Виталий Мурзаев
Лопаты

Глава 1.

Я ненавидел свое имя, отдавая предпочтение какой-нибудь крутой кличке. Кого я в этом винил? Конечно, родителей. Я не родился в столице. Переехал сюда, когда мне исполнилось восемнадцать лет, из одного провинциального городка на севере страны. А точнее сбежал, прихватив деньги отца и крепкие воспоминая о его рукоприкладстве. Мои родители обычная семья, она домохозяйка, он владелец ломбарда. Отец – среднего роста, с круглым лицом, но тщедушного сложения, всегда коротко стрижен, гладко выбрит, нарциссически любил свою внешность и ухаживал за собой, насколько мог себе позволить скупой человек.

Слово обычная всегда воспринимается, как нечто усреднено, но все-таки положительное, так оно и было на поверхности, то есть на глянцевой поверхности нашего семейного фото. Но на самом же деле, он, обходительный и обаятельный со всеми клиентами без исключения, дома превращался в деспотичного ублюдка, который вымещал свои торгашные унижения на нас. Жену он не трогал никогда, ему достаточно было посмотреть на нее одним из своих уничижающих взглядов, и она замолкала, превращаясь в оболочку, какой она, по сути, и была для меня все восемнадцать лет, кроткая, безликая служка своего мужа, женщина с не яркой внешностью, характером и судьбой. Она безумно боялась мужа, оправдывая это искренним уважением. Потакала всем его капризам характера и возраста, одобряя весь его самодурный быт и деяния, в том числе и постоянные мои побои. Я никогда не ощущал теплоты ее присутствия. Только холодное прикосновение слова мать из чьих-то уст, напоминало мне о ее существовании. Меня же он лупил нещадно, я огрызался и тогда получал вдвойне. Он считал, что таковым и должно быть воспитание настоящего мужчины. А я искренне не понимал, равнодушия, а иногда-таки звериного отношения к своему чаду, не просто людей, а родителей. И мог ли я тогда знать, что это возможно наследие великой войны, что возможно это своего рода эгоизм выживания послевоенных детей, перенесших такой метод во взрослую среду, что возможно им по сути важны только они сами, не семья, комфорт или условия, а именно их жизнь. Должен ли я принять подобное оправдание?

Поэтому те дни, когда он уезжал из города по каким-то делам, остались в моей памяти самыми счастливыми. Мир становился ярче, я ощущал всем телом легкость воздуха, он больше не давил мне на плечи, не сковывал грудь, не клонил шею и взгляд к земле, чтобы не дай бог не встретиться взглядом с отцом и тем самым не выказать ему свою непокорность. Я ощущал вкус свободы и пусть это был приторный вкус временной и условной свободы, но я пьянел от него, как от хмеля. В эти дни я погружался в книги, в мечты. Я очень любил читать. В нашем доме нашлось место только двум книгам, библии и катехизису. Отец считал пустой тратой времени это занятие. Оно не принесет тебе звонкой монеты, говорил он. Читал я все подряд, все, что находил в школьной и городской библиотеках. Я аккуратно вел дневник, в который записывал названия книг и дату их прочтения. Книга для меня являлась другим миром, миром, где живут, а не существуют. В эти моменты мне буквально передавались вкусы, осязание, тактильность всего того, что происходило на страницах. Я начинал читать и тут же сложности уходили куда-то вне этих страниц. Мне кажется, что благодаря этой защите я и смог выдержать все эти годы в семье. Но, так или иначе, я возвращался в реальность, и эта двойственность меня угнетала.

Тогда, картина моего мироздания складывалась из двух частей. Первая, серая и убогая бытность, моего безликого, роптавшего существования, среди лицемеров и ханжей, в городе с замороженными мечтами. И вторая, наполненная радужными перспективами, в том настоящем мире, хотя и только мечтательными, но даже призрачная надежда, питала меня куда больше, нежели та реальность, в которой я прозябал. Не удивительно, что я с диким, но потаенным восторгом ожидал день своего совершеннолетия, подогреваемый мечтой о побеге из этой жизни.

Я давно уже мечтал сбежать, более того планировал, и моей целью стала столица, город, о котором я столько слышал от нашего учителя географии, некогда жившего там. Мистер Бишоп, так он просил его называть, военный в отставке, англичанин, высокий, статный, с безукоризненным вкусом в одежде и манерах, что качественно и завистливо отличало его от других мужчин в нашем городе, поэтому не удивительно, что вся женская часть школы была влюблена в него без исключения. По городу ходили венценосные слухи о его заслугах в армии и победах на любовном фронте, которые надо заметить, возможно, он сам и распространял. Он обладал, во истину потрясающим даром рассказчика, умеющего завладеть вниманием самого не любезного слушателя. Нередко, в свои свободные часы, к нам на урок заходили другие учителя, чтобы послушать очередную историю о каком-нибудь городе или стране, которую мистер Бишоп рассказывал с таким мастерством, что мог позавидовать любой сказочник. В эти моменты он превращался в Морфея, окутывая нас рассказами, словно сном и мы теряли ту тонкую грань реальности, когда через призму его слов, в нашем сознании оживали образы горожан, домов, кафе, улочек, торговых рядов, и мы на столько погружались, что буквально ощущали запах булочной или тонкий аромат свежесваренного кофе. Тогда-то я и влюбился в столицу, которую учитель описывал с особенным восторгом. Я мысленно уже бродил по улочкам старых кварталов, по садам и паркам, прогуливался по набережной. Я точно знал, что хочу посмотреть в музеях, что заказать в уютном кафе с видом на город, я мечтал об увлеченных беседах с художниками, и все это я четко представлял, осязал, видел, будто наяву.

Глава 2.

Мой план побега был достаточно прост, чтобы вдруг на него не решится. Заключался он в следующем: взять деньги отца, которые он, за известной ему надобностью иногда хранил в платяном шкафу, купить билет на поезд до ближайшего крупного города, а там аэропорт и столица. Но сложность оказалась в том, что сумма припрятанного в его скромном тайнике всегда хранилась ничтожно малая, поэтому мне ничего не оставалось, как дождаться достаточного количества средств, чтобы осуществить задуманное. Почти каждый день, я тайком проникал в не большую комнатку, которая располагалась рядом со спальней родителей, в ней стоял этот старый, деревянный страж, единственный свидетель моего преступления. Я аккуратно открывал скрипящие двери, будто вскрывая его мощную, но поддетую годами грудную клетку. Скрипя, словно вздыхая, он выплескивал на меня запах нафталина, и я каждый раз, точно одурманенный, стоял несколько секунд, соображая, что делать. Затем, пробуждаясь, я находил на одной из полок потертую жестяную коробку из-под печенья, а в ней, закутанные в бархатную тряпицу банкноты разного достоинства. Я быстро пересчитывал и в который раз, возвращал все на место.

И вот, спустя несколько месяцев после моего совершеннолетия и очередной взбучки от отца, подкрепившей решение, мне представился такой случай. Я обнаружил вполне увесистую пачку денег. Пересчитав, я стоял в нерешительной задумчивости, потому что рассчитывал на большую сумму, но в этот момент в зеркале, которое висело на внутренней стороне дверцы шкафа, я увидел свое отражение, точнее почти свое, я никак не мог уловить, что в нем не так. И тут я вдруг понял, что это жестокая природа вырисовывает на моем лице черты матери, и я с ужасом осознал, что могу превратиться в такую же безвольную куклу, которой будет управлять этот деспот, с его марионеточной маниакальностью, еще много лет, если останусь в этом доме. Это сравнение вернуло меня к решительности.

Свой побег, я запланировал на следующее воскресенье, во время нашего семейного похода на воскресную мессу в церковь. Отдельно надо рассказать об особенных отношениях его с церковью. Отец принадлежал к рьяным католикам, таким же он пытался воспитать и меня, но видимо из-за чрезмерной активности добивался обратного и с каждым днем я все больше ненавидел, то, что касалось его религии. Свой день он начинал с молитвы, ей же и заканчивал. Мы читали библию, соблюдали посты, ходили исповедоваться и, конечно же, каждое воскресенье мы посещали приход. Но тем лицемернее это все выглядело, когда я узнал, что он и приходской настоятель, вместе обделывают коммерческие сделки. Однажды я подслушал их разговор. Настоятель часто приходил к отцу. Помолившись, мы вместе обедали, а потом они запирались в кабинете. В один из таких дней, стоя под окном, я сумел подслушать их беседу. Из разговора я понял, что они занимались ростовщичеством. Настоятель выделял средства из приходской казны, а отец находил людей, которые остро нуждались в деньгах и ссужал им суммы под разоряющие проценты, если же в срок они не возвращали, то по закладной у них отбиралось имущество, которое отец потом с ловкостью своей профессии распродавал. Таким образом, они никогда не оставались в накладе, и эта тайная статья доходов значительно улучшала их благосостояние. И эти люди говорили мне о добродетели, о послушании, о святом духе, о нравственности в конце концов, лицемерные мужи крестового тщеславия. Их телесные сосуды наполнены не душой, а зловонным газом, который они выпускают, выдавая за святой дух и продавая во всех уголках планеты.

Итак, наступило воскресенье, и мы отправились на мессу в наш приход. Солнечное утро предвещало по-настоящему жаркий день несмотря на то, что ночью, прошел сильный дождь. От земли шло испарение, она прогревалась и будто выдыхала жар из своих легких, после ночной лихорадки. Стояла безветренная погода и воздух влажной и от этого тяжелой пеленой ложился на лицо. Шагая, я, как будто врезался в него, ощущая липкое сопротивление. Начало нового дня. Ничто не удивляло меня, да и не должно уже. Люди, подобострастной толпой шли в церковь. Те же взгляды, запахи и мысли. Солнечный свет, яркий, веселый, прогревающий кровь и вытаскивающий наружу всякую надежду, в них не проникал, он застревал в их одеждах, превращаясь в испарину. Это можно наблюдать каждое воскресенье, с той лишь разницей, что люди взрослели, старели, и менялась погода. И все же я пытался запомнить этот день с самого начала, день, который должен изменить мою жизнь. И я его запомнил.

