Сергей Герасименко
«Лето, пахнущее мелиссой»

Есть летние каникулы, которые быстро

забываются и пылятся в памяти телефона.

Быстрые, похожие на короткое видео в ленте. Они собирают лайки, но не согревают зимой.

А есть лето, которое остается в самом сердце. Оно пахнет дождем на пыльной дороге, скошенной травой и горьковатой свежестью мелиссы.

Оно измеряется не скоростью интернета, а тишиной, в которой впервые слышишь самого себя.

Эта история – о таком лете. О лете, которое не выложить в сторис, но которым хочется

поделиться, как самым большим секретом.

Эта книга – приглашение. Приглашение в мир, где нужно не только смотреть, но и видеть.

Не только слушать, но и слышать.

Готовы отправиться в путешествие, чтобы найти свой собственный север?

Глава 1: Вердикт

Мир не хотел подслушивать. Это была скорее вынужденная мера, способ получить хоть какую-то информацию в доме, где о важном давно перестали говорить вслух. Дверь в его комнату была приоткрыта, и он замер, прижавшись ухом к прохладному косяку, ловя обрывки фраз из коридора. Родители, кажется, снова забыли, что он дома. Или, что вероятнее, просто не считали нужным посвящать его в свои планы.

Их голоса – мамин, с нотками звенящей усталости, и отцовский, ровный и холодный, как гранит, – были похожи на натянутую струну. Тонкую, почти невидимую, но готовую в любой момент лопнуть.

– …это единственный выход, Гена, – говорила мама. – Он от рук отбился. Экзамены на носу, а у него в голове только его «ребята» и в интернете.

«Ребята» и компьютер, – мысленно передразнил Мир, чувствуя, как внутри поднимается знакомая горькая волна. Как будто это единственная проблема. Как будто они сами не прячутся от реальности – она в свой салон красоты, он в свои штабные игры. А я – в свой виртуальным мир. Мы все бежим. Только мой побег почему-то считается преступлением.

– Я знаю, – голос отца был лишен эмоций, словно он зачитывал приказ. – Я все решил. Поедет к матери. Там его быстро в чувство приведут.

Вот так. «Я все решил». Мир стиснул зубы. Снова решают за него. Словно он не человек, а неудобный чемодан, который нужно сдать в камеру хранения на лето. И главное – делают вид, что для его же блага. Лицемеры.

– Может, не стоит? Она одна… после всего…

В голосе матери промелькнуло что-то похожее на сомнение, на тень былой теплоты. Но отец отрезал эту ниточку одним движением.

– Ольга, я сказал, я все решил.

В наступившей тишине Мир услышал, как мама тихо вздохнула. Это был не вздох облегчения. Это был вздох капитуляции. Звук, с которым белый флаг поднимают над крепостью, которая слишком долго была в осаде.

Через минуту его позвали ужинать. Голос матери был наигранно бодрым, фальшивым, как новогодняя елка в марте.

Вокруг царила тишина, режущая слух и заставляющая сердце сжиматься в ожидании. Такая тишина была главным блюдом на их семейных ужинах. Невидимая, но от этого не менее реальная, она лежала на белой скатерти между идеальными приборами и коробкой из-под пиццы. Идеальные приборы и фастфуд. Идеальный символ их семьи: фасад в порядке, а внутри – пустота и полуфабрикаты, потому что на то, чтобы приготовить что-то настоящее друг для друга, давно не было ни сил, ни желания.

Мир уткнулся в синий экран смартфона. Это была его броня, его окоп в этой молчаливой войне. Он листал ленту, не видя картинок, просто чтобы не смотреть на них. На отца, который с военной точностью разрезал свой кусок, словно выполнял важную штабную задачу. На мать, красивую, с безупречным маникюром цвета пыльной розы, которая лишь ковыряла вилкой остывший сыр в своей тарелке. Он видел не мать, а женщину, которая играет роль. Уставшую актрису, которая слишком долго находится на сцене.

Они были вместе двадцать три года. Мир знал это, потому что недавно видел в мамином телефоне напоминание: «Годовщина». Он не знал, отметили ли они ее. Скорее всего, нет. Их любовь, как старый, но надежный автомобиль, давно ехала на инерции, изредка заправляясь на станциях под названием «быт» и «общий отпуск».

– Мирослав, – голос мамы прозвучал так, будто она смахнула пыль с давно не используемого слова.

Мир нехотя оторвал взгляд от экрана.

– Мы с отцом решили, – продолжила она, глядя куда-то в центр стола, избегая его взгляда. – Этим летом в лагерь ты не поедешь.

Слова упали на стол, как кубики льда в пустой стакан. Звонко и холодно.

– В смысле? – Мир даже телефон отложил. Костяшки пальцев, сжимавших вилку, побелели. – Я с ребятами уже договорился. Мы в один отряд хотели.

– В смысле, ты едешь в деревню. К бабушке.

Он посмотрел на отца. Геннадий, или просто Гена, как называла его мама в те редкие моменты, когда их голоса звучали тепло, даже не поднял головы. Он продолжал методично работать ножом и вилкой, словно вырезал на операционном столе что-то смертельно важное. Его молчание было громче любого слова. Оно означало: «Решение принято. Обсуждению не подлежит».

Мир почувствовал, как внутри закипает горячая, горькая волна. Он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Он перевел дыхание, пытаясь говорить спокойно.

– Зачем? Там же делать нечего! Интернета нет, все разъехались. Вы серьезно?

