он, что в нем греховно было,
С надеждою, что жив его спаситель – Бог.

1802

Вечер
Элегия

Ручей, виющийся по светлому песку,
Как тихая твоя гармония приятна!
С каким сверканием кати́шься ты в реку!
   Приди, о муза благодатна,

В венке из юных роз, с цевницею златой;
Склонись задумчиво на пенистые воды
И, звуки оживив, туманный вечер пой
   На лоне дремлющей природы.

Как солнца за горой пленителен закат, —
Когда поля в тени, а рощи отдаленны
И в зеркале воды колеблющийся град
   Багряным блеском озаренны;

Когда с холмов златых стада бегут к реке
И рева гул гремит звучнее над водами;
И, сети склав, рыбак на легком челноке
   Плывет у брега меж кустами;

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,
И веслами струи согласно рассекают;
И, плуги обратив, по глыбистым браздам
   С полей оратаи съезжают…

Уж вечер… облаков померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает;
Последняя в реке блестящая струя
   С потухшим небом угасает.

Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;
Простершись на траве под ивой наклоненной,
Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
   Поток, кустами осененный.

Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
   И гибкой ивы трепетанье!

Чуть слышно над ручьем колышется тростник;
Глас петела вдали уснувши будит селы;
В траве коростеля я слышу дикий крик,
   В лесу стенанье филомелы…

Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?
Восточных облаков хребты воспламенились;
Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;
   В реке дубравы отразились.

Луны ущербный лик встает из-за холмов…
О тихое небес задумчивых светило,
Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!
   Как бледно брег ты озлатило!

Сижу, задумавшись; в душе моей мечты;
К протекшим временам лечу воспоминаньем…
О дней моих весна, как быстро скрылась ты
   С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?
Ужели никогда не зреть соединенья?
Ужель иссякнули всех радостей струи?
   О вы, погибши наслажденья!

О братья! о друзья! где наш священный круг?
Где песни пламенны и музам и свободе?
Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?
   Где клятвы, данные природе,

Хранить с огнем души нетленность братских уз?
И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,
Лишенный спутников, влача сомнений груз,
   Разочарованный душою,

Тащиться осужден до бездны гробовой?..
Один – минутный цвет – почил, и непробудно,
И гроб безвременный любовь кропит слезой[6].
   Другой… о, небо правосудно!..[7]

А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?
Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,
Иль суетная честь приятным в свете слыть
   Загладят в сердце вспоминанье

О радостях души, о счастье юных дней,
И дружбе, и любви, и музам посвященных?
Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,
   Но в сердце любит незабвенных…

Мне рок судил брести неведомой стезей,
Быть другом мирных сел, любить красы природы,
Дышать над сумраком дубравной тишиной
   И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
О песни, чистый плод невинности сердечной!
Блажен, кому дано цевницей оживлять
   Часы сей жизни скоротечной!

Кто в тихий утра час, когда туманный дым
Ложится по полям и хо́лмы облачает
И солнце, восходя, по рощам голубым
   Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров,
В дубраве упредить пернатых пробужденье
И, лиру соглася с свирелью пастухов,
   Поет светила возрожденье!

Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?..
Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой
Придет сюда Альпин[8] в час вечера мечтать
   Над тихой юноши могилой!

1806

Певец во стане русских воинов[9]

Певец

На поле бранном тишина;
   Огни между шатрами;
Друзья, здесь светит нам луна,
   Здесь кров небес над нами,
Наполним кубок круговой!
   Дружнее! руку в руку!
Запьем вином кровавый бой
   И с падшими разлуку.
Кто любит видеть в чашах дно,
   Тот бодро ищет боя…
О всемогущее вино,
   Веселие героя!

Воины

Кто любит видеть в чашах дно,
   Тот бодро ищет боя…
О всемогущее вино,
   Веселие героя!

Певец

Сей кубок чадам древних лет!
   Вам слава, наши деды!
Друзья, уже могущих нет;
   Уж нет вождей победы;
Их домы вихорь разметал;
   Их гро́бы срыли плуги;
И пламень ржавчины сожрал
   Их шлемы и кольчуги;
Но дух отцов воскрес в сынах;
   Их поприще пред нами…
Мы там найдем их славный прах
   С их славными делами.

Смотрите, в грозной красоте,
   Воздушными полками
Их тени мчатся в высоте
   Над нашими шатрами…
О Святослав[10], бич древних лет,
   Се твой полет орлиный.
«Погибнем! мертвым срама нет!»[11] —
   Гремит перед дружиной.
И ты, неверных страх, Донской,
   С четой двух соименных[12],
Летишь погибельной грозой
   На рать иноплеменных.

И ты, наш Петр, в толпе вождей.
   Внимайте клич: Полтава![13]
Орды пришельца, снедь мечей,
   И мир взывает: слава!
Давно ль, о хищник, пожирал
   Ты взором наши грады?
Беги! твой конь и всадник пал;
   Твой след – костей громады;
Беги! и стыд и страх сокрой
   В лесу с твоим сарматом;
Отчизны враг сопутник твой;
   Злодей владыке братом[14].

Но кто сей рьяный великан,
   Сей витязь полуночи?
Друзья, на спящий вражий стан
   Вперил он страшны очи;
Его завидя в облаках,
   Шумящим, смутным роем
На снежных Альпов высотах
   Взлетели тени с воем;
Бледнеет галл, дрожит сармат
   В шатрах от гневных взоров…
О горе! горе, супостат!
   То грозный наш Суворов[15].

Хвала вам, чада прежних лет,
   Хвала вам, чада славы!
Дружиной смелой вам вослед
   Бежим на пир кровавый;
Да мчится ваш победный строй
   Пред нашими орлами;
Да сеет, нам предтеча в бой,
   Погибель над врагами;
Наполним кубок! меч во длань!
   Внимай нам, вечный мститель!
За гибель – гибель, брань – за брань,
   И казнь тебе, губитель!

Воины

Наполним кубок! меч во длань!
   Внимай нам, вечный мститель!
За гибель – гибель, брань – за брань,
   И казнь тебе, губитель!

Певец

Отчизне кубок сей, друзья!
   Страна, где мы впервые
Вкусили сладость бытия,
   Поля, холмы родные,
Родного неба милый свет,
   Знакомые потоки,
Златые игры первых лет
   И первых лет уроки,
Что вашу прелесть заменит?
   О родина святая,
Какое сердце не дрожит,
   Тебя благословляя?

Там все – там родших милый дом;
   Там наши жены, чада;
О нас их слезы пред творцом;
   Мы жизни их ограда;
Там девы – прелесть наших дней,
   И сонм друзей бесценный,
И царский трон, и прах царей,
   И предков прах священный.
За них, друзья, всю нашу кровь!
   На вражьи грянем силы;
Да в чадах к родине любовь
   Зажгут отцов могилы.

Воины

За них, за них всю нашу кровь!
   На вражьи грянем силы;
Да в чадах к родине любовь
   Зажгут отцов могилы.

Певец

Тебе сей кубок, русский царь!
   Цвети твоя держава;
Священный трон твой нам алтарь;
   Пред ним обет наш: слава.
Не изменим; мы от отцов
   Прияли верность с кровью;
О царь, здесь сонм твоих сынов,
   К тебе горим любовью;
Наш каждый ратник славянин;
   Все долгу здесь послушны;
Бежит предатель сих дружин,
   И чужд им малодушный.

Воины

Не изменим; мы от отцов
   Прияли верность с кровью;
О царь, здесь сонм твоих сынов,
   К тебе горим любовью.

Певец

Сей кубок ратным и вождям!
   В шатрах, на поле чести,
И жизнь, и смерть – все пополам;
   Там дружество без лести,
Решимость, правда, простота,
   И нравов непритворство,
И смелость – бранных красота,
   И твердость, и покорство.
Друзья, мы чужды низких уз;
   К венцам стезею правой!
Опасность – твердый наш союз;
   Одной пылаем славой.

Тот наш, кто первый в бой летит
   На гибель супостата,
Кто слабость падшего щадит
   И грозно мстит за брата;
Он взором жизнь дает полкам;
   Он махом мощной длани
Их мчит во сретенье врагам,
   В средину шумной брани:
Ему веселье битвы глас,
   Спокоен под громами:
Он свой последний видит час
   Бесстрашными очами.

Хвала тебе, наш бодрый вождь[16],
   Герой под сединами!
Как юный ратник, вихрь, и дождь,
   И труд он делит с нами.
О, сколь с израненным челом[17]
   Пред строем он прекрасен!
И сколь он хладен пред врагом,
   И сколь врагу ужасен!
О диво! се орел пронзил
   Над ним небес равнины…[18]
Могущий вождь главу склонил;
   Ура! кричат дружины.

Лети ко прадедам, орел,
   Пророком славной мести!
Мы тверды: вождь наш перешел
   Путь гибели и чести;
С ним опыт, сын труда и лет;
   Он бодр и с сединою;
Ему знаком победы след…
   Доверенность к герою!
Нет, други, нет! не предана
   Москва на расхищенье;
Там стены!.. в россах вся она;
   Мы здесь – и бог наш мщенье.

Хвала сподвижникам-вождям!
   Ермолов[19], витязь юный,
Ты ратным брат, ты жизнь полкам,
   И страх – твои перуны.
Раевский[20], слава наших дней,
   Хвала! перед рядами
Он первый грудь против мечей
   С отважными сынами[21].
Наш Милорадович[22], хвала!
   Где он промчался с бранью.
Там, мнится, смерть сама прошла
   С губительною дланью.

Наш Витгенштейн[23], вождь-герой,
   Петрополя спаситель,
Хвала!.. Он щит стране родной,
   Он хищных истребитель.
О сколь величественный вид,
   Когда перед рядами,
Один, склонясь на твердый щит,
   Он грозными очами
Блюдет противников полки,
   Им гибель устрояет
И вдруг… движением руки
   Их сонмы рассыпает.

Хвала тебе, славян любовь,
   Наш Коновницын[24] смелый!..
Ничто ему толпы врагов,
   Ничто мечи и стрелы;
Пред ним, за ним перун гремит,
   И пышет пламень боя…
Он весел, он на гибель зрит
   С спокойствием героя;
Себя забыл… одним врагам
   Готовит истребленье;
Пример и ратным и вождям
   И смелым удивленье.

