Анна Чернышева
Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2

Глава 1

Варенька стояла на пороге барского дома и, приложив ладошки к темному холодному стеклу, пыталась заглянуть внутрь. Ни огонёчка, ни проблеска жизни. Большой деревянный терем стоял пустой и пугающий. Вокруг тёмными клочьями быстро опускалась ночь. Стылый ноябрьский вечер морозил пальцы, холодил нос и вселял отчаяние в сердце. Как долго и как тяжело она сюда добиралась! Неужели всё зря? Куда подевались слуги? Почему никто не охраняет господский дом и никто не ждёт?

Толенька обещал, что её тут встретят, обогреют и примут, но сейчас в старинном дачном доме Гавриловых было пусто и темно.

Немного повозившись с подвязкой тёплых шерстяных чулок, Варенька извлекла из-под плотной юбки кожаный кошелечек, в который были спрятаны деньги и старинный медный ключ, напитавшийся теплом её тела и приятно согревавший ладонь. Молодая женщина несмело вставила ключ в скважину, молясь про себя, чтобы дверь поддалась и открылась. Что будет, если она сегодня не сможет попасть в дом, боялась даже представить.

Ключ легко скользнул в пазы, щёлкнул после двух оборотов и тяжелая деревянная дверь, немного скрипнув, подалась. Варенька толкнула её внутрь и шагнула в пропахший мышами коридор. Захлопывать дверь боялась, потому что в доме было темно, а с улицы в проём проникал хоть какой-то сумеречный свет.

Варенька была здесь в первый раз. Не так она представляла свой приезд в дом мужа – Анатолия Ивановича Гаврилова. Замёрзшая, с одним небольшим саквояжем в руке и кошельком под юбкой, на седьмом месяце беременности и без сопровождения – такое приключение она даже в самом страшном сне не могла себе представить.

Ехала на поезде из стылого революционного Петрограда с его очередями, развязными солдатами на улицах, нехваткой хлеба и угля, и мечтала о тихом деревенском доме, где о ней позаботятся и она сможет спокойно произвести на свет первенца. И что получилось? Её муж – будь он неладен, проклятый слюнтяй – ускакал на фронт спасать Россию, как он пафосно объявил ей перед отъездом. Вместо того, чтобы позаботиться о беременной жене как следует, он дал ей медный ключ да в провожатые молодую девку, которая сбежала с поезда уже в Бологом и оставила Вареньку совершенно одну.

– Поезжай, душа моя, в деревню, в глушь, в Саратов, – с усмешкой процитировал он классика и дал ей пачку царских банкнот. – Там тебя встретит моя Федорушка, нянюшка, и её муж Иван, они живут в нашем дачном доме в Васильевке. Скажешь, что ты моя жена, они о тебе позаботятся. До тех мест ещё долго не докатятся нынешние волнения. А я, как разобъём проклятых революционеров, вернусь за тобой. Ну всё, не реви, время нынче такое, что надо быть сильными нам всем. Береги сына, – положил он тёплую руку ей на живот, – и молись за нас всех.

Толенька положил ей в саквояж бумажку с адресом и билет на поезд, поцеловал и был таков. Как будто и не было этих месяцев, когда она стала молодой женой.

Варенька наощупь продвигалась по тёмному коридору и споткнулась о деревянную табуретку, которая глухо загрохотала по полу и больно ударила её по голени. Она опустилась на коленки, нашла гладкую лаковую ножку и перевернула её, поставив на пол как положено. Затем с протяжным стоном опустилась на неё и крепко зажмурила глаза, по опыту зная, что они так быстрее привыкнут к темноте.

Когда через пару минут она вновь взглянула на дом, то уже смогла разглядеть очертания комнат в тусклом свете, льющемся из окна. Прямо перед ней высилась деревянная лестница с высокими перилами, ведущая на второй этаж. Слева и справа от основания лестницы были комнаты, которые уходили вглубь дома. Слева была прихожая со шкафами и стойкой для зонтов, а справа виднелась гостиная с вычурным диваном и пианино у стены.

Варенька посидела ещё какое-то время и со вздохом поднялась, размышляя, где бы здесь можно было разжиться свечой и огоньком. Решила, что в гостиной наверняка как-то зажигали свет, а в прихожей ей пока делать нечего – раздеваться в стылом доме и не подумала.

Прошуршав длинной юбкой по полу, осторожно пробралась в гостиную и нашла старинный секретер. Пошарив рукой в шкафчиках, обнаружила коробок спичек и связку длинных хозяйственных свечей. Зажгла одну, поднесла к лицу и невольно погрелась в тёплом живом пламени.

Затем пошла изучать комнату, ища подсвечники. Нашла тройной канделябр, воткнула в каждое гнездо по свечке и наконец-то удовлетворенно вздохнула. Огонь есть, осталось найти печку, разжечь дрова (они же наверняка есть?) и согреться. Делов-то всего ничего! Дома нянюшка отгоняла от печки, а Дуняша разрешала иногда поворошить угли кочергой или поиграться с зажжённой лучиной в углу кухни. Да и Варенька была бы не Варенькой, если бы не сунула свой нос в каждый угол дома и не попробовала всё сама.

Следующей комнатой за гостиной была, очевидно, дамская – там, где хозяйка обычно рукодельничала и коротала долгие зимние вечера. Здесь стоял стол со швейной машинкой, корзина с клубками шерсти и длинными спицами с крупными бусинами на них. Кресло-качалка была заботливо застелена шерстяным пледом, и Варенька схватила его в охапку в надежде согреться у огня, укутавшись в тёплую ткань по самый нос.

Наконец, третьей комнатой предстал кабинет хозяина, где в углу от пола до потолка высилась бело-голубая голландская печь. Варенька помнила, как хорошо стылыми зимними вечерами забежать с улицы и прильнуть к горячим плиткам всем телом, погреть о печку руки и замерзший краснючий нос.

Сейчас бело-голубые изразцы излучали только ледяной холод, и девушка, поставив на рабочий стол с зеленым сукном свой подсвечник, принялась оглядываться в поисках дров.

Ребёнок неожиданно сильно толкнулся и заставил будущую мать охнуть от неожиданности.

– Сейчас, сейчас, – шептала Варя синими губами и положила руку на свой живот, нащупывая крошечные конечности через три нижних юбки, – я знаю, что ты голодный. Мы согреемся и что-нибудь поедим. Должно же быть здесь хоть что-нибудь!

Так, не переставая шептать и разговаривать со своим нерождённым ребёнком, Варенька наощупь обшарила ближайшие шкафы и поняла, что в кабинете она дров не найдёт. Но звук собственного голоса успокаивал, и во время диалога весь ужас ситуации – она одна в тёмном чужом доме, голодная и замёрзшая – отступал перед необходимостью бороться за своё выживание, выжимая из этого дома всё, что могло её спасти.

Она подхватила подсвечник и пустилась в обратный путь. Пройдя через основание лестницы, она зашла в прихожую и вскрикнула от радости, когда в углу увидела сваленные в стопку деревянные чурбачки. Но решила не останавливаться и пошла дальше, разведывать левую часть дома. За прихожей обнаружилась столовая, где стоял красивый резной буфет и овальный стол с восемью стульями. Сразу за столовой начиналась кухня, и Варенька нутром чуяла, что там есть, чем поживиться.

Кухня и раньше была её самым любимым местом в доме. Там всегда было тепло и уютно, приятно и аппетитно пахло. Маленькая Варенька то и дело подлизывалась к Дуняше и таскала то пирожки, то крендельки, а то и круглые масляные блинчики.

Но сейчас на кухне жизни не было. Тёмным провалом зиял свод старинной русской печи. Около неё также стояла вязанка дров, и Варя порадовалась предусмотрительности прислуги. Под потолком висели начищенные до блеска сковородки, ковшики, кастрюли и пару половников. На печке стоял чайник, и на дне его плескалось немного воды. В кладовой в круглых металлических чанах с крышками стояли мешки с крупами – гречка, рис, овёс, пшено. Мука. Так, а здесь что? Под потолком на крючке висел полотняный мешочек с сухарями. Варенька даже засмеялась в голос от радости и облегчения. Она сильно дёрнула за мешок и он упал ей в руки вместе с настенным крючком. Она доковыляла с ним до печки и опустилась на колени перед заслонкой, постелив на пол прихваченный из дамской комнаты шерстяной плед.

В печке лежали остатки старых углей, а возле вязанки с дровами – тонкие лучинки для розжига. Новоиспечённая хозяйка уложила полено внутри печки, сложила домиком несколько лучинок и подожгла их одной из свечек. Огонёк начал потихоньку разгораться. Варенька вспомнила, как Дуняша разжигала по вечерам печь, чтобы поставить томиться кашу наутро, и начала осторожно дуть на угли. Вот занялся один чёрный бочок, вот заалел другой уголёк, и на лицо пахнуло долгожданным теплом.

Варенька развязала полотняный мешочек и вгрызлась зубами в первый же найденный сухарь. Рот мгновенно наполнился слюной, ребёнок начал пинаться и беспокойно ворочаться. Варенька ела и в голос смеялась.

– Мы им всем покажем, мой хороший! И папеньке твоему, чтоб ему пусто было, и холоду, и этой дурацкой деревне, куда меня сослали вместо тёплого Крыма. Ничего, мой хороший, с такой мамкой не пропадёшь!

Варенька грызла сухарь за сухарём, подставляя лицо ярким жёлтым всполохам огня в печке, и чувствовала, как ледяные клещи страха разжимаются, отпускают сердце. Ноги всё ещё были ледяными, и она задрала юбки, без стеснения выставив ступни и прижавшись ими к тёплому белёному печкиному боку.

Услышав непонятное металлическое дребезжание, сообразила, что это закипела вода на дне чайника. Кряхтя, поднялась на ноги и оглянулась в поисках кружки. Рядом с буфетом, на открытой этажерке со специями и какими-то пузатыми баночками, стояла металлическая кружка с круглой ручкой. Схватила её и плеснула туда кипятка. Пила, обжигаясь, мелкими глоточками и чувствовала, как внутри разливается долгожданное тепло.

Потом встала и решила приволочь в кухню какое-нибудь кресло, чтобы растянуться в нём и погреться у огня. Не лежать же ей на подстилке, как бездомной собачке!

Протопала в столовую и в скупых отблесках свечей из кухни обнаружила деревянное кресло с изогнутыми ручками и удобной спинкой. Потихонечку приволокла его в кухню, накрыла пледом с пола и свернулась в нём калачиком. Ноги упёрла в печку и с наслаждением закрыла глаза.

Вспомнился отцовский дом – тёплый и гостеприимный. Маменька, Дуняша, нянюшка. У них дома никогда бы не случилось такого, что хозяев никто не ждёт и не встречает с накрытым столом. О Танечке решила не вспоминать, затолкав поглубже образ слабохарактерной сестрички. Но невольно вспомнилась маменька, которая сразу после её смерти посерела лицом и отказывалась разговаривать с кем бы то ни было. Папенька продолжал заниматься делами, но вечерами закрывался в своём кабинете и требовал графин с самогонкой и банку прошлогодних груздей. Там и ложился – с утра находил его Фёдор, лакей, спящим прямо в сапогах на кушетке и приводил в чувство.

На похороны Татьяны собрался весь уезд. Она была завидной невестой, не так давно начала выезжать и помимо Анатолия Ивановича к ней сватались почти все окружные холостяки. Варенька втайне завидовала ей, потому что сестра, казалось, с лёгкостью исполняла все предписания этикета и вела себя как благонравная купеческая дочка. Главной мечтой папеньки было выдать её за какого-нибудь дворянина, чтобы к его капиталу приложился ещё и титул.

Сам же отец был богатым купцом. Основным его занятием была торговля хлебом. Волга-кормилица позволяла переправлять зерно до самого Каспийского моря, поэтому вместе с мукомольным заводом у папеньки были три своих баржи, а ещё, как любимое детище, пекарня в городе. Мухинские булки да пироги славились на весь уезд! Тонкостей папенькиного дела Варенька не знала, но с самого детства ни в чем не знала отказу. Он привозил ей и сестре отрезы самых лучших тканей на платья, ленты, серёжки да бусы. У сестёр Мухиных раньше всех появились модные фарфоровые куклы из Германии в виде взрослых барышень с завитыми волосами и настоящими гардеробами в придачу. Каждой кукле полагались свои панталончики, кожаные туфельки, крошечные чулочки и бархатные платьица с рюшами и лентами. Но самый писк был – модные шляпки, которых полагалось по три штуки на куклу. Сёстры менялись шляпками, но одежду младшая Варенька жадничала и трогать Танечке не разрешала. Сама же тайком таскала и рассматривала кукольные вещички своей сестры и прикидывала, что если уговорит как следует нянюшку, то та сможет пошить для её Матрёны (назвала так куклу) точно такие же юбочки с рюшами.