– Именно поэтому, – впервые за ужин подал голос отец. Он положил приборы идеально ровно по обе стороны от тарелки. – Тебе нужно готовиться. Десятый класс – это не шутки. А там тебя ничто не будет отвлекать.

– Отвлекать? Да я с ума там сойду от скуки! Все нормальные люди едут на море, а я – в ссылку? «Спасибо, обрадовали».

Обидная мысль пронзила его: зря он не ушел после девятого, как половина его друзей. Сейчас бы уже был студентом колледжа, свободным человеком. А не школьником, чью судьбу решают за ужином с пиццей.

Ужин был завершен в молчании. Отец, закончив, сгреб пустую коробку и унес на кухню. Через минуту оттуда донесся шум воды и гудение включающейся посудомойки. Мама тихо поднялась и ушла в свою комнату, оставив на столе недоеденный кусок.

Мир остался один в оглушительной тишине, которая теперь казалась еще тяжелее. Вердикт был вынесен. Апелляции не подлежало.

Он молча поднялся и пошел к себе. Его комната – его крепость. Единственное место в этом доме, где воздух не был пропитан молчаливыми упреками и невысказанными обидами. Он лег на кровать и открыл галерею в телефоне. Прошлогодние фотографии из лагеря: загорелые, счастливые лица, дурацкие рожицы, синее море на фоне. Он смотрел на парня на фото – на себя – и не узнавал его. Тот парень, на снимке, беззаботно смеялся. А этот, лежащий сейчас в своей комнате, чувствовал только одно.

Его лето было официально убито. Еще даже не начавшись.

Позже, когда в квартире погас свет, Мир услышал, как скрипнула дверь отцовской спальни. Он выглянул в щель своей двери. Отец стоял у окна в гостиной. Он не курил, просто смотрел в темноту на огни большого города. Его спина была прямой и напряженной, как всегда. Но было в его силуэте что-то еще. Что-то незнакомое. Словно он смотрел не на город, а сквозь него. Куда-то очень далеко, туда, где не было огней, а были только темные, суровые вершины. Миру показалось, что плечи отца на мгновение ссутулились, словно под невидимой тяжестью.

Но это длилось лишь секунду. Потом он снова выпрямился, превратившись в знакомую, непробиваемую скалу, и вернулся в спальню.

Мир закрыл дверь, чувствуя необъяснимую тревогу. Речь шла не только о его экзаменах. Его отправляли в ссылку не для чего-то, а от чего-то. От чего-то, что пугало даже его каменного отца.

Глава 2: 20 часов молчания

Суббота наступила с неминуемостью приговора. Утро было серым, словно город заранее надел траур по лету Мирослава. Дождь лениво мазал по стеклу грязные полосы, превращая мир за окном в размытую акварель, похожую на слезы на пыльном стекле.

Сумка была собрана еще с вечера. Ольга, его мама, действовала с эффективностью кризисного менеджера, решающего неприятную проблему: стопка футболок, джинсы, толстовка, спортивный костюм. И отдельной, самой тяжелой стопкой – учебники. Сборник задач по алгебре, пособие по русскому, толстенный талмуд по истории. Этот балласт лежал на дне сумки, придавая ей вес настоящего якоря. Якоря, который должен был на три месяца приковать его к тихой пристани в деревне под названием «Подготовка к экзаменам».

Поездка началась, как и все их последние совместные поездки. С молчания. Но это была не тишина. Это был пакт о ненападении, перемирие в холодной войне, где каждый соблюдал условия, уставившись в свою точку: отец – в дорогу, мама – в телефон, Мир – в окно. Воздух в салоне дорогого внедорожника, пахнущий кожей и безликим ароматизатором, был густым и тяжелым, словно сжатым под давлением невысказанных слов.

Отец за рулем был непроницаем. словно скала. Сосредоточенный, руки уверенно лежали на руле. Его профиль, вырисовывающийся на фоне бегущих мимо мокрых многоэтажек, казался Миру высеченным из гранита. Он вспомнил, как в детстве этот же профиль казался ему профилем героя из боевика. Сильный, надежный, способный решить любую проблему. Сейчас же, думал Мир, он похож на генерала, проигравшего свою главную битву, но продолжающего носить мундир по привычке. Генерала, который разучился отдавать приказы собственному сердцу.

Мама сидела рядом, на пассажирском сиденье. Она не смотрела в окно. Она смотрела в телефон, листая ленту с той скоростью, которая выдавала не интерес, а отчаянное желание сбежать. Сбежать от этой машины, от этого молчания, от этого дождя, от этого мужчины, для которого она стала прозрачной, будто её больше нет. Время от времени она поднимала взгляд на мужа, и в ее глазах на долю секунды мелькало что-то похожее на тоску. Словно она пыталась разглядеть в этом строгом военном того легкого на подъем парня. Парня , которого когда то она полюбила, который когда-то катал ее на мотоцикле и дарил необычные полевые цветы. Но парень давно исчез, оставив после себя лишь привычку сидеть рядом.

Мир сидел сзади, за отцом, вцепившись в свой собственный смартфон. В наушниках играл какой-то модный рэпер, выплевывая слова с пулеметной скоростью, но даже сквозь бит Мир чувствовал эту вязкую, густую тишину. Она была тяжелее, чем его сумка с учебниками. Чтобы хоть как-то отвлечься, он отвернулся к окну и стал молча наблюдать за сменой картинок за стеклом…

Сначала за стеклом проплывала привычная, серая Москва. Мокрый асфальт МКАДа, бесконечная змея из красных и белых огней, унылые коробки спальных районов, сменяющиеся гигантскими торговыми центрами, похожими на брошенные на берег круизные лайнеры. Потом город стал редеть, распадаться на промзоны, склады, логистические центры. И наконец, машина вырвалась на оперативный простор трассы М4. Дождь прекратился, и низкие, тяжелые облака начали рваться, открывая клочки пронзительно-голубого, умытого неба.