Хвала, наш Вихорь-атаман;
   Вождь невредимых, Платов![25]
Твой очарованный аркан
   Гроза для супостатов.
Орлом шумишь по облакам,
   По полю волком рыщешь,
Летаешь страхом в тыл врагам,
   Бедой им в уши свищешь;
Они лишь к лесу – ожил лес,
   Деревья сыплют стрелы;
Они лишь к мосту – мост исчез;
   Лишь к селам – пышут селы.

Хвала, наш Нестор-Бенингсон![26]
   И вождь, и муж совета,
Блюдет врагов не дремля он,
   Как змей орел с полета.
Хвала, наш Остерман-герой,
   В час битвы ратник смелый!
И Тормасов, летящий в бой,
   Как юноша веселый!
И Багговут, среди громов,
   Средь копий безмятежный!
И Дохтуров, гроза врагов,
   К победе вождь надежный![27]

Наш твердый Воронцов[28], хвала!
   О други, сколь смутилась
Вся рать славян, когда стрела
   В бесстрашного вонзилась;
Когда, полмертв, окровавлен,
   С потухшими очами,
Он на щите был изнесен
   За ратный строй друзьями.
Смотрите… язвой роковой
   К постеле пригвожденный,
Он страждет, братскою толпой
   Увечных окруженный.

Ему возглавье – бранный щит;
   Незыблемый в мученье,
Он с ясным взором говорит:
   «Друзья, бедам презренье!»
И в их сердцах героя речь
   Веселье пробуждает,
И, оживясь, до полы меч
   Рука их обнажает.
Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;
   Уж ангел истребленья
Горе́ подъял ужасну длань,
   И близок час отмщенья.

Хвала, Щербатов, вождь младой!
   Среди грозы военной,
Друзья, он сетует душой
   О трате незабвенной[29].
О витязь, ободрись… она
   Твой спутник невидимый,
И ею свыше знамена
   Дружин твоих хранимы.
Любви и скорби оживить
   Твои для мщенья силы:
Рази дерзнувших возмутить
   Покой ее могилы.

Хвала, наш Пален[30], чести сын!
   Как бурею носимый,
Везде впреди своих дружин
   Разит, неотразимый.
Наш смелый Строгонов[31], хвала!
   Он жаждет чистой славы;
Она из мира увлекла
   Его на путь кровавый…
О храбрых сонм, хвала и честь!
   Свершайте истребленье,
Отчизна к вам взывает: месть!
   Вселенная: спасенье!

Хвала бестрепетных вождям![32]
   На конях окрыленных
По долам скачут, по горам
   Вослед врагов смятенных;
Днем мчатся строй на строй; в ночи
   Страшат, как привиденья;
Блистают смертью их мечи;
   От стрел их нет спасенья;
По всем рассыпаны путям,
   Невидимы и зримы;
Сломили здесь, сражают там
   И всюду невредимы.

Наш Фигнер[33] старцем в стан врагов
   Идет во мраке ночи;
Как тень, прокрался вкруг шатров,
   Всё зрели быстры очи…
И стан еще в глубоком сне,
   День светлый не проглянул —
А он уж, витязь, на коне,
   Уже с дружиной грянул.
Сеславин[34] – где ни пролетит
   С крылатыми полками:
Там брошен в прах и меч и щит
   И устлан путь врагами.

Давыдов[35], пламенный боец,
   Он вихрем в бой кровавый;
Он в мире счастливый певец
   Вина, любви и славы.
Кудашев[36] скоком через ров
   И лётом на стремнину;
Бросает взглядом Чернышев[37]
   На меч и гром дружину;
Орлов[38] отважностью орел;
   И мчит грозу ударов
Сквозь дым и огнь, по грудам тел,
   В среду врагов Кайсаров[39].

Воины

Вожди славян, хвала и честь!
   Свершайте истребленье,
Отчизна к вам взывает: месть!
   Вселенная: спасенье!

Певец

Друзья, кипящий кубок сей
   Вождям, сраженным в бое.
Уже не придут в сонм друзей,
   Не станут в ратном строе,
Уж для врага их грозный лик
   Не будет вестник мщенья,
И не помчит их мощный клик
   Дружину в пыл сраженья;
Их празден меч, безмолвен щит,
   Их ратники унылы;
И сир могучих конь стоит
   Близ тихой их могилы.

Где Кульнев[40] наш, рушитель сил,
   Свирепый пламень брани?
Он пал – главу на щит склонил
   И стиснул меч во длани.
Где жизнь судьба ему дала,
   Там брань его сразила[41];
Где колыбель его была,
   Там днесь его могила.
И тих его последний час:
   С молитвою священной
О милой матери угас
   Герой наш незабвенной.

А ты, Кутайсов[42], вождь младой…
   Где прелести? где младость?
Увы! он видом и душой
   Прекрасен был, как радость;
В броне ли, грозный, выступал —
   Бросали смерть перуны;
Во струны ль арфы ударял —
   Одушевлялись струны…
О горе! верный конь бежит,
   Окровавлен, из боя;
На нем его разбитый щит…
   И нет на нем героя.

И где же твой, о витязь, прах?
   Какою взят могилой?..
Пойдет прекрасная в слезах
   Искать, где пепел милый…
Там чище ранняя роса,
   Там зелень ароматней,
И сладостней цветов краса,
   И светлый день приятней,
И тихий дух твой прилетит,
   Из та́инственной сени;
И трепет сердца возвестит
   Ей близость дружней тени.

И ты… и ты, Багратион?[43]
   Вотще друзей молитвы,
Вотще их плач… во гробе он,
   Добыча лютой битвы.
Еще дружин надежда в нем;
   Все мнит: с одра восстанет;
И робко шепчет враг с врагом:
   «Увы нам! скоро грянет».
А он… навеки взор смежил,
   Решитель бранных споров,
Он в область храбрых воспарил,
   К тебе, отец Суворов[44].

И честь вам, падшие друзья!
   Ликуйте в горней сени;
Там ваша верная семья —
   Вождей минувших тени.
Хвала вам будет оживлять
   И поздних лет беседы.
«От них учитесь умирать!» —
   Так скажут внукам деды;
При вашем имени вскипит
   В вожде ретивом пламя;
Он на твердыню с ним взлетит
   И водрузит там знамя.

Воины

При вашем имени вскипит
   В вожде ретивом пламя;
Он на твердыню с ним взлетит
   И водрузит там знамя.

Певец

Сей кубок мщенью! други, в строй!
   И к небу грозны длани!
Сразить иль пасть! наш роковой
   Обет пред богом брани.
Вотще, о враг, из тьмы племен
   Ты зиждешь ополченья:
Они бегут твоих знамен
   И жаждут низложенья.
Сокровищ нет у нас в домах;
   Там стрелы и кольчуги;
Мы села – в пепел; грады – в прах;
   В мечи – серпы и плуги.

Злодей! он лестью приманил
   К Москве свои дружины;
Он низким миром нам грозил
   С кремлевския вершины.
«Пойду по стогнам с торжеством!
   Пойду… и все восплещет!
И в прах падут с своим царем!..»
   Пришел… и сам трепещет;
Подвигло мщение Москву:
   Вспылала пред врагами
И грянулась на их главу
   Губящими стенами.

Веди ж своих царей-рабов
   С их стаей в область хлада;
Пробей тропу среди снегов
   Во сретение глада…
Зима, союзник наш, гряди!
   Им заперт путь возвратный;
Пустыни в пепле позади;
   Пред ними сонмы ратны.
Отведай, хищник, что сильней:
   Дух алчности иль мщенье?
Пришлец, мы в родине своей;
   За правых Провиденье!

Воины

Отведай, хищник, что сильней:
   Дух алчности иль мщенье?
Пришлец, мы в родине своей;
   За правых Провиденье!

Певец

Святому братству сей фиал
   От верных братий круга!
Блажен, кому создатель дал
   Усладу жизни, друга;
С ним счастье вдвое; в скорбный час
   Он сердцу утешенье;
Он наша совесть; он для нас
   Второе провиденье.
О! будь же, други, святость уз
   Закон наш под шатрами;
Написан кровью наш союз:
   И жить, и пасть друзьями.

Воины

О! будь же, други, святость уз
   Закон наш под шатрами;
Написан кровью наш союз;
   И жить, и пасть друзьями.

Певец

Любви сей полный кубок в дар!
   Среди борьбы кровавой,
Друзья, святой питайте жар:
   Любовь одно со славой.
Кому здесь жребий уделен
   Знать тайну страсти милой,
Кто сердцем сердцу обручен:
   Тот смело, с бодрой силой
На все великое летит;
   Нет страха; нет преграды;
Чего-чего не совершит
   Для сладостной награды?

Ах! мысль о той, кто все для нас,
   Нам спутник неизменный;
Везде знакомый слышим глас,
   Зрим образ незабвенный!
Она на бранных знаменах,
   Она в пылу сраженья;
И в шуме стана, и в мечтах
   Веселых сновиденья.
Отведай, враг, исторгнуть щит,
   Рукою данный милой;
Святой обет на нем горит:
   Твоя и за могилой!

О сладость тайныя мечты!
   Там, там, за синей далью,
Твой ангел, дева красоты,
   Одна с своей печалью,
Грустит, о друге слезы льет;
   Душа ее в молитве,
Боится вести, вести ждет:
   «Увы! не пал ли в битве?»
И мыслит: «Скоро ль, дружний глас,
   Твои мне слышать звуки?
Лети, лети, свиданья час,
   Сменить тоску разлуки».

Друзья! блаженнейшая часть:
   Любезных быть спасеньем.
Когда ж предел наш в битве пасть —
   Погибнем с наслажденьем;
Святое имя призовем
   В минуты смертной муки;
Кем мы дышали в мире сем,
   С той нет и там разлуки:
Туда душа перенесет
   Любовь и образ милой…
О други, смерть не все возьмет;
   Есть жизнь и за могилой.

Воины

В тот мир душа перенесет
   Любовь и образ милой…
О други, смерть не все возьмет;
   Есть жизнь и за могилой.

Певец

Сей кубок чистым музам в дар!
   Друзья, они в героя
Вливают бодрость, славы жар,
   И месть, и жажду боя.
Гремят их лиры – стар и млад
   Оделись в бранны латы:
Ничто им стрел свистящих град,
   Ничто твердынь раскаты.
Певцы – сотрудники вождям;
   Их песни – жизнь победам,
И внуки, внемля их струнам,
   В слезах дивятся дедам.

О, радость древних лет, Боян![45]
   Ты, арфой ополченный,
Летал пред строями славян,
   И гимн гремел священный;
Петру возник среди снегов
   Певец – податель славы[46];
Честь Задунайскому – Петров[47];
   О камские дубравы,
Гордитесь, ваш Державин сын![48]
   Готовь свои перуны,
Суворов, чудо-исполин, —
   Державин грянет в струны.