Отец, как всегда, одел свой лучший костюм и горделиво, по павлиньи, шествуя впереди, вел нас словно заблудших овец. Мы плелись сзади, она держала меня под руку и со стороны мы выглядели образцовой семьей. Меня же тошнило от этого маскарада, где каждый раз я чувствовал себя военнопленным, ведомым на экзекуцию. Но в тот день, я понимал, что с каждым шагом приближался уже не к эшафоту, а к дыре в стене этого заскорузлого мирка, сквозь которую я мог выбраться на свободу.

Когда мы подошли к церкви у дверей столпилось много людей и я затерялся среди них. Они зашли внутрь и сели в первых рядах, я же сел на последнем, ближе к выходу, чтобы иметь возможность незаметно сбежать, и стал ожидать начала мессы.

Приход не являлся богатым, но не по воле божьей, а благодаря известным мне деяниям настоятеля и моего отца. Черные лавки уже белели потертостью, свод, давно потемневший от коптивших свечей, походил на ночное беззвездное небо, которое давило на тебя своей матовой чернотой. Свет спокойно входил через витражи, не задерживаясь на цветных, но уже поблекших линзах и мягко ложился на алтарь, придавая ему скромное величие. Единственное, что всегда восхищенно привлекало мое внимание – старый духовой орган, расположившийся у западной стены. Он имел четыре мануала, девяносто регистров и восемь с половиной тысяч труб, мощно и брезгливо выплевывающих из своего нутра воздух в свод храма. Я любил его слушать, но уже два года, как он не работал, и мне оставалось наслаждаться лишь внешним обликом этого заснувшего рыцаря музыки. Его хромированные латы, облюбовали воробьи, которые беспрепятственно проникали внутрь собора через зияющие дыры в большом, круглом, застекленном проеме, с изображением тайной вечери, но даже они не могли вывести его из состояния сна, который, по-видимому, стал летаргическим.

Началась месса, я в последний раз взглянул на слепые затылки родителей, затем встал и быстро вышел из церкви. Я знал, что отец ни в коем случае не уйдет раньше, чем закончится месса, да и потом по своему обычаю, вальяжно пройдется по городу, раздавая свои лизоблюдские приветствия, поэтому, ранее, чем через два часа они не попадут домой, а значит и не начнут искать меня.

Сделав только первый шаг, я ощутил себя, как будто другим, мое сознание обнулилось, словно ничего и не было до этого момента, на ситуацию остро реагировал только организм. Мое сердце билось в бешеном ритме, отдавая пульсирующим эхом в висках, а в ногах появилась такая легкость, словно их тащила упряжка собак. Столь различимые и запоминающиеся картины по дороге в приход, сейчас превратились в один длинный мазок. Я бежал, а в голове вертелась только одна мысль: жизнь уже никогда не будет прежней, этот день, окно в новый мир, но оно отнюдь не на первом этаже и если я не удачно спрыгну, то могу остаться хромым на всю жизнь, а возможно и сверну себе шею.

Всего через несколько минут я забежал в дом, поднявшись в свою комнату, я еще раз проверил рюкзак, со своими скромными пожитками, который собрал прошлой ночью. Удостоверившись, что ничего не забыл, с замиранием сердца, я пошел в комнату отца. Я уже нисколько не колебался, но состояние мое сложно назвать хладнокровным. Еще бы, впервые я совершал преступление, кражу, и у кого. Но вдруг мне пришла мысль, от которой я не произвольно улыбнулся сам себе и даже внутреннее напряжение ушло на нет. Я быстро сбегал на двор и прихватил с собой кусок навоза. Затем поднялся, забрал деньги, а вместо купюр аккуратно завернул в ту самую бархатную тряпицу мой эквивалент его любви. Моя улыбка стала еще шире, когда я представил его лицо в момент обнаружения подмены. Впрочем, это заставит его мной гордится, ибо я совершил замечательную сделку – произвел обмен, по самому выгодному для меня курсу. При этой мысли я рассмеялся в голос, как душевно больной и рванул к железнодорожному вокзалу.

Всего час спустя после моего успешного побега я спокойно трясся в поезде, который увозил меня подальше от родного города. За свои восемнадцать лет, я нигде не был. Отец никогда не брал меня с собой в другие города, куда иногда ездил по своим делам, считая это дополнительными и не позволительными расходами. Он думал, что великолепно возмещает это своими рассказами, но после поразительно живописных картин, которые рисовал в моем воображении мистер Бишоп своими историями, его казались зарисовками черно-белой пастелью.

Со мной в купе сидели еще трое. Лысоватый интеллигентный мужчина, который читал газету и то и дело поправлял очки на переносице, но интеллигентность его оказалось напускной, это я понял после того, как он вытащил арахис и начал громко сплевывать кожуру в руку. Рядом с ним сидела молодая особа, по всему видно студентка. Самое примечательное в ней был ее римский профиль. При каждом ее повороте в сторону окна, он перекрывал мне солнечный свет, так что он еле брезжил, через ее огромные крылья носа. А слева от меня сидел огромная детина, не понятного мне возраста. Лицом он выглядел очень молодо, но седина в волосах, загрубевшие руки и тучность, выдавали его не юный возраст. Он сидел в позе священника, держа руки на коленях, прикрывая огромными ладонями книгу, аккуратно завернутую в газету, от чего он казался еще более нелепым.

Эти наблюдения настолько увлекли меня, что я позабыл о произошедшем какой-то час назад, о своем родном городе и не милых мне людях. Дрожь и волнения ушли прочь, а их место заняло всепоглощающее любопытство. Я с жадностью впитывал мелькающие картины из окна вагона. Передо мной проносились какие-то населенные пункты, строения, люди, деревья, столбы электропередач, а между ними и вся моя поганая жизнь, оставаясь позади нового времени.

Я вошел в аэропорт и сразу оказался в огромном зале. Я шел, но мои шаги становились все менее уверенными и дойдя до середины зала я встал, как завороженный, не имея ни сил, ни воли сойти с места. Столь резкий переход кружил голову. Я как будто перепрыгнул в сказку из мрачного подвала. Это был действительно другой мир, новый мир. Я впервые оказался в подобном огромном здании, впервые видел такое количество, причем совершенно разных людей и в одном месте. Картины из книг оживали с поразительной скоростью, я не успевал их осознавать. Если бы я сейчас увидел инопланетян, то, наверное, удивился бы меньше. Меня поражало все: блестящие полы огромных залов, отражавшие всех в своей холодной глади, большое, черное информационное табло, с шелестящими буквами и цифрами, мощные колонны, поддерживающие крышу. Я смотрел с восхищением на пилотов и с радостью на персонал, который одаривал меня дежурной улыбкой и тогда я принимал ее за самую искреннюю из виденных прежде. Затем я увидел самолеты. Кто-то называет их стальными птицами, мне же они больше напоминали вальяжно отдыхающих китов, в лучах солнца, отливающих бронзовым загаром, к которым, то и дело снуют рыбы прилипалы, обслуживающие их. Маленькие, большие, самолеты двигались, стояли, к ним подъезжали машинки, подходили люди, все было в движении снаружи и внутри аэропорта, и посреди всей этой жизненной сутолоки стоял я, крутя головой на своей тонкой шее, от чего выглядел еще более потерянным. Уже не осталось никаких четких планов, они оказались позади, только необходимые действия, чтобы завершить последовательность ходов. Рассаживались пассажиры, бегали стюардессы, хлопая дверцами ящиков над головами, щелкали ремни безопасности, на соседнем ряду истошно кричал ребенок. Я сидел в самолете и наблюдал в иллюминатор за последними приготовлениями к вылету. Всего несколько часов и закончилась та моя жизнь, словно монтаж киноленты, но, чтобы не произошло, я знал, что не захочу вернуться в вырезанный кадр. И все же, кто я, самоубийца, стоящий на краю бездны или же чемпион, готовящийся к победному прыжку?

Глава 3.

Темные, скучающие улочки, такими их сделала погода. Пасмурно. Небо разбросало чернильные облака. Ветер заставляет деревья шептаться. Листва от его прикосновения бросается под ноги. Я второй час бродил в окрестностях вокзала в поисках свободной комнаты в отеле. Предыдущий отель уже стал мне не по карману, деньги заканчивались, и я был вынужден найти, что-то дешевле. Я шел тем шагом, когда тебе все равно, опоздаешь ты или нет.

Я заметил не большой отель, его грязное, морщинистое тело с трудом втиснулось между двумя массивными зданиями более поздней постройки. На старой, потертой вывеске некогда красовалось название “Роуз отель”. С окон свисали полки для цветов, которые там давно не росли и плошки стояли заросшими могильными холмиками. Я толкнул дверь, и меня тут же ослепила темнота. Я вошел внутрь и оказался в маленьком холле, упиравшегося в винтовую лестницу, а слева от нее располагалось зарешеченное окошечко, из которого пробивался тусклый свет от включенного телевизора. За ним сидел молодой араб, он увлеченно смотрел какую-то спортивную передачу. Не глядя на меня, он ответил на мои расспросы о комнате и цене. На третьем этаже остался один свободный номер, с душем и телевизором, туалет общий на этаже, деньги вперед. Я не стал раздумывать, мне нужно где-то переночевать, день заканчивался, я устал и проголодался, в конце концов поиски можно и завтра продолжить. Я сказал, что согласен и протянул деньги, араб, не отрываясь от просмотра, даже не удостоив меня взглядом, забрал купюру и просунул ключ с большим деревянным брелоком. Его безразличие меня немного задело. Я поплелся по узкой металлической лестнице на свой этаж. Дверь открылась легко, хотя огромный брелок мешал и бил по пальцам.