– Барыня, барыня, как же это? – донеслось сквозь дремоту и Варенька открыла глаза.

Над ней нависала дородная крестьянка, крест-накрест перевязанная тёмным пуховым платком по груди.

– Вы что же, барыня, как в дом-то попали? – охала она и пыталась рассмотреть Варенькино лицо, поднеся свечку к лицу.

– А ну брысь! – махнула на неё рукой Варенька и резво облокотившись на подлокотники кресла, приподняла тело над спинкой кресла. Крестьянка отпрыгнула и подслеповато щурилась на хозяйку.

– Пошто дом стылый? Почему не встречаешь хозяев да не привечаешь? Ты тут зачем поставлена? – не сдерживаясь, напустилась Варенька на пожилую женщину. Сразу вспомнились все сегодняшние страдания – скитания по дому в поисках свечек, дров и еды, и злость разгорелась в груди подобно пожару.

– Так я за домом-то приглядываю, раз в неделю захожу, проверяю. А зачем мне тут жить-то? Хозяева теперь только весной приедут, – растерянно забормотала крестьянка. – А тут вижу, огонёк в окнах да дымок из печки вьётся, вот я и прибежала!

Варенька разогнулась и поднялась с кресла, явив на обозрение свой большой живот. Её собеседница всплеснула руками пуще прежнего и суетливо затараторила:

– Ой, что же это такое! Вы, барыня, голодны, наверное? И я тут раскудахталась! Сейчас я вам кашки да яичек сварю, печку наверху истоплю да спать вас уложу. Только домой сбегаю, хлеба принесу, а то тут нет же ничего.

Варенька властно остановила тараторку:

– Ты, милая, скажи, где здесь уборная, да самогону принеси. Нельзя мне болеть, а я замёрзла сильно.

– Слушаюсь, барыня, я мигом, – крикнула умчавшаяся в сторону прихожей крестьянка. – А уборная тут под лестницей, вы сходите, а ведро я потом вынесу. Хлопнула дверь, и Варенька опять осталась одна.

Она обессиленно упала в кресло и расслабилась. Всё, теперь можно отдохнуть, она больше не одна. Служанка позаботиться и о ней, и о ребёнке. А пока надо отогреться и хорошенько поесть.

Варенька вновь успела задремать, когда услышала, как скрипнула входная дверь. Крестьянка принесла ломоть хлеба и сунула ей в руку:

– Нате-ка, барыня, подкрепитесь, да рюмочку вот выпейте, наливаю уже, – загремела посудой и втиснула во вторую руку рюмку с прозрачной жидкость.

Варя понюхала, потом отпила глоток и задохнулась от острого огня в горле. Зажевала хлебом и уставилась на огонь. Служанка уже гремела кастрюлей, наливала воду да отмеряла гречневой крупы. Чайник весело булькал на плите, а огонь уже нестерпимо обжигал Варенькину ножку, упиравшуюся в печку.

Она встала и поплелась в уборную, хотя сил двигаться не было. Под лестницей обнаружилась крохотная комнатка величиной со шкаф, где стоял стульчак, под которым было отхожее ведро. Неуклюже задрав юбку, Варенька примостилась и пожалела, что здесь не поместится служанка, чтобы помочь ей с объемным платьем. Дома у папеньки был установлен модный дорогой ватер-клозет, и уборная была в три раза шире, чем этот деревянный шкаф.

Подавив раздражение, Варенька вернулась на кухню. Крестьянка уже накрыла ей на кухне стол: хлеб, варёные яйца, квашеная капуста на блюдечке. Рядом стоял заварочный чайник с чаем. В печке томилась каша. Варенька присела за стол и наконец, почувствовав тепло, скинула с себя отороченное беличьим мехом пальто и белый пуховый платок-паутинку, которые до сих пор были на ней.

Принялась жадно есть. Когда подчистую всё съела, на столе появилась ароматная дымящаяся гречневая каша, а на вершине её таял нежный жёлтый кусочек сливочного масла. Роскошно! В Петрограде было не сыскать ни сливочного масла, ни гречневой крупы. Приходящая кухарка готовила им с Толенькой бесконечные щи да пирожки из того, что было. И сейчас Варенька с наслаждением погрузила ложку в рассыпчатую горку и начала есть.

Когда поела, служанка повела её наверх, в одну из спален. Там уже дышала теплом голландская печка, постель была разобрана, а в ногах заботливо лежала грелка. «Недурно», – подумала Варенька. Скинула с себя тяжелые юбки, оставшись в сорочке. Забралась в кровать, вытянула ноги, коснувшись горячей грелки. Зевнула и уснула. Наконец-то она дома.

Глава 2

Проснулась уже поздним утром – судя по солнцу, пробивавшемуся сквозь тяжелые занавески – ближе к полудню. Где-то внизу кто-то гремел и ходил по скрипучим половицам туда и сюда. Лежала, долго раздумывая, но так и не решалась встать. Горло саднило глаза были сухие, как будто по ним прошлись наждачкой. И только сильные толчки в животе дали понять, что лежать дальше и наслаждаться негой у Вареньки не получится – нужно вставать, завтракать, потому что ребёнок был голоден.

Варенька приподнялась на подушках и оглядела комнату. Это была в серо-жемчужных тонах спальная, с мебелью светлого орехового дерева. Три высоких окна, гардероб, кресло у туалетного столика с зеркалом. На полу аляповатый турецкий ковёр, глядя на который Варенька поморщилась. То, что Гавриловы – обедневший дворянский род, ещё не давало им право безвкусно украшать свои комнаты. Не так хотела она произвести на свет своего первенца – в чужом неряшливом доме, среди дешёвых безвкусных вещей, подхватившая простуду и совсем, совсем одна.

Наконец, на прикроватном столике она заметила колокольчик. Схватила, сильно тряхнула и стала прислушиваться – придёт ли кто?

Через несколько минут в дверь протиснулась светлая прибранная голова вчерашней старухи:

– Проснулись, барыня? – и, толкнув дородным телом дверь, она ловко протиснулась в проём вместе с внушительным подносом.

Уловив вкусные ароматы горячей выпечки, Варенька сглотнула. Желудок заурчал, а сын больно толкнул её ножкой куда-то в сторону печени, аж искры из глаз посыпались.

Крестьянка поставила поднос на комод и откуда-то из шкафа извлекла крошечный столик на ножках, с которого в постели кормили больных и умирающих. Поправила Вареньке подушки, водрузила столик между ее животом и коленями и метнулась за снедью.

Пока она стелила на столик чистую крахмальную салфеточку да расправляла её, Вареньке хотелось её стукнуть. Уж больно она была голодна, и тут уже было не до церемоний. Наконец, служанка поставила перед ней тарелочку с горячими, масляными, пышущими жаром блинами, варёное яичко, ломоть темного крестьянского хлеба с кусочком сливочного масла и налила в кружку дымящийся ароматный чай.

«Господи, благодарю тебя», – мысленно произнесла Варенька вместо обычной молитвы перед едой и принялась жадно поглощать пищу. О приличиях не помнила – торопилась поскорее запихать в себя настоящую деревенскую (спасибо, Господи, ещё раз!) еду и залить горячим чаем простуженные внутренности. Не заметила, как крестьянка вышла и тихо претворила за собой дверь.

Когда наконец поела, начисто сметя с подноса всё до последней крошки, обессиленно откинулась на подушки и счастливо улыбнулась. Затем схватилась за колокольчик и второй раз за утро вызвала свою заботливую безымянную прислужницу.

– Поели, барыня? – участливо спросила та, как и в первый раз, протискиваясь бочком в дверь. – Я сейчас приберу.

– Погоди, присядь, – ласково позвала её Варенька и сделала приглашающий жест на кресло. – Я, верно, дурно воспитана, раз сама не представилась и тебя не спросила, кто ты. Я – супруга Анатолия Ивановича, мы обвенчались этим летом. Зовут меня Варвара Александровна. – Крестьянка ахнула и всплеснула руками. – А тебя как звать?

– А я Федора, барыня, нянюшка Анатолия Ивановича. Вот с таких малых лет его и растила, – показала ладонями расстояние в один локоть служанка. – Да вот за домом присматриваю, пока Анатолий Иванович да родители евонные в городе живут. Здесь же дача, они приезжают весной на всё лето, да до осени. Поэтому…

– Я уже поняла, Федорушка, что дом был закрыт на зиму. Да ты мне скажи, смогу я тут зиму пережить? Не замёрзну?

– Конечно, барыня, печки есть, дом тёплый. При желании в нём можно круглый год жить. Только надо будет Ванюшку попросить дрова наколоть да притащить, а то запасов не приготовили, – вздохнула Федора.

– А ещё скажи мне, Федора, в деревне есть врач или повитуха? Мне рожать к концу зимы, помощь понадобится.

– В деревне есть бабка-знахарка, местные все у неё рожают, а вот барыни за доктором зовут, но кто он сейчас и где, мне неведомо. Давно у нас никто не рожал-то, – расплылась в улыбке Федора. – Но я мигом всё узнаю, расспрошу и вам доложу.

Федора с готовностью встала.

– Одеться желаете, барыня? Или ещё в кровати полежите, сил наберетесь?

– Да, я бы оделась, потому что мне нужно облегчиться, – виновато посмотрела на свой живот Варенька. Малыш затих, наевшись, а вот ей нужно было делать свои повседневные дела. – Есть что-то из одежды тут? Или неси мою, если нет.

– Как можно, барыня. Вашу одежду я снесла в баню, стирать буду, а вам приготовила Толенькиной маменьки мягкий тёплый халат и чистую сорочку. И если вы соизволите, то баньку вам затоплю, согреться и отмыться.

– Давай халат. Сперва баня, а потом чистая сорочка, – решила Варенька и спустила ноги с постели. Поясницу привычно прострелило, и она поморщилась.

Федора выскользнула за дверь, а Варенька встала и подошла к окну. В окна лился яркий солнечный свет, который, впрочем, не сильно украшал открывшуюся снаружи унылую ноябрьскую картину. Голые ветви деревьев неприветливо махали ей туда-сюда, где-то каркала ворона. Река, видневшаяся за деревьями, лениво несла куда-то свои грязно-зеленый воды и выглядела отталкивающе холодной. Варенька передёрнулась. То ли дело в Петрограде! Стальная Нева тоже дышала холодом, но как приятно было смотреть на этот холод из кофейни, попивая горячий кофе да заедая его булочкой с корицей. Пока город не потонул в хаосе и ходить в кофейню стало слишком дорого…

Вошедшая Федора отвлекла от тягостных мыслей и, подойдя к Варваре вплотную, накинула на её плечи роскошный бархатный халат с тонкой меховой оторочкой. Халат приятно пах чем-то цветочным и уютно укутал её раздавшиеся формы.

– Федорушка, пока ты топишь баню, я бы хотела письмо написать Анатолию Ивановичу. Где можно взять письменные принадлежности?

– Так внизу, барыня, в гостиной Василиса Андреевна всегда писали. Там у неё и стол специальный, и чернила, всё есть, – с готовностью сообщила Вареньке служанка. – Проводить вас?

– Нет, – поморщилась барыня, я сама найду. Ты лучше баньку поторопи, замёрзла я сильно дорогой, согреться хочу.

Федора ушла, а Варенька увидела возле кровати, на красном восточном ковре, тёплые домашние тапочки, влезла в них и поковыляла под лестницу, во вчерашний туалетный шкаф.

Когда личные дела были сделаны и можно было без опасений сесть за письмо, Варенька зашла в гостиную и открыла давешний секретер, где вчера нашла спички со свечками. Откинула крышку-стол, поискала в крохотных отдельчиках пристенного шкафа. Увидела письменные принадлежности – чернильницу, истрепанное перо да стопку листов бумаги. Разложила возле себя всё это и задумалась.

Написать Толеньке следовало сразу же по приезде. Он наказал не откладывать. Только вот куда писать, Варенька позабыла. Её саквояж лежал где-то в недрах дома, а там была записная книжка со всеми адресами и номерами телефонов знакомых в Петрограде. Куда-то туда она и записала номер Толиного полка или дивизии, куда ему надобно писать. Ну да ладно, напишет письмо сейчас, а потом найдёт адрес. Вставать с места не хотелось.