О старец! да услышим твой
   Днесь голос лебединый;
Не тщетной славы пред тобой,
   Но мщения дружины;
Простерли не к добычам длань,
   Бегут не за венками —
Их подвиг свят: то правых брань
   С злодейскими ордами.
Пришло разрушить их мечам
   Племен порабощенье;
Самим губителя рабам
   Победы их спасенье.

Так, братья, чадам муз хвала!..
   Но я, певец ваш юный…
Увы! почто судьба дала
   Незвучные мне струны?
Доселе тихим лишь полям
   Моя играла лира…
Вдруг жребий выпал: к знаменам!
   Прости, и сладость мира,
И отчий край, и круг друзей,
   И труд уединенный,
И все… я там, где стук мечей,
   Где ужасы военны.

Но буду ль ваши петь дела
   И хищных истребленье?
Быть может, ждет меня стрела
   И мне удел – паденье.
Но что ж… навеки ль смертный час
   Мой след изгладит в мире?
Останется привычный глас
   В осиротевшей лире.
Пускай губителя во прах
   Низринет месть кровава —
Родится жизнь в ее струнах,
   И звучно грянут: слава!

Воины

Хвала возвышенным певцам!
   Их песни – жизнь победам;
И внуки, внемля их струнам,
   В слезах дивятся дедам.
Певец
Подымем чашу!.. Богу сил!
   О братья, на колена!
Он искони благословил
   Славянские знамена.
Бессильным щит его закон
   И гибнущим спаситель;
Всегда союзник правых он
   И гордых истребитель.
О братья, взоры к небесам!
   Там жизни сей награда!
Оттоль отец незримый нам
   Гласит: мужайтесь, чада!

Бессмертье, тихий, светлый брег;
   Наш путь – к нему стремленье.
Покойся, кто свой кончил бег!
   Вы, странники, терпенье!
Блажен, кого постигнул бой!
   Пусть долго, с жизнью хилой,
Старик трепещущей ногой
   Влачится над могилой;
Сын брани мигом ношу в прах
   С могучих плеч свергает
И, бодр, на молнийных крылах
   В мир лучший улетает.

А мы?.. Доверенность к творцу!
   Что б ни было – незримый
Ведет нас к лучшему концу
   Стезей непостижимой.
Ему, друзья, отважно вслед!
   Прочь, низкое! прочь, злоба!
Дух бодрый на дороге бед,
   До самой двери гроба;
В высокой доле – простота;
   Нежадность – в наслажденье;
В союзе с ровным – правота;
   В могуществе – смиренье.

Обетам – вечность; чести – честь;
   Покорность – правой власти;
Для дружбы – все, что в мире есть;
   Любви – весь пламень страсти;
Утеха – скорби; просьбе – дань,
   Погибели – спасенье;
Могущему пороку – брань;
   Бессильному – презренье;
Неправде – грозный правды глас;
   Заслуге – воздаянье;
Спокойствие – в последний час;
   При гробе – упованье.

О! будь же, русский Бог, нам щит!
   Прострешь твою десницу —
И мститель-гром твой раздробит
   Коня и колесницу.
Как воск перед лицом огня,
   Растает враг пред нами…
О страх карающего дня!
   Бродя окрест очами,
Речет пришлец: «Врагов я зрел;
   И мнил: земли им мало;
И взор их гибелью горел;
   Протек – врагов не стало!»

Воины

Речет пришлец: «Врагов я зрел;
   И мнил: земли им мало;
И взор их гибелью горел;
   Протек – врагов не стало!»

Певец

Но светлых облаков гряда
   Уж утро возвещает;
Уже восточная звезда
   Над хо́лмами играет;
Редеет сумрак; сквозь туман
   Проглянули равнины,
И дальний лес, и тихий стан,
   И спящие дружины.
О други, скоро!.. день грядет…
   Недвижны рати бурны…
Но… Рок уж жребии берет
   Из та́инственной урны.

О новый день, когда твой свет
   Исчезнет за холмами,
Сколь многих взор наш не найдет
   Меж нашими рядами!..
И он блеснул!.. Чу!.. вестовой
   Перун по хо́лмам грянул;
Внимайте: в поле шум глухой!
   Смотрите: стан воспрянул!
И кони ржут, грызя бразды;
   И строй сомкнулся с строем;
И вождь летит перед ряды;
   И пышет ратник боем.

Друзья, прощанью кубок сей!
   И смело в бой кровавый
Под вихорь стрел, на ряд мечей,
   За смертью иль за славой…
О вы, которых и вдали
   Боготворим сердцами,
Вам, вам все блага на земли!
   Щит промысла над вами!..
Всевышний царь, благослови!
   А вы, друзья, лобзанье
В завет: здесь верныя любви,
   Там сладкого свиданья!

Воины

Всевышний царь, благослови!
   А вы, друзья, лобзанье
В завет: здесь верныя любви,
   Там сладкого свиданья!

1812

Светлана[49]

А. А. Воейковой

Раз в крещенский вечерок
   Девушки гадали:
За ворота башмачок,
   Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
   Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
   Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
   Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
   Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
   В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
   Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
   Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
   Вынь себе колечко.
Пой, красавица: „Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
   Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
   При святом налое“».

«Как могу, подружки, петь?
   Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
   В грусти одинокой.
Год промчался – вести нет;
   Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
   Им лишь сердце дышит…
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
   Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
   Ангел-утешитель».

Вот в светлице стол накрыт
   Белой пеленою;
И на том столе стоит
   Зеркало с свечою;
Два прибора на столе.
   «Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
   В полночь, без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
   Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
   Ужинать с тобою».

Вот красавица одна;
   К зеркалу садится;
С тайной робостью она
   В зеркало глядится;
Темно в зеркале; кругом
   Мертвое молчанье;
Свечка трепетным огнем
   Чуть лиет сиянье…
Робость в ней волнует грудь,
Страшно ей назад взглянуть,
   Страх туманит очи…
С треском пыхнул огонек,
Крикнул жалобно сверчок,
   Вестник полуночи.

Подпершися локотком,
   Чуть Светлана дышит…
Вот… легохонько замком
   Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит;
   За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
   Яркими глазами…
Занялся от страха дух…
Вдруг в ее влетает слух
   Тихий, легкий шепот:
«Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
   Твой услышан ропот!»

Оглянулась… милый к ней
   Простирает руки.
«Радость, свет моих очей,
   Нет для нас разлуки.
Едем! Поп уж в церкви ждет
   С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
   Храм блестит свечами».
Был в ответ умильный взор;
Идут на широкий двор,
   В ворота тесовы;
У ворот их санки ждут;
С нетерпенья кони рвут
   Повода шелковы.

Сели… кони с места враз;
   Пышут дым ноздрями;
От копыт их поднялась
   Вьюга над санями.
Скачут… пусто все вокруг;
   Степь в очах Светланы;
На луне туманный круг;
   Чуть блестят поляны.
Сердце вещее дрожит;
Робко дева говорит:
   «Что ты смолкнул, милый?»
Ни полслова ей в ответ:
Он глядит на лунный свет,
   Бледен и унылый.

Кони мчатся по буграм;
   Топчут снег глубокий…
Вот в сторонке божий храм
   Виден одинокий;
Двери вихорь отворил;
   Тьма людей во храме;
Яркий свет паникадил
   Тускнет в фимиаме;
На средине черный гроб;
И гласит протяжно поп:
   «Буди взят могилой!»
Пуще девица дрожит;
Кони мимо; друг молчит,
   Бледен и унылый.

Вдруг метелица кругом;
   Снег валит клоками;
Черный вран, свистя крылом,
   Вьется над санями;
Ворон каркает: печаль!
   Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
   Подымая гривы;
Брезжит в поле огонек;
Виден мирный уголок,
   Хижинка под снегом.
Кони борзые быстрей,
Снег взрывая, прямо к ней
   Мчатся дружным бегом.

Вот примчалися… и вмиг
   Из очей пропали:
Кони, сани и жених
   Будто не бывали.
Одинокая, впотьмах,
   Брошена от друга,
В страшных девица местах;
   Вкруг метель и вьюга.
Возвратиться – следу нет…
Виден ей в избушке свет:
   Вот перекрестилась;
В дверь с молитвою стучит…
Дверь шатнулася… скрыпит…
   Тихо растворилась.

Что ж?.. В избушке гроб; накрыт
   Белою запоной;
Спасов лик в ногах стоит;
   Свечка пред иконой…
Ах! Светлана, что с тобой?
   В чью зашла обитель?
Страшен хижины пустой
   Безответный житель.
Входит с трепетом, в слезах;
Пред иконой пала в прах,
   Спасу помолилась;
И, с крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
   Робко притаилась.

Все утихло… вьюги нет…
   Слабо свечка тлится,
То прольет дрожащий свет,
   То опять затмится…
Все в глубоком, мертвом сне,
   Страшное молчанье…
Чу, Светлана!.. в тишине
   Легкое журчанье…
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
   С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел,
К ней на перси тихо сел,
   Обнял их крылами.

Смолкло все опять кругом…
   Вот Светлане мнится,
Что под белым полотном
   Мертвый шевелится…
Сорвался покров; мертвец
   (Лик мрачнее ночи)
Виден весь – на лбу венец,
   Затворёны очи.
Вдруг… в устах сомкнутых стон;
Силится раздвинуть он
   Руки охладелы…
Что же де́вица?.. Дрожит…
Гибель близко… но не спит
   Голубочек белый.

Встрепенулся, развернул
   Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул…
   Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
   Страшно он зубами
И на деву засверкал
   Грозными очами…
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
   Смерть изобразилась…
Глядь, Светлана… о творец!
Милый друг ее – мертвец!
   Ах!.. и пробудилась.

Где ж?.. У зеркала, одна
   Посреди светлицы;
В тонкий занавес окна
   Светит луч денницы;
Шумным бьет крылом петух,
   День встречая пеньем;
Все блестит… Светланин дух
   Смутен сновиденьем.
«Ах! ужасный, грозный сон!
Не добро вещает он —
   Горькую судьбину;
Тайный мрак грядущих дней,
Что сулишь душе моей,
   Радость иль кручину?»