Маленькая комната отдавала мрачным уютом. Посередине стояла кровать, с потертым покрывалом, которое больше напоминало палас. Рядом тумбочка из темного дерева, на ней светильник с выгоревшим абажуром. Единственное окно наглухо закрывала тяжелая от пыли штора. Возле окна стоял стул, с сутулившейся спинкой. Напротив кровати маленькая душевая кабинка и телевизор на стене. Я прошел через комнату, стараясь не ударится об угол кровати, раскрыл штору и серый свет плохой погоды еле просочился в комнату. Побрезговав ходить голыми ногами по полу, я сбросил на него покрывало, затем аккуратно расстелил его от кровати до душевой. Так будет лучше. Быстро скинув одежду, я вошел в кабинку. Открыл кран с горячей водой, что-то, где-то в глубине здания затряслось, закряхтело, словно жилы в старом теле, брызнув паром, пошла вода. Вода всегда бодрила меня, придавала сил, словно мать земля Антею. Настроение поднялось, я оделся и вышел из номера. Пора чего-нибудь поесть. Спустившись, я положил ключ в окошко, араб, снова не придавая этому значения и даже не поворачиваясь, просто забрал ключ, продолжая смотреть телевизор.

Выйдя из отеля, я побрел в сторону вокзала. Ветер усиливался, ноздри наполнялись свежестью, запахом дождя. Как хорошо, подумалось мне, но промокнуть вовсе не хотелось, и я ускорил шаг. Напротив центрального входа вокзала я обнаружил улочку, где расположилось много кафе. Я зашел в первое же, сел на террасу с видом на вокзал. Официант, молодой парень, приветливо улыбнулся и принес мне пошарпанное меню. Я ожидал свой стейк и смотрел на белое здание вокзала. И вдруг пошел ливень, он словно кулисы закрыл вокзал, действие закончилось, а я смотрел на искажённое водой здание. Стейк оказался хорошо прожаренным, но при этом сохранил сочность, впрочем, которую возможно, добавлял мой голод. Я заказал еще колу. Дождь терял свою силу и уже слабо моросил, вызывая к себе жалость. Я завел привычку гулять после обеда, вот и сейчас расправившись со своей трапезой, решил пройтись по вокзалу.

Большие помещения уже не вызывали во мне того острого восторга, который я впервые испытал, попав в аэропорт, но все же вокзал не мог оставить равнодушным. Огромный зал обрамляли колонны, на которых лежала стеклянная крыша, словно сдерживающая проникновение облаков. Везде стояли кадки с пальмами и другими низкорослыми деревьями. По блестящим полам скользили тележки носильщиков, за ними так же скользили подошвы пассажиров. Стоял запах сэндвичей, людей и креозота. Я прошел в зал ожидания, там расположилось много пассажиров. Кто-то дремал, кто-то читал, люди присутствовали только физически, но не ощущая себя там. Я остановился, посмотрел вокруг и заметил ряд таксофонов и вдруг, впервые у меня возникло жгучее желание позвонить домой. Быстрым шагом я пересек зал, снял трубку и замер. Зачем мне звонить? Что я хотел? Я не смогу с ними говорить, да и не хочу. Тогда что же? Просто послушать ненавистные голоса, тем самым посмеяться над ними? Нет. Я разозлился за эту глупость и бросил трубку на рычаг, раздался звон легкого метала, который облетел все помещение и привлек внимание нескольких человек. Я смущенно отошел от аппарата и в этот момент ко мне тихо подошел мужчина лет пятидесяти. Щуплого телосложения, маленького роста, с очень худым лицом и зачесанными назад жиденькими волосами. В руках он держал газету. Его глаза смущенно блестели и не отрываясь смотрели на меня. Он спросил закурить. Я оторопело, но холодно ответил, что не курю. Его это удивило, он стоял в какой-то нерешительности, с глуповатой улыбкой на лице, теребил газету и растерянно повторял два слова – Не курите? Не курите? Я пошел прочь, оставив его позади, стараясь не оборачиваться. Позже я, конечно, понял, чего он хотел на самом деле. Я вышел из казавшегося мне душным вокзала в освежающую, но мокрую прохладу улицы. Спустившись по каменным ступеням, я поплелся в отель.

Темнота, мне хотелось погрузиться в нее, а затем, чтобы она выползла из меня и окутала все снаружи. Я опустил голову, прячась от света фонарей, но свет нашел меня в отражениях луж и мокрого асфальта. Хотелось закрыть глаза, научиться передвигаться без них. Мне необходимо оказаться в моем темном номере. Я ускорил шаг, а через некоторое время увидел брызги луж и понял, что уже бегу.

Я лежал второй час в абсолютной темноте номера и смотрел в черную пустоту потолка, листая на нем картинки прошедшего месяца. Вот я вхожу в отель на одной из центральных улиц, куда меня привез таксист. Я видел его на рекламных панно в аэропорту. Моему изумлению не было предела. Такой богатой обстановки не приходилось видеть никогда. Как глупо я распорядился временем и деньгами. Я обедаю в хорошем ресторане, который мне посоветовал портье. Я сижу перед раскрытым меню с официантом за спиной и понятия не имею, что заказать из этих странных названий, в итоге останавливаюсь на единственно знакомом слове – стейк. Я хожу по набережной, кормлю уток, кроша им хлеб. Но вот проходит неделя и словно протрезвев, я понимаю, что такое проживание быстро съедает мой бюджет. Я ищу новый отель. Это оказалось не сложно, отель на разряд хуже, но все же очень привлекателен. Мой номер меньше, но очень светлый, с окном на центральную большую улицу. И я снова брожу по улочкам, обедаю в хороших кафе, хожу в музеи, посещаю кинотеатры. И снова протрезвление, но уже с осадком, с похмельем. Я понимаю, что деньги заканчиваются, что все это мне не по карману, да никогда и не было по карману. Эта реальность судорогой сжимает меня. Я собираю вещи и вот я здесь.

Картины исчезли. Привыкнув к свету, я уже видел мутную белизну потолка, цену моей свободы. Я так мечтал о ней, представлял. А теперь чувствую только ее холодные блики. Один, я один здесь, как я мечтал об этом и как сейчас мне же от этого тошно, больно, неужели я ошибся в себе, ошибся на столько. Как я мечтал об этой свободе, а сейчас получилось, что она же меня и сковала, я в ловушке собственной свободы, которая ничего кроме одиночества мне не дала. У моей свободы нет лица, а только горбатая спина. Осталось только жалеть себя, от чего становилось еще противнее. Я живу в пустоте, пустота внутри, пустота снаружи, мне не с кем общаться, не хватает просто диалога.

Я повернулся на левый бок и укрылся холодным, атласным покрывалом. Холод, который не мог служить средой для сентиментальных мыслей, тут же убил их и вернул меня к действительности. Я должен поменять что-то, необходимо подумать о дальнейшей жизни, а значит о деньгах и способе их заработка. Удивительно, почему я совершенно об этом не думал до этого момента? Я жил как повеса и недоразвитый гуляка. Свобода и наличие в ней средств нокаутировали меня, и в этом состоянии я прожил почти месяц, пока не оказался прижат к канатам реальности. Работа, какое простое до неловкости решение, низвергающее проблему до абсурда, а меня до униженного самосознания. Работа, я никогда не работал, но именно в этот момент я чувствовал в себе неимоверные силы и душевный подъем, который невозможно уже остановить ничем. Новизна, перемена, которые сулила эта деятельность, словно Гольфстрим грели во мне кровь и заставляли циркулировать с новой скоростью. Решено, с утра начинаю искать работу.

Я проснулся под бой часов на ратуше. Пробило толи восемь, толи девять часов, спросонья я не разобрал точно. Я встал и отдернул штору. Яркий солнечный свет ударил меня по глазам, от рези я зажмурился, в глазах мелькали огоньки, я отвернулся от окна. Так неожиданно оказалось увидеть этот свет, будто я не видел его вовсе. Я присел на кровать, протирая глаза.

На сколько мрак этой комнаты вчера мне показывал сложность моего положения, но при этом, рисуя яркие, оптимистичные картины моего нового бытия, на столько утренний свет высмеивал вечерние страхи и размывал те картины блеклым светом реализма. Да, судьба не казалась сейчас уж такой никчемной, но и пришло осознание, что я понятия не имею, как, с чего и главное, где начать поиск работы. Вдруг от этих мыслей, или еще по какой причине, но дико заболела голова. Надо выпить колу, а значит все-таки придется принять душ и выйти наружу.

За окошком в холле я увидел другого человека. Тоже араб, но уже взрослый, лет сорока- сорока пяти. Худощавый, с впалой грудью и согнутой спиной, словно по нему проехало колесо, с очень темными и выразительными глазами, взгляд, которых, как-то неприятно проникал в тебя, образуя внутри пустоту, хотя при этом тепло улыбались. Он забрал ключ и спросил, намереваюсь ли я продлевать, получив утвердительный ответ, попросил оплату. Ох, как же мне ненавистно сейчас это слово, как тяжело расставаться с каждой купюрой. В эти мгновения, я ненавидел себя и весь материальный мир, мою уязвимость, неспособность, слабость перед ним. Да это слабость, конечно слабость, нельзя ей поддаваться, нельзя подчиняться. Я расплатился и вышел.

Улица оставалась по-утреннему безлюдна и меня радовало отсутствие мельтешащих людей, которые бы раздражали и без того звенящую голову. Яркое солнце, которое обычно поднимает настроение, иммунитет и оптимизм, сейчас оказалось раздражающим фактором. Я шел быстрой походкой, не поднимая головы, стараясь ни на что не смотреть. Я отключил сознание, не хотел думать ни о чем, пока насыщенный вкус газированного напитка не попадет в меня, прикончив эту боль, странно, но обычно мне это помогало.

Я устроился в ближайшей кофейне, где получил разбавленный льдом стакан колы, чего я терпеть не мог, но все-таки заставил себя настроиться и начать думать о работе. Итак, что я умею, на какую работу способен, куда у меня есть шансы устроиться? На что вообще я могу рассчитывать? Я стал перебирать в голове доступные для меня профессии и вдруг понял, что не могу сосредоточиться, все мое внимание уже давно переключилось на улицу. Там на скамейке сидел старик, он кормил птиц. Лицо его выражало толи тревогу, толи озабоченность. Я посмотрел на птиц и сразу понял драму, разыгравшуюся на тротуаре. Старик кидал одинокому голубю кусочек хлеба, тот важно, переваливая свое круглое тельце с лапы на лапу, двигался к еде, но в последний момент к нему подлетал с громким чириканьем воробей, хватал хлеб и уносил его к ватаге таких же наглых приятелей, которые шумно сидели в стороне. Старик снова кидал хлеб и снова все повторялось. Старик жалел одинокого голубя, возможно, их одиночество было взаимным. Тогда он отломил кусок побольше и снова бросил голубю. Пернатый грабитель тут же подлетел и схватил хлеб, но кусок оказался тяжеловат для него, на что и рассчитывал старик, воробей пытался с ним улететь, но силенок хватало только чтобы подняться и тут же упасть, наглец не сдавался и короткими прыжками пытался утащить добычу. Голубь с видом гордого чиновника не двигался и наблюдал со стороны, старик уже откровенно злился, меня же разбирал смех.