«Дорогой мой, милый Толенька», – вывела ровным почерком по бумаге и задумалась. Просто написать, что доехала и цела? Или поделиться своими мыслями и переживаниями? Только вот поймёт ли он их там, куда так лихо ускакал? Написать, что злится на него невероятно? А вдруг его убьют, и это будет последнее, что он прочитает от неё перед смертью? Рука замерла.

Варенька, если быть честной перед самой собой, безумно злилась на своего нерадивого мужа. Она злилась на сестру, которая оказалась совсем сумасшедшей. Злилась на маменьку с папенькой за их горе. Злилась на саму Россию, что именно сейчас понадобилось всем делать эту гадскую революцию, о которой с придыханием говорилось в их Саратовской глуши, но никто не сообщил, что революция – это нехватка еды, дров, денег, холод, очереди и совершенно никакого веселья! Закрылись магазины, ателье, дамские чайные, и светская жизнь продолжалась только у тех, кто вёл богемную жизнь и заигрывал с новой властью. У тех, кто был связан с людьми во Временном Правительстве. У всех нормальных людей нормальная жизнь кончилась.

Варенька вспомнила, с каким волнением и счастьем она думала о Толеньке, когда повстречала его! Высокий, статный, красивый, он совершенно не подходил её бледной сестре, похожей на моль. Толенька был на хорошем счету и, когда сватался к Тане, сообщил родителям, что планирует увезти молодую жену в тёплый Крым, к морю, потому что именно туда командируют его начальника, и тот берёт его с собой. Тут скрывалось ещё одно соображение – если в России начнутся волнения, а он именно так и сказал – «волнения», как будто бы не понимал весь масштаб того ужаса, который наполнит страну всего через год – то из Крыма можно будет легко уплыть за границу. И вот это вот слово – заграницу! – молнией прострелило воображение Вареньки. Как же она хотела жить заграницей! Носить модные наряды, гулять по Парижу, общаться со светской публикой. Не зря же она зубрила в детстве и французский, и немецкий, и английский! Отец в детстве брал их во Францию, в Ниццу, на летний отдых. И Вареньке навсегда запомнился этот утончённый благословенный край, пропахший свежей рыбой, трюфелями и хрустящими багетами. Жить! Жить заграницей! Радоваться жизни в тот момент, когда в России прежняя жизнь рушится, идёт война и тютя-царь ничего не предпринимает – вот он, выход!

С тех пор Вареньке стало не до сна. Она отчаянно завидовала сестре, а та, будто не понимая, куда катится их жизнь, светилась от любви и счастья. Ну почему?! Почему ей всё, а мне опять ничего?

Почему ей всё достаётся просто потому, что она старшая? Вот и замуж ей выпало выйти первой. Да за кого! И дворянский титул ей, и красивый молодой муж, и житье в Крыму, а быть может, и заграницей! Варенька всегда чувствовала себя на вторых ролях. Сестра была благовидной, скромной. Она соблюдала все правила, которых было предостаточно в их детской жизни. С удовольствием носила все платьица, которые подбирала ей маменька, и не протестовала против жёстких кос, от которых глаза лезли к ушам.

Таньке всегда приглашали лучших учителей, да и мальчики всегда обращали внимание на неё – белокурую голубоглазую кроткую голубку – тогда как сама Варенька всегда была полна жизни, ярких идей. Она лазила с соседскими мальчишками по деревьям в их яблоневом саду и сбивала им палкой самые сладкие плоды.

Это она, Варенька, придумала утаскивать у Дуняши свежую, только что высушенную пастилу и устраивать походы в меловые горы. Она была ярче Тани и красивее её! Как могут эти глупые люди сравнивать Варенькин румяный цвет лица и бледную Танькину немощь? Её яркие рыжие кудри и бледные русалочьи пряди? Обычные голубые глаза сестры и яркие, как вишни, карие глаза Вари?

Она злилась на сестру ещё и потому, что та будто совсем не замечала Варенькиного превосходства. Татьяна была мила и приветлива, прикрывала сестру в её проделках и всячески потакала ей. Казалось, что Таня не замечает, как отчаянно младшая сестра ненавидит её благонравие, её место первенца, её очарование и успех у молодых людей. И это раздражало больше всего – нельзя быть такой тютей!

А главное – Варя не могла простить Тане папенькину любовь. Тот выделял старшую дочку и невооружённым взглядом всякому было видно, что он тает от одного её присутствия. Танечка взяла красоту от матери и выросла ещё лучше неё. Её черты, цвет волнистых, почти белых волос, цвет голубых глаз – всё было будто бы лучшей версией материнских прелестей. Сама же Варя пошла в отцовскую родню, и уже одним этим отталкивала его взгляд. По крайней мере, так казалось самой Варе.

И, будучи от природы проницательной, Варя видела виноватое выражение в глазах отца, когда младшая дочь замечала нежные взгляды папеньки на старшую. Отец видел, что Варя всё понимает, и виноватился своим предпочтением, но ничего не мог поделать. Старшая дочь слишком сильно походила на мать, и он не мог скрыть особой любви к ней.

И Варенька задавалась вопросом: «Почему я всегда живу на вторых ролях? Что мне нужно сделать, чтобы я наконец стала главной? Чтобы вся любовь и внимание достались мне?»

Ответ, как ни странно, пришёл достаточно быстро. Анатолий Иванович Гаврилов, который посватался к Танечке, стал идеальной мишенью.

Мелкий потомственный дворянин, имеющий родословную аж от Ивана Грозного, действующий военный, но бедный, как церковная мышь. Он нуждался в состоянии, которое давал за дочерью богатый купец Мухин, и мог дать жене надежду на блестящее будущее благодаря своей карьере, приближённости к командующему одной из армий и возможности увезти будущую жену заграницу.

Кроме того, Танечка, казалось, по уши влюбилась в бравого военного и отвечала ему взаимностью. Везение сестры не могла стерпеть только Варенька.

«Почему ей всё, а мне ничего?», – билось в мозгу Вари всё то время, когда она наблюдала роман между сестрой и её женихом. Как и полагается ухажёру, тот приезжал почти каждый вечер и привозил то нарядную коробку конфет, то букет цветов, то красивую брошь или ленту. Толенька умел ухаживать.

И звёздный час Вареньки настал, когда Танечка уехала к тётке в Петроград заказать гардероб в приданое. Там её, словно на руку младшенькой, застали революционные волнения, и вместо запланированного месяца она застряла там на три.

Анатолий Иванович приезжать перестал, но внезапно у них с папенькой начались какие-то дела, и молодой жених возобновил свои приезды в дом будущей жены. Тут-то Варенька и получила тот шанс, о котором мечтала.

Приличий ради, и чтобы уважить гостя, Варенька стала его развлекать. Постепенно их беседы из гостиной перетекли в яблоневый сад, а потом и переросли в длительные прогулки вдоль Волги, вдали от любопытных глаз.

И Варенька свой шанс не упустила. Она смогла доказать, насколько она живее, ярче и интересней своей сестры. Она обольстила будущего мужа в прямом смысле этого слова, подарив ему первый поцелуй и соблазнив под одним из дальних яблоневых деревьев в саду отца.

А потом, громко рыдая, она сообщила папеньке о случившемся и о своей неземной любви к Анатолию Ивановичу. Ничего изменить уже было нельзя. С болью в отцовском сердце и без лишних сантиментов он дал благословение на брак и их обвенчали без помпы и большого торжества. Танечке в Петроград уже было не дозвониться, и всё получилось так, как получилось. Таня узнала обо всём только в день приезда. И эта тетеря зачем-то прыгнула в окно и сломала себе шею. Ну как? Как можно было убиться, прыгнув всего-то со второго этажа? Неужели можно быть настолько неуклюжей?

Сестра намеренно испортила Вареньке весь медовый месяц. Толенька ходил грустный и втайне плакал, чем вызывал в жене брезгливое отвращение. Мать старалась относится к единственной теперь дочери ровно и без осуждения, а вот в глазах отца навеки поселились боль и стыд. Варенька боялась к нему приближаться. Поэтому она уговорила мужа раньше намеченного уехать в Петроград, чтобы оставить уже опостылевшую деревню и приобщиться к светскому обществу. Толенька не соглашался, но в какой-то момент сообщил, что его вызывает командование и ехать в столицу всё же придётся.

Судьба снова повернулась к Вареньке лицом и в Петрограде они провели четыре счастливых месяца, когда она смогла вновь вернуть расположение мужа. И если бы не события 1917 года, то всё было бы иначе. В октябре большевики захватили власть и в столице начался хаос. В один не прекрасный день Толенька сообщил ей, что планы по переезду в Крым отменяются. Его командир уезжает воевать с большевиками, и молодой муж долгом службы обязан последовать за ним. А ей, Вареньке, беременной жене офицера, надлежит спрятаться в деревенском доме и ждать его возвращения.

И это злило Вареньку больше всего. Оставил бы он Таню одну? Отправил бы через охваченную революцией страну добираться до деревенского дома без сопровождения?

Варенька решила, что её муж не заслуживает подробного письма. Вывела второй строчкой:

«Я добралась в Васильевку, со мной и ребёнком всё хорошо. Ждём тебя здесь. Целую, твоя жена Варенька. 20 ноября 1917 года».

И отложила перо.

Глава 3

Баня была натоплена не жарко. Федорушка боялась навредить барыне и ребёночку, Толенькиному сыночку. Поэтому и Ивану – старому конюху, что помогал тут по хозяйству – велела нанести побольше воды, но огонь запалить не жарко, так, чтобы прогреться, пропотеть и на воздух. Сама же замочила травы и тонко нарезала чеснок, чтобы придать баньке целебный дух.

Варенька баньку любила. Долго сидела на полке, обмахивалась да обтиралась льняным платочком. Потом голая румяная Федора осторожно прохлопала её полное плодородное тело веничком, сполоснула тёплой водицей. Украдкой рассматривала живот – по всему выходило, что рожать молодой барыне скоро. Ещё не опустился, но уже сильно большой, и стоит торчком, как и полагалось будущей матери мальчика.

Скороговоркой рассказывала последние новости:

– А отец да матушка Анатолий Иваныча как уехали в августе город, дом-то и закрыли. Ну а я одна в таком большом доме сроду не жила, всегда на зиму уходила к себе в избу, в деревню. Так и в этот раз. Кто ж знал, что вы приедете, барыня. Только как это Анатоль Иваныч вас одну только отпустил, да в тягости?

Варенька сжала губы в тонкую полоску, хотела промолчать, но передумала:

– Так получилось, Федорушка. Он сам не ожидал, что его так скоро призовут. Да и не одну он меня отправил, а со служанкой. Но та не хотела в деревню ехать, вылезла на первой же крупной станции и сбежала, паршивка!

– Охохо, сколько же вам, барыня, вынести пришлось… – энергично обтирая Варенькины бока дубовыми листьями, приговаривала Федора. – А знать бы, что так получится, может и вообще не стоило бы ехать…

– Стоило, Федорушка. В Петрограде нынче совсем худо стало. Хлеба да яиц совсем не осталось, очереди длиннющие, в булочных пустые полки. Люди злющие, повсюду солдаты, так и шарят глазами, чем бы поживиться… Там совсем небезопасно стало. Поэтому Толенька меня к вам и отправил, потому как там и с голоду помереть можно…

– Ну мы-то вас тут в беде не оставим. У нас и курочки, и корова, и дрова запасены. Надобно, наверное, и вашим родителям написать? – вопросительно посмотрела Федора.

Варенька почувствовала, что ей душно, и встала, чтобы выйти:

– Своим я написала ещё из Петрограда, а адрес Толенькиных я не знаю, всё так поспешно вышло… Но я бы очень рада была их приезду.

Толкнула теплую деревянную дверь и вышла в прохладный предбанник. Глотнула свежего воздуха, в голове прояснилось. Схватила массивную плошку и зачерпнула из лохани воду, опрокинула на себя, смывая пот и прилипшие листья. Хорошо!