Села (тяжко ноет грудь)
   Под окном Светлана;
Из окна широкий путь
   Виден сквозь тумана;
Снег на солнышке блестит,
   Пар алеет тонкий…
Чу!.. в дали пустой гремит
   Колокольчик звонкий;
На дороге снежный прах;
Мчат, как будто на крылах,
   Санки, кони рьяны;
Ближе; вот уж у ворот;
Статный гость к крыльцу идет…
   Кто?.. Жених Светланы.

Что же твой, Светлана, сон,
   Прорицатель муки?
Друг с тобой; все тот же он
   В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
   Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
   Милы разговоры.
Отворяйся ж, божий храм;
Вы летите к небесам,
   Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
   Пойте: многи леты!

Улыбнись, моя краса,
   На мою балладу;
В ней большие чудеса,
   Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
   Не хочу и славы;
Слава – нас учили – дым;
   Свет – судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
   Вера в Провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье – лживый сон;
   Счастье – пробужденье».

О! не знай сих страшных снов
   Ты, моя Светлана…
Будь, создатель, ей покров!
   Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
   К ней да не коснется;
В ней душа – как ясный день;
   Ах! да пронесется
Мимо – бедствия рука;
Как приятный ручейка
   Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
   Дней ее подруга.

1808–1812

Ивиковы журавли[50]

На Посидонов пир веселый,
Куда стекались чада Гелы[51]
Зреть бег коней и бой певцов,
Шел Ивик, скромный друг богов.
Ему с крылатою мечтою
Послал дар песней Аполлон:
И с лирой, с легкою клюкою
Шел, вдохновенный, к Истму он.

Уже его открыли взоры
Вдали Акрокоринф[52] и горы,
Слиянны с синевой небес.
Он входит в Посидонов лес…
Все тихо: лист не колыхнется;
Лишь журавлей по вышине
Шумящая станица вьется
В страны полуденны к весне.

«О спутники, ваш рой крылатый,
Досель мой верный провожатый,
Будь добрым знамением мне.
Сказав: прости! родной стране,
Чужого брега посетитель,
Ищу приюта, как и вы;
Да отвратит Зевес-хранитель
Беду от странничьей главы».

И с твердой верою в Зевеса
Он в глубину вступает леса;
Идет заглохшею тропой…
И зрит убийц перед собой.
Готов сразиться он с врагами;
Но час судьбы его приспел:
Знакомый с лирными струнами,
Напрячь он лука не умел.

К богам и к людям он взывает…
Лишь эхо стоны повторяет —
В ужасном лесе жизни нет.
«И так погибну в цвете лет,
Истлею здесь без погребенья
И не оплакан от друзей;
И сим врагам не будет мщенья
Ни от богов, ни от людей».

И он боролся уж с кончиной…
Вдруг… шум от стаи журавлиной;
Он слышит (взор уже угас)
Их жалобно-стенящий глас.
«Вы, журавли под небесами,
Я вас в свидетели зову!
Да грянет, привлеченный вами,
Зевесов гром на их главу».

И труп узрели обнаженный:
Рукой убийцы искаженны
Черты прекрасного лица.
Коринфский друг узнал певца.
«И ты ль недвижим предо мною?
И на главу твою, певец,
Я мнил торжественной рукою
Сосновый положить венец».

И внемлют гости Посидона,
Что пал наперсник Аполлона…
Вся Греция поражена;
Для всех сердец печаль одна.
И с диким ревом исступленья
Пританов[53] окружил народ
И во́пит: «Старцы, мщенья, мщенья!
Злодеям казнь, их сгибни род!»

Но где их след? Кому приметно
Лицо врага в толпе несметной
Притекших в Посидонов храм?
Они ругаются богам.
И кто ж – разбойник ли презренный
Иль тайный враг удар нанес?
Лишь Гелиос[54] то зрел священный,
Все озаряющий с небес.

С подъятой, может быть, главою,
Между шумящею толпою,
Злодей сокрыт в сей самый час
И хладно внемлет скорби глас;
Иль в капище, склонив колени,
Жжет ладан гнусною рукой;
Или теснится на ступени
Амфитеатра за толпой,

Где, устремив на сцену взоры
(Чуть могут их сдержать подпоры),
Пришед из ближних, дальних стран,
Шумя, как смутный океан,
Над рядом ряд, сидят народы;
И движутся, как в бурю лес,
Людьми кипящи переходы,
Всходя до синевы небес.

И кто сочтет разпоплеменных,
Сим торжеством соединенных?
Пришли отвсюду: от Афин,
От древней Спарты, от Микин,
С пределов Азии далекой,
С Эгейских вод, с Фракийских гор…
И сели в тишине глубокой,
И тихо выступает хор[55].

По древнему обряду, важно,
Походкой мерной и протяжной,
Священным страхом окружен,
Обходит вкруг театра он.
Не шествуют так персти чада;
Не здесь их колыбель была.
Их стана дивная громада
Предел земного перешла.

Идут с поникшими главами
И движут тощими руками
Свечи́, от коих темный свет;
И в их ланитах крови нет;
Их мертвы лица, очи впалы;
И свитые меж их власов
Эхидны движут с свистом жалы,
Являя страшный ряд зубов.

И стали вкруг, сверкая взором;
И гимн запели диким хором,
В сердца вонзающий боязнь;
И в нем преступник слышит: казнь!
Гроза души, ума смутитель,
Эриний страшный хор гремит;
И, цепенея, внемлет зритель;
И лира, онемев, молчит:

«Блажен, кто незнаком с виною,
Кто чист младенчески душою!
Мы не дерзнем ему вослед;
Ему чужда дорога бед…
Но вам, убийцы, горе, горе!
Как тень, за вами всюду мы,
С грозою мщения во взоре,
Ужасные созданья тьмы.

Не мните скрыться – мы с крылами;
Вы в лес, вы в бездну – мы за вами;
И, спутав вас в своих сетях,
Растерзанных бросаем в прах.
Вам покаянье не защита;
Ваш стон, ваш плач – веселье нам;
Терзать вас будем до Коцита,
Но не покинем вас и там».

И песнь ужасных замолчала;
И над внимавшими лежала,
Богинь присутствием полна,
Как над могилой, тишина.
И тихой, мерною стопою
Они обратно потекли,
Склонив главы, рука с рукою,
И скрылись медленно вдали.

И зритель – зыблемый сомненьем
Меж истиной и заблужденьем —
Со страхом мнит о Силе той,
Которая, во мгле густой
Скрываяся, неизбежима,
Вьет нити роковых сетей,
Во глубине лишь сердца зрима,
Но скрыта от дневных лучей.

И всё, и всё еще в молчанье…
Вдруг на ступенях восклицанье:
«Парфений, слышишь?.. Крик вдали —
То Ивиковы журавли!..»
И небо вдруг покрылось тьмою;
И воздух весь от крыл шумит;
И видят… черной полосою
Станица журавлей летит.

«Что? Ивик!..» Все поколебалось —
И имя Ивика помчалось
Из уст в уста… шумит народ,
Как бурная пучина вод.
«Наш добрый Ивик! наш сраженный
Врагом незнаемым поэт!..
Что, что в сем слове сокровенно?
И что сих журавлей полет?»

И всем сердцам в одно мгновенье,
Как будто свыше откровенье,
Блеснула мысль: «Убийца тут;
То Эвменид ужасных суд;
Отмщенье за певца готово;
Себе преступник изменил.
К суду и тот, кто молвил слово,
И тот, кем он внимаем был!»

И, бледен, трепетен, смятенный,
Незапной речью обличенный,
Исторгнут из толпы злодей:
Перед седалище судей
Он привлечен с своим клевретом;
Смущенный вид, склоненный взор
И тщетный плач был их ответом;
И смерть была им приговор.

1813

Славянка[56]
Элегия

Славянка тихая, сколь ток приятен твой,
Когда, в осенний день, в твои глядятся воды
Холмы, одетые последнею красой
     Полуотцветшия природы.

Спешу к твоим брегам… свод неба тих и чист;
При свете солнечном прохлада повевает;
Последний запах свой осыпавшийся лист
     С осенней свежестью сливает.

Иду под рощею излучистой тропой;
Что шаг, то новая в глазах моих картина,
То вдруг сквозь чащу древ мелькает предо мной,
     Как в дыме, светлая долина;

То вдруг исчезло все… окрест сгустился лес;
Все дико вкруг меня, и сумрак и молчанье;
Лишь изредка, струей сквозь темный свод древес
     Прокравшись, дне́вное сиянье

Верхи поблеклые и корни золотит;
Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем,
На сумраке листок трепещущий блестит,
     Смущая тишину паденьем…

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной;
Заглохшая тропа; кругом кусты седые;
Между багряных лип чернеет дуб густой
     И дремлют ели гробовые.

Воспоминанье здесь унылое живет;
Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою,
Оно беседует о том, чего уж нет,
     С неизменяющей Мечтою.

Все к размышленью здесь влечет невольно нас;
Все в душу томное уныние вселяет;
Как будто здесь она из гроба важный глас
     Давно минувшего внимает.

Сей храм, сей темный свод, сей тихий мавзолей,
Сей факел гаснущий и долу обращенный,
Все здесь свидетель нам, сколь блага наших дней,
     Сколь все величия мгновенны.

И нечувствительно с превратности мечтой
Дружится здесь мечта бессмертия и славы:
Сей витязь, на руку склонившийся главой;
     Сей громоносец двоеглавый,

Под шуйцей твердою сидящий на щите;
Сия печальная семья кругом царицы;
Сии небесные друзья на высоте,
     Младые спутники денницы…

О! сколь они, в виду сей урны гробовой,
Для унывающей души красноречивы:
Тоскуя ль полетит она за край земной —
     Там все утраченные живы;

К земле ль наклонит взор – великий ряд чудес;
Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным;
И мир, воскреснувший по манию небес,
     Спокойный под щитом державным.

Но вкруг меня опять светлеет частый лес;
Опять река вдали мелькает средь долины,
То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес,
     То обращенных древ вершины.

И вдруг открытая равнина предо мной;
Там мыза, блеском дня под рощей озаренна;
Спокойное село над ясною рекой,
     Гумно и нива обнаженна.

Все здесь оживлено: с овинов дым седой,
Клубяся, по браздам ложится и редеет,
И нива под его прозрачной пеленой
     То померкает, то светлеет.

Там слышен на току согласный стук цепов;
Там песня пастуха и шум от стад бегущих;
Там медленно, скрипя, тащится ряд возов,
     Тяжелый груз снопов везущих.

Но солнце катится беззнойное с небес;
Окрест него закат спокойно пламенеет;
Завесой огненной подернут дальний лес;
     Восток безоблачный синеет.