Как же хорошо, подумалось мне, сидеть и наблюдать мир со стороны, не участвуя в нем. Как удобна эта роль стороннего наблюдателя. В такие моменты хочется, чтобы ничего не менялось, стакан был всегда наполнен, в кармане деньги, а в голове отсутствие заботы о них и вообще заботы о чем либо, а в глазах красота, но не красота, улавливаемая сухой механикой зрения и передающая лишь видимую им картинку, а красота, приходящая из сознания, навязываемая им. Жаль, что такие моменты лишь мгновения. Затем происходит щелчок и что-то в сознании меняет тему, интерес, настроение, так и сейчас, как будто стоявшая в стороне и ожидающая своей очереди, снова всплыла череда профессий. Я почувствовал, как складки губ вернулись в начальное положение, как напряженное лицо обмякло и теперь всего лишь выражало траур по недавно ушедшей улыбке. В голове проносилось: официант, посудомойщик, уборщик. Я снова посмотрел на улицу, старик ушел, черт, с раздражением выкрикнул я про себя, одинокий голубь, одинокий старик, после себя оставили только одиноко пустую улицу, такую же, как они, словно заразив ее одиночеством. Официант, посудомойщик, уборщик…

Поднимающееся солнце, не церемонясь заходило через окна и стеклянные двери в кофейню, заливая светом помещение и увеличивая его пространство в отражениях ложечек и зеркал. Официант, посудомойщик, уборщик… я произносил это, как мантру, уставившись в пол, и тут увидел большие ступни подошедшего официанта. Я поднял голову. На меня смотрел добродушный мужик, со светло седой шевелюрой, высокий, с квадратным туловищем борца, на котором совершенно нелепо смотрелся стандартный наряд официанта: передник, бабочка, жилетка, рукава белой рубашки закатаны, обнажая крупные, сильные предплечья. Он выглядел, как цирковой медведь в манишке. На вид ему казалось около пятидесяти, но в нем еще чувствовалась здоровая сила, мощь, контроль над телом и при этом легко угадывалась мягкость характера и даже добросердечие. Зайдя в кофейню, я сделал заказ автоматически, даже не взглянув на этого гиганта и теперь с удивлением осматривал его, как будто впервые.

– Хотите ли еще, что-нибудь?– спросил он.

– Да нет, ничего, если только, а скажите, пожалуйста,– начал, запинаясь я.

– Нет ли у вас какой-нибудь работы для меня, даже самой простой?– как-то даже умоляюще спросил я, глядя на него исподлобья. Я почувствовал, что краснею, ладони вспотели, я не произвольно заерзал на стуле. Неловкость просящего, до этого была мне неведома.

– Нет, малыш, здесь тебе работы не найти. В зале я и один не плохо еще справляюсь, я и официант, и бармен, на кухне нужно всего два человека, и они есть. Все это он произнес, как заученную фразу, видимо не в первый раз отказывая.

– Спасибо.

С этими словами, я положил деньги за колу на блюдечко и встал. Не то, чтобы я решил куда-то пойти или опаздывал, это своего рода машинальность, которая присуща неловким моментам и является простым способом их избежать. Все это время он стоял и наблюдал за мной.

– Подожди, а где ты до этого работал? – вдруг спросил он.

– Нигде-, с вызовом ответил я, остановившись.

– Хм, а что вообще умеешь?

Что мне ответить? Я умею есть, я умею ходить, могу бегать, писать, читать, говорить, летать вот не умею.

– Да в общем ничего, – просто ответил я, но с поднятой головой.

– А сколько тебе лет?

Да какого черта тебе нужно, раз нет работы. Какая разница сколько мне лет и вообще кто я. Я еле сдерживал себя, чтобы не сказать ему это в лицо.

– Восемнадцать, – процедил я сквозь зубы и повернулся к двери.

– Постой. Да ты не горячись парень, не злись за мой допрос. Лучше послушай, есть у меня у входа доска объявлений о найме на работу, посмотри, сегодня утром приходил человек с рынка и оставил там что-то.

Не дослушав до конца, я вскочил и рванул к объявлению. На рынок требовались грузчики. Ежедневная оплата. То, что надо, решил я. Мне вдруг стало неловко за мое поведение, и я вернулся почти бегом к официанту, взяв его огромную ладонь, принялся трясти, словно орудуя молотом. По выражению его лица, угадывалось, как меняется мое. Он смотрел на меня с легкой улыбкой. Я же видимо искрился от счастья.

– Ты бы лучше сорвал объявление, если не хочешь, чтобы тебя кто-нибудь опередил, – посоветовал он.

– Спасибо, я вам очень признателен, – затем я вышел на яркую не одинокую улицу.

Глава 4.

Вот уже неделя, как я работал на рынке. В тот день, как я прочитал объявление, я ходил в предвкушении нового оборота, витка моей жизни. Я бродил по улицам с неувядаемой улыбкой на лице, словно работал коммивояжером счастья. И одновременно боялся сглазить такую удачу. Почти всю ночь я не спал, ворочаясь с мыслями, и это несмотря на то, что вернулся за темно, специально изматывая себя ходьбой по городу.

Ранним утром я помчался к месту. Рынок, словно муравейник уже оживал. Люди хаотично двигались, и я вошел в эту кутерьму. По совету, какого-то работяги я без труда нашел бригадира Лежена. Он представлял из себя человека удивительно круглых пропорций. Абсолютно круглая голова, большие круглые глаза, круглый нос картофелина, на круглом туловище не большой круглый живот, даже ноги колесом. Он был не большого роста и в целом напоминал бочку. При всей своей округлой неудобности форм, движения его казались легкими и четкими. Передвигался он, пружинной походкой спортсмена. Я нашел его в окружении трех работяг, которым он давал распоряжения. Ко всему прочему Лежен обладал очень высоким голосом. Я даже поразился, как из такого барабана может исходить такой тоненький звук. Когда он закончил, я подошел.

– Доброе утро! Вы Лежен?

– Ну, – пропищал он, но так, что “ну” прозвучало как “ню”. Я сдерживал себя, чтобы не придать этому значения на своем лице.

– Я прочитал ваше объявление, вы ищите грузчиков.

Он оценивающе осмотрел меня. Как мне казалось, внешне я мало походил на грузчика. В мою защиту говорили только высокий рост и широкие плечи, худоба заставляла размышлять. Но впоследствии я понял, что в этой профессии вовсе не преобладают атлеты или просто большие парни, лучше всех работают именно худые и жилистые, потому как они более выносливы.

– Ну давай, попробуй, если завтра встанешь с постели, значит сможешь, – ухмыляясь пропищал Лежен.

Далее он подозвал еще троих, убивавших время и себя утренним курением. Он отправил нас на огород, так они называли склад, где разгружали фрукты и овощи. Наша четверка имела интернациональный состав. Двое арабов, как позже я выяснил марокканец и алжирец, третий поляк и я. Троица молча двинулись вперед, видимо уже зная куда идти, я за ними. Арабы-не высокие, молчаливые. Поляк же отличался красноречием, худобой и надоедливостью. Он шел с ними, жестикулируя и громко что-то рассказывая, потом вдруг обрывал себя, разворачивался ко мне и задавал какой-нибудь нелепый вопрос: сколько я вешу или люблю ли я груши, например. Затем он так же резко возвращался к немым собеседникам и продолжал свой рассказ с того же места, словно и не прерывался. Арабы шли молча, не замечая ни его, никого бы то ни было вокруг, как будто медитировали на ходу, настраиваясь на предстоящую работу. Мимо проносились тележки, коробки, люди, запахи. Мы подошли к большому грузовику, набитому ящиками под завязку.

– Прекрасно! – воскликнул поляк. Он вообще был склонен к определению ситуации односложными фразами. Мы принялись за дело.

Первый мой рабочий день прошел быстро, как все новое, интересное. В три часа дня я уже шел с рынка. В кармане лежали мои первые заработанные деньги, которые я постоянно проверял, не веря в их материальность. Снова новые впечатления. Их яркость затмевала мой разум. Ощущение удовлетворения собой, самоуважения, гордости, значимости и в конце концов даже ощущение власти. Казалось, что я могу все. И это притом, что этой скромной суммы хватило бы только на обед и ужин. Но сейчас житейские преграды лежали в тени моей внутренней славы и думать о них в такой момент считалось бы предательством моей цели, моей мечты – моей свободы. Каким же я теперь казался себе жалким идиотом и слабаком в тот вечер, в темном номере, когда предавался горьким мыслям о свободе, сопоставляя ее с одиночеством, как заблуждался я от недостатка терпения. Сейчас у меня появился круг общения, есть работа, жилье и деньги, я независим, я уже не одинок, но свободен, а значит – счастлив, должен быть счастлив. Я шел в кофейню, чтобы отблагодарить человека, оказавшего внимание и заботу совершенно чужому человеку. Мне не казался его поступок запыленной добродетелью, сошедшей со страниц романов прошлого, я принимал это, как должное в мире нормальных людей, но я считал себя обязанным ему, как всякий воспитанный человек. Я шел быстрым шагом, усталости на удивление совершенно не чувствовал. Стояли еще теплые сентябрьские дни. Солнце светило ярко, как и мое настроение.