Час за часом пейзаж менялся, как в замедленной съемке. Пролетали мимо аккуратные, словно игрушечные, подмосковные дачи, потом пошли бескрайние поля Тульской и Липецкой областей – черные, влажные, готовые к новой жизни. По ним, как корабли в море, медленно двигались тракторы. Потом началась Воронежская область, с ее спокойными реками. Солнце уже стояло высоко, заливая золотом зеленые луга и рощи, где прятались старинные деревеньки с покосившимися церквями.

Мир смотрел на эту необъятную, живую красоту, и внутри него боролись два чувства. Часть его, воспитанная на быстрых клипах и ярких картинках, скучала. Другая, более древняя, которую он в себе почти не знал, невольно отзывалась на этот простор. Он видел, как ветер колышет море пшеницы, как парит в небе ястреб, как одинокое дерево на холме бросает длинную тень. За окном разворачивалась целая жизнь, величественная и неспешная. А в машине, в герметичной капсуле, царила мертвая тишина. Три человека, связанных самыми крепкими узами, были дальше друг от друга, чем это одинокое дерево и тот ястреб в небе.

Раньше эти поездки были другими.

Он помнил, как они ехали к бабушке, когда был жив дед. Как звал его мир : Деда Коля , или как называла его мама: Николай Денисович. Он был могучий, бородатый, с руками, похожими на корни старого дуба, и глазами, в которых плясали смешинки. Тогда в машине не было этой стерильной тишины. Тогда играла не модная музыка, а старые кассеты с песнями «Queen». Отец с мамой пели в два голоса «Bohemian Rhapsody», фальшивя и смеясь до слез. Мама доставала из корзинки бутерброды, пахнущие домом и укропом, а отец рассказывал смешные истории из своей лейтенантской юности, от которых Мир хохотал, задыхаясь. Это была не поездка. Это было приключение.

В конце каждой такой поездки их ждал дед. Он всегда встречал их у ворот. Подхватывал Мира на руки, подбрасывал так высоко, что казалось, можно дотронуться до облаков. От него пахло лесом, дымом костра и чем-то еще, неуловимым и настоящим. Свободой.

Потом дед пропал. «Пропал в горах», – так сказали взрослые. Для десятилетнего Мира это слово «пропал» было странным, не до конца понятным. Не умер, не погиб, а именно пропал. Словно ушел по какой-то своей, очень важной тропе и просто еще не вернулся. Но он так и не вернулся. И вместе с ним из их поездок исчез смех. Исчезла музыка. Исчезла жизнь.

Мир выдернул наушник из уха и снова вслушался в тишину. Теперь она была другой. Теперь это была не просто тишина. Это было оглушительное отсутствие чего-то важного. Важного, как кислород.

Он вспомнил другую поездку, несколько лет назад. Деда уже не было. В машине играло радио, какая-то безликая попса. Они уже не пели. Они останавливались не в лесу, а на заправке, покупали резиновые хот-доги в придорожном кафе. И отец тогда впервые сказал ему тем самым ровным, командирским тоном: «Мирослав, сядь прямо. Не сутулься». Мама тогда вздрогнула и бросила на отца быстрый, испуганный взгляд. Это была первая трещина. Сейчас же между ними была пропасть.

1690 километров – это очень много. Это почти двадцать часов пути. Двадцать часов, или тысяча двести минут, или семьдесят две тысячи секунд молчания. К вечеру они въехали в Ростовскую область. Пейзаж снова изменился. Он стал суше, степным. Бескрайние поля подсолнухов, повернувших свои тяжелые головы к заходящему солнцу. Воздух за окном стал пахнуть пылью и полынью. Иногда дорогу пересекали огромные фуры, тяжело груженные зерном, и их водители, обветренные, загорелые мужчины, провожали взглядом блестящий московский внедорожник.

Иногда молчание прерывали короткие фразы: «Бензин кончается», «Осторожно, камера», «Может, остановимся кофе выпить?». Но это были не разговоры. Это были звуки, которые лишь подчеркивали пустоту между ними. Короткие сигналы с двух разных планет, случайно оказавшихся на одной орбите.

Когда они наконец свернули с федеральной трассы на проселочную дорогу, пейзаж начал меняться кардинально. Плоские степи сменились холмами, покрытыми густым лесом. Машина въехала в Ставропольский край, и здесь, в предгорьях, воздух стал другим. И вот, наконец, в разрывах туч, на фоне темнеющего фиолетового неба, показались они. Далекие, синеватые силуэты гор, увенчанные седыми шапками вечных снегов. Это была Карачаево-Черкесия. Воздух, даже через фильтры машины, стал другим. Он пах влажной землей, хвоей и еще чем-то диким, терпким. Запахом, от которого защемило где-то в груди. Запахом, который был одновременно и обещанием, и приговором.

Глава 3: Мир без Wi-Fi

Деревня показалась внезапно, вынырнув из-за очередного поворота. Несколько десятков домов, разбросанных по склону холма, старая водонапорная башня, похожая на ржавого робота на тонких ногах, и тонкая струйка дыма из одной-единственной трубы.