После баньки, завернутую в тёплый хозяйский халат, да накормленную густой пшённой кашей со сливочным маслом, да творогом со сметаной и мёдом, Вареньку совсем разморило. Давно она не чувствовала себя такой довольной и расслабленной. Заботливые Федорины руки были полными и тёплыми, убаюкивали, когда разминала она нывшую поясницу молодой хозяйки. В Петрограде она и забыла, как комфортно может быть дома, когда есть, кому о тебе позаботиться. Ужасающая действительность отступила на задний план, будто давая будущей матери место и время, чтобы успокоиться и произвести на свет будущего наследника дворянского рода Гавриловых.

Варенька вставала перед полуднем, вкусно завтракала в постели сытной деревенской едой и садилась за письма. Написала и свекрови со свёкром, и своим родителям. Каждый день писала Толеньке, но отправить не решалась. Сыпались из её рук на бумагу упрёки да обида, и сама понимала, что нельзя отправлять такое мужу. Когда уставала писать, шла одеваться и гуляла по яблоневому саду.

Федорушка причитала, что не пристало барыне гулять по холоду, но жизнерадостная Варенька не могла надолго запереть себя в четырех стенах. Всё-таки ей шел всего лишь семнадцатый год и она по-прежнему была молодой озорной девицей, не понимающей своего положения и слишком рано вышедшей замуж. Ей хотелось балов, поклонников, бокалов с шампанским и стихов о любви. Мысленно она сидела на берегу тёплого Чёрного моря и провожала закат, а на деле вышагивала круги по утоптанной тропинке, которая вела промеж голых яблоневых ветвей прямо к стылой реке. В её голове звучали звуки кадрили и вальса, и она неловко выбивала ритм своими кожаными сапожками по мощёному камнем двору: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три-раз.

Варенька скучала по той жизни, к которой готовилась с самого детства. Наряды, туалеты, визиты и карточки, утренние променады и приглашения на чай. Ей было уготовано вести праздную приятную жизнь, следя за домом да изредка журя нянек, которые сильно разбаловали детей. А на самом деле той жизни уже не существовало ни у кого. Мир, в котором она училась жить, перестал существовать. Но Варенька не хотела этого признавать, поэтому мысленно составляла список приданого для сыночка и долгими холодными вечерами шила распашонки, обметывала пеленки в обществе Федоры. Та перебралась обратно в барский дом, пригнала сюда корову и птицу, чтобы каждое утро не бегать в свою избу и ухаживать за скотиной там. Оставлять молодую барыню на сносях одну уже было нельзя.

Спустя месяц Иван принёс в дом вкусно пахнущую морозом ёлочку, которую решено было ставить в гостиной. Федора воткнула её в ведро с мокрым песком и позвала Вареньку наряжать. Но молодая хозяйка хандрила. Равнодушным взглядом смотрела она, как прислужница вешает на хвойную красавицу ленты да бусы, а ещё достаёт из нарядной коробки фигурки животных и балерин, сделанные из плотного картона и тиснёные золотом и серебром. Туда же пошли подвешенные на ниточках калачи, покрытые белой глазурью пряники и народные тряпичные куколки, которые Федора принесла из дому.

Справили вдвоём Рождество, потом настал черёд Нового года. Праздники проходили безрадостной вереницей, никем не встречаемые и нежданные. Наступивший 1918 год не сулил ничего хорошего. Через десятые руки доходили новости о том, что в Самаре установили Советскую власть. Дом губернатора забрали под нужды революции, а потом в нём прогремел взрыв и погибло много людей. Сам дом сильно пострадал. Отовсюду слышалось, что у помещиков надо всё отобрать и раздать бедным. Но до Варенькиной глухомани если и доходили такие слухи, то всерьёз деревенскими не воспринимались. Умами владели куда более насущные вопросы – хватит ли дров до конца зимы и чем кормить скотину? Как по весне пахать да сеять, хватит ли припасов? Мужиков, которым хотелось посудачить о политике, волновали в первую очередь вопрос завершения войны с Германией, и если и ждали новую власть, то чтобы в первую очередь для выхода из войны.

В ночь, когда сильно потянуло поясницу и между ног вдруг хлынула вода, Варенька сильно испугалась. Она схватила колокольчик и изо всех сил звенела им, пока запыхавшаяся Федора не прибежала на зов и не ахнула, увидев мокрую барыню.

Пока она перестилала постель, Варенька мелко дрожала да постанывала, хватаясь за живот при каждой схватке. Федора переодела её и уложила в постель, наказав считать время между «болючими», а сама оделась и унеслась в деревню за повитухой. Варенька ещё загодя велела не ждать врача, который жил за две деревни от Васильевки, и надеялась обойтись местной знахаркой.

Мелко дыша и покрываясь испариной от боли и страха, Варенька одними губами молилась Богу. Она ничего не знала о том, как ребёнок появляется на свет. Она была младшей дочкой в семье, и после неё мать больше не рожала. А возможности что-то узнать или, больше того, подсмотреть за кем-то у Вареньки не было возможности. Она видела, как сношаются да приносят щенков собаки у них во дворе дома, но без подробностей. И на этом её познания в деторождении заканчивались. В любовных романах, где так мастерски описывались сцены соблазнения, про появление потомства не было напечатано ни слова. Поэтому Варенька тихонько поскуливала от боли и страха, да считала про себя интервалы между невыносимыми схватками.

В момент, когда вернулась верная Федорушка и привела с собой повитуху, Варенька уже верила, что умирает. Такая боль, которую она испытывала, не могла нести за собой ничего хорошего. Она последними словами ругала своего мужа, день их свадьбы, своих родителей, которые допустили это. Её лоб был мокрым и покрылся испариной, а взор затуманился.

Повитуха, которую Федора называла Ариной, первым делом прикрикнула на роженицу:

– Молчать! Чего скулишь? Не ты первая, не ты последняя рожаешь!

Потрясённая Варенька открыла глаза и в упор посмотрела на ту, которая посмела на неё кричать. Ни разу в жизни никто из домашних не повысил на неё голос. А эта сразу же зажгла в ней тлевший огонёк злости, которую она вынашивала в себе вместе с ребёнком.

– У меня тут барей нету, нянькаться с тобой не буду! – с вызовом заявила Арина, деловито закатывая рукава и командуя Федоре: – Таз горячей воды, чистые тряпки, нож. И на вот, травки завари да ей дай, пусть пьет, силу набирает.

И опять повернулась в Вареньке:

– А ты слушайся меня, и всё будет хорошо! Молодая, сильная, ещё нарожаешь барину своему целую роту. А сейчас надо подышать. Давай, дыши, вот так…

Варенька слушала повитуху и молча делала то, что она говорит. Она поняла, что женщина знает, что делает, раз так уверенно распоряжается в чужом доме, и полностью доверилась ей.

К рассвету роженица совсем выбилась из сил, а повитуха, наоборот, оживилась. Она ощупывала руками Вареньку и скомандовала Федоре:

– Неси чистое полотенце, принимать будешь. Уже идёт!

Вареньку пронзила острая боль, от которой она завыла, как раненый зверь. Мощные судороги выталкивали из её организма ребёнка, который устал сидеть внутри и просился на свет. Повитуха что-то делала между её раскинутых ног, Федора застыла рядом с вышитым рушником, а Варя толкала наследника всем своим существом наружу и кричала низким утробным голосом, которого сама от себя не ожидала.

И когда первые лучи солнца начали проникать в комнату сквозь прозрачные занавеси, она вытолкнула на свет сперва голову, а потом и всё тельце ребёнка и ощутила освобождающую пустоту внутри себя. Арина ловко поймала ребёночка, перевернула его, хлопнула по попке и добилась крепкого уверенного «А-а-а-а-а». Заулыбалась, плюхнула на руки Федоре и быстро обтёрла рушником. Потом метнулась к комоду, запеленала его в чистую пелёнку, которую собственноручно обмётывала Варенька, и, улыбаясь, вручила свёрток ошалелой матери:

– Девка у тебя, крепкая да горластая, – сообщила она с усталым вздохом.

Варенька приняла лёгкий свёрток и неверяще смотрела на сморщенное личико с узкими заплывшими глазками и пухлыми щеками.

– Девка? – сухими губами прошептала она. – А почему не сын?

Повитуха по-доброму рассмеялась:

– Ну кого заделал твой муженёк, тот и родился! Следующий, значит, сын будет. Да ты не переживай, сперва няньку родила, а потом – ляльку. На всё воля Божья!

Варенька посмотрела на повитуху и улыбнулась. Девочка… Этого она не предусмотрела. Она настолько была уверена, что родится сын, что даже не придумала имени для дочки. Она со вздохом произнесла:

– Ну, раз так, то пусть будет Лидией. Лидочка, как моя бабушка, – решила она, а Федора заулыбалась. Пока Арина принимала послед, да обмывала новоиспеченную мать, Варенька блаженно улыбалась, а Федора еле слышно ворковала над младенцем. Потом барыне перестелили кровать и уложили её, чистую и уставшую, отдыхать. Рядышком положили дочку, которая Варенка сгребла себе на руки.

Ребёнок пригрелся у матери на руках и погрузился в сон. А Федора неслышно прибирала в комнате, прошептав:

– Я Арине в соседней комнате постелю, она до завтра побудет. Научит к груди ребёночка прикладывать, да вас, барыня, осмотрит. Покойной ночи вам, Варвара Александровна! – впервые с почтением назвала по имени и тихонько притворила дверь.

Варенька уснула. Ей снился дом в Хвалынске да сестричка Танечка, которая убегала от неё, весело смеясь и смешно перебирая своими крошечными ножками. Не было у Вареньки тогда к сестре ни зависти, ни обиды, ни злости. Сон был светлый и радостный. Проснувшись поутру от крика голодной дочки, Варенька больше о Танечке и не вспоминала.

В деревне не нашлось кормилицы, поэтому ей пришлось кормить Лидочку самой. С непривычки грудь Вареньки сильно болела, трещины да болячки не сходили с нежной кожи. Федора делала всё возможное, чтобы помочь новоиспечённой матери: исправно готовила мазь из оливкового масла и воска, сворачивала чистую тряпицу и давала мусолить новорожденной, чтобы хоть немного её отвлечь. Но тщедушная Варенька ела мало, молока у неё не хватало, и ребёнок постоянно плакал. Варя психовала, совала орущий свёрток Федоре в руки и уходила гулять на двор.

Там, убегая в тишину сада, к самой реке, кричала от досады и топала ногами. Ругалась на жизнь, отчего та несправедлива – запереть её, молодую да красивую, в этой глуши, с одной-единственной прислужницей да с орущим младенцем, который измочалил её в кровь. Отдышавшись и хоть немного выплеснув свою ярость, возвращалась домой, пристыженная, и принимала у Федоры с рук свою дочь, чтобы опять взорваться ближе к ночи.

Так и проходили её дни. Варенька металась, будто в клетке, а поделать ничего не могла. Иван, приходивший поделать мужскую работу во дворе, то и дело приносил разные вести. В губернском городе – Самаре – продолжалась борьба за власть. Вести приходили вместе с железнодорожниками, которые работали на станции, находившейся в трёх верстах от Васильевки. Большевики воевали с другими революционерами, действовала контрразведка и подполье. А в стране, между делом, разгоралась Гражданская война. Только никто пока этого не понимал.

Маленькая Лидочка наконец окрепла и смогла приспособиться к материнской груди. Молоко у Вареньки пришло и теперь дочка активно набирала вес. Округлились щёчки, на ручках и ножках появились младенческие перевязочки. Варенька привыкла к тому, что её жизнь теперь всецело привязана к маленькому пищащему комочку, то и дело пачкавшему пелёнки, и научилась наслаждаться светлыми моментами. Она то и дело нюхала толстенькую складочку между шеей и затылком Лидочки, не веря, что ребёнок может так божественно пахнуть. Она зарывалась лицом между ручек и ножек дочки и целовала голый животик, вызывая у той безудержный громкий смех.

Первая улыбка, первое узнавание – всё это наполняло Вареньку счастьем, и она на мгновение забывала, что заперта одна в большом деревянном доме посреди заснеженной зимы. Письма не приходили. После того, как она отправила одно Толеньке, одно родителям и одно свекрам, она и забыла, что на них нужно ещё ждать ответы. Жизнь шла своим чередом, радуя Варю своей стабильностью и огорчая монотонностью.