Официант протирал столик, когда я открыл стеклянную дверь. Его лицо снова выражало только скромную улыбку, которой обычно обладают по-настоящему сильные и добрые люди. Я пожал ему руку и наговорил, каких-то примитивных благодарственных вещей. Он стоял молча и так же улыбался, затем попросил подождать его за столиком, чтобы обслужить посетителей. Я сел за тот же столик у окна. Еще раз потрогал карман, проверив деньги и прикинул голове: этой суммы мне хватит на пару обедов, за ночлег придется платить из оставшихся у меня денег. В этом случае их хватит на пару месяцев. Отель по-прежнему оставался для меня дорогим, уходила слишком большая сумма. Но в тот момент я бы не отнес это к тяжелым раздумьям, нет, меня это даже совсем не беспокоило, придет время разберусь, а его еще предостаточно. Нас мало трогают будущие и еще не осязаемые актуальностью проблемы.

Подошел официант, я заметил, что он слегка прихрамывает, он принес колу и пару сэндвичей. Мы просидели, наверное, пару часов, с короткими перерывами на его обслуживание клиентов. Он много расспрашивал о моей жизни и ни слова не говорил о себе. Он сидел и слушал, а я говорил, говорил, словно только этого и ждал все эти годы. Я рассказывал о себе в мельчайших подробностях, будто боялся что-то утаить, будто пришел на исповедь, а возможно так оно и было. Я не мог рассказать только об одном, о краже денег. До этого момента я не думал и даже не вспоминал о ней. Но, к сожалению, совесть не подчинилась памяти, а память времени. А значит так или иначе, мне придется рассказать о деньгах, появились же они у меня как-то. Внутри меня шла борьба. Я понимал, что не смогу ему соврать, спроси он меня, но и сказать правду сам тоже не могу. Я искренне хотел понравиться, но не своевременная правда лишит меня этого общения. Так я размышлял и старался не прерывать своего рассказа, боясь, что он сам задаст этот вопрос. Я пытался не выдавать своего замешательства, но проснувшаяся совесть росла и подавляла все оборонительные навыки. Мое победоносное настроение сникло. Волнение возрастало, как температура. Я опустил глаза, уставившись в стол. Его деревянная поверхность была испещрена многочисленными кривыми трещинками, словно плоский, отполированный мозг. Чем дольше я смотрел в них, тем больше, шире они становились, словно каньоны. И чем дольше я думал, тем глубже погружался в них. Я парил в этой пропасти, рассматривая темную поверхность, выискивая ответы. Почему меня вообще это тревожит? Почему эта совесть так глупа? Почему она так слепо и безапелляционно следует своей доктрине, своим законам разрушения? В это время открылась дверь и вошли новые клиенты, я поднял голову, прервав рассказ. Официант, извинившись, пошел обслуживать. Появился хороший шанс избежать не нужного мне сейчас вопроса. Когда он освободился, я стоял у двери, нарочито показывая усталый вид. Он удивился.

– Извините, я очень устал, есть еще одно дело, да и не хочу мешать работать, и так отвлек вас, я пойду, – промямлил я.

– Конечно, первый день и столько впечатлений, да и работенка не из легких, – он тронул меня за плечо и улыбнулся, возможно той самой улыбкой, которую и называют отеческой.

Вышел я мрачным. Настроения, как и не, бывало, а тяжелые мысли склоняли к хандре. Отойдя от кафе, я остановился. Идти в отель совсем не хотелось. Я решил прогуляться по набережной, затем поужинать и вернуться в номер. Порывшись в карманах, я нашел мелочь и по дороге в пекарне купил хлеб.

Когда я пришел на набережную, на ней не было ни души, но через несколько минут справа от меня присели две девушки, а затем с левой стороны группа студентов. Это выглядело странно, потому что на десятки метров от меня набережная пустовала. Словно люди жались друг к другу в этот вечер, и у каждого, наверное, имелась своя причина. Мою причину удовлетворил эгоизм. Я посчитал, будто они почувствовали мое одиночество, поняли, что я нуждался в поддержке, хотя никто из них не обращал на меня внимание. Так в этот вечер у меня появилась компания.

Уставшее, вечернее солнце блестело чешуйками на поверхности воды. Тепло. Я кормил уток, которые не известно от куда, но всегда появляются, заслышав плеск воды от падающего хлеба. Мои соседи тихо болтали между собой.

У всех этих молодых людей уже есть стабильность в настоящем времени или запланированная. Кто-то этого еще не осознает, а кто-то уже к ней стремится. Но всех их объединяет желание достичь ее. Бесспорно, каждый получит свою меру стабильности. Кто-то станет юристом, архитектором, врачом, инженером или учителем, а кто-то парикмахером или пекарем. У них появится дом, машины, у кого-то семья, хобби, собака. Утром они станут уходить на работу и возвращаться вечером к ужину, у них непременно появятся выходные, с посещением кинотеатров и приемом гостей и ежегодный запланированный отпуск. Все это и есть размеренная жизнь среднестатистического гражданина, с очень важной возможностью, возможностью планировать эту жизнь, которую, словно подтяжки будут поддерживать постоянная зарплата, выслуга лет, социальные льготы, страховки и наконец, пенсия. От таких мыслей, если они касаются тебя должно становиться тепло и спокойно, появляется надежда и чувство защищенности.

Я закрыл глаза и представил: вот я с семьей сижу за обеденным столом, у меня жена, двое детей и светлые шторы, в тон столешницы. За столом все этикетно сдержанны и только маленькая дочь, набив полный рот жует и игриво, бегающими глазками смотрит, как будто на весь мир сразу и все понимает.

А вот мы едем на автомобиле в отпуск. Мой затылок, руки на руле, дорога, шелестя исчезает под капотом, жена, повернувшись в салон пытается всех увлечь дорожными играми, а за горизонтом хорошее настроение в курортном месте.

А вот я на работе, в своем кабинете. Конторский стол, на нем идеальный беспорядок служащего. Я стою, уставившись в огромное окно. На мне белая рубашка, черный костюм и… Мне вдруг стало противно, тошно и неудобно. Черный костюм…, его прямые линии впиваются в тело, сжимая локти и колени, ограничивая в пространстве, сковывая мышление. Нет, это не кабинет, никакой ни кабинет, это же гроб, а вся эта жизнь в пошаговом режиме ничто иное, как затянувшаяся траурная процессия. Чему я завидую, о чем мечтаю? О жизни по графику с расписанием радости, с запланированными мыслями? Нет, я не хочу, чтобы моя жизнь представляла из себя кабинет ограничений, состоящий из четырех стен сознания, в которых нет даже слухового окна. Я не хочу этих оков из ожидания, надежды, заманчивых перспектив, все это я мог иметь, оставшись в том аду, из которого сбежал. Мне не нужны четкие линии моей жизни, я не хочу быть ее чертежником, я хочу быть ее художником. Я хочу свободно двигаться, и я хочу принадлежать только себе, я не хочу быть обязанным или должным кому-то, а значит, я со всем должен справляться сам, не прося больше помощи, тогда возможна истинная свобода, без обязательств исполнения долга. В том числе даже долга чести. Я готов помогать людям, ничего не требуя взамен, но не хочу, чтобы они помогали мне, потому как знаю, что люди не смогут быть столь же бескорыстны даже в мыслях, а я не желаю быть обремененным даже этим. Я согласен на не абсолютную свободу, на свободу с ограничениями, но теми, которые выбираю я, а не предлагают, навязывают, заставляют иметь другие, свобода в этом случае звучит пустым эхом.

Подплыли два лебедя, утки сразу же разошлись, уступая им дорогу, но не преклонив головы, как крестьяне перед вошедшими вельможами, они словно отдавали дань красоте и грации, а вовсе не силе и величию. Лебеди были вальяжны, на столько, на сколько могло быть таковым крупное тело в легких волнах, они подбирали плавающие куски хлеба, пуская их в длительное путешествие по своей шее в желудок, но тем самым низводя до простоты жизненной необходимости этот их главный символ красоты. И вдруг, совсем уж не по-царски, один из лебедей поднял свою красную лапу и почесал маленькую головку, словно пес за ухом. Я встал и пошел в отель.

Сложно с чем-то сравнить физическое удовольствие от первого прикосновения к постели, после тяжелого рабочего дня, когда легкая истома волной проходит по всему телу, покрывая его мурашками, словно чешуей и исчезает, как электрический разряд в удобном матрасе.

В номере, как всегда темно, но я предпочел собственную темноту, закрыв глаза. Какой насыщенный день: первая победа в материальном мире, внутренние терзания и претензии совести, понятие своего принципа жизни, сколько еще удивительных открытий и познаний меня ждет. Ну что же, как сказал Оги Марч “ Пока я узнаю, что-то новое, жизнь удалась!”. А далее я упорно сопротивлялся потоку гнетущих мыслей силясь заснуть, но тщетно, они вернулись. И я вновь долго размышлял о краже, оправданиями ища снисхождение к самому себе, но не находил. Угождая уставшему телу, я менял его положение на более удобное, чтобы оно усыпило бдительность разума, и я смог бы заснуть. Даже не знаю, сколько времени мне на это понадобилось, но постепенно мысли начали путаться и вскоре я провалился в сон.

Зазвенел будильник. Я резко выбросил руку из-под одеяла, чтобы заглушить его. Но заглушив будильник, я разбудил нечто другое. Боль. Боль, таившаяся днем и даже вечером, пришла утром. Я сразу же вспомнил слова Лежена и выругался про себя, вот чертов старик, знал же. Не было единого центра боли, она распространялась по всему телу. Болели не только большие мышцы, как спина, ноги или руки, но и пальцы, мне казалось даже на ногах. Мое тело, как будто вдруг потяжелело и закостенело, мне стоило огромного труда, чтобы просто приподняться. Ко всему я еще не привык вставать столь рано. Я ужасно хотел спать и никак не мог заставить себя встать. В такие моменты, постель кажется лучшей защитой от внутреннего страха или внешней угрозы, боли, холода, катастроф, голода и даже смерти. Тебе не просто уютно и комфортно, это реальное ощущение сказочности момента, и хочется продлить эти минуты, но, к сожалению, переходя в высшую лигу часов, они теряют свою магию. Тяжелые веки закрывались, и я уговорил себя – нужно лишь десять минут и все уйдет, и боль, и сон. Я закрыл глаза.