Спускаюсь в дол к реке: брег темен надо мной,
И на воды легли дерев кудрявых тени;
Противный брег горит, осыпанный зарей;
     В волнах блестят прибрежны сени;

То отраженный в них сияет мавзолей;
То холм муравчатый, увенчанный древами;
То ива дряхлая, до свившихся корней
     Склонившись гибкими ветвями,

Сенистую главу купает в их струях;
Здесь храм между берез и яворов мелькает;
Там лебедь, притаясь у берега в кустах,
     Недвижим в сумраке сияет.

Вдруг гладким озером является река;
Сколь здесь ее брегов пленительна картина;
В лазоревый кристалл слиясь вкруг челнока,
     Яснеет вод ее равнина.

Но гаснет день… в тени склонился лес к водам;
Древа облечены вечерней темнотою;
Лишь простирается по тихим их верхам
     Заря багряной полосою;

Лишь ярко заревом восточный брег облит,
И пышный дом царей на скате озлащенном,
Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит
     В величии уединенном.

Но вечер на него покров накинул свой,
И рощи и брега, смешавшись, побледнели;
Последни облака, блиставшие зарей,
     С небес, потухнув, улетели.

И воцарилася повсюду тишина;
Все спит… лишь изредка в далекой тьме промчится
Невнятный глас… или колыхнется волна…
     Иль сонный лист зашевелится.

Я на брегу один… окрестность вся молчит…
Как привидение, в тумане предо мною
Семья младых берез недвижимо стоит
     Над усыпленною водою.

Вхожу с волнением под их священный кров;
Мой слух в сей тишине приветный голос слышит;
Как бы эфирное там веет меж листов,
     Как бы невидимое дышит;

Как бы сокрытая под юных древ корой,
С сей очарованной мешаясь тишиною,
Душа незримая подъемлет голос свой
     С моей беседовать душою.

И некто урне сей безмолвный приседит;
И, мнится, на меня вперил он темны очи;
Без образа лицо, и зрак туманный слит
     С туманным мраком полуночи.

Смотрю… и, мнится, все, что было жертвой лет,
Опять в видении прекрасном воскресает;
И все, что жизнь сулит, и все, чего в ней нет,
     С надеждой к сердцу прилетает.

Но где он?.. Скрылось все… лишь только в тишине
Как бы знакомое мне слышится призванье,
Как будто Гений путь указывает мне
     На неизвестное свиданье.

О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед!
Скажи: бессмертный ли пределов сих хранитель
Иль гость минутный их? Скажи: земной ли свет
     Иль небеса твоя обитель?..

И ангел от земли в сиянье предо мной
Взлетает; на лице величие смиренья;
Взор к небу устремлен; над юною главой
     Горит звезда преображенья.

Помедли улетать, прекрасный сын небес;
Младая Жизнь в слезах простерта пред тобою…
Но где я?.. Все вокруг молчит… призра́к исчез,
     И небеса покрыты мглою.

Одна лишь смутная мечта в душе моей:
Как будто мир земной в ничто преобратился;
Как будто та страна знакомей стала ей,
     Куда сей чистый ангел скрылся.

1815

Лесной царь[57]

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» —
«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул;
Он в темной короне, с густой бородой». —
«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит». —
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей;
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей». —
«О нет, все спокойно в ночной глубине;
То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой». —
«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал…
В руках его мертвый младенец лежал.

1818

К мимо пролетевшему знакомому гению[58]

Скажи, кто ты, пленитель безымянный?
С каких небес примчался ты ко мне?
Зачем опять влечешь к обетованной,
Давно, давно покинутой стране?

Не ты ли тот, который жизнь младую
Так сладостно мечтами усыплял
И в старину про гостью неземную —
Про милую надежду ей шептал?

Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны
Так жило там, в счастливых тех краях,
Где луг душист, где воды светло-ясны,
Где весел день на чистых небесах?

Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем
Таинственной унылостью влетал,
Ее теснил томительным желаньем
И трепетным весельем волновал?

Поэзии священным вдохновеньем
Не ты ль с душой носился в высоту,
Пред ней горел божественным виденьем,
Разоблачал ей жизни красоту?

В часы утрат, в часы печали тайной,
Не ты ль всегда беседой сердца был,
Его смирял утехою случайной
И тихою надеждою целил?

И не тебе ль всегда она внимала
В чистейшие минуты бытия,
Когда судьбы святыню постигала,
Когда лишь Бог свидетель был ея?

Какую ж весть принес ты, мой пленитель?
Или опять мечтой лишь поманишь
И, прежних дум напрасный пробудитель,
О счастии шепнешь и замолчишь?

О Гений мой, побудь еще со мною;
Бывалый друг, отлетом не спеши;
Останься, будь мне жизнию земною;
Будь ангелом-хранителем души.

1819

Невыразимое
Отрывок

Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть ее изобразила?
Едва-едва одну ее черту
С усилием поймать удастся вдохновенью…
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья —
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена, —
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать —
И обессиленно безмолвствует искусство?
Что видимо очам – сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката —
Сии столь яркие черты —
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою, —
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее незапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие создателя в созданье —
Какой для них язык?.. Горе́ душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.

1819

«Я музу юную, бывало…»

Я музу юную, бывало,
Встречал в подлунной стороне,
И Вдохновение летало
С небес, незваное, ко мне;
На все земное наводило
Животворящий луч оно —
И для меня в то время было
Жизнь и Поэзия одно.

Но дарователь песнопений
Меня давно не посещал;
Бывалых нет в душе видений,
И голос арфы замолчал.
Его желанного возврата
Дождаться ль мне когда опять?
Или навек моя утрата
И вечно арфе не звучать?

Но все, что от времен прекрасных,
Когда он мне доступен был,
Все, что от милых темных, ясных
Минувших дней я сохранил —
Цветы мечты уединенной
И жизни лучшие цветы, —
Кладу на твой алтарь священный,
О Гений чистой красоты!

Не знаю, светлых вдохновений
Когда воротится чреда, —
Но ты знаком мне, чистый Гений!
И светит мне твоя звезда!
Пока еще ее сиянье
Душа умеет различать:
Не умерло очарованье!
Былое сбудется опять.

1824

Д. В. Давыдов

Бурцову[59]. Призывание на пунш

Бурцов, ёра, забияка,
Собутыльник дорогой!
Ради Бога и… арака
Посети домишко мой!
В нем нет нищих у порогу,
В нем нет зе́ркал, ваз, картин,
И хозяин, слава богу,
Не великий господин.
Он гусар и не пускает
Мишурою пыль в глаза;
У него, брат, заменяет
Все диваны куль овса.
Нет курильниц, может статься,
Зато трубка с табаком;
Нет картин, да заменятся
Ташкой с царским вензелём!
Вместо зеркала сияет
Ясной сабли полоса:
Он по ней лишь поправляет
Два любезные уса.
А наместо ваз прекрасных,
Беломраморных, больших,
На столе стоят ужасных
Пять стаканов пуншевых!
Они по́лны, уверяю,
В них сокрыт небесный жар.
Приезжай, я ожидаю,
Докажи, что ты гусар.

1804

Гусарский пир

Ради бога, трубку дай!
Ставь бутылки перед нами,
Всех наездников сзывай
С закрученными усами!
Чтобы хором здесь гремел
Эскадрон гусар летучих,
Чтоб до неба возлетел
Я на их руках могучих;
Чтобы стены от ура
И тряслись и трепетали!..
Лучше б в поле закричали…
Но другие горло драли:
«И до нас придет пора!»
Бурцов, брат, что за раздолье!
Пунш жестокий!.. Хор гремит!
Бурцов, пью твое здоровье:
Будь, гусар, век пьян и сыт!
Понтируй, как понтируешь,
Фланкируй, как фланкируешь;
В мирных днях не унывай
И в боях качай-валяй!
Жизнь летит: не осрамися,
Не проспи ее полет,
Пей, люби да веселися! —
Вот мой дружеский совет.

1804

Песня

Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарский,
С вами век мне золотой!
    Я люблю кровавый бой,
    Я рожден для службы царской!

За тебя на черта рад,
Наша матушка-Россия!
Пусть французишки гнилые
К нам пожалуют назад!
    За тебя на черта рад,
    Наша матушка-Россия!

Станем, братцы, вечно жить
Вкруг огней, под шалашами,
Днем – рубиться молодцами,
Вечерком – горелку пить!
    Станем, братцы, вечно жить
    Вкруг огней, под шалашами!

О, как страшно смерть встречать
На постеле господином,
Ждать конца под балдахином
И всечасно умирать!
    О, как страшно смерть встречать
    На постеле господином!

То ли дело средь мечей!
Там о славе лишь мечтаешь,
Смерти в когти попадаешь,
И не думая о ней!
    То ли дело средь мечей:
    Там о славе лишь мечтаешь!

Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарский,
С вами век мне золотой!
    Я люблю кровавый бой,
    Я рожден для службы царской!

1815

Элегия IV

В ужасах войны кровавой
Я опасности искал,
Я горел бессмертной славой,
Разрушением дышал;
И, в безумстве упоенный
Чадом славы бранных дел,
Посреди грозы военной
Счастие найти хотел!..
Но, судьбой гонимый вечно,
Счастья нет! подумал я…
Друг мой милый, друг сердечный,
Я тогда не знал тебя!
Ах, пускай герой стремится
За блистательной мечтой
И через кровавый бой
Свежим лавром осенится…
О мой милый друг! с тобой
Не хочу высоких званий,
И мечты завоеваний
Не тревожат мой покой!
Но коль враг ожесточенный
Нам дерзнет противустать,
Первый долг мой, долг священный —
Вновь за родину восстать;
Друг твой в поле появи́тся,
Еще саблею блеснет,
Или в лаврах возвратится,
Иль на лаврах мертв падет!..
Полумертвый, не престану
Биться с храбрыми в ряду,
В память Лизу[60] приведу…
Встрепенусь, забуду рану,
За тебя еще восстану
И другую смерть найду!

1816

Элегия VIII

О пощади! Зачем волше́бство ласк и слов,
   Зачем сей взгляд, зачем сей вздох глубокий,
   Зачем скользит небережно покров
      С плеч белых и с груди высокой?
   О, пощади! Я гибну без того,
      Я замираю, я немею
При легком шорохе прихода твоего;
Я, звуку слов твоих внимая, цепенею;
      Но ты вошла… и дрожь любви,
   И смерть, и жизнь, и бешенство желанья
      Бегут по вспыхнувшей крови,
      И разрывается дыханье!
      С тобой летят, летят часы,
Язык безмолвствует… одни мечты и грезы,
И мука сладкая, и восхищенья слезы…
      И взор впился в твои красы,
Как жадная пчела в листок весенней розы.