Федора же навсегда влюбилась в маленькую Лидочку и не выпускала её из рук. Её одинокое сердце истосковалось по детям, по материнской любви, и она искренне привязалась к малышке и её маме. Федора, грешным делом, была даже рада, что Варенька чаще хотела побыть одна, чем с дочкой. С великим наслаждением истинной бабушки крестьянка, вышедшая уже из своего женского возраста, пестовала любимицу. Бережно купала в тёплой воде, жёлтой от отвара ромашки. С особым тщанием наглаживала тяжёлым чугунным утюгом пелёнки, пела колыбельные и выносила плотно укутанный комок в люльке на улицу – поспать. Свято верила, что детский сон на морозе самый полезный. Ночами прибегала, если Лидочка вдруг раскричится, и подносила Вареньке на ночное кормление, а потом баюкала полночи, чтобы её любимица выспалась. Не жалела Федора ни сил, ни времени для барской дочки. Носилась с ней, как с родной, да радовалась, что привалило ей на старости лет такое счастье.

Между тем снег растаял, побежали ручьи, и в Васильевку пришла настоящая весна. Солнце всё чаще освещало зазеленевшие яблони, Варенька стала подолгу бывать с малышкой на улице. Она чувствовала, что что-то грядёт. Ещё немного – и кончится её заточение на этом острове безмятежности. Впереди было целое лето, которое должно что-то изменить в её жизни. Сердце её ждало бури, ум мечтал скинуть оковы и зажить, наконец, свободной и яркой жизнью. И буря настала.

Глава 4

– Беда, беда, Федора! – Иван стучал в окна и, приглушив голос, повторял одни и те же слова. Когда заспанная Федора открыла ему дверь, жарко шепнул: – Быстрее собирайтесь, да тикайте в лес! Скоро сюда придут!

Федора всполошилась, но никак не могла понять, что случилось:

– Ванюшка, кто придёт? Что такое?

Тот, задыхаясь от волнения, отрывисто говорил:

– Толпа идет! В Давыдовке барский дом разграбили, скоро сюда дойдут! Никто не знает, что вы здесь живёте. Они добро барское забирать идут, а тут целая барыня да барчонок! Одевайте что попроще и в лес! Быстрее!

Федора с криком «Барыня Варварушка!» метнулась по лестнице наверх. Шёл второй час ночи, и дома уже спали. Мерно посапывала Лидочка в кроватке возле Федориной лежанки, давно смотрела десятый сон и сама барыня. Испуганная женщина влетела в покой и неуважительно растолкала спящую:

– Беда, барыня! Вставайте и одевайтесь теплее! Возьмите деньги и что ценного и спускайтесь! Бежать надо! Скорее!

Сонная Варвара смотрела на Федору и пыталась сообразить, что от неё хотят. Но мозг включился быстро. И пока убежавшая прислужница собирала в узелок хлеб, сыр, вчерашний пирог с капустой и докидывала Лидочкины пелёнки, Варвара уже оделась и соображала, что же ценного у неё есть.

Деньги кончились уже давно, на них Федора покупала нужное для хозяйства. Драгоценностей не было. На шее висел золотой медальон, да на пальце простое обручальное кольцо. Из дорогого были только серебряные подсвечники. Пока Варвара нацепляла нижние юбки для тепла, наматывала два пуховых платка да запихивала за пазуху нательную сорочку, сообразила кинуть в узелок чернила с пером, бумагу, три одинарных серебряных подсвечника да хрустальную печать с вензелем хозяина дома, которую обнаружила в кабинете. В минуты раздумья катала её между пальцами, играла. Нравилось, как нагревалось в её ладонях холодное стекло, да и представляла себя в такие моменты истинной хозяйкой. Вещица нравилась, чтобы оставлять её на разграбление.

Немного подумав, бросила в узелок фотографию маменьки с папенькой, которую прихватила из дома, собираясь в Петроград. В комнату, прервав раздумья, ворвалась Федора с сонной Лидочкой на руках и внушительным узлом за спиной.

– Пора, барыня! Времени нет!

Варвара окинула взглядом уютную спаленку, служившую ей безопасным гнездом последние полгода, и без сожаления повернулась спиной. Сбегая по лестнице, ни о чём не жалела. Жизнь спешно ворвалась и вытаскивала её из заточения. Пусть и таким путём, но в последнее время всё в жизни Вареньки происходило именно так: быстро и спонтанно.

Иван ждал их у входа в яблоневый сад. Лидочка, укутанная в пуховое одеяло, крепко уснула и три фигуры незамеченными проскользнули через только-только зазеленевшие деревья к реке, что огибала помещичий дом. Там, по едва заметной в лунном свете тропинке, Иван повёл их вдоль реки к деревянному мостику. Варенька знала эту дорогу, но дальше моста никогда не заходила. Теперь же ею овладел какой-то непонятный азарт и хотелось бежать вперёд чуть ли не вприпрыжку. Она лихо ступила шаткий мостик, который практически лежал на поверхности воды, и с опаской смотрела на доски, которые намокли и теперь зловеще темнели посреди реки.

Иван и Федора, шедшие впереди, споро вышагивали и даже не оборачивались посмотреть, не отстала ли молодая барыня. Да и барыня ли она теперь?

Хоронились в лесу до самого утра. К рассвету Варенька совсем продрогла, и хотелось ей теперь поскорее домой, к печке. Иван исчез, оставив их втроём у небольшого ельника и бросив на прощанье: «Ждите, я вернусь, как разузнаю, что там да чего».

Они с Федорой залезли под нижние лапы огромного хвойного дерева, где был сухо и укромно. Бросили на пружинистую от прошлогодних иголок землю свои узлы, сами сели верхом. Варя взяла у Федоры Лидочку, потому что хорошо представляла себе, как у той отваливаются руки от усталости. Положила девочку на колени, обняла её и задремала.

Проснулась от того, что кто-то тронул её за руку. Лидочка закряхтела и зачмокала полными губками. Проголодалась. Варвара захлопала сонными глазами, а Федора уже шептала ей:

– Покормите девочку, барыня. Сколько здесь еще сидеть, неизвестно…

Варя кивнула, а потом начала вытаскивать полную грудь. Та была каменной, и при мыслях о кормлении по пальцам заструилось молоко. Молодая мать поскорее поднесла младенца к соску и та вцепилась ротиком в сытное тепло, а Варенька застонала от облегчения.

– Сколько мы ещё будем тут сидеть, Федора? Он не забыл про нас? – с тревогой произнесла она. Что-то упало ей за шиворот, и она вздрогнула. Неловко изогнулась, пошарила рукой и вытащила небольшую мягкую иголку. Хорошо хоть не жук, – подумалось ей с облегчением.

– Он придёт, Варвара Александровна, – уверенно сказала Федора. Она с умилением смотрела на то, как Лидочка чмокает и с нетерпением постанывает, жадно глотая молоко. В её глазах светилась нежность и обожание. – Я Ивана давно знаю, он не подведёт.

Наконец ребёнок высосал всё молоко из груди, и Варенька быстренько заменила её на другую. Теперь облегчение было полным. Лидочка сосала всё медленнее, глазки сонно закрывались, и Варенька знала, что произойдет дальше. Девочка напряглась, громко пукнула и испачкала пелёнки. Мать застонала.

– Ничего, ничего, барыня, – забрала у неё дочку прислужница. – Я поменяю пелёнки, только помогите её укрыть от холода. В грязных она быстро замёрзнет…

Две женщины, кряхтя и охая, выбрались из-под ели и огляделись в поисках пня. Ничего такого видно не было, и Федора расстелила свой узел прямо на земле, достала чистую пелёнку и тряпочку. Споро распеленала ребёнка, вытерла её, как могла, тряпицей и заново запеленала. Дурно пахнущую ткань свернула в шар и закатала в узелок.

– Дома постираю, – объяснила она. Варенька брезгливо отвернулась. Она была далека от этого, даже необходимость кормить дочку вызывала у неё протест. Женщины её сословия редко кормили детей сами, для этих целей в деревнях всегда находились кормилицы.

Они были в лесу уже несколько часов, и Варю начало охватывать нетерпение. Ощущение опасности притупилось, хотелось уже в тепло и покой. Лесное приключение порядком утомило барыню. Она оглянулась на Федору – та укачивала ребёнка, напевая какую-то песенку.

– Федорушка, мне надо отойти, я быстро, – многозначительно глянула на прислужницу, и та поняла, что барыне приспичило по нужде. Но той приспичило совсем не в кусты. Пробираясь через лес, Вареньке страсть как хотелось своими глазами увидеть то, что сейчас происходило в доме. Их маленькое приключение теряло свою остроту, а Варю манило назад, в уютную безопасность ставшего привычным убежища.

Девушка не думала о том, что может заблудиться в лесу. Её вело вперёд какое-то звериное чутье, ощущение и запах родной берлоги. Она шла напролом, через заросли, то перескакивая через поваленные деревья, то пригибаясь под колючими кустами. Лес казался ей помехой, которую нужно убрать, растоптать, подавить своей волей и скорее оказаться дома. Еще недавно желала она этой сочной весенней зелени, радовалась пению птиц. Сейчас же пространство сопротивлялось ей. Неожиданная паутина липла на лицо, и Варенька громко отплевывалась, убирая липкую гадость с глаз. С сосен за шиворот падали иголки. Много слоёв нижних юбок мешали ходить, путали шаг, и пару раз она падала, запнувшись в намокшей потяжелевшей ткани.

Наконец она узнала знакомую тропинку и деревья начали редеть. Девушка обошла её, чтобы не наткнуться на кого-то из крестьян, и побрела наугад по лесу, срезая путь к дому. Громкие голоса, хохот и запах дыма заставили её замереть. Как дикий зверь, она нюхала носом воздух и чувствовала запах опасности. Осторожно пробираясь меж деревьев, она вышла аккурат к изгибу маленькой вонючей речки, откуда до дома было рукой подать. Присев, она в страхе разглядывала происходящее.

Окна на первом и втором этажах были распахнуты. Вокруг барского дома стояли четыре телеги, запряженные лошадьми, а прямо на поляне у задней части пылал огромный костёр. В окнах то и дело появлялись люди и что-то бросали на землю. Вот кто-то сдёрнул с гардины тяжёлую зелёную портьеру и выкинул сквозь распахнутые створки. Внизу уже лежала кучка тряпья, посреди которых Варенька увидела цветастые шали Толенькиной маменьки. Из окна первого этажа, где находился кабинет свёкра, то и дело вылетали книги и попадали точнёхонько в костёр. Мужики, одетые кто во что, пересмеивались и обсуждали «барское добро». В телеге виднелось одно из кресел со второго этажа, а на нём – горка аккуратно сложенных отглаженных простыней, что хранились в комоде Варенькиной спальни.

Она изо всех сил прикрыла себе рот рукой и впилась зубами в ладонь, чтобы хоть как-то сдержать рвущийся наружу злобный рык. Слёзы текли по её щекам, но не жадность бушевала в мятущейся душе, а злость. Та злость, что была глубоко запрятана и прорывалась наружу в моменты, когда она думала о Толеньке, о маменьке с папенькой, о родном городе и Петрограде, который так быстро сменил своё сияющее лицо и повернулся к ней зияющей зловонной пастью. Вареньке казалось, что не в доме, а в её теле копались грязные заскорузлые мужики. Не из её спальни тащили вещи, как тараканы, а из нательного исподнего. Не вещи её перетряхивали и обсуждали, а шарили по телу грязными лапами и насмехались. Она видела людей, которые вторглись в личную жизнь, в дом, навели там свои низменные порядки и теперь пируют на костях. И она, Варенька, которую в прошлой жизни слушались и эти мужики, и другие крестьяне, теперь одна против всех и вынуждена всё это терпеть. Ничего она не может им сделать, кроме как в бессильной злобе наблюдать, как разоряют её дом. Как выкидывают не просто вещи, а всю её жизнь. И что теперь делать дальше – непонятно.

Варенька привалилась к шершавому стволу дерева и вытянула ноги. Она хотела до конца видеть, что сделают эти люди. Хватит ли им смелости спалить дом, как они палят сейчас чуждые им вещи – книги, мысли, заключенные в них, предметы искусства и картины, которые их не восхищают, а пугают, будя непонятные чувства? Вареньке казалось, что она видит насквозь этих мужиков, уставших от многолетнего рабства, и она презирала их всеми силами своей семнадцатилетней души. Та самая жизнь, которая как-то текла за стенами её убежища, наконец-то настигла и её. Возврата к прошлому нет.

Очнулась Варенька от боли в груди. Её тело распирало от прилива молока, и значит где-то в лесу уже проголодалась маленькая Лидочка. Надо идти. Молодая мать тяжело поднялась, отряхнула юбки от налипшей листвы и побрела прочь. Теперь лес уже не сопротивлялся, а расступался перед ней, пропуская к ребёнку. Варя шла, как в трансе, и практически видела свои следы – здесь она со злостью ломала ветку, а вот здесь растоптала неизвестный гриб просто потому, что он привлёк её внимание.