Наступило утро, белесый свет восходящего солнца осветил мою не большую комнату. Она стоит у кровати и робко, но настойчиво будит меня в школу. Вначале я совсем не реагирую и даже снова проваливаюсь в сон под ее монотонный голос, потом открываю один глаз, чтобы посмотреть, не ушла ли она, но она стоит и просит, просит, а я просто не могу заставить себя. И тут стремительно входит он. В руке ремень. На половину зажатая в ладони прямоугольная металлическая бляшка пускает солнечный зайчик, ремень старый, но из толстой, твердой, хрустящей кожи, с трещинками и маленькой бахромой по длинному краю, он давно не носит его. Взмах. Удар. Наступила тишина, которая останавливает время. Его спина ушла. Побледневшая, она стоит молча, затем тоже уходит, но я не смотрю на нее, а только на белый, чистый пододеяльник, который стянули в узел мои побелевшие пальцы. Удар оказался такой силы, что пододеяльник прилип к коже бедра, словно прикипев к ней.

Я проснулся. Сна, как и не, бывало, он растворился в этом воспоминании между ненавистью и обидой. Я поплелся в душ. Горячие струи воды гладили тело, расслабляя мышцы. Но это оказалось только временным облегчением, потому что худшее ожидало впереди, когда я начал спускаться по лестнице. Я шагал по ступеням, по этой ничтожной высоте, а мне казалось, что мои мышцы ног напряжены до предела эластичности, словно натянутая тетива и вот-вот лопнут, выскочив из-под тонкого слоя кожи. С трудом спустившись, я, не глядя положил ключи и деньги в окошко и вышел в прохладное и свежее утро, бодрившее лучше теплого душа.

Лежена я нашел снова в окружении рабочих, которым он раздавал работу. Увидев меня, он опять хитро улыбнулся.

– Ну как ты себя чувствуешь, синеглазый? – язвительно, но по-доброму спросил он.

– Отлично! – нарочито бодро выпалил я, но видимо не слишком уверенно. Он наклонил голову и покачивая ей из стороны в сторону, захихикал. Это действие, как-то затянулось и мне стало неловко. С вздохами и прихрюкиванием Лежен наконец-то успокоился.

– Ладно, дождись свою вчерашнюю бригаду и снова ступайте на огород, – сказал он и повернулся к другой прибывшей бригаде.

Арабы подошли буквально через минуту, поляка же нам пришлось подождать дольше. Он пришел какой-то растрепанный и мрачный. Впрочем, потом я понял, что это его обычное утреннее состояние. Он пожал мне руку, своей жилистой, сильной ладонью, словно стянув сухим канатом. Я сказал им о нашем сегодняшнем наряде, и мы пошли в сторону склада. Второй день мне казался уже длиннее и, конечно, монотоннее, но как бы ни было, работу мы закончили где-то к полудню. Нагрузка разогнала кровь, разогрела мышцы и боль утихла, но появилась рабочая усталость. Мы присели тут же на мешках картофеля, чтобы отдохнуть. Я достал с вечера приготовленный сэндвич, марокканец и алжирец какой-то хлеб, а поляк, выкрикнув – Наконец-то! -, просто закурил, мечтательно уставившись в небо. Его красное, обветренное лицо становилось еще ярче под лучами солнца, на которые он насаживал кольца дыма. Эти же лучи растопили, словно ледяную глыбу, мои вчерашние само уничижающие терзания. Я уже понимал, что меня беспокоит не сам факт кражи, не это мучает меня, сам с собой я бы справился, договорился, а тот простой факт, что это необходимо придать огласке, даже перед лицом одного человека, сознаться в таком поступке неимоверно сложно, потому как стыдно. Но я больше не хотел, чтобы эта постыдная ситуация довлела надо мной, владела моим настроением, поэтому я должен избавиться от нее. И единственный простой и быстрый способ покончить со всем – прямо рассказать правду. Мне казалось я полон решительности осуществить это, но решительность должна быть из прочного материала, чтобы довести дело до конца. Какой прочностью обладала моя, объективно оценить я не мог, но понимал, что тянуть не следует. И, как будто вторя моим мыслям, внезапно налетел сильный ветер, пощечиной разметав мои волосы по лицу. Тут же вскочил марокканец, за ним алжирец и как-то съежившись, они молча убежали, словно собаки, почуявшие угрозу. Я взглянул на небо. Ветер прозрачной кистью нанес на голубое полотно белые пятна и уже видимо собирался придать им темный оттенок. Быть дождю. Я побежал вслед за арабами к Лежену, поляк, же не изменив своего положения, достал новую сигарету.

Получив деньги, я отправился к официанту. Дождь застал меня в аллее, в нескольких кварталах от кофейни. Промокнуть вовсе не хотелось, поэтому я укрылся под навесом, где обычно играют в шахматы пенсионеры. Почти сразу за мной в укрытие вбежали двое мужчин. Оглушая, ливень барабанил по навесу. Вода сплошной стеной стекала с него, пробивая в земле не большие траншеи. Налетел ветер и холодные брызги понесло на меня, я машинально отвернулся и оказался лицом к моим соседям по убежищу.

Один, не высокого роста, с непропорционально короткими ногами, смуглой кожей грязноватого оттенка, черные волосы по-дурацки стрижены ежиком. Второй – одного со мной роста, широкоплеч, но гораздо мощнее меня. Оба выглядели за тридцать, одеты в светло-бежевые военные плащи легиона. Они стояли ко мне в пол оборота. Налетел новый порыв ветра. Высокий передернул большими плечами и, вынув плоскую бутылку тут же к ней приложился. Затем он с улыбкой предложил ее коротконогому. Тот отрицательно покачал головой и спросил, – Зачем ты пьешь? – и глаза его при этом как-то грустно округлились.

Высокий, отхлебнул еще и ответил: – А зачем ты ешь?

– Это необходимость, чтобы выжить. Зачем ты сравниваешь? Это глупо, – удивленно ответил коротконогий.

– А затем, что у каждого она своя эта необходимость и иногда складывается из нескольких и порой на первый взгляд совершенно не совместимых частей. Кому-то для жизни достаточно еды, воды и женщин, а кому-то еще нужен футбол или, например книги и музыка, тебе вот молиться, а мне ко всему еще и иногда пить. Это залог, часть моей нормальной и как бы это не звучало парадоксально, здоровой жизни. Я не пью каждый день, нет, но иногда: я хочу пить, я хочу хмеля, одинокого, поглощающего хмеля, состояния –мне хорошо и плевать на всех, состояния – пишу пью, гуляю пью, читаю пью. Состояния, как при страхе, при крайнем отчаянии, тебе уже все равно убьет или нет. Состояния, когда эта волна несет тебя вверх, ты понимаешь, что за пиком – спад, но тебе снова плевать, потому что ты сраный серфер своей воли, пусть даже питаемой алкоголем, и пусть в этот момент он имеет хтоническую силу и страх в тебя вселяет лишь одно – утро!

– Но ты же погубишь душу! – произнес коротконогий тоном наставника.

– Душу я губил, если бы каждый день уговаривал пустоту молитвами, прося бога о помощи и спасении, а что еще хуже и преступнее для меня, то я губил бы свое время. И вообще, что такое душа, как не разум или ты это разделяешь?

– Ну конечно! Душа и разум являются одними из многочисленных творений, которые возникли по воле бога! – уже восклицая, ответил коротконогий.

–То есть ты веришь, в некую мифическую субстанцию, этакое облачко, которая живет в тебе, даже не щекочет время от времени и отделяется после смерти? – ухмыляясь сказал высокий и продолжил. – Нет никакой души, есть тело, а в нем сердце-механизм и есть мозг, начиненный разумом, ну или, по-твоему, той самой душой. И все!

– Ясно, – на выдохе произнес коротконогий и вяло улыбнулся, поняв, что разговор продолжать бессмысленно. Затем он отдернул рукав своего плаща, посмотрел на часы и сказал, – Дождь по всему видно на долго, а я уже опаздываю, – и протянул высокому руку. Тот ответил рукопожатием, но даже не взглянул на коротконогого, на его лице блуждала, какая-то отстраненность, потеря интереса к собеседнику. Коротконогий исчез за прозрачным слоем воды, а высокий так и остался стоять, уставившись куда-то в глубину аллеи. Я почувствовал себя ужасно не уютно, но и уйти при этом было бы глупо. И тут высокий резко повернулся ко мне все с тем же не четким выражением лица и протянул бутылку. Это оказалось так неожиданно, что я испугался и отшагнул назад. Его лицо сразу же изменилось, словно все это время мышцы сдерживали улыбку.

– Вот, угощайтесь!– бодро и улыбаясь, произнес он, держа бутылку на вытянутой руке.

– Нет, спасибо,– еще ошеломленно ответил я.

– Ну как хотите, а я вот люблю не много в такую чудесную погоду, – сказал он и сделал не большой глоток.

– Извините, я невольно услышал ваш разговор, – неловко начал я.

– Бросьте миндальничать, этот навес способен укрыть от дождя, но слишком мал, чтобы утаить секреты.

– Можно вопрос?

– Пожалуйста,– и он снова отхлебнул из бутылки.

– Вы сказали, что не можете загубить душу, так как просто не верите в нее, но вы же можете загубить разум. Ведь он, по-вашему, и есть душа.

– Да, как же я погублю разум, если это он меня направляет на ту модель жизни, с ее пристрастиями и увлечениями, при которых я чувствую себя хорошо. Из этого то и следует, что ты сам себе хозяин, и никто и ничто не может повлиять на твое состояние разума, кроме тебя самого.

– А как же внешние факторы? Погода, голод, нищета, любовь, смерть и даже само алкогольное опьянение?

– Все просто! Если ты силен разумом, то ты можешь пропускать это через себя, не задерживая, даже смерть близкого человека. Вот подумайте, все люди теряют близких и все о них забывают и перестают сокрушаться, просто всем нужно разное для восстановления время. Конечно, есть такие, кто не может пережить этого и тоже умирает, но это только доказывает слабость их воли разума. Мне же достаточно пары дней, чтобы пропустить эту ситуацию через себя, подумать и успокоиться. Затем я восстанавливаю свою жизненную систему в прежнее, до смерти близкого, состояние и забываю об этом. Потому как носить в себе этот лишний вес, не вижу никакого смысла.