1817

Песня старого гусара

Где друзья минувших лет,
Где гусары коренные,
Председатели бесед,
Собутыльники седые?

Деды, помню вас и я,
Испивающих ковшами
И сидящих вкруг огня
С красно-сизыми носами!

На затылке кивера,
Доломаны до колена,
Сабли, ташки у бедра,
И диваном – кипа сена.

Трубки черные в зубах;
Все безмолвны, дым гуляет
На закрученных висках
И усы перебегает.

Ни полслова… Дым столбом…
Ни полслова… Все мертвецки
Пьют и, преклонясь челом,
Засыпают молодецки.

Но едва проглянет день,
Каждый по́ полю порхает;
Кивер зверски набекрень,
Ментик с вихрями играет.

Конь кипит под седоком,
Сабля свищет, враг валится…
Бой умолк, и вечерком
Снова ковшик шевелится.

А теперь что́ вижу? Страх!
И гусары в модном свете,
В вицмундирах, в башмаках,
Вальсируют на паркете!

Говорят: умней они…
Но что слышим от любого?
Жомини да Жомини!
А об водке – ни полслова![61]

Где друзья минувших лет,
Где гусары коренные,
Председатели бесед,
Собутыльники седые?

1817

Ответ

   Я не поэт, я партизан, казак.
Я иногда бывал на Пинде, но наскоком
      И беззаботно, кое-как,
   Раскидывал перед Кастальским током
      Мой независимый бивак.
      Нет, не наезднику пристало
Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой…
   Пусть грянет Русь военною грозой —
      Я в этой песни запевало!

1826

Полусолдат

«Нет, братцы, нет: полусолдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!

Вы видели: я не боюсь
Ни пуль, ни дротика куртинца;
Лечу стремглав, не дуя в ус,
На нож и шашку кабардинца.

Всё так! Но прекратился бой,
Холмы усыпались огнями,
И хохот обуял толпой,
И клики вторятся горами,

И все кипит, и все гремит;
А я меж вами одинокой,
Немою грустию убит,
Душой и мыслию далеко.

Я не внимаю стуку чаш
И спорам вкруг солдатской каши;
Улыбки нет на хохот ваш;
Нет взгляда на проказы ваши!

Таков ли был я в век златой
На буйной Висле, на Балкане,
На Эльбе, на войне родной,
На льдах Торнео, на Секване?[62]

Бывало, слово: друг, явись! —
И уж Денис с коня слезает;
Лишь чашей стукнут – и Денис
Как тут – и чашу осушает.

На скачку, на борьбу готов,
И, чтимый выродком глупцами,
Он, расточитель острых слов,
Им хлещет прозой и стихами.

Иль в карты бьется до утра,
Раскинувшись на горской бурке;
Или вкруг светлого костра
Танцует с девками мазурки.

Нет, братцы, нет: полусолдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!»

Так говорил наездник наш,
Оторванный судьбы веленьем
От крова мирного – в шалаш,
На сечи, к пламенным сраженьям.

Аракс шумит, Аракс шумит,
Араксу вторит ключ нагорный,
И Алагёз[63], нахмурясь, спит,
И тонет в влаге дол узорный;

И веет с пурпурных садов
Зефир восточным ароматом,
И сквозь сребристых облаков
Луна плывет над Араратом.

Но воин наш не упоен
Ночною роскошью полуденного края…
С Кавказа глаз не сводит он,
Где подпирает небосклон
Казбека[64] груда снеговая…

На нем знакомый вихрь, на нем громады льда,
И над челом его, в тумане мутном,
Как Русь святая, недоступном,
   Горит родимая звезда.

1826

Бородинское поле
Элегия

Умолкшие холмы, дол некогда кровавый,
Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,
И шум оружия, и сечи, и борьбу!
Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу
Попрали сильные. Счастливцы горделивы
Невольным пахарем влекут меня на нивы…
О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,
Ты, голосом своим рождающий в полках
Погибели врагов предчувственные клики,
Вождь Гомерический, Багратион великий!

Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!
Ермолов![65] я лечу – веди меня, я твой:
О, обреченный быть побед любимым сыном,
Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!
Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей
Умчался брани дым, не слышен стук мечей,
И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,
Завидую костям соратника иль друга.

1829

Романс

Не пробуждай, не пробуждай
Моих безумств и исступлений
И мимолетных сновидений
Не возвращай, не возвращай!

Не повторяй мне имя той,
Которой память – мука жизни,
Как на чужбине песнь отчизны
Изгнаннику земли родной.

Не воскрешай, не воскрешай
Меня забывшие напасти,
Дай отдохнуть тревогам страсти
И ран живых не раздражай.

Иль нет! Сорви покров долой!..
Мне легче горя своеволье,
Чем ложное холоднокровье,
Чем мой обманчивый покой.

1834

К. Н. Батюшков

Совет друзьям

Faut-il е́tre tant volage, Ai-je dit au doux plaisir…[66]

Подайте мне свирель простую,
Друзья! и сядьте вкруг меня
Под эту вяза тень густую,
Где свежесть дышит среди дня;
Приближьтесь, сядьте и внемлите
Совету музы вы моей:
Когда счастливо жить хотите
Среди весенних кратких дней,
Друзья! оставьте призрак славы,
Любите в юности забавы
И сейте розы на пути.
О юность красная! цвети!

И, током чистым окропленна,
Цвети хотя немного дней,
Как роза, миртом осененна,
Среди смеющихся полей;
Но дай нам жизнью насладиться,
Цветы на тернах находить!

Жизнь – миг! недолго веселиться,
Недолго нам и в счастье жить!
Недолго – но печаль забудем,
Мечтать во сладкой неге будем:
Мечта – прямая счастья мать!
Ах! должно ли всегда вздыхать
И в майский день не улыбаться?
Нет, станем лучше наслаждаться,
Плясать под тению густой
С прекрасной нимфой молодой,
Потом, обняв ее рукою,
Дыша любовию одною,
Тихонько будем воздыхать
И сердце к сердцу прижимать.

Какое счастье! Вакх веселый
Густое здесь вино нам льет,
А тут, в одежде тонкой, белой
Эрата нежная поет:
Часы крылаты! не летите,
Ах! счастье мигом хоть продлите!

Но нет! Бегут счастливы дни,
Бегут, летят стрелой они;
Ни лень, ни сердца наслажденья
Не могут их сдержать стремленья,
И время сильною рукой
Губит и радость и покой!

Луга веселые, зелены!
Ручьи прозрачны, милый сад!
Ветвисты ивы, дубы, клены,
Под тенью вашею прохлад
Ужель вкушать не буду боле?
Ужели скоро в тихом поле
Под серым камнем стану спать?
И лира и свирель простая
На гробе будут там лежать!
Покроет их трава густая,
Покроет, и ничьей слезой
Прах хладный мой не окропится!
Ах! должно ль мне о том крушиться?
Умру, друзья! – и всё со мной!
Но парки темною рукою
Прядут, прядут дней тонку нить…
Коринна и друзья со мною, —
О чем же мне теперь грустить?

Когда жизнь наша скоротечна,
Когда и радость здесь не вечна,
То лучше в жизни петь, плясать,
Искать веселья и забавы
И мудрость с шутками мешать,
Чем, бегая за дымом славы,
От скуки и забот зевать.

〈1806〉

Выздоровление

Как ландыш под серпом убийственным жнеца
   Склоняет голову и вянет,
Так я в болезни ждал безвременно конца
   И думал: парки час настанет.
Уж очи покрывал Эреба мрак густой,
   Уж сердце медленнее билось:
Я вянул, исчезал, и жизни молодой,
   Казалось, солнце закатилось.
Но ты приближилась, о жизнь души моей,
   И алых уст твоих дыханье,
И слезы пламенем сверкающих очей,
   И поцелуев сочетанье,
И вздохи страстные, и сила милых слов
   Меня из области печали —
От Орковых полей, от Леты берегов
   Для сладострастия призвали.
Ты снова жизнь даешь; она твой дар благой
   Тобой дышать до гроба стану.
Мне сладок будет час и муки роковой:
   Я от любви теперь увяну[67].

〈1807〉

Ложный страх
Подражание Парни

Помнишь ли, мой друг бесценный,
Как с амурами тишком,
Мраком ночи окруженный,
Я к тебе прокрался в дом?
Помнишь ли, о друг мой нежный,
Как дрожащая рука
От победы неизбежной
Защищалась – но слегка?
Слышен шум! Ты испугалась!
Свет блеснул и вмиг погас;
Ты к груди моей прижалась,
Чуть дыша… блаженный час!
Ты пугалась – я смеялся.
«Нам ли ведать, Хлоя, страх!
Гименей за все ручался,
И амуры на часах.
Все в безмолвии глубоком,
Все почило сладким сном!
Дремлет Аргус томным оком
Под Морфеевым крылом!»
Рано утренние розы
Запылали в небесах…
Но любви бесценны слезы,
Но улыбка на устах,
Томно персей волнованье
Под прозрачным полотном
Молча новое свиданье
Обещали вечерком.
Если б Зевсова десница
Мне вручила ночь и день,
Поздно б юная денница
Прогоняла черну тень!
Поздно б солнце выходило
На восточное крыльцо:
Чуть блеснуло б и сокрыло
За лес рдяное лицо;
Долго б тени пролежали
Влажной ночи на полях;
Долго б смертные вкушали
Сладострастие в мечтах.
Дружбе дам я час единый,
Вакху час и сну другой.
Остальною ж половиной
Поделюсь, мой друг, с тобой!

〈1810〉

Элизий

О, пока бесценна младость
Не умчалася стрелой,
Пей из чаши полной радость
И, сливая голос свой
В час вечерний с тихой лютней,
Славь беспечность и любовь!
А когда в сени приютной
Мы услышим смерти зов,
То, как лозы винограда
Обвивают тонкий вяз,
Так меня, моя отрада,
Обними в последний раз!
Так лилейными руками
Цепью нежною обвей,
Съедини уста с устами,
Душу в пламени излей!
И тогда тропой безвестной,
Долу, к тихим берегам,
Сам он, бог любви прелестной,
Проведет нас по цветам
В тот Элизий, где все тает
Чувством неги и любви,
Где любовник воскресает
С новым пламенем в крови,
Где, любуясь пляской граций,
Нимф, сплетенных в хоровод,
С Делией своей Гораций[68]
Гимны радости поет.
Там, под тенью миртов зыбкой,
Нам любовь сплетет венцы
И приветливой улыбкой
Встретят нежные певцы.