Дом бабушки стоял на самом краю, почти у леса. Крепкий, срубленный еще дедом, с резными наличниками на окнах и большим двором, огороженным покосившимся забором. Когда машина зашуршала гравием у ворот, на крыльцо вышла она.

Надежда Михайловна, бабушка Мира, была невысокой и сухонькой. На ней было простое ситцевое платье, а седые волосы покрывал платок. Но спину держала прямо, а в ясных, чуть прищуренных глазах светился острый, насмешливый ум. Она не бросилась к ним с объятиями. Она просто стояла, опираясь на палку, и смотрела, как ее городские родственники неуклюже выбираются из своей блестящей консервной банки.

– Ну, явились, космонавты, – сказала она вместо приветствия. Голос у нее был скрипучий, но сильный. – Думала, вас уже волки по дороге съели.

– Здравствуй, мама, – Гена подошел и неловко поцеловал ее в щеку. – Как ты тут?

– Да как в танке. Гром гремит, Мурка молоко дает, куры несутся. Живем. А вы-то как? Все по работам своим бегаете, мильоны зашибаете?

Её слова были пропитаны лёгкой, но беззлобной иронией. Ольга тоже подошла и обняла свекровь.

– Надежда Михайловна, здравствуйте. Мы всё потихоньку: работа – дом, дом – работа… Устали с дороги – почти двадцать часов в одном положении.

– Устали они, – хмыкнула бабушка, и её взгляд остановился на Мире, который вытаскивал свою сумку-якорь из багажника. – О, а это что за чудо-юдо заморское? Сразу не признала. Мирка, ты, что ли? Вымахал-то как! Вон какой – здоровый лоб уже.

Мир что-то промычал в ответ. «Мирка». Так его называла только она.

– Вы надолго ль? Мне стелить, готовить чего к утру? Самовар с полки достать, пыль сдуть? – с иронией и лёгким уколом в голосе спросила бабушка, наблюдая, как сын поспешно достаёт сумки из багажника.

– Мам, мы б с радостью, но мне завтра в штаб – совещание. У Оли в студии дел невпроворот… Сама понимаешь… – неуверенно пробасил Гена. Он будто знал, что мать не обманешь, но всё равно старался не подавать виду. – Я вещи в дом занесу, дух переведём – и в путь.

– Ну зайдите хоть чайку попейте! В дороге силы нужны. А то я Грому прикажу – не выпустит вас никуда. Бегом, бегом, бегом в дом, пока комарьё не налетело! – Надежда Михайловна знала своего сына как облупленного. Военный, что с него взять… Но даже он не мог сбежать от её неизменного чаепития.

Прощание родителей было быстрым и скомканным. Они словно спешили сбросить с себя эту непривычную деревенскую атмосферу и вернуться в свой понятный мир пробок и супермаркетов.

– Мам, вы за ним присмотрите. Чтобы занимался, – наставляла Ольга.

– Мы звонить будем, – добавил Гена. – Если вдруг что – сразу сообщай.

– Да разберусь, не маленькая, – отмахнулась бабушка. – Не в первый раз дите вижу. Езжайте уже, орлы.

Машина развернулась, подняв облача пыли, и скрылась за поворотом. Мир остался стоять посреди двора. Из конуры вылез огромный лохматый пес Гром, похожий на медвежонка, зевнул, показав розовый язык, и лениво вильнул хвостом. Из-за сарая доносилось кудахтанье. Где-то мычала корова.

Тишина. Но это была уже другая тишина. Не та, что в машине. Эта была живой. Она состояла из сотен звуков: шелеста листьев, жужжания пчел, далекого стука топора.

Мир зашел в дом. Воздух внутри был густым, как травяной отвар. Пахло нагретой на солнце древесиной, пылью, которая десятилетиями оседала на чердаке, и чем-то горьковато-сладким – мелиссой и чабрецом, которые бабушка сушила, связав в пучки и развесив под потолком. Это был запах мира, который работал не на электричестве, а на смене времен года. Его комната была маленькой, под самой крышей. Железная кровать с горой подушек, старый письменный стол, шкаф. Все так же, как и шесть лет назад. Только он сам стал другим.

Первым делом он достал телефон. Wi-Fi, разумеется, был несбыточной мечтой. Но мобильная сеть? Он прошелся по комнате. У окна, на подоконнике, телефон на секунду ожил, показав одну-единственную, призрачную палочку сигнала. Мир замер, боясь дышать. Палочка мигнула и исчезла. Он вышел во двор, высоко подняв руку, как статуя свободы с погасшим факелом. Ничего. Он обошел дом, залез на поленницу, едва не свалившись. Пусто. Интернет молчал. Голосовая связь, казалось, тоже решила взять отпуск в этих горах. Это было не просто отсутствие связи. Это была насмешка. Намек на возможность, которого на самом деле не было.

Это было похоже на ампутацию. Словно у него отняли жизненно важный орган. Он сел на крыльцо и тупо уставился на свои кеды. Что он будет здесь делать? Три месяца. Девяносто два дня. Без друзей, без новостей, без музыки, без всего, что составляло его жизнь.

– Чего скис, городской? – голос бабушки раздался рядом. Она присела на ступеньку, достав из кармана фартука луковицу и маленький ножик. – Думаешь, помер без своей жужжалки?

– Тут связи нет, – мрачно констатировал Мир.

– Вот и слава богу, – кивнула бабушка, ловко очищая лук. – Голова отдохнет. А то засрали вы себе мозги этими картинками. Ничего живого не видите.