– Но, как вам удается забывать об этом? Вы же не можете контролировать память, которой в свою очередь может напомнить все что угодно: запах, цвет, место, действие, вкус и т.д. – Конечно, могу. Да, все это способствует работе памяти и безусловно иногда напоминает. Но в таком случае, я моментально блокирую воспоминание, переключаю внимание, не позволяя себе задумываться об этом ни на секунду, дабы не впасть в размышления и не дать им овладеть мною.

– Хорошо, умерший человек вас не тревожит. А как быть с живыми? – не отступал я.

– А что с живыми? – с легким не понимаем в голосе спросил высокий.

– Вы же не можете отрицать, что живые приносят гораздо больше страданий и разрушающих эмоций для души, ну то есть разума?

– Да-а, мертвые доставляют куда меньше неудобств, – с улыбкой, растянуто произнес он.

– Вот именно, продолжил я: -Как быть с теми, кто наносит вред вашему разуму? К примеру, оскорбил вас человек, как вы поступите в этом случае?

– Никак. Меня ничто не может обидеть, потому что мне плевать на мнение окружающих, оно меня совершенно не волнует и не задевает. Мой круг общения ограничен. Я общаюсь только с теми, кто мне интересен, как только человек выпадает из круга моих интересов, я перестаю с ним общаться и так же забываю о нем. Не вижу смысла тратить свое время на подобных людей.

– Но это же невозможно, невозможно так просто вычеркнуть уже ставших близкими вам людей!

– Но ведь они же вычеркнули меня, поменяв свои, а точнее уже наши общие интересы. Только в отличии от меня, они лицемерят, а я поступаю честно, экономя время и нервы последних.

– Следуя вашей логике, вы можете и вовсе потерять этот круг общения, ведь он не безграничен.

– Я абсолютно не боюсь этого, тем более, он и так уже практически исчерпан. У меня есть книги, а это я вам скажу замечательные собеседники, – последнюю фразу он произнес мечтательно.

– То есть вы предпочитаете жить в иллюзорном, вымышленном мире?

– Для меня он более комфортен, а значит и более реален.

– Ну, а любовь? Ведь это чувство проникает в сознание сильнее, чем даже смерть, – в который раз я заметил, как изменилось выражение его лица, вывалив наружу переживания из прошлого.

– Вы когда-нибудь любили? – с вызовом и даже озлобленно спросил он меня.

– Нет, – смущенно ответил я.

– А я однажды любил, девушку, – сказав, он замолчал, видно было, что он о чем-то болезненно вспоминал, затем добавил, – давно и мне это не понравилось. Любовь, это как ходьба по горящим углям: сначала ты сгораешь заживо, но вот угли уже потухли, а ты все топчешься по ним, топчешься, ноги по колено в золе, но уже не жжет, как прежде. Это сильное, порабощающее чувство и я не хочу его больше испытывать.

– И что же вы теперь не общаетесь с женщинами?

– Ну почему же, общаюсь, конечно, но не ради любви, а ради кое-чего более драгоценного.

– И что же это?– с искренним нетерпением спросил я.

– Влюбленность!– сказал он и его светло голубые глаза заблестели. – Это яркое, окрыляющее, легкое, одноразовое чувство, которое словно наркотик, дает возможность забыться на время и уйти от гнетущей повседневности.

– Но ведь влюбленность может перерасти в любовь.

– В том то и дело, нельзя дать этому произойти, иначе это бытовое чувство убьет ее. Поэтому я прекращаю общение, как только она исчезает.

– А как же чувства женщин, которых вы бросаете? – спросил я с вызовом, и мне показалось, что я перегнул палку.

Но вопрос его совершенно не задел, он ответил равнодушно, – Понятия не имею, но могу предположить, что переживают они куда меньше, чем, если бы мы расстались по какой-нибудь причине гораздо позже, войдя в это рабское состояние разума.

– А разве влюбленность вас не порабощает?

– Нет, это чувство слишком легковесно и мимолетно, чтобы проникнуть столь глубоко.

– Послушайте, ну, в конце концов, а ваши родители…

Он резко перебил меня, – Я, довольствуюсь тем, что они живы!

Я посмотрел на его вдруг ставшее серым лицо и робко спросил,– А когда умрут?

Словно ожидая этого вопроса, он ответил на лету: – Тем, что они у меня были!

Он вложил руки в карманы своего плаща, и вперив взгляд не двигающихся глаз куда-то мне под ноги монотонно произнес: – Ничто не может повлиять на разум, если ты будешь его контролировать. Чувства – это рабы разума и им необходима жесткая дисциплина, но иногда они бунтуют и тогда достаточно сухого щелчка кнутом логики, чтобы вернуть их на место. Он снова замолчал, теперь его взгляд стал беспокойным, словно искал выход из лабиринта, руки заерзали в карманах.

– Позвольте последний вопрос? – быстро отреагировал я, понимая, что пришло время прощаться.

– Пожалуйста, – ответил он.

– А как же быть с физиологией тела? Голод, холод, например?

– Голод и холод, вы можете контролировать некоторое время, пока не умрете, поэтому я на эту тему не экспериментирую и вам не советую, – произнеся это, он улыбнулся, по-военному развернулся на каблуках на сто восемьдесят градусов и ушел.

Официанта я застал стоявшим за стойкой бара в каком-то задумчивом состоянии. В кофейне никого из посетителей не было. Заметив меня, он обрадовался и суетливо предложил присесть за баром. Высокий стул оказался очень удобным, я откинулся на спинку, не много сполз, словно растаяв и почувствовал облегчение после рабочего дня. Он налил мне колу. Моя законсервированная решительность начинала испускать дух и, чтобы не дать слабину, я сразу же без предисловий выложил все.

Его улыбающееся лицо и в этот раз не изменилось. Он слушал и смотрел на меня, не отрывая взгляда. А, когда я закончил и вопросительно посмотрел на него, он сказал, – Не мне тебя судить. Все могут ошибаться и совершать странные проступки, а уж тем более, когда думают, что спасают свою жизнь.

– Да, да, именно так, я пытался спастись! – затараторил я.

Глава 5.

Прошло два года. Я возмужал, как только может возмужать одинокий, самостоятельный ребенок в двадцать лет: оброс щетиной, узловатыми мышцами, собственным мнением и большой, опасной уверенностью в себе.

Я по-прежнему работал грузчиком в бригаде Лежена. Два года для этой работы срок не малый. Многие просто не выдерживают или заработав грыжи уходят уже через полгода. Как-то я работал в одной бригаде с черным парнем, так у него было двенадцать межпозвоночных грыж. Когда его спрашивали, как он может работать, он всякий раз весело обнажая зубы, говорил, что они ему только помогают.” – Они начинают болеть утром, как раз в то время, когда надо вставать на работу, поэтому срабатывают лучше будильника”. Я же всегда прислушивался к советам старших и опытных грузчиков, поэтому травм у меня пока не было, наоборот, я окреп, стал шире в плечах, научился чувствовать свое тело, ощущая силу в руках и ногах.

Работа эта была для меня тяжела не столько физически, сколько своей многотонной монотонностью психологически. Все действия моего рабочего дня можно уложить в несколько минут, остальное уже их хронологическое повторение. Я видел тысячи лиц, тонны продуктов, нюхал вонь, вдыхал ароматы и унижал свой лексикон простейшим набором фраз, таких как: “Осторожно! В сторону! Берегись! ”

От тех злополучных украденных денег не осталось ничего. Кое-что мне пришлось потратить на необходимую одежду, а остальное ушло на оплату отеля и питание. Но это нисколько не расстраивало меня, наоборот, отсутствие этих денег, а вместе с этим и зависимости от прошлого – радовало и даже вдохновляло. Однако, не смотря на этот аспект, мое финансовое положение улучшилось и связано это, прежде всего со сменой жилья. Я съехал из отеля, разорявшего мой бюджет, сняв комнату в общежитии. А было это так: через пару месяцев моей работы на рынке, я узнал, что Лежен владеет не большим общежитием, которое находится неподалеку от рынка. Он сдавал комнаты только постоянным рабочим из своих бригад, вычитая стоимость аренды из зарплаты, что обеспечивало ему сто процентную ренту. Узнав об этом, я спросил о свободной комнате и Лежен не отказал мне, видимо я уже входил в круг доверия.

Комната была очень маленькой, всего девять квадратных метров. Стены выкрашены в тот серый цвет, который мало благоприятствует хорошему настроению и аппетиту, особенно с утра. В комнате стояла маленькая двухкомфорочная плита, односпальная кровать, над которой висела карта города, видимо оставшаяся от одного из постояльцев, рядом полированная тумбочка, которую я использовал, как обеденный столик. Под кроватью находилось несколько выдвижных ящиков, куда я мог сложить вещи. Душ и туалет общие, на этаже. Комната имела одно окно, которое выходило на маленький двор с небольшим сарайчиком совсем ветхого вида, покрытого черной полопавшейся черепицей и с облупившейся дверью, а рядом стояло множество разной формы и размеров цветочных плошек, с цветами и без. Я никогда не видел, чтобы за ними кто-то ухаживал, возможно, благодаря этому они и цвели.

В этом же общежитии жил поляк из моей бригады. Обычно по утрам мы вместе шли на работу, а по вечерам иногда засиживались допоздна в моей или его комнате. Как оказалось, у нас много общего: он любил, и я любил, он водку, я книги, он говорить, я слушать, он одинок, и я одинок.

Стояла весна. Солнце набирало силу, становилось ярче, теплее, прогревало воздух, землю и дома, тем самым выманивая горожан на улицы. Совсем еще недавно по-зимнему пустующие скамейки стали постепенно заполняться желающими закинуть голову вверх и полюбоваться на синее небо, жмурясь от яркого, теплого удовольствия. Все обретало молодость и свежесть, с одним настроением – весенним.

По понедельникам рынок не работал, и я целый день был предоставлен себе. Обычно я читал где-нибудь на набережной или на одной из многочисленных лавочек какого-нибудь парка, а иногда просто бродил по городу, разглядывая его кварталы. Или как в этот день, ходил по книжным развалам в поисках нового чтива. Я любил бывать в книжных магазинах, прогуливаться по рядам букинистов на набережной, даже тогда, когда не собирался ничего покупать. Я перелистывал книги, вдыхал их пряный аромат, скользил пальцем по страницам, словно впитывая им буквы, разглядывал цветные корешки, читал аннотации. Меня это успокаивало, отслаивая от окружающего.

Проведя с книгами пару часов, но так ничего и не купив, я решил отправиться в центральный парк. Но прогулка была не единственной, да, пожалуй и не главной причиной, по которой я решил туда пойти. Вот уже как два месяца, я ходил в парк почти каждый день и причиной тому – девушка.

В центре парка находится большой фонтан, вокруг которого стоят скамейки. На них удобно располагаются гуляющие, а также работники ближайших офисов, которые приходят, чтобы перекусить в обеденном перерыве, и пенсионеры, греющиеся на солнце в своих неизменно покорных и недвижимых позах, точно они стареют именно в этот момент. Любил там сидеть и я, закинув ноги на не высокий бортик. Обычно я читал книгу или делая вид, что читаю, рассматривал временных постояльцев фонтана.

В один из таких дней я заметил компанию трех девушек. Они сидели полукругом, весело и непринужденно болтая. Я видел в лицо только двоих и они мне совершенно не нравились: одна с круглым широким лицом, которое совсем не соответствовало худобе ее тела, а маленький рот и острый носик и вовсе добавляли схожесть с филином, к тому же она постоянно, что-то говорила, заливаясь громким и противным голосом, от чего ее лицо становилось еще шире, вторая же мне вовсе напоминала викинга, высокая и с телосложением мужчины, а вот третью я видел только со спины. Иногда налетавший ветер переплетал волнами ее жгуче-черные, прямые волосы и тогда она поднимала руки, выставляя свои тонкие изящные запястья и аккуратными пальчиками, играя с ветром, поправляли их. Она была хрупкого телосложения и не высокого роста. Но от нее веяло какой-то энергетикой, силой. Я заметил, что и викинг и даже филин замолкали, когда она начинала говорить. Они зависели от нее, принадлежали ее вниманию. Я смотрел на эту хрупкую, стройную фигуру и отныне, больше всего на свете хотел увидеть только ее лицо. Хотел и боялся, я боялся, что она не будет привлекательна, это было пошло и цинично, не красиво, но честно.

Спустя какое-то время они встали, намереваясь уйти. Я машинально подтянул ноги, выпрямил спину, вытянул шею, напрягся и замер, словно хищник в ожидании добычи. Изображение вокруг нее расплылось, взгляд сфокусировался только на лице. Мне казалось, что все остановилось, все замерло, кроме нее. Я ловил ее обычные движения, но ждал лишь одного, поворота ее тела. И она повернулась. Повернулась быстро и сразу посмотрела на меня, словно почувствовав мой взгляд. Я увидел ее глаза, большие черные глаза, словно мгла, которая моментально окутала меня. Это уже потом я заметил, что у нее не большой аккуратный нос, что ее щечки, вздергиваясь надуваются, когда она улыбается и, что ее большой, чувственный рот обрамлен красивыми полными губами. Девушки прошли мимо меня. Я сделал вид, что смотрю мимо них. В этот момент подумалось, что хорошо бы купить солнечные очки для подобных случаев.

С того дня, я часто ходил к фонтану, прогуливался по парку, чтобы еще раз увидеть ее и иногда действительно встречал. Она никогда не была одна. Часто в компании тех же девушек, а иногда с другими, пару раз сопровождали парни, наверное, одногруппники, но после первой нашей встречи, она больше не взглянула на меня, ни разу. Я чувствовал себя ненормальным. Зачем я хожу, зачем наблюдаю, она так далека от моего мира, так недоступна. Я не понимал своего наваждения и уже начал подозревать себя в помешательстве, из-за этой маниакальной слежки.

Но, как бы то ни было, я снова и снова отправлялся в парк. И этот раз не стал исключением. Несмотря на то, что книгу я не купил, настроение было прекрасным и мне просто хотелось увидеть ее. Я вовсе не рассчитывал на знакомство, более того, трезво отдавал себе отчет в том, что возможно этого никогда не произойдет, поэтому воспринимал ее, как красивый мираж, за которым я следовал в поисках утоления своей жажды одиночества. Я прошел через весь парк, по своему обычному маршруту и направился к фонтану. Гуляющих было довольно много, погода этому способствовала. И как следствие, свободных мест у фонтана не оказалось, тогда я встал не далеко от него, под сетчатой тенью голых веток еще не одевшегося после зимы дерева. Я не встретил ее по дороге, не оказалось ее и у фонтана. Прошло минут двадцать. Стоять мне больше не хотелось, и я развернулся, чтобы пойти обратно. Сердце екнуло, еще до того, как я понял по какой причине. Я увидел ее в метре от меня, идущую к фонтану. Проходя мимо, она повернула голову и посмотрела на меня взглядом с той манящей хитрецой, которая присуща только женщинам. Но мой разум перепутал все и вместо ответного взгляда или действия, в общем чего-то, что необходимо сделать в такой ситуации, выдал наиглупейшую защитную реакцию – я посмотрел на нее тем безучастным, прозрачным взглядом, которым окидывают всех обычных прохожих и пошел прочь, не оборачиваясь. Но чего мне это стоило, как хотелось обернуться. Это был такой интерес, который, как мне казалось тогда можно сравнить разве, что с возможностью узнать свое будущее. Я прошел аллею до конца, свернул налево и присел на первую же скамейку, словно мне было необходимо отдышаться. И только тогда я посмотрел в сторону фонтана, через парк, но множество деревьев скрыли его. Может мне надо вернуться? Это конечно глупо, но я был готов уже и на эту глупость. И с навязываемым самому себе азартом я стал фантазировать, как пройду рядом под видом гуляющего, украдкой посмотрю на нее еще раз, и наверняка она что-то поймет, снова заметит меня, наверняка что-то изменится.

– Ну, так что будешь сейчас делать? – прозвучал голос за спиной.

Я вздрогнул и обернулся. Рядом со мной остановились два легионера. Знаки отличия блестели на их форме. У одного были голубые глаза, у второго орлиный нос, оба сильно загорелые.

– Я так соскучился по своим друзьям, целый год не виделись, отправлюсь сейчас же к ним, покутим, – весело ответил носатый. – Ну, а ты? – спросил он в свою очередь.

– А я соскучился по хорошему сыру, – спокойно ответил голубоглазый.

– Тогда желаю хорошо провести время, – рассмеявшись, сказал носатый, попрощался и ушел.

Голубоглазый повернулся ко мне, посмотрел и произнес, – Прекрасная погода! Он достал фляжку и предложил мне: – Глоток?

Я отрицательно покачал головой, – Спасибо.

– Жаль, – улыбаясь, сказал он, отхлебнул и продолжил, – А я вот первый раз в отпуске за целый год, просидел в чертовых дюнах и надо признаться соскучился по хорошему коньяку, – произнес он, затем причмокнув понюхал горлышко фляжки и сделал еще один глоток.

– И за целый год вы соскучились только по сыру и коньяку? – удивленно спросил я.

– Ну почему же, есть много разных маленьких удовольствий в жизни, которых мне не хватало, – хитро улыбаясь, ответил он.

– Я имел ввиду людей, – сказал я.

– Ах, это, – протяжно ответил он. – Дались вам эти люди. У меня складывается впечатление, что вы слишком мечтательно, позитивно и перспективно относитесь к людям.

– В общей массе возможно и нет, но я скорее сейчас о друзьях. Неужели вам не хочется с ними встретиться? – спросил я.

– У меня их нет, – равнодушно ответил он.

– Так в этом все дело, просто не с кем! – произнес я тоном разоблачителя.

– Не совсем так. Я не встречаюсь с друзьями действительно потому что у меня их нет, а нет их, потому что они мне не нужны, больше не нужны, – сказав это, он на мгновение помрачнел, но потом будто стряхнув с себя какое-то воспоминание, снова улыбнулся, отхлебнул из фляжки и добавил, – У меня много знакомых женщин, приятелей из сослуживцев и этого достаточно.

– Достаточно для чего?– спросил я.

– Чтобы заполнить пустоту, которая иногда возникает в моем времени.

– Я думал, что каждый хочет иметь друзей,– уже с сомнением произнес я.

Его лицо мгновенно исказилось гримасой презрения, и с не меньшим презрением в голосе он сказал, – Друзья – что это! До определенного момента я мог ответить не задумываясь, длинной хвалебной стенограммой, а сейчас для меня это понятие эфемерно. Нет истинных друзей, есть приятели, дружба с которыми держится на парах алкоголя. Они теряют свой статус при появлении у вас проблем, просто у разных друзей свои сроки годности, которые измеряются степенью сложности вашей проблемы. Друг – это оборотень, он имеет те же способности, но его отличие в том, что оборотень – животное, которое не подвластно себе, а только безликому диску на небе, друг же управляем своим маленьким, сереньким кошелем мозга. Забудьте ту ерунду, которую вы читали в романах прошлых столетий. Это слово, само это понятие – уже атавизм.

Налетел легкий весенний ветерок, и легионер с гордым видом повернул голову будто посмотрев ему в след. Его короткие и без того белые волосы, стали почти пепельными выгорев на солнце. Светлые глаза при отражавшихся в них лучах солнца горели не здоровым блеском. Не оборачиваясь и не произнося ни слова, он ушел в сторону своего блуждающего взгляда.

Глава 6.

Я отправился в общежитие, решив обсудить с поляком, который хвалился большим опытом по части женщин, мою ситуацию с незнакомкой. Нашел я его, как и предполагал, в кафе напротив нашего общежития. Потому как оно являлось нашим дежурным кафе. Удобно расположившись в плетеном кресле, он пил водку и наблюдал за улицей. Его хмельные глаза уже наполнились тем философским смыслом, который так часто распространен у захмелевшего. Поляк пребывал в хорошем настроении, и ему явно не хватало собеседника, поэтому я пришел, кстати. Водку он с теплотой назвал “Пандорушка” и заказывал сразу по две рюмки, но мне не предлагал, заранее зная, что я откажусь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.