〈1810〉

Вечер
Подражание Петрарке[69]

В тот час, как солнца луч потухнет за горою,
Склонясь на посох свой дрожащею рукою,
Пастушка, дряхлая от бремени годов,
Спешит, спешит с полей под отдаленный кров
И там, пришед к огню, среди лачуги дымной
Вкушает трапезу с семьей гостеприимной,
Вкушает сладкий сон взамену горьких слез!
А я, как солнца луч потухнет средь небес,
Один в изгнании, один с моей тоскою,
Беседую в ночи с задумчивой луною.

Когда светило дня потонет средь морей
И ночь, угрюмая владычица теней,
Сойдет с высоких гор с отрадной тишиною,
Оратай острый плуг увозит за собою
И, медленной стопой идя под отчий кров,
Поет простую песнь в забвенье всех трудов.
Супруга, рой детей оратая встречают
И брашна сельские поспешно предлагают.
Он счастлив – я один с безмолвною тоской
Беседую в ночи с задумчивой луной.

Лишь месяц сквозь туман багряный лик уставит
В недвижные моря – пастух поля оставит,
Простится с нивами, с дубравой и ручьем
И гибкою лозой стада погонит в дом.
Игралище стихий среди пучины пенной,
И ты, рыбарь, спешишь на брег уединенный!
Там, сети преклонив ко утлой ладие
(Вот все от грозных бурь убежище твое!),
При блеске молнии, при шуме непогоды
Заснул… И счастлив ты, угрюмый сын природы!

Но се бледнеет там багряный небосклон,
И медленной стопой идут волы в загон
С холмов и пажитей, туманом орошенных.
О песнопений мать, в вертепах отдаленных,
В изгнанье горестном утеха дней моих,
О лира, возбуди бряцаньем струн златых
И холмы спящие, и кипарисны рощи,
Где я, печали сын, среди глубокой нощи,
Объятый трепетом, склонился на гранит…
И надо мною тень Лауры пролетит!

〈1810〉

Мои пенаты
Послание к Жуковскому и Вяземскому

Отечески пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите свои
Норы и темны кельи,
Где вас на новосельи
Смиренно здесь и там
Расставил по углам,
Где странник я бездомный,
Всегда в желаньях скромный,
Сыскал себе приют.
О боги! будьте тут
Доступны, благосклонны!
Не вина благовонны,
Не тучный фимиам
Поэт приносит вам,
Но слезы умиленья,
Но сердца тихий жар
И сладки песнопенья,
Богинь пермесских дар!
О лары! уживитесь
В обители моей,
Поэту улыбнитесь —
И будет счастлив в ней!..
В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхой и треногий
С изорванным сукном.
В углу, свидетель славы
И суеты мирской,
Висит полузаржавый
Меч прадедов тупой;
Здесь книги выписные,
Там жесткая постель —
Всё утвари простые,
Всё рухлая скудель!
Скудель!.. Но мне дороже,
Чем бархатное ложе
И вазы богачей!..

Отеческие боги!
Да к хижине моей
Не сыщет ввек дороги
Богатство с суетой,
С наемною душой
Развратные счастливцы,
Придворные друзья
И бледны горделивцы,
Надутые князья!
Но ты, о мой убогий
Калека и слепой,
Идя путем-дорогой
С смиренною клюкой,
Ты смело постучися,
О воин, у меня,
Войди и обсушися
У яркого огня.
О старец, убеленный
Годами и трудом,
Трикраты уязвленный
На приступе штыком!
Двуструнной балалайкой
Походы прозвени
Про витязя с нагайкой,
Что в жупел и в огни
Летал перед полками,
Как вихорь на полях,
И вкруг его рядами
Враги ложились в прах!..
И ты, моя Лилета,
В смиренный уголок
Приди под вечерок,
Тайком переодета!
Под шляпою мужской
И кудри золотые,
И очи голубые,
Прелестница, сокрой!
Накинь мой плащ широкий,
Мечом вооружись
И в полночи глубокой
Внезапно постучись…
Вошла – наряд военный
Упал к ее ногам,
И кудри распущенны
Взвевают по плечам,
И грудь ее открылась
С лилейной белизной:
Волшебница явилась
Пастушкой предо мной!
И вот с улыбкой нежной
Садится у огня,
Рукою белоснежной
Склонившись на меня,
И алыми устами,
Как ветер меж листами,
Мне шепчет: «Я твоя,
Твоя, мой друг сердечный!..»
Блажен в сени беспечной,
Кто милою своей,
Под кровом от ненастья,
На ложе сладострастья,
До утренних лучей
Спокойно обладает,
Спокойно засыпает
Близ друга сладким сном!..

Уже потухли звезды
В сиянии дневном,
И пташки теплы гнезды,
Что свиты над окном,
Щебеча, покидают
И негу отрясают
Со крылышек своих;
Зефир листы колышет,
И все любовью дышит
Среди полей моих;
Все с утром оживает,
А Лила почивает
На ложе из цветов…
И ветер тиховейный
С груди ее лилейной
Сдул дымчатый покров…
И в локоны златые
Две розы молодые
С нарциссами вплелись;
Сквозь тонкие преграды
Нога, ища прохлады,
Скользит по ложу вниз…
Я Лилы пью дыханье
На пламенных устах,
Как роз благоуханье,
Как не́ктар на пирах!..
Покойся, друг прелестный,
В объятиях моих!
Пускай в стране безвестной,
В тени лесов густых,
Богинею слепою
Забыт я от пелен,
Но дружбой и тобою
С избытком награжден!
Мой век спокоен, ясен;
В убожестве с тобой
Мне мил шалаш простой,
Без злата мил и красен
Лишь прелестью твоей!

Без злата и честей
Доступен добрый гений
Поэзии святой
И часто в мирной сени
Беседует со мной.
Небесно вдохновенье,
Порыв крылатых дум!
(Когда страстей волненье
Уснет… и светлый ум,
Летая в поднебесной,
Земных свободен уз,
В Аонии прелестной
Сретает хоры муз!)
Небесно вдохновенье,
Зачем летишь стрелой
И сердца упоенье
Уносишь за собой?
До розовой денницы
В отрадной тишине,
Парнасские царицы,
Подруги будьте мне!
Пускай веселы тени
Любимых мне певцов,
Оставя тайны сени
Стигийских берегов[70]
Иль области эфирны,
Воздушною толпой
Слетят на голос лирный
Беседовать со мной!..
И мертвые с живыми
Вступили в хор един!..
Что вижу? Ты пред ними,
Парнасский исполин[71].
Певец героев, славы,
Вслед вихрям и громам,
Наш лебедь величавый,
Плывешь по небесам.
В толпе и муз и граций,
То с лирой, то с трубой,
Наш Пиндар, наш Гораций[72]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вольный перевод стихотворения Томаса Грея (1716–1771) «Элегия, написанная на сельском кладбище».

Вернуться

2

При первой публикации Жуковский сделал к этой строке примечание: «В Англии привязывают колокольчики к рогам баранов и коров».

Вернуться

3

Гампден Джон (1596–1643) – один из руководителей Английской буржуазной революции.

Вернуться

4

Кромвель Оливер (1599–1658) – вождь Английской буржуазной революции.

Вернуться

5

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт и публицист, выступал в защиту республиканских свобод.

Вернуться

6

Речь идет об Андрее Ивановиче Тургеневе (1781–1803), поэте и переводчике, с которым В. А. Жуковский познакомился во время учебы в Благородном пансионе при Московском университете.

Вернуться

7

Имеется в виду Семен Емельянович Родзянко (1782–1808?) – поэт и прозаик, товарищ В. А. Жуковского по Благородному пансиону; сошел с ума.

Вернуться

8

Минвана, Альпин – условные поэтические имена.

Вернуться

9

При первой публикации было сделано примечание: «Писано после отдачи Москвы перед сражением при Тарутине». Ко второму, отдельному изданию стихотворения (1813) Жуковский и его друг, карамзинист Д. В. Дашков (1784–1839), сделали примечания, которые в настоящем издании приводятся в сокращении с пометой (Прим.).

Вернуться

10

Святослав Игоревич – великий князь Киевский в 945–972 гг.

Вернуться

11

«Древние летописи сохранили нам краткую, но сильную речь великого князя Святослава Игоревича к его воинам на походе против греков. „Не посрамим земли русския, – сказал он, – ляжем зде костьми, мертвии бо срама не имут!“ Воины, одушевленные словами и примером вождя, устремились на многочисленного неприятеля и одержали победу» (Прим.).

Вернуться

12

«Великий князь Димитрий Иоаннович (Дмитрий Донской (1350–1389). – Ред.), избавитель России от постыдного рабства. Со времени несчастного сражения при Калке (1223) татары господствовали над князьями российскими, свергая их по произволению с престола и налагая тяжкие дани. Димитрий отмстил за сии поругания и, предводительствуя сам соединенными русскими силами, истребил на берегу Дона несметное воинство Мамая. Он положил первое основание могуществу России, утвержденному потом великою четою соименных (Иоаннами III и IV) и вознесенному на высочайшую степень Петром и августейшими его преемниками» (Прим.).

Вернуться

13

Имеется в виду Полтавская битва (1709) между русским войском под командованием Петра I и шведской армией Карла XII.

Вернуться

14

Подразумевается украинский гетман Иван Степанович Мазепа (1639–1709), изменивший Петру I и бежавший с Карлом XII.

Вернуться

15

Суворов Александр Васильевич (1730–1800) – русский полководец.

Вернуться

16

То есть Михаил Илларионович Кутузов (1745–1813).

Вернуться

17

В 1774 г. в сражении при Кагуле Кутузов был ранен турецкой пулей, которая пробила левый висок и вышла у правого глаза.

Вернуться

18

В первой публикации к этим стихам было дано примечание: «Сказывают, что в самую ту минуту, когда главнокомандующий, приехавший к армии, выходил из своей кареты, орел показался на высоте; полководец снял перед ним шляпу; войска закричали ура!»

Вернуться

19

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) – русский военачальник, во время Бородинского сражения командовал левым флангом.

Вернуться

20

Раевский Николай Николаевич (1771–1829) – русский военачальник, во время Бородинского сражения командовал Курганной батареей («батареей Раевского»).