Она говорила это не для того, чтобы обидеть. Просто констатировала факт, как погоду.

– Ну, раз уж ты у меня теперь живешь, надо к делу приступать. Видишь ведра? – она кивнула в угол. – Возьмешь и натаскаешь воды из колодца. А потом – за дровами в сарай. А потом я тебе еще дело найду. Учиться-то на сытый желудок сподручнее будет.

Она хитро посмотрела на него, и в уголках ее глаз собрались морщинки-лучики. – Ты это… не думай, что я тебя тут работать заставлю до седьмого пота. Просто надо же тебе чем-то руки занять, пока голова на место встает. А она встанет, будь спокоен. Здесь воздух такой. Прочищает.

Мир посмотрел на ведра, потом на колодец в конце двора, потом на свои тонкие, «городские» руки. Он вздохнул. Кажется, его ссылка будет еще хуже, чем он предполагал.

Первые дни тянулись, как расплавленный на солнце сыр. Длинные, вязкие, одинаковые. Его жизнь теперь подчинялась простому и неумолимому ритму, который задавала бабушка. Подъем с первыми лучами. Завтрак из неправдоподобно желтых яиц и парного молока. А потом – «трудовой десант». Наколоть дров, прополоть грядки, натаскать воды. Руки, привыкшие к гладкой поверхности смартфона, покрылись мозолями и болели с непривычки.

Но самой страшной была не работа. Самой страшной была скука. Она была его тенью. Вечерами, когда бабушка садилась вязать, он выходил на крыльцо и смотрел на звезды. Таких звезд он никогда не видел в городе. Огромные, яркие, близкие – они висели в чернильной темноте, как рассыпанные алмазы. Это было красиво, но от этой красоты становилось только тоскливее. Он чувствовал себя космонавтом, выброшенным в открытый космос – вокруг бесконечная красота, но ты один, и кислород в баллонах вот-вот кончится.

Однажды, после недели такой жизни, он сидел на крыльце, механически бросая камешки в пыль. Он дошел до точки. До дна. Ему было все равно, будут у него хорошие оценки или плохие, поступит он куда-то или нет. Ему хотелось только одного – чтобы это все закончилось.

И в этот момент он увидел ее.

Она не шла, а словно плыла вдоль забора по другой стороне улицы. Легкой, пружинистой походкой. Мир не разглядел ее лица, только огненное облако волос, горевшее в лучах предзакатного солнца. Не рыжие, не русые, а какого-то невероятного оттенка меди и старого золота. Как осенние листья в закатный час.

Она несла в руках охапку полевых цветов. Она свернула на тропинку, ведущую к реке, и исчезла за поворотом так же внезапно, как и появилась.

Мир замер, провожая ее взглядом. Он вдруг понял, что все это время сидел, задержав дыхание. Он выдохнул. Сердце почему-то колотилось так, будто он только что взобрался на перевал.

Кто это? Она не была похожа на туристок, которых он мельком видел в центре деревни. В ней была какая-то естественная простота, принадлежность этому месту.

Он забыл про скуку. Его мысли впервые за неделю были заняты не жалостью к себе, а вопросом. Ярким и четким, как вспышка ее волос на фоне серой деревенской улицы.

Глава 4: Вес тишины

Искра любопытства, зажженная огненными волосами незнакомки, погасла так же быстро, как и вспыхнула, утонув в сером болоте деревенских будней. Следующее утро ничем не отличалось от предыдущего. Та же тишина, тот же чужой, пахнущий травами воздух.

Бабушка, казалось, задалась целью искоренить в нем не только городскую лень, но и саму мысль об отдыхе. Каждый день подкидывала новую, невыполнимую, как ему казалось, миссию.

– Дрова сами себя не поколют, городской, – говорила она, протягивая ему старый колун с растрескавшимся топорищем.

Мир, видевший этот процесс только в кино, взялся за дело с энтузиазмом обреченного. Он установил первое полено на плаху, размахнулся, как викинг, и с глухим стуком вонзил топор в дерево так, что тот застрял намертво. Мир пытался его расшатать – безрезультатно. Он уперся ногой в полено и потянул – ничего. Наконец, собрав все силы, он дернул так, что полено, описав дугу, вылетело из-под топора, а сам Мир, потеряв равновесие, сел в пыль.

– Силы-то в руках нет, одна дурь в голове, – беззлобно прокомментировала бабушка, наблюдавшая за сценой с крыльца. Она подошла, ловким, точным ударом второго, маленького топора расколола его полено надвое и выбила застрявший колун. – Смотри, как надо. Бить нужно не со всей дури, а в трещину. Всегда ищи трещину, Мирка. В дровах ли, в жизни ли. Легче пойдет.

В другой день его отправили на прополку огорода. Бесконечные грядки с морковью, свеклой и чем-то еще, неопознанным.

– Сорняки дергай, а полезное оставь, – был краткий инструктаж.

Для Мира все было одинаково зеленым. Через час монотонной работы, от которой ныла спина и гудела голова, он с гордостью продемонстрировал бабушке вычищенный участок и целую гору вырванной травы. Бабушка долго смотрела на результат его трудов, потом на кучу сорняков, потом снова на грядку.

– Молодец, – сказала она наконец и тяжело вздохнула. – Почти всю клубнику выдрал. Зато сорнякам теперь тут раздолье, все вычистил.