Издалека она услышала, как плачет ребёнок. Побежала, чувствуя, как из груди уже бежит молоко. Кинулась, выхватила шевелящийся комок из рук Федоры, рванула на груди пальто, блузку, высвободила сосок и сунула в рот малышке. Та вцепилась своими розовыми дёсенками и тут же закашлялась, когда мощная струя брызнула ей в рот. Варенька застонала от облегчения и присела прямо на траву, потому что от гонки по лесу ноги уже не держали. Пока кормила дочь, рассказала Федоре, что творится на поляне. Та, натерпевшаяся страху от того, что барыня куда-то подевалась и уставшая качать голодное дитя, только ахала да прятала глаза.

– Нельзя нам туда возвращаться, Федора. Там всё разграбили… Надо что-то придумать. К маменьке ехать, или к Толенькиным родителям.

– Не надо, барыня, никуда ехать. Куда вы одна да с дитём? И денег, чай, нет у вас, чтобы куда-то бежать. И ответы на письма ваши так и не пришли. Надо идти в мою хату, в деревню. Там переждём, всё разузнаем. Да и не дело это, с младенцем мотаться. Ребёнку дом и уход нужен, не ровен час заболеет, – горячо убеждала барыню Федора и быстро перекрестилась на последних словах.

Варенька бессильно кивнула. Переложила ребёнка на другую руку, дала вторую грудь. Чувствовала усталость и опустошение. Выход злости, так долго дававшей ей силы, успокоил Варю и сделал послушной чужой воле.

– Ты знаешь, куда идти надо? Отсюда, из лесу? – устало спросила крестьянку и прикрыла глаза.

– Ничего, доберёмся. Ивана не будем ждать, чтобы засветло прийти. Я в этом лесу ещё девчонкой бегала, авось вспомню-то тропинки какие.

Федора порылась в своём узелке и достала кусок хлеба и сыра.

– Держите, барыня, подкрепитесь. Силы нужны, чтобы дойти. Я, пока вас ждала, уже поела, и вы пожуйте тоже.

Варенька протянула руку и схватила хлеб, который показался ей вкуснее, чем обычно. Голод нахлынул внезапно, закрутил узлом внутренности и отодвинул на задний план все трудности дня. Лидочка тем временем засопела и отвалилась от груди, как насосавшаяся пиявка. Федора аккуратно взяла малышку и привязала её платком к туловищу, освободив себе одну руку.

– Ну что, Варвара Александровна, пойдём? – та кивнула и поднялась на ноги. Всё ещё жуя сыр и хлеб, переставляла ноги, стараясь не потерять из виду цветастую спину Федоры. Хорошо, когда есть кто-то старший, кто может принимать решения и вести за собой.

Лес постепенно менялся и превратился в смешанный – дубы перемежались с берёзами, потом опять островком вставали сосны. Под ними стелились заросли папоротника и чистотела, а потом опять сменялись кустами бересклета и молодой дубовой порослью. Когда лиственные деревья пропали и они вошли в сосновый бор, Федора обернулась на барыню и произнесла:

– Мы почти дома, осталось совсем немного, и отдохнём.

Варенька кивнула, но не почувствовала внутри не усталости, ни тревоги. Всё ушло в ноги, что из последних сил топали по мягкому лесному ковру. Сколько они шли по лесу – не помнила. Останавливались попить у ледяного ручья, один раз набрели на настоящую дорогу, которая двумя колеями жёлтого песка разделяла лес. Но Федора свернула в кусты и пошла напролом, чтобы не встретить никого лишнего. Варе такие меры предосторожности казались лишними, она не чувствовала никакой опасности. Ей хотелось одного – упасть и уснуть. События дня оказались слишком изматывающими, чтобы она могла чувствовать ещё хоть что-то.

К сумеркам они вышли на окраину деревни. Тут же залаяли собаки, вслед им вторили то корова, то козье меканье. Здесь чувствовались люди за стенами домов, хотя на улице – никого. Слабо светились окна, освещаемые свечами да керосинками. Ржали лошади в невидимых глазу сараях и конюшнях. Варенька немного воспряла духом и заставила себя ускорить шаг.

По настоянию Федоры пробирались они в избу огородами, пролезали через известные только местным дыры и наконец оказались перед крепким крылечком. Федора смело зашагала по ступенькам и толкнула дверь. Та тихонько скрипнула и подалась, и хозяйка исчезла в темноте.

У Вареньки перед мысленным взором возник большой медный ключ, которым она открывала двери усадьбы всего каких-то полгода назад, и глаза заволокло слезами. Здесь даже ключа не нужно, настолько внутри, должно быть, убого и бедно… Но она смахнула влагу с глаз злым движением и пошла за Федорой. Она не будет плакать по тому дому. У неё всё ещё будет, и Федорин дом – просто временное пристанище. Отныне она сама будет управлять своей жизнью. Надо только подождать, когда подрастёт дочь, да разобраться в этой новой жизни. Кто здесь друг, кто враг, как у них всё устроено и как она может улучшить своё положение.

С этими мыслями Варя вошла в избу, которая пахла холодом и мышами. Федора не была здесь с тех пор, как родилась Лидочка, и дом был полон запустением и пылью. Вот и настала та самая настоящая жизнь, к которой ты рвалась, – подумала Варя и усмехнулась. Пора скинуть старую шкуру и обрасти новой.

Глава 5

Варенька ещё никогда не бывала в такой деревенской избе. Тёмная и сырая, не обогретая после зимы, она вызывала озноб и хандру. Стены внутри были побелены, узенькие окошки пропускали мало света. Пол был выложен скрипучими досками и укрыт домоткаными половиками. Федора была очень хозяйственный и бережливой, и другие крестьянки в селе, должно быть, завидовали ей. Но Варенька не представляла, как ей жить в таких условиях.

Пока она озиралась, Федора притащила откуда-то большую деревянную лохань и опустила туда уснувшую Лидочку. Затем приказала барыне:

– Скидывайте верхнюю одежду, вешайте на крючок. Сейчас затоплю печку, просыхать будет.

Варенька кивнула и начала неторопливо расстёгивать верхнюю одежду замёрзшими красными пальцами. Апрельские ночи были холодными, и она успела продрогнуть.

Федора между тем запалила печь и исчезла в соседней комнате. Там она хлопала какими-то дверцами, и то и дело нечаянно шумела, хоть и старалась заглушить громкие звуки: ребёнок спал. Наконец вышла, сказав:

– Я вам в отдельной комнате постелила, как согреетесь, можете идти спать. Я за Лидочкой присмотрю. А сейчас побегу к соседке, возьму у неё что-нибудь на ужин. А то своего ничего нет, – и унеслась, только Варя её и видела.

Стараясь не шуметь, Варенька обошла дом. Всего три комнаты: кухня, большая центральная комната, которую язык не повернётся назвать гостиной, и жилая комнатка, двери в которой не было. Над входом в неё висела простая занавеска. В комнатке одна узкая кровать, на которой белела простынь и перинное одеяло. Подушка была слишком высокой для Варенькиной головы.

В большой комнате стоял деревянный шкаф, сундук и прялка. Она видела такие в имении у родителей, на них прислуга пряла шерстяные нити, из которых потом вязались тёплые носки, шарфы и шапки для зимы. Вдоль двух стен тянулись деревянные лавки, прикрытые цветастыми покрывалами. Над окнами на верёвочках висели белые занавески. В целом, на самом деле, было уютно. В углу Варенька заметила красный угол с иконами и наскоро перекрестилась.

Выйдя в кухню, уселась у печки и придвинула поближе лохань с Лидочкой, чтобы тепло шло и на неё. Сидела на неудобном стуле и рассматривала кухню. Здесь тоже вдоль стены были прибиты лавки, стол стоял в углу, вокруг него – три стула. На белой скатерти возвышался пыльный латунный самовар.

Если бы Варенька хорошо знала деревенский быт, то поняла бы, что дом Федоры выглядел как жилище зажиточного крестьянина. Помимо рукастой хозяйки тут чувствовался хороший, по меркам простого человека, достаток. Изба не была одной большой комнатой, как в других семьях. Кто-то хозяйственный старательно отгородил и комнатку, и кухню, создавая необходимое уединение. Обилие салфеточек, половичков, покрывал и накидушек придавало уют, на окнах стояли керосинки и свечи в подсвечниках, на стенах – лубяные картинки. На печке красовался чугунный утюг, в углу стояли два деревянных корыта. В другом углу – метла, совочек и ведро.

Сонные Варины мысли прервал стук двери и Федора, которая в фартуке несла съестное. Прошла к столу, вывалила на него четыре вареные картофелины, ломоть хлеба и два пирожка. Затем опять метнулась в сени, а оттуда на улицу. Не было её минут пять, после чего опять раздались скорые шаги и у них на кухне появились два ведра с водой. Варенька лениво следила за перемещениями Федоры, привычно отдавая заботу о себе в чужие руки.

Хозяйка разделась и пошла доставать из печки первые угольки. Ловко нагребла их в совочек и оставила покуда возле заслонки. Потом подвинула пузатый самовар к окну, смахнула с него пыль мокрой тряпочкой и налила воды. В центре у металлического монстра была большая железная труба и Варя с удивлением увидела, что туда, оказывается, можно закладывать дрова и уголь. Тонкой лучинкой Федора ловко орудовала внутри, пока там не разгорелся огонь. Убедившись, что щепки горят ровно, она надела сверху трубу и вывела её в окно. Присела у стола, вздохнула.

– Федорушка, а где я могу руки помыть? – негромко спросила у неё Варя. Чувствовала себя здесь чужой и не к месту.

– Пойдёмте, я вам полью, а вы мне, – встрепенулась Федора. Налила в таз ледяной воды из ведра и сунула в руки кусок коричневого странно пахнущего мыла. – Только воды горячей нет, придётся так умываться.

Она полила Варе на руки, и та мужественно стерпела, и даже ополоснула лицо. После этого ей пришлось тоже полить на руки Федоре, и та также умылась ледяной водой. Лицо и кисти горели от непривычного холода, но Варенька смолчала.

Запах горелых дров наполнил комнату, тяга была плохая. Федора достала две глиняные миски, сполоснула их над тем же тазом и поставила на стол. Молча разделила между ними хлеб, пирожки и картофель и Варя тут же впилась белыми зубами в кисловатый ржаной кусок. Её компаньонка чистила ногтями кожуру с картофеля, и Варя последовала её примеру.

К моменту, когда они уничтожили все скудные припасы, самовар ещё не нагрелся. Они сидели в темноте, две женщины одной эпохи, но совершенно разные по воспитанию, привычкам и достатку, и молчали. Слов было не нужно. Варенька верила, что она здесь ненадолго. Федора думала, что же делать дальше.

– Федора, а почему ты живёшь одна? – осмелилась спросить притихшая барыня.

– Потому что одна… Детей Бог не дал, а мужа на войну забрали, – грустно вздохнула Федора. – Хороший у меня муж был, заботливый. Вон какую избу нам справил. Да не успел толком пожить в ней…

Варенька молчала. Что говорить в таких случаях – она не знала. Но какого это – вдруг оказаться одной, без мужа – понимала очень хорошо. Неожиданно почувствовала прилив чувств и вскочила, порывисто обняв Федору:

– Спасибо тебе, что не бросила нас, – и зарыдала, зарывшись лицом в пахнущий мылом Федорин платок. Та не выдержала и тоже разревелась, обняв барыню. Они обе по-бабьи завыли, уткнувшись лицами друг в друга. Тут же к ним присоединилась и Лидочка – и стало понятно, что жизнь продолжается. Кто-то из них хотел есть, кто-то пить, и все они очень устали за этот длинный день. Пришла пора ухаживать за младенцем и ложиться спать.

***

– Привет, Феодора Захарна, – услышала Варенька сквозь сон зычный деревенский говор. Кто-то громкоголосый зашёл с сеней и громко потопал по кухне. На гостью шикнули, и та ойкнула:

– Ой, а откуда у тебя люлька-то? Неужто на старость лет народився кто?

– Ты с ума сошла что ли, Петровна, куды мне родить? Это внучка моя, – сообщила довольная Федора.

– Кака така внучка? У тя ж дитёв не было никогда? – удивилась пришелица.