Вернуться

21

Сыновья Н. Н. Раевского – А. Н. Раевский (1795–1868) и Н. Н. Раевский (1801–1843) – участвовали в Бородинском сражении.

Вернуться

22

Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825) – русский военачальник; во время Бородинского сражения командовал правым флангом; видный участник кампании 1812 г.

Вернуться

23

Витгенштейн Петр Христианович (1769–1843) – русский военачальник; в Отечественную войну 1812 г. командовал корпусом, прикрывавшим петербургское направление.

Вернуться

24

Коновницын Петр Петрович (1764–1822) – русский военачальник, ближайший помощник М. И. Кутузова; после ранения П. И. Багратиона возглавил оборону левого фланга.

Вернуться

25

Платов Матвей Иванович (1753–1818) – атаман Донского казачьего войска, в битве при Бородино совершил рейд в тыл левого фланга французской армии.

Вернуться

26

Беннигсен Леонтий Леонтьевич (1745–1826) – начальник штаба М. И. Кутузова; назван Нестором по имени старейшего вождя греков в Троянской войне (был старейшим среди генералов – участников Отечественной войны 1812 г.).

Вернуться

27

Остерман-Толстой Александр Иванович (1770–1857), Тормасов Александр Петрович (1752–1819), Багговут Карл Федорович (1761–1812), Дохтуров Дмитрий Сергеевич (1756–1816) – русские военачальники, участники Бородинского сражения.

Вернуться

28

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856) – русский военачальник; в Бородинском сражении получил рану штыком в рукопашном бою.

Вернуться

29

Щербатов Алексей Григорьевич (1776–1848) – русский военачальник, участник Отечественной войны 1812 г.; в 1810 г. умерла его первая жена, доводившаяся сестрой П. А. Вяземскому.

Вернуться

30

По-видимому, подразумевается Пален Павел Петрович (1775–1834) – русский военачальник, участник Отечественной войны 1812 г.

Вернуться

31

Строганов Павел Александрович (1774–1817) – русский военачальник, участник Бородинского сражения.

Вернуться

32

«Вождями бестрепетных названы здесь партизаны, которые в прошедшую войну, особенно в кампанию 1812 г., много способствовали к истреблению неприятеля» (Прим.).

Вернуться

33

Фигнер Александр Самойлович (1787–1813) – подполковник Главного штаба, в войну 1812 г. командир партизанского отряда.

Вернуться

34

Сеславин Александр Никитич (1780–1857) – русский военачальник, один из руководителей партизанского движения в войну 1812 г.

Вернуться

35

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839) – поэт, один из командиров партизанского движения в войну 1812 г.

Вернуться

36

Кудашев Николай Данилович (1784–1813) – русский военачальник, командир партизанского отряда в войну 1812 г.; зять М. Л. Кутузова.

Вернуться

37

Чернышев Александр Иванович (1785–1857) – русский военачальник, в войну 1812 г. участник партизанского движения.

Вернуться

38

Орлов-Денисов Василий Васильевич (1875–1843) – русский военачальник, участник Бородинского сражения.

Вернуться

39

По-видимому, Кайсаров Паисий Сергеевич (1783–1844) – генерал штаба М. И. Кутузова.

Вернуться

40

Кульнев Яков Петрович (1763–1812) – русский военачальник, первым из русских генералов войны 1812 г. пал в бою.

Вернуться

41

«Кульнев убит в 30 верстах от местечка Люцина, где жила его мать и где провел он свое младенчество» (Прим.).

Вернуться

42

Кутайсов Александр Иванович (1784–1812) – русский военачальник, в Бородинском сражении командовал артиллерией.

Вернуться

43

Багратион Петр Иванович (1865–1812) – русский военачальник, был ранен в Бородинском сражении и через несколько дней скончался.

Вернуться

44

«По мифологии северных народов, витязи, сраженные во бранях, переселялись в Валгаллу, к отцу своему Одену. Стихотворец заменил здесь баснословного Одена бессмертным Суворовым» (Прим.).

Вернуться

45

«Автор соглашается здесь со мнением некоторых писателей, приемлющих Бояна за великого стихотворца, который процветал во мрачные времена истории нашей и, подобно греческому Тиртею, возбуждал песнями своими мужество славянских воинов» (Прим.). Тиртей – греческий поэт VII в. до н. э.

Вернуться

46

То есть М. В. Ломоносов (1711–1765).

Вернуться

47

Имеются в виду оды Василия Петровича Петрова (1736–1799), в которых были воспеты победы генерал-фельдмаршала Петра Александровича Румянцева-Задунайского (1725–1796).

Вернуться

48

Речь идет о родных местах поэта Гавриила Романовича Державина (1743–1816): детство он провел в имении отца, находившемся в Казанской губернии, где протекает Кама.

Вернуться

49

Вольное переложение баллады Готфрида Августа Бюргера (1747–1794) «Ленора»; посвящено Александре Андреевне Воейковой (в девичестве Протасовой), племяннице и крестнице В. А. Жуковского.

Вернуться

50

Перевод одноименной баллады Фридриха Шиллера (1759–1805). Ивик – греческий поэт VI в. до н. э. По легенде, Ивик был убит разбойниками неподалеку от Коринфа, куда он направлялся на Истмийские игры. Умирая, Ивик посмотрел в небо и увидел стаю журавлей. «Будьте моими мстителями!» – воззвал он к ним. Разбойники отправились смотреть состязания. Сидя в театре, один из них увидел пролетающих журавлей и в шутку сказал: «Вот летят мстители Ивика». Эти слова были услышаны, публика заволновалась, разбойников схватили и начали допрос, им пришлось признаться в содеянном.

Вернуться

51

Под словом Посидонов пир разумеются здесь игры Истмийские, которые отправляемы были на перешейке (Истме) Коринфском, в честь Посидона (Нептуна). Победители получали сосновые венцы. Гела, Элла, Эллада – имена Древней Греции. (Примеч. В. А. Жуковского.)

Вернуться

52

То есть акрополь Коринфа.

Вернуться

53

Пританы – правители Коринфа.

Вернуться

54

Гелиос – имя солнца у греков. (Примеч. В. А. Жуковского.)

Вернуться

55

Хор Эвменид (Эриний, Фурий). Сии богини, дщери Нощи и Ахерона, открывали тайные преступления, преследовали виновных и мстили им на земле и в аде. (Примеч. В. А. Жуковского.)

Вернуться

56

Славянка – река в Павловске. Здесь описываются некоторые виды ее берегов и в особенности два памятника, произведение знаменитого Мартоса. Первый из них воздвигнут государынею вдовствующею императрицею в честь покойного императора Павла. В уединенном храме, окруженном густым лесом, стоит пирамида: на ней медальон с изображением Павла; перед ним гробовая урна, к которой преклоняется величественная женщина в короне и порфире царской; на пьедестале изображено в барельефе семейство императорское: государь Александр представлен сидящим; голова его склонилась на правую руку, и левая рука опирается на щит, на коем изображен двуглавый орел; в облаках видны две тени: одна летит на небеса, другая летит с небес, навстречу первой. – Спустясь к реке Славянке (сливающейся перед самым дворцом в небольшое озеро), находишь молодую березовую рощу: эта роща называется семейственною, ибо в ней каждое дерево означает какое-нибудь радостное происшествие в высоком семействе царском. Посреди рощи стоит уединенная урна Судьбы. Далее, на самом берегу Славянки, под тенью дерев, воздвигнут прекрасный памятник великой княгине Александре Павловне. Художник умел в одно время изобразить и прелестный характер и безвременный конец ее; вы видите молодую женщину, существо более небесное, нежели земное; она готова покинуть мир сей; она еще не улетела, но душа ее смиренно покорилась призывающему ее гласу; и взоры и рука ее, подъятые к небесам, как будто говорят: да будет воля твоя. Жизнь, в виде юного Гения, простирается у ее ног и хочет удержать летящую; но она ее не замечает; она повинуется одному Небу – и уже над головой ее сияет звезда новой жизни. (Примеч. В. А. Жуковского.)

Вернуться

57

Перевод баллады Иоганна Вольфганга Гёте (1749–1832) «Erlkönig».

Вернуться

58

Вольный перевод стихотворения Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга (1775–1854) «Песня».

Вернуться

59

Бурцов (Бурцев) Алексей Петрович (1783–1813) – русский офицер, ротмистр Белорусского гусарского полка.

Вернуться

60

Речь идет о Елизавете Антоновне Злотницкой (1800–1864), дочери генерал-лейтенанта, которой Давыдов сделал предложение. Злотницкая ответила согласием, но в отсутствие Давыдова была помолвлена с князем П. А. Голицыным.

Вернуться

61

Жомини Антуан Анри (1779–1869) – швейцарский офицер, который с 1813 г. состоял на русской службе в чине генерала от инфантерии и прославился как военный историк и теоретик. Выражение «Жомини да Жомини! А об водке – ни полслова!» стало крылатым и означает шутливый призыв оставить долгие, ученые разговоры.

Вернуться

62

Торнео (Торнио-йоки) – река в Швеции; Секвана – Сена.

Вернуться

63

Заоблачная гора, на границе Эриванской области. (Примеч. Д. В. Давыдова.)

Вернуться

64

Одна из высочайших гор Кавказского хребта. (Примеч. Д. В. Давыдова.)

Вернуться

65

П. И. Багратин, Н. Н. Раевский, А. П. Ермолов – см. примеч. к с. 30, 22.

Вернуться

66

Можно ль быть столь мимолетным, – / Я сказал бы наслажденью… (фр.) Эпиграф из стихотворения Генриетты-Жюли де Кастельяно, графини де Мюра (1670–1716).

Вернуться

67

29 мая 1807 г. К. Н. Батюшков был ранен в битве под Гейльсбергом и отправлен на лечение в Ригу, где влюбился в дочь купца Эмилию Мюгель.

Вернуться

68

Квинт Гораций Флакк (65–8 до н. э.) – древнеримский поэт.

Вернуться

69

Петрарка Франческо (1303–1374) – итальянский поэт. Подражание его четвертой канцоне из цикла «Сонеты и канцоны на смерть Лауры».

Вернуться

70

То есть берегов Стикса.

Вернуться

71

Имеется в виду Гавриил Романович Державин (1743–1816). Далее подразумеваются его стихотворения «Лебедь» и «Соловей».

Вернуться

72

Пиндар (VI–V вв. до н. э.) – древнегреческий поэт, прославившийся своими одами; Гораций – см. примеч. к с. 98.

Вернуться