Ева Вальд
До вскрытия

«До вскрытия» – остросюжетный психологический триллер, в котором сталкиваются роскошный фасад и гниль под ним.

Пролог

Порто Верде. Южное побережье страны, чьё имя никогда не вызывало тревоги на карте мира. Море здесь не бурлит – оно убаюкивает. Пальмы лениво покачиваются от влажного, медленного бриза, и только чайки, как вечные сторожа, шумно патрулируют небеса. Именно здесь, в этом городке на границе между бесконечным солнцем и лёгкой солёной мглой, всё начиналось. Не с выстрела, не с крика, не с паники. С тишины. С запаха соли и гуавы. С песка, застрявшего в сандалиях.

Порто Верде – город, словно вырезанный из рекламной брошюры о правильной жизни. Архитектура – смесь испанского колониального стиля и местной скромной роскоши. Белые дома с плоскими крышами, крытые терракотовой плиткой, широкие балконы с коваными перилами, тенистые дворики, где цветут гибискусы и жасмин. Каждое утро, в шесть ноль-ноль, город наполняется ароматами свежего хлеба, кофе с корицей и мокрой травы после ночного полива.

Вдоль главной улицы – Авенида Эсмеральда – тянутся небольшие кафе, книжные магазины, лавки с антиквариатом и мастерские художников. Здесь не торопятся. Здесь умеют ждать: закатов, любви, урожая. В Порто Верде даже скандалы случаются вежливо. Люди здесь богаты, но не кичливы. Всё, что нужно показать – уже давно показано, всё, что важно – прикрыто марлевой вуалью приличий.

Пляжи – главная гордость города. Они как будто не принадлежат людям, а существуют сами по себе, как древние создания. Песок белый, почти сахарный. Вода – изумрудная, и к закату приобретает цвет старого виски. Пляжи тянутся от городской черты до дальних скал, где когда-то стоял старый маяк, ныне заброшенный. Говорят, в нём живут духи моряков, но это всего лишь красивая байка для туристов. Туристы, к слову, здесь долгожданные гости. Их много, особенно летом. Они приносят в город запах солнцезащитного крема и смех на арендованных скутерах.

В пригороде Порто Верде находятся виллы политиков и предпринимателей. Их высокие заборы отбрасывают тени на улицы, где играют дети обслуживающего персонала. У каждой виллы – свой садовник, свой шофёр, свой повар. Но и у каждой – свои секреты. В этих кварталах реже работают сирены скорой, и чаще – машины с тонированными окнами.

Жизнь в Порто Верде делится на сезоны. Есть сезон лета, когда город поёт и сверкает. Есть сезон дождей, когда всё замирает, и улицы становятся зеркалами, отражающими фонари. Есть тихие месяцы между – и именно в эти промежутки происходят самые важные события. Потому что в тишине легче услышать правду. Или ложь.

Школы в Порто Верде – элитные. Частные лицеи, где учатся дети влиятельных семей: адвокатов, банкиров, министров, владельцев курортов. Дети здесь – особая порода. Они растут в условиях строгости и гедонизма одновременно. Научены быть лучшими, но не перегибать. Научены доминировать, но с улыбкой. Город с раннего возраста учит их носить маски. Лучшие из них попадают в закрытые лагеря, как, например, знаменитая "Голубая линия" – за чертой города, у берега залива. Сюда попасть – честь. Не попасть – стигма.

Сам лагерь – будто из журнала о воспитании будущих лидеров. Прозрачные корпуса, стекло, дерево, бетон. Дети носят трекер-браслеты, которые отслеживают состояние их здоровья, сна и активности. Вожатые обучены психологии, медицине и конфликтологии. Каждое утро начинается с йоги и мотивационных лекций. Но ночью, как говорят, слышны шаги. Иногда – не в ту сторону.

Сами горожане – контрастны. На фоне отполированной витрины города живут те, кого не видно: повара, домработницы, водители, охранники, почтальоны. Они незаметны. Не шумят. Но они – основа, их руками держится идеальный фасад. Они улыбаются, но помнят. Иногда слишком много.