– Так-то родных не было, а теперь есть. Дочка у меня и внучка, – похвасталась Федора и чем-то загремела на кухне. – Вчера только вернулись с города. Нашла я их там, Петровна, да к себе привела. Пусть будут мне приёмными, не всё же одной куковать. А и ей хорошо, сложные нынче времена, с дитём-то одной.

– Аа, поняла. Чёт я не замечала у тебя сердобольности-то. А дочка-то где?

– Спит ещё, устала, болезная. Всю ночь добирались, вот и умаялись они с младенцем.

Варенька лежала тихо-тихо и прислушивалась к разговору. Федорин рассказ мысленно одобрила, ей самой в голову не приходило, как её прислужница будет объяснять их с Лидочкой появление. Ей срочно понадобилось в туалет, а ещё грудь разрывало от молока, и она чувствовала, что ребёнок сейчас заплачет. Поэтому встала, накинув на плечи пуховый платок, и, как была в нательной сорочке, вышла на кухню. Привести себя в порядок было нечем, всё самое важное – вода – находилась на кухне.

– Здрасссьте, – протяжно бросила в её сторону дородная старуха в каком-то сером тряпье. Варенька смерила её взглядом с ног до головы и поморщилась. Та была неопрятна и сразу не понравилась девушке. Серая юбка не прикрывала потрёпанные чёрные сапоги со сбитыми носами, а поверх бесформенной кофты старуха была крест-накрест перевязана свалявшимся пуховым платком.

Посреди кухни на потолочном крючке висела нарядная люлька, которую Федора покачивала и сновала между самоваром и столом.

– Здравствуйте, – обронила Варенька и обратилась к Федоре: – Где я могу привести себя в порядок? И нужно сделать утренний туалет.

Федора подхватила её под локоть и повела в сени, откуда указала на приземистый деревянный домик в самом конце участка. Вслед им неслось фырканье: «Туааалеет! Надо же…»

– Вон там нужник, а умыться я вам с самовара налью. Вы при ней лучше помалкивайте, Варвара Александровна, она известная сплетница. Вы и по-нашему говорить не умеете, и манеры имеете. Поэтому лучше не показываться на глаза, – жарко шептала Федора, пока Варенька дрожала от холода и переминалась с ноги на ногу, спеша в нужник. Потом отодрала от себя крестьянку и припустилась к деревянному чуду.

Потянув на себя деревянную дверь, отшатнулась. Нужник представлял собой деревянную будку, как у постового в городе, с дыркой в полу. Запах стоял отвратительный. Но с ночи в туалет хотелось невероятно, поэтому пришлось пересилить себя и воспользоваться теми удобствами, которые имелись.

Когда Варенька вернулась в избу, утренней гостьи там уже не было. Феодора качала на руках Лидочку, которая плакала и тянула ручки к ней ручки. Варя перехватила дочку и приложила к груди. Села на лавку и попыталась откинуться на стенку, но спине было неудобно. Приходилось ёрзать.

– Выпроводила я Петровну, а то начала вынюхивать про вас, – пояснила хозяйка избы. – Я ей свою корову для сохранности отдавала, теперь она мне продуктов должна. Вот и принесла муки да яиц со сметаной. Сейчас быстренько оладушков наделаю, вот и позавтракаем.

Федора разговаривала и одновременно разбивала яйца в деревянную миску, размешивала ложкой, добавляла муку, сметану. В окна уютно заглядывало солнце, ещё не успевшее подняться высоко. События вчерашнего дня казались дурным сном. Варе очень хотелось чего-нибудь сладкого, но спросить у Федоры она робела. Покормив Лидочку, она уложила её обратно в люльку и спросила, во что она может одеться. Смены одежды из дома она не захватила. И вообще, надо было брать продукты да сахар, а не фотографии да хрустальные безделицы. Дура.

– Вам лучше из избы, Варвара Александровна, не выходить. В селе неспокойно, власть сменилась. Коли прознают, что у меня барыня живёт, так худо нам всем будет. Вы схоронитесь, а потом поглядим, что и как…

Но у Вари были другие планы. Она устала сидеть взаперти да хорониться. Она молода, вся жизнь ещё впереди. Да пусть бы лучше в крестьянки записаться, чем бояться всех, кто по улицам ходит!

– Нет, Федорушка. Ты мне дай одежды да научи, чего обычно крестьянки делают. Я не могу уже дома сидеть, я жить хочу. Гулять по лесу, дышать воздухом. Ты сказала же этой… Петровне, что я дочка твоя. Так ты скажи, что я образованная, потому что при барском доме прислуживала, да с хозяйскими дочками обучалась. Вон у Пушкина барышня тоже крестьянкой притворялась, разве я не смогу? А я тебе помогать буду, ты только научи…

Она умоляюще смотрела на свою спасительницу и прижимала руки к груди. Федора, которой тоже не нравилось укрывать у себя беглую барыньку, даже обрадовалась. Уж больно она привязалась к Лидочке, а так бы не стала терпеть у себя пришлых… Но ради малышки придётся постараться.

– Я лишнего врать людям не буду… Но вам помогу. И дочка вы мне не настоящая, а приёмная. Вещи я вам дам, и будете поначалу что лёгкое помогать. Воду принести, корову подоить… А там и видно будет. Да.

Вздохнула, потом показала на оладушки, которые жарились на сковороде:

– Следите, чтоб не подгорели. Как только по краям золотится начнут – вот так переворачивайте лопаткой. Поняли? Если сгорит, больше нам завтракать нечем.

Варя перехватила деревянную лопатку, а Федора, тяжко вздохнув, потащилась к сундуку, доставать свои вещи, оставшиеся с давних пор. Ничего не выкидывала Федора, всё по давнему крестьянскому обыкновению хранила да берегла. Мало ли пригодится?

Бережно достала белую льняную блузку с вышитым по краю цветочным узором, длинную синюю плотную юбку. Чёрно-красный цыганский платок, который ей когда-то подарили на свадьбу. Сама Федора была русая да белолицая, поэтому никогда его не носила. А рыжей темноглазой Варваре он будет к лицу. Исподнего крестьянки не носили, поэтому надобно будет научить приёмную дочку, как носить нижнюю рубашку под блузкой да перебинтовывать молочную грудь для поддержки, пока есть нужда.

Ещё раз вздохнула Федора. Сердцу не нравилось, что чужих прилучила к дому, но и бросить она их не могла. К добру ли, нет – не выгонит же она их из избы на холод?

Принесла стопку одежды, молча положила на скамью. Через плечо заглянула, как справляется Варвара с оладьями. Та уже налила по новой порции теста, а готовые лежали в миске. Добро. Новоявленная дочь что-то напевала, крутясь в кухне, как будто всегда тут и была. Лидочка тихо спала в люльке.

Так и осталась жить Варвара с ребёнком у Федоры. Рано утром будила её хозяйка затемно и отправляла доить корову. Пальцы у подопечной были ловкие да ласковые, корова её приняла почти сразу. Потом она прибиралась в коровнике, несла воды в дом и шла к двум одиноким курицам, которых принёс им Иван через три дня. Куда делись остальные Федорины несушки, которых она приволокла в барский дом ещё осенью – умолчал. Но женщины были рады и этому.

Федора, пока Варя управлялась с животными, разжигала печь да меняла пелёнки Лидочке. Агукала с ней, пока готовила завтрак, разговаривала с ней потешками да прибаутками. Уже никто из старых знакомых не узнал бы в этой статной молодой крестьянке купеческую дочку Варвару Мухину. Да и она сама себя с трудом узнавала. Кожа на руках огрубела и покраснела от холодной воды да тяжёлой работы.

Больше всего не нравилось Вареньке стирать испачканные дурно пахнущие пелёнки – от этой работы ломило спину, руки теряли чувствительность в холодной речной воде. Пока шла на реку с лоханью, полной бельём с младенческими испражненияи – любовалась лесом да садом, разглядывала соседские избы. Подмечала, у кого как организовано хозяйство. Много домов было ещё беднее, чем у Федоры, поэтому утешала себя тем, что живёт не хуже, чем другие. А в сторону дорожки, что вела к бывшему барскому дому, даже не смотрела. Отворачивалась, будто того и не было. Смирилась уже с тем, что возврата к прежней жизни нет.

С другими женщинами не водилась. Намеренно ходила к реке вечером, когда там уже никого не было. Те норовили её расспросить, а Варя не хотела принимать участие в разговорах, всё больше молчала да думала о своём.

Вот и сегодня она пришла на реку почти в сумерках – накопилась стирка, деваться было уже некуда. Пока раскладывала на траве пелёнки да выполаскивала из них Лидочкино творчество, не услышала, как подкрался человек.

– Ну здравствуй, Федорина бирючка, – услышала за спиной и резко развернулась. – Чаво ж ты на улицу не ходишь да с деревенскими не водишься?

На неё смотрел рослый взъерошенный мужик в рубахе и грязных пузырящихся штанах. По тому, как внезапно покачнулся да по странному блеску глаз она поняла, что он пьян. Варенька нахмурилась. Промолчала, только зло схватила пеленку да окунула в ледяную воду. Мужик подкрался и схватил её за плечо, разворачивая её к себе.

– Звать-то тебя как? А то новая баба в селе, а мы знать не знаем. Ещё и с байстрюком, – ухмыльнулся он. – А то мы может в своем обчестве тоже хотим новую бабёнку иметь, а ты как вошь в домике сидишь?!

Варвара смерила его подчеркнуто презрительным взглядом с ног да головы. Потом не удержалась, ответила:

– Как трезвый будешь, скажу, как меня зовут. А пока – не мешай!

Старательно подбирала слова, чтобы не показаться чужачкой. Это был первый мужик после Ивана, с кем она заговорила. По телу пробежала дрожь страха и отвращения. Тот, нутром уловив её замешательство и страх, шагнул ещё ближе.

– Ишь, борзая какая. Ты мне тут зенки-то не закатывай, не девица чай. Приходи сегодня к лесу, погуляем с тобой. Я те наши тропинки покажу, а то как летом за ягодами будешь ходить? – вкрадчиво проговорил и, будто бы невзначай, задел рукой её грудь.

У Вари кровь прилила к лицу от страха и возмущения подобной наглостью. Она, недолго думая, развернулась и влепила пьянчуге звонкую пощечину. Маменька бы одобрила, – пронеслось в голове.

– Да как ты смеешь, пьянь подзаборная! А ну пошёл вон! Даже смотреть на меня не смей! – понеслось из её рта надменно-удивлённое. Медленно, как во сне, следила она за тем, как щека наливалась багровым синяком, а глаза её неудачливого ухажёра наливались яростью.

Схватила лохань и припустила наутёк, но поганец успел схватить её за косу и дёрнуть на себя. Варя упала на спину, да так, что из глаз посыпались искры, а дыхание спёрло. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Мужик навалился сверху и начал оглаживать её тело коричневыми, заскорузлыми руками, обдавая вонью и перегаром. Но Варенька была не из пугливых – дождалась момента, когда он полностью сосредоточился на её теле и как шарахнула лоханью, которую всё ещё держала в руке за деревянную ручку. Быстро выбралась из-под несостоявшегося насильника, подобрала пелёнки и припустила к дому. В глазах стояли злые слёзы.

Глава 6

– Хозяйка, открывай! – громкий стук в окно прервал завтрак Федоры и Вареньки. Последняя вздрогнула, потому что гостей не ждали и приходить в дом к двум одиноким женщинам было некому. С происшествия на речке прошло уже два дня, и Варенька успокоилась. Мало ли чего спьяну человек не натворит. Проспался, да устыдился.

Феодора встала и прошла в сени, откуда вернулась минутой позже в окружении троих рослых мужиков. Выглядели они решительно. Все трое были бородаты, носили белые рубахи с пуговицами на боку и широкие штаны, заправленные в сапоги. Один из них держал карандаш и стопку бумаг.

– Доброго утречка вам, бабоньки, – пробасил тот, что был повыше. Он по-хозяйски отодвинул стул и присел к столу. Схватил немытой ручищей луковицу, кусок хлеба, сложил их вместе и отправил в рот. Варенька заметила у него под ногтями черные лунки грязи и её передёрнуло. Аппетит пропал. Она смотрела на вошедших и чувствовала скрытую угрозу.

– Ты, Феодора Захарна, садись, неча стоять, – добродушно продолжил сидящий. – Мы тут как представители ахфициальной власти, стало быть. Советская власть у нас тут пришла, и мы, стало быть, сельсовет. Вот, – важно изрёк он и налил себе в кружку молока из кувшина, стоящего на столе.