Даже учеба, которая должна была стать его спасением от физического труда, превратилась в пытку. В городе он жаловался на шум, на то, что его постоянно отвлекают. Здесь, в оглушительной тишине, он понял, что главный шум – у него в голове. Он садился за стол, открывал талмуд по истории, и буквы расплывались. Он не мог сосредоточиться. Тишина давила, наполнялась мириадами звуков, которых он раньше не замечал: жужжание мухи под потолком казалось ревом реактивного двигателя, скрип половицы – выстрелом, тиканье старых часов на стене отмеряло секунды его персонального ада.

Но хуже всего была цифровая ломка. Первые дни он еще по инерции доставал телефон, проверяя наличие сети. Потом перестал. Он чувствовал себя отрезанным от мира. Не просто от новостей или музыки. От себя. Вся его жизнь, его друзья, его статус, его шутки – все было там, в маленькой светящейся коробочке. Без нее он не знал, кто он. Просто нескладный подросток, который не умеет ни колоть дрова, ни отличать морковь от сорняка.

К концу недели он дошел до отчаяния. Под предлогом «прогуляться» он забрался на самый высокий холм за деревней, тот, где стояла одинокая сосна. Он поднял телефон к небу, водя им по воздуху, словно пытаясь зачерпнуть из него сигнал. Тщетно. Бог интернета покинул эти места.

Он рухнул под сосной, обхватив колени руками, и посмотрел вниз, на деревню. Сверху она казалась игрушечной, но ощущалась самой непреступной тюрьмой. И в этой оглушительной тишине, в этом вакууме, он вдруг понял простую, ужасающую вещь: он все это время ждал. Ждал, что его спасут. Что мама сжалится, что отец передумает. Он вел себя как пленник, который ждет, когда ему откроют дверь. Но никто не собирался ее открывать.

И тут он снова вспомнил ее. Девушку с волосами цвета заката. Ее легкую походку, охапку полевых цветов. Воспоминание было единственной яркой картинкой в его сером, обесточенном мире. Кто она? Где живет? Почему он ее раньше не видел?

Он впервые в жизни стоял перед настоящим выбором. На одной чаше весов был привычный мир: интернет, игры, друзья в городе – все то, что он считал жизнью. На другой – необъяснимый, жгучий интерес к совершенно незнакомому человеку, к тайне, которую скрывали эти горы. Он колебался, не зная, что перевесит.

Эта решимость придала ему сил на следующие пару дней. Он исправно колол дрова, таскал воду и даже почти безропотно выполол очередную грядку. Он играл роль прилежного внука, выжидая момент для своего «расследования», но внутри него все еще боролись два желания: узнать тайну или сбежать.

Вечером третьего дня он сидел на крыльце, когда в доме зазвонил старый дисковый телефон. Бабушка взяла трубку на кухне. Мир невольно прислушался.

– Да, Оленька, здравствуй, – голос бабушки был спокойным. – Да, все у нас в порядке. Жив-здоров твой орел… Нет, не бунтует… Да куда он денется отсюда… Не переживай, все под контролем. До конца лета никуда не сбежит, воспитаем…

Короткие гудки.

Мир замер. Слова бабушки, особенно это унизительное «куда он денется», ударили по нему, как пощечина. «Все под контролем». «Воспитаем». Они говорили о нем так, словно он был непослушным щенком, которого заперли в вольере.

В этот момент все его сомнения исчезли. Выбор был сделан. Злость, холодная и острая, вытеснила и любопытство, и обиду. Они думают, что он в ловушке? Они ошибаются. Он им докажет. Он сам решает, где ему быть.

И хоть эта девушка была единственной ниточкой, способной превратить приговор в приключение, он с гневом отверг ее. Сейчас было не до нее. Сейчас это стало делом принципа. Он выбрал не город, не горы. Он выбрал свободу.

Глава 5 :Побег из Архыза

Решение принято, оставалось действовать. Идея побега оформилась внезапно, как электрический разряд. Яркая, болезненная и, как ему показалось, абсолютно гениальная.

План был прост и дерзок. Добраться до трассы, поймать попутку до Минеральных Вод, а там – на поезд до Москвы. Он метнулся в дом, собрал в старый рюкзак свои немногочисленные сокровища: пауэрбанк, наушники, толстовку. Из заначки, которую он прятал в книге по истории, он извлек все наличные – две тысячи триста рублей.

Центральная улица Архыза, полная туристов, встретила его шумом и суетой. Он приметил семью, грузившую вещи в огромный блестящий внедорожник с московскими номерами. Собрав всю волю в кулак, Мир подошёл к ним.

– Здравствуйте. Извините… Вы в Москву едете?

Мужчина – крепкий, загорелый – окинул его оценивающим взглядом.

– Допустим. А тебе что?

– Возьмите меня с собой, пожалуйста. До Москвы или хотя бы до федеральной трассы. Я заплачу!

– Парень, ты что, от родителей сбежал? – спросила женщина с идеально уложенными волосами.

– Не-не-не, милый. Мы в такие игры не играем. Давай-ка дуй домой, пока твои тебя не хватились.

Они сели в машину. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Внедорожник плавно тронулся с места, оставив Мира стоять в облаке теплой дорожной пыли. Унижение было липким, как смола, но он не сдался. Напротив сувенирных рядов стояли несколько УАЗиков, обклеенных рекламой «Джиппинг». Он подошёл к одному из водителей.

Водитель хмыкнул и отвернулся.– Здравствуйте. А вы до города можете подбросить? До Ставрополя? Я заплачу. Мужчина смерил его взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. – Пять тысяч, – сказал он коротко. – У меня только две…

Дверь с шипением закрылась прямо перед его носом.Мимо как раз проезжал большой туристический автобус, направляясь к выезду из посёлка. Спасение! Мир бросился к нему, размахивая руками. Автобус остановился. – Что хотел? – устало спросил водитель. – Возьмите меня! Куда вы едете? Мне – до любого города! – Молодой человек, у нас экскурсионная группа. Всё по билетам. Мы не можем брать посторонних.

Теперь оставалось только одно. Он побрел на автобусную остановку. Старый, ржавый навес с выцветшим расписанием. Автобус до ближайшего города ходил два раза в день. Следующий – завтра утром.

Мир в отчаянии рухнул на холодную деревянную скамью. Поражение было полным, окончательным. Он был в ловушке. Он попробовал все. Он проиграл.

План побега с треском провалился. Его мир, мир города и комфорта, его отверг. Он сел на холодную скамью и посмотрел на горы. Они больше не были чужими. Они были судьями, которые вынесли ему вердикт. «Ты не наш», – сказали ему москвичи на блестящем внедорожнике. «Ты чужой», – хмыкнул водитель УАЗика. Горы молчали. Они не принимали и не отвергали. Они просто были. И в этой звенящей тишине поражения в голове снова возник образ той девушки. Девушки с волосами цвета заката. Части этого мира.

И тогда Мир впервые принял настоящее, свое решение. Не то, что подсказали родители. Не то, что навязали обстоятельства. Он встал, отряхивая пыль с джинсов.

«Хорошо, – сказал он горам, самому себе, всему этому миру. – Вы не пустили меня обратно. Значит, я попробую войти сюда. По-настоящему. Не как гость, не как пленник. Я найду ее. Я узнаю вашу тайну. Я не просто выживу здесь. Я пойму вас».

Это была уже не прихоть. Это был вызов.

Глава 6: Девушка с волосами цвета заката

Тем же вечером, за ужином, он начал свое расследование. Ждать до утра не было сил. Новая цель придавала его движениям уверенность, а глазам – осмысленный блеск, которого не было с самого приезда.

Он постарался, чтобы его голос звучал как можно более небрежно.

– Ба, а я сегодня в центре был… – начал он, стараясь не смотреть на бабушку, – там девушка какая-то шла. Местная, наверное. Раньше не видел.

Надежда Михайловна подняла на него глаза поверх очков. В них плясали знакомые смешливые искорки. – О как. И что за девушка? Красивая, небось?

– Да я не разглядел, – соврал Мир, чувствуя, как начинают гореть уши. – Просто… волосы у нее такие… необычные.

– А-а-а, волосы, – протянула бабушка, возвращаясь к своей картошке. – Так у нас тут, много девок красивых. И с волосами. Ты бы, конкретнее выражался, если что узнать хочешь.

– Ну она такая… высокая, стройная. Цветы несла, – пробормотал он, смутившись.

– Цветы, говоришь? – бабушка отложила вилку и задумчиво посмотрела в окно, в сторону темнеющего силуэта горы София. – Мало ли кто у нас цветы любит. Может, это Светка, внучка агронома. Она как раз вчера из города приехала. Хотя нет, та чернявая. А может, Катька с поляны? Та рыжая, как лиса. Нет, тоже не то…

Она перебирала имена, с видимым удовольствием наблюдая за реакцией внука. Мир сидел как на иголках.

– Да нет, она… она другая, – пробормотал он.

– Другая, значит, – кивнула Надежда Михайловна. – Особенная. Ну, раз особенная, то не знаю. Приглядывайся лучше, золотой внучок, раз уж глаз зацепился. Может, и увидишь еще.

Она снова принялась за ужин, давая понять, что тема закрыта. Но Мир видел, что она лукавит. Ее глаза смеялись. Она знала, о ком он говорит. Но почему-то не хотела говорить. Это было странно и только разжигало его любопытство еще сильнее. Но вместе с ним в нём зародилось нечто иное – осознание цели.

На следующее утро Мир проснулся с четким планом действий. Под предлогом «нужно размяться после занятий» он отправился на свое первое настоящее расследование.

Архыз, который еще вчера казался ему чужим и шумным, вдруг превратился в поле для поисков. Он бродил по улицам, но теперь смотрел не на туристов в ярких мембранных куртках, а на лица местных. Он пытался выцепить взглядом огненную копну волос, но видел лишь обычные платки, кепки и выгоревшие на солнце русые косы.

Он снова зашел в единственный на всю деревню магазин, где продавщица тетя Зоя, женщина необъятных размеров и такой же необъятной души, знала всех и вся.

– Теть Зой, здравствуйте, – начал Мир, купив буханку хлеба для прикрытия. – А я тут… девушку видел. Высокая такая, стройная. Волосы… ну, такие, рыжие. Очень.

Тетя Зоя окинула его оценивающим взглядом, словно взвешивала на своих невидимых весах. – Рыжих у нас много, милок. Катька с поляны – рыжая. Дочка почтальонши – рыжая. Ты бы приметы поточнее давал, а то ищи-свищи твою красавицу.

Мир смутился и ретировался, не получив ничего, кроме свежего хлеба.

План "А" провалился. Пришло время плана "Б". Он решил пойти по ее вчерашнему маршруту – по тропе вдоль реки. Река Псыш здесь была широкой и шумной, с ледяной водой, сбегавшей прямо с ледников. Камни на берегу были гладкими и белыми. Он прошелся вдоль берега, но нашел только старое кострище и пару рыбаков, которые сонно смотрели на свои поплавки. Никаких следов, никаких зацепок.

Отчаявшись, он решил расширить зону поисков и пошел в сторону Софийской долины, откуда она могла возвращаться с цветами. Тропа вела через лес, а потом вынырнула на огромную поляну, залитую солнцем. И там он ее чуть не упустил.

Она была далеко, почти у самой кромки леса. Она не собирала цветы. Она скакала на лошади. Без седла, легко и грациозно, словно была единым целым с могучим животным. Рядом с ней скакал пожилой мужчина в форме лесника. Они смеялись, о чем-то переговариваясь.

Сердце Мира подпрыгнуло. Он, забыв обо всем, решил подойти. Но как только он сделал несколько шагов, его заметил мужчина. Он что-то сказал девушке, кивнув в его сторону. Она обернулась, на мгновение посмотрела на него все тем же спокойным, непроницаемым взглядом, а потом, что-то крикнув на прощание леснику, пустила лошадь легкой рысью вдоль леса. Мужчина тоже свернул в другую сторону.

Мир остался стоять посреди поляны, провожая взглядом ее удаляющуюся фигуру. Она снова исчезла. Ускользнула, как солнечный зайчик.

Он потерпел очередное фиаско. Он чувствовал себя неуклюжим городским шпионом, который пытается проникнуть в тайный мир, живущий по своим, непонятным ему законам.

Но теперь у него была зацепка. Лесник. Лошади. Она явно была связана с лесничеством.

Он медленно побрел обратно, чувствуя странную смесь разочарования и азарта. Эта игра в прятки начинала ему нравиться.

Вечером, полный решимости, он снова пошел в атаку на бабушку. – Ба, а с лесничества тут кто-нибудь есть?

Бабушка, не отрываясь от вязания, хмыкнула. – Есть. Лесник есть, Мурат. Сын его, Тимур, тоже там работает. Жена его, Фатима, в медпункте. А что?

– Да нет, просто… Я сегодня видел, как девушка на лошади скакала. С лесником.

Бабушка подняла на него глаза. На этот раз в них не было смешливых искорок. Взгляд был серьезным, даже немного строгим. – Алису, значит, видел. Дочь Мурата.

Алиса. Имя было таким же ярким и необычным, как ее волосы. – А почему ты вчера не сказала? – вырвалось у Мира.

– А потому, – произнесла бабушка, отложив вязание, – бывают люди, с которыми нельзя познакомиться через чужие слова. Только сам. Своим умом и сердцем. Алиса – не простая. Может потом сам поймешь. Она деда твоего знала и любила его.

От этих слов у Мира что-то екнуло внутри. Дед. При чем тут дед? – Знала его? – переспросил он. – Но ей же… она моя ровесница, наверное? Дед пропал, когда мне десять было.

– Ровесница, да, – тихо сказала бабушка. – Только память, внучок, не годами измеряется, а силой впечатлений. Она его помнит. Может, даже лучше, чем ты.

Тема снова была закрыта. Но на этот раз Мир получил больше, чем ожидал. Он узнал ее имя. Узнал, кто ее отец. И самое главное – он узнал, что ее что-то связывает с его дедом.

Тайна девушки с волосами цвета заката переплеталась с тайной его собственной семьи. И Мир понял, что распутать этот клубок для него теперь стало делом чести.

Ночью он долго не мог уснуть. Образ Алисы не выходил из головы. Кто она? Откуда? Почему бабушка темнит? Почему она помнит его деда? Впервые за две недели ему отчаянно захотелось, чтобы у него был интернет. Он бы нашел ее в соцсетях, посмотрел фотографии, узнал, чем она живет. Но интернет молчал.

Ему оставалось только одно. Искать самому.

И на этот раз он знал, где искать.

Глава 7: Карта, которой нет

На следующий день Мир пропустил обычные часы «трудового десанта». Он демонстративно сел за учебники сразу после завтрака, создавая образ прилежного ученика. Бабушка посмотрела на него с хитрым прищуром, но ничего не сказала. Ровно в полдень он закрыл книгу.

– Пойду пройдусь, – бросил он как можно небрежнее. – Голова от формул квадратная.

– Иди, иди, профессор, проветрись, – кивнула бабушка. – Только под ноги смотри, а не в облака.

В этот раз он был подготовлен. Ночью, роясь в ящиках старого письменного стола в поисках ручки, он наткнулся на сокровище – сложенную вчетверо пожелтевшую карту-схему окрестностей. Она была нарисована от руки, тушью, с каллиграфической точностью. Явно работа деда. Лесничество на ней было четко обозначено. Путь казался элементарным: дойти до старого моста через реку, а оттуда одна-единственная тропа вела прямо к цели. Он сунул карту в карман, чувствуя себя опытным следопытом.

Он бодро зашагал по главной улице, свернул у моста и углубился в лес. Тропа действительно была. Широкая, утоптанная. Он чувствовал себя победителем. Но через сто метров она разделилась на две одинаковые. Мир достал свою карту. На ней была лишь одна жирная линия. Никаких развилок. Он на мгновение замер. Логика подсказывала, что нужно идти по той, что выглядела более нахоженной.

Еще через пять минут тропа снова раздвоилась. А потом еще раз. Лес становился гуще, тише. Солнце скрылось за набежавшими облаками. Мир снова и снова сверялся с картой, но она была бесполезна. Это была не карта, а идеальная схема, не имеющая ничего общего с живым, постоянно меняющимся лесом. Он шел дальше, уже наугад, уверяя себя, что вот-вот выйдет на нужную дорогу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.