Комиссар полиции живёт на холме, в районе Мирадор. Отсюда открывается вид на залив, лагуну и маяк. В его доме всегда играет классическая музыка. Он пьёт только чёрный кофе. У него есть дочь, Сара, которую он почти не видит. И только он знает, что Порто Верде – не совсем тот город, каким кажется. Потому что за белыми фасадами и тихими ужинами в садах – есть прошлое. Есть то, что замуровано в подвалах архивов. В отчётах, забытых и не подшитых. В именах, которых больше нет.

Туристам нравится местный рынок: рыба, специи, ткани, кожаные изделия ручной работы. Но они не знают, что за старым антикварным магазином, в переулке Каса Негра, когда-то был приют. Его закрыли после скандала, о котором никто не говорит. Документы сгорели. Или были сожжены.

Именно здесь, в этом знойном, красивом, слепящем городе, снова появится смерть. Но сначала – будет ветер. Потом взгляд. Потом пуговица. И только тогда – история начнёт своё движение.

До вскрытия – будет всего 24 часа.

Глава 1. Тело на берегу.

Порто-Верде просыпается медленно, как ленивый зверь, потягивающийся под теплым солнцем. Этот город не знает зимы: даже в январе утро пахнет солью, жареным хлебом и цветущими кустами бугенвиллии. Белые дома лепятся на склонах холмов, узкие улочки стекают к морю, где рыбацкие лодки качаются на воде, похожей на расплавленное стекло. Туристы здесь покупают открытки с видами, которые кажутся слишком красивыми, чтобы быть настоящими – и всё же они настоящие.

В такую погоду жизнь будто бы обещает быть долгой и счастливой. Особенно – если не смотреть под ноги.

Катя Орлова шла по прибрежной полосе, когда солнце только начинало подниматься над горизонт. На ней были лёгкие брюки цвета охры, простая белая майка, и волосы – длинные, тёмно-каштановые, вьющиеся – были собраны в небрежный пучок. Она сняла солнцезащитные очки, когда заметила в песке что-то тёмное.

Катя родилась в России, в маленьком северном городе, где зима длилась восемь месяцев, а люди разговаривали короткими фразами – будто каждое слово тратит тепло. Её детство пахло сырым деревом, аптечными мазями и тревогой, которую она ещё не умела называть. Она рано научилась не задавать вопросов и не слушать то, что происходит за тонкой стеной – когда мать плакала ночами, а отец исчезал на дни и возвращался с запахом бензина и чужих сигарет.

Они уехали, когда ей было четырнадцать. Не планировали – сбежали. Мать однажды, не выдержав, села на край кровати, взяла её за руку и сказала:

– Где море – там легче дышать.

И Катя поверила. Так они оказались в Порто-Верде – в южном, шумном, жарком городе, который пах солью, кофе и жареной рыбой. Город, который никогда не спал

Сначала было трудно. Катя не знала языка, не понимала, чего от неё ждут. Мать устраивалась на уборку, брала ночные смены, ела стоя. Катя мыла полы в отеле, помогала на кухне, подрабатывала на ресепшене, а потом – официанткой в кафе у причала. За два года выучила язык до акцента, за три – перестала вздрагивать при звуке мужского голоса за спиной.

Полицейская академия была её бунтом. Она не мечтала о погоне или пистолете. Она просто устала быть слабой. Устала чувствовать, что мир – это место, где тебя можно легко убрать в сторону, как грязную тарелку со стола. Она пошла туда, куда не шли такие, как она: девушка, эмигрантка, без связей, без рекомендаций. И закончила академию. Не с отличием – но с характером, который запоминали.

Сейчас ей двадцать восемь. Младший инспектор патрульной службы. Не следователь, не оперативник. Просто девушка в форме – аккуратной, выглаженной, с короткой рацией у плеча и тяжёлым взглядом. Чаще она разнимает пьяные драки у пляжа, разбирает дорожные конфликты, выписывает штрафы, утешает туристов в панике и ловит подростков, крадущих пиво из киосков. Её работа не попадает в сводки. Её имя не звучит по радио.