– Ну куда, куда ты ручищами-то лезешь! – прикрикнула на него Феодора. – Ты, Анисим, до чужого столу не зван, так и не трожь!

Варенька почувствовала замешательство хозяйки и поняла, что та ругается именно из-за желания скинуть напряжение и перейти от защиты к нападению.

– А ты бы позвала, глядишь, и добрее бы стал! – огрызнулся на неё Анисим. – Мы вот сейчас перепишем, кто да зачем тут живёт, да откланяемся. Перепись у нас, слыхала? Надо знать сколько у нас в деревне трудового элементу проживает.

Варя разглядывала вошедших и её неприязнь росла с каждой минутой. Двое других мужиков встали у двери и проскочить мимо них стало невозможно. Один, ухмыляясь, разглядывал её, а второй вертел головой, шаря глазами по избе. Неприятные типы. Варя взял себя в руки и повернулась к люльке с Лидочкой. Та, сытая и умытая, тихонько спала свой первый сон после утреннего пробуждения. Второй, если дочка здорова, обычно начинался сразу после того, как солнце начнет клониться к закату. Тихо покачивая люльку, Варенька соображала. Могло ли быть происшествие на реке связано с этим визитом?

– Так-с, ты у нас, Феодора Захарна, кто по фамилии? По батюшке же? – тот, что держал в руках бумагу и карандаш, протиснулся к столу, подвинул себе ещё один свободный стул и сел, нахально отодвинув плошки да ложки.

– Я-то? Зеленина Феодора Захаровна, – пробормотала допрашиваемая.

– А по мужу как? – остро взглянул на неё тот, первый, кто лук жевал.

– Дык нет мужа-то у меня, – удивилась Феодора. – А то ты, Анисим, не знаешь!

– Ты давай, пиши, без-муж-няя, – по слогам продиктовал Анисим своему писарю и ткнул грязным пальцем в бумагу.

– А вас как зовут, барышня? – обратил наконец внимание на Вареньку.

– Меня? Варвара Александровна, – растерялась та.

– А фамилия как? – нахмурился он.

– Тоже Зеленина, ирод ты этакий, – рассердилась Феодора, наконец уловив истинную причину прихода мужиков и почувствовав угрозу. – Я ж тебе уже говорила, доча это моя!

– Нуну, – пробормотал Анисим. – Да откуда у тебя дочь-то? Ты ж безмужняя? Нагуляла?

– А вот и нагуляла! – с вызовом произнесла Федора. – Нельзя что ли? Теперь другая власть, теперь это можно!

– Так ты, это, Захарна, лет пятнадцать назад её нагуляла-то, – хохотнул Анисим. – Тогда власть другая была! Не верю я тебе, Феодора. Ну-ка рассказывай, откуда барышню притащила?

– Да не барышня она! Я когда с Гавриловыми в город ездила, у меня там любовь была, – потупила взгляд Федора. – Ну, и родила там же… Барыня как узнала, пожалела меня, не стала прогонять. И дочку помогла пристроить к своим друзьям. Она у них там росла на кухне, среди дворовой прислуги. И с дитями барскими игралась. Поэтому и манерам обучена.

Варя не могла понять, сочиняла ли Федора на ходу или заранее заготовила эту легенду, но чувствовала невольное восхищение к своей спасительнице. Что значило женщине за сорок, такой, как Федора, крестьянке, признаться, что согрешила и прижила незаконное дитя, девушка знала не понаслышке. В её кругах это тоже порицалось, поэтому Варя оценила, чем жертвовала ради неё опекунша.

– Так и запишем…. Незаконная дочь скольки лет от роду? – повернулся Анисим к молодой матери.

– Осьмнадцати, – чуть слышно ответила Варенька. Она потупила глаза и изо всех сил делала вид, что она ничем непримечательная убогая незаконнорожденная крестьянка.

– Итак, Зеленина Варвара Александровна, осьмнадцати лет… – диктовал он писарю. – А почему Александровна?

– Ну дык… Сашкою звали моего полюбовника-то, – осмелела Феодора и будто бы сетовала на недогадливость Анисима.

– Угу. А дитё чьё? Варварино или опять твоё, Феодора? – озорно ухмыльнулся мужик. Он закинул в рот последнюю луковицу и теперь от него несло непередаваемым ароматом из лука, немытого тела и вчерашнего перегара.

– Моё, – пискнула Варенька. Потом прочистила горло и сказала уже громче: – Зеленина Лидия Ивановна, шести месяцев от роду.

– Тоже Зеленина? И эта тоже, что ли, незаконная? – грозно рыкнул Анисим и аж привстал.

– Тоже, – потупилась Варенька.

– Вы меня тут что, за дурака держите?! – продолжал греметь мужик, нависая над столом. – От одной несёт барскими замашками, а другая всю жизнь им жопы подтирала! Думаете, я вам поверю? Да ты, Феодора, ни в жисть ни с кем из деревенских не гуляла, а тут дочку нагулянную мне подсунуть хочешь? Врёшь, не уйдёшь! Я на тебя в город напишу, они пришлют своих комиссаров и быстро вытрясут, кто есть кто! Развели мне тут белую кость!

– А ты мне тут не ори, Анисим, вон дитя разбудил! А ну, пшёл отсюдова! Брысь из моей избы, пришёл тут, разорался! Какая мы тебе кость?! Совсем ума лишился? Да отправляй ты куда хочешь, я всем расскажу, какую ты тут канитель развёл! – не на шутку разгневанная Федора выталкивала комиссию из дома под рёв разбуженной Лидочки.

Варенька схватила дочку на руки, качала, но уединиться в спальне боялась, пока все не уйдут.

– Вы чего мне тут удумали, ссильничать девку? Знаю я, чаво вы припёрлись! Думали, раз безмужняя, так и ничейная?! Не дам я Варьку в обиду, не на ту напали! – продолжала греметь Федора. – Ишь, припёрлись, да ещё пожрать сподобился! И не стыдно тебе, Анисим? Вот до мамки твоей дойду, она тебе всыпет!

Громкоголосая хозяйка вытолкала непрошеных гостей за дверь и тяжело привалилась к косяку двери.

– Беда, Варварушка, ой, беда, – простонала она. – Надо что-то думать, не зря вон припёрлись. Докопаются до вас, кто вы такая, и что тогда будет? И с Лидочкой?

Варя молчала. Кормила дочь грудью, а та хваталась второй ручкой за ворот, шарила по второй груди, хулиганила. Голова соображала, как лучше поступить. Уйти, ночью, покуда все спят. Но куда пойти? У неё ни денег, ни ценностей, которые можно продать. Есть серебряные подсвечники, которые можно продать, но хватит ли ей для того, чтобы устроиться на новом месте? И сколько они вообще сейчас стоят?

Барыня никогда раньше не держала в руках большие деньги. То, что давал папенька на мороженое да булочки на прогулке – не в счёт. Не знала ни цен, ни правил. Всегда ей всё готовое приносили слуги, а все желания выполнял отец. Папенька, где ты, что с тобой?

А если попробовать вернуться в отчий дом, в Хвалынск? Но где гарантии того, что его тоже не разграбили, как имение Гавриловых? И приедет она с новорожденной дочкой к руинам да пепелищу…

Где сейчас могут быть её муж и его родители, она даже не представляла. Лелеяла тайную надежду, что приедут проведать в имение, да разыщут её… Но надежды было мало.

– Ничего, Федора, что-нибудь придумаем. Ты раньше времени не городи, может быть, пронесёт ещё. А не выйдет – сбегу куда-нибудь. Где-нибудь и мне на этом свете место найдётся… – Варенька вздохнула и посадила дочь на коленки. Та тянулась к куску хлеба, что лежал на столе с неоконченным завтраком, и мать машинально сунула ей в его в руку. Лидочка взвизгнула от удовольствия и тут же обслюнявила кулачок с зажатым сокровищем.

– Я пойду у бабок еще поспрошаю, что за сельсовет такой и что они хотят, – с надеждой произнесла Федора, прибирая со стола. Есть никому не хотелось. – Давайте дитё мне, а сами пойдите воды натаскайте. Пусть видят, что мы их не боимся.

Варенька встала, отряхнула свою бессменную юбку, расправила плечи и вышла в сени. Там схватила два ведра и с гордо поднятой головой вышла на улицу. До колодца было идти совсем ничего – через два дома. За околицей никого не было, и девушка незаметно выдохнула.

Набрав воды у колодца со скрипучим воротом, пошла обратно, старательно выпрямляя спину, чтобы распределить нагрузку. Уже привыкла за месяц к этой работе, и шла споро, почти не раскачивая вёдра. Под самым забором Федориного дома увидела фигуру, тут же отделившуюся от досок. Это был тот самый мужик, что предлагал ей прогуляться в лес. Привычка сохранять самообладание не подвела – Варенька и бровью не повела, что узнала.

Мужик же, пристроившись чуть позади неё, нашёптывал:

– Что, потаскуха городская, нос воротишь? Ты у меня смотри, на тебя подозрения есть. Иван-то Евдокимов сын зимой толковал про барыньку, что в доме Гавриловых жила. Не ты ли случаем? Вас, белоручек, издалека видать. Ишь, как нос задрала! Мы на тебя управу найдём, – жарко дышал ей в шею и неприятно шевелил волоски.

Варвара, не разворачиваясь, шикнула на него:

– А ну пошёл вон отсюдова! Не видишь, воду несу – оболью ненароком! – угрожающе пихнула в его сторону ведром. – А не угомонишься, пойду на тебя в сельсовет жаловаться. Не смог нормально бабы добиться, к мужикам поныть пошёл? Да на тебя, на такого убогого, ни одна баба не взглянет! У, чёрт!

Старательно копировала словечки, что слышала от Федоры. А у самой сердечко трепыхалось, как подбитая птица. Замирала и ждала, что скажет в ответ.

– Ну, ссссука, поплачешь ты ещё, – выругался тот и сплюнул себе под ноги. Спиной почуяла – отстал. Не оглядываясь, зашла в дом и, поставив вёдра в сенях, оперлась на стену. Ноги не держали.

На глаза навернулись слёзы, стало жаль себя. «Господи, за что мне это? Где моё место? Почему меня отовсюду гонят? Где моя жизнь?» Глотала солёные слёзы, заглушала рыдания – не хотела быть обнаруженной. Не любила, чтобы кто-то видел её в минуты слабости.

Успокоившись, одёрнула юбку, вытерла слёзы тыльной стороной руки и толкнула дверь в избу. Решилась.

– Федорушка, мне уехать придётся. Не отстанут они, – неопределённо махнула рукой в сторону улицы. – Им этот, с речки, про меня рассказал. Сказал, что Иван спьяну проболтался, что в поместье барыня живёт, вот он и сказал им, что это я.

– Да куда ж вы поедете-то, Варвара Александровна? – всплеснула руками Федора. – Да и денег у вас нет.

– Я в Самару поеду, искать Толенькиных родителей. И там папенькины друзья живут, я некоторых знаю. Попрошу у них помощи. Только Лидочку мне придётся здесь оставить, неизвестно, что меня там ждёт. Ты сможешь за ней присмотреть? – не просила, а практически приказывала Федоре. Знала, что та не откажет – больно уж привязалась к девочке, жизни без неё не мыслила. И у Вареньки теперь были развязаны руки.

– Да уж конечно, вам её тащить с собой не стоит. Может, оно и к лучшему. Ребёнка, чай, не тронут. А вы схоронитесь, пока здесь не уляжется, да и вернётесь потом. А за Лидочкой я как за родной присмотрю, папеньку-то её я вынянчила, она мне как внучка, – бормотала Федора, комкая на груди платок. Впервые она показалась Вареньке постаревшей и какой-то беззащитной. Будто Варя выросла и стала наконец взрослой, а её прислужница сгорбилась, уменьшилась в размере и стала немного беспомощной.

Варя прошла в комнату, чтобы сложить в узелок смену белья, подсвечники с барского дома, фотографию мужа. Туда же убрала обручальное кольцо, снятое с пальца. «В. от А. 1917» было выгравировано на обратной стороне. Это был один из двух подарков от Толеньки на свадьбу. Второй – золотой медальон с фотографией её и супруга – она носила на шее не снимая. Его она поглубже запрятала под блузку и прикрыла шею платком. Если потеряет узелок – то хотя бы медальон останется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.