Но она видит всё. Видит, как одни и те же лица появляются в отчётах. Как исчезают девочки с окраин. Как меняются фамилии, но остаётся одинаковая тишина в протоколах. Она замечает, кто избегает камер. Кто слишком вежлив. Кто врёт с улыбкой. И у неё есть тетрадь. Тонкая. Запертая в ящике. В ней – имена. Мелкие детали. Совпадения, которые никому не интересны, кроме неё.

Катя молчит. Не жалуется. Делает свою работу. Но внутри – она как стеклянная пружина. Хрупкая, но напряжённая. Готовая сработать.

Она не носит каблуки. Не красится. Не строит иллюзий. У неё нет времени на любовь. Но когда она смотрит в зеркало – видит женщину, которую не смогли сломать. А это, по её мнению, уже победа.

Мама никогда не говорила «люблю».

Она гладила Катину куртку, даже когда Катя выросла. Оставляла вечером кусочек яблочного пирога, даже если сама не ела. Иногда ночью приходила в комнату – посмотреть, накрыта ли дочь. Уходила бесшумно, как всегда.

После отца она как будто закрылась изнутри.

Она никогда не говорила, каково это – жить в страхе. Но у Кати не было иллюзий.

Иногда мать сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в стену. Просто сидела. Часами. И если Катя говорила: «Мама, что-то не так?» – та улыбалась устало и отвечала:

– Всё хорошо, доченька. Мы уже у моря.

"Мы уже у моря."

Как мантра. Как спасательный круг. Как последняя надежда, что всё позади.

Когда Катя подрабатывала по ночам, мать ждала. Не спала. Просто сидела у окна, иногда молилась. Она никогда не мешала, не спрашивала о парнях, о друзьях, о тоске. Но однажды, когда Катя пришла после смены с разбитой губой – заступилась за молодого повара – мать молча приложила лёд и сказала:

– Главное – не делайся жёсткой. Люди не любят жестоких женщин. Они просто хотят, чтобы ты была удобной.

Катя молчала. Но с тех пор научилась быть жёсткой.

Мать так и осталась женщиной в простом халате, пахнущей ромашковым чаем и лавандовым мылом. Она не говорила громких слов, не требовала признаний. Любовь у неё была тихой. Такой тихой, что порой Кате казалось: она просто растворяется – как пар в ванной.

А потом всё случилось – неожиданно. Слишком просто. Слишком обыденно для такой потери.

Катя была на смене. Очередная пьяная драка у причала, мужчина с ножом, подросток с разбитой губой. Когда закончила, включила телефон – и там было сообщение от соседки:

«Катенька, мама плохо себя чувствует, я вызвала скорую. Её увезли.»

Катя не сразу поняла. Сначала – будто ничего не сдвинулось. Она доехала до больницы, как обычно: чётко, быстро, в форме.

Но когда зашла в приёмное, увидела медсестру с виноватым взглядом – и всё стало тихим. Как в фильме, где вдруг выключили звук. Мать умерла по пути. Инфаркт. Сердце. То самое сердце, которое никогда не жаловалось. Катя стояла в белом коридоре и пыталась дышать. Глубоко. Чётко. Как учили. Но ничего не помогало.

Её мать лежала в комнате, где пахло спиртом, и на лбу у неё была нитка. А в руке – сжатая бусинка чёток.

Катя не заплакала. Не на похоронах. Не на третий день. Не в месяц.

Она просто шла домой – в пустую квартиру, где всё было на своих местах. Чашка с недопитым чаем. Распечатка рецепта. Книга на подлокотнике. И лавандовое мыло в ванной.

Плакать она начала через полгода – в душе. Одна. Беззвучно. И плакала не за смерть. А за то, что мама так и не успела выдохнуть по-настоящему. Так и не поверила, что всё позади. Так и не научилась жить без страха. Катя часто возвращалась к её словам: «Где море – там легче дышать». И понимала: это было всё, что мать могла ей оставить. Теперь у неё осталась только форма, служба, и тетрадь с заметками.

Но иногда, по ночам, когда в городе тишина и пахнет солью, ей кажется – мать всё ещё сидит у окна. Всё ещё ждёт. Всё ещё верит, что у моря всё когда-нибудь станет легче.

Когда она увидела тело, она сразу поняла: это – не обычный случай.

Мужчина лежал на спине, руки раскинуты, глаза открыты. На первый взгляд – могло показаться, что он просто спит. Одежды на нём почти не было – только тёмные плавки, в которых он мог купаться. Но на животе, под рёбрами – аккуратный, почти хирургический разрез. Края кожи были чистыми, не рваными, не покусанными – будто вскрытие проводили профессионально. Крови было мало.

Катя медленно присела рядом. Она не знала его. Среднего возраста, загорелый, с сединой в бороде. Лицо – спокойное. Как будто он умер во сне.

– Ради всего святого, – пробормотала она и достала рацию. – Это Орлова. Пляж Санта-Клара. Обнаружен труп. Повторяю: труп. Мужчина, сорок пять—пятьдесят лет. Требуется криминалист.

На берегу ещё не было отдыхающих. Только чайки в небе и собака – бездомная, рыжая, с покусанным ухом – бегала по песку. Катя знала эту собаку. В приюте её звали Тень. Катя часто приходила туда по выходным – мыла миски, выгуливала животных. Она любила собак больше, чем людей. Они хотя бы не лгут.

Тень подбежала к телу, принюхалась, замерла.

Катя поднялась, отогнала её, и повернулась к морю. Отсюда Порто-Верде казался игрушечным – пёстрые крыши, зелёные холмы, башенка старой часовни. В таком городе хочется верить, что зло невозможно.

И всё же оно пришло сюда – тихо, аккуратно, почти медицински стерильно.

Когда прибыли криминалисты, Катя отошла в сторону. Следователь Моралес, сухощавый мужчина с вечной сигаретой, кивнул ей.

– Хорошая находка, Орлова. Не часто трупы подносят на пляж.

– Похоже на вскрытие, – сказала она.

– Да. Только мы его не делали. И никто из местных патологоанатомов – тоже.

Он присел и снял перчаткой песок с живота покойного.

– Смотри. Очень чисто. Кто-то знал, что делал. И знал, что искал. Здесь нет печени.

– Что?

– Её просто нет. Остальные органы на месте. Печень – удалена. Причём… профессионально.

Катя почувствовала, как по спине побежали мурашки.

– Что это значит?

Моралес взглянул на неё, затянулся.

– Это значит, Орлова, что у нас появился кто-то новый. Кто-то, кто умеет резать. И делает это не впервые.

Катя посмотрела на песок. Волны почти достигли ног мёртвого.

Она не знала ещё, что это только начало. Что следующий труп будет ребёнком.

И что Порто-Верде больше никогда не проснётся прежним.

Глава 2. Пуговица.

Катя стояла у ограждения, когда труп уже погрузили в чёрный мешок и увезли. Моралес ушёл в сторону, а техника собирали улики. Одна из них – светловолосая девушка с татуировкой ящерицы на руке – подняла что-то с песка и поманила Катьку жестом.

– Инспектор, гляньте.

Катя подошла. На ладони криминалистки лежала маленькая пуговица. Белая, круглая, с эмблемой в виде якоря и цифрой «7» в центре.

– Знаешь, откуда это? – спросила девушка.

Катя прищурилась. Пуговица показалась ей смутно знакомой. Что-то из детства. Что-то лагерное.

И тут до неё дошло.

– Лагерь. Детский. «Голубая линия» – это же их форма. У них были белые рубашки с такими вот… – Она замолчала.

– Думаешь, это случайно? – спросила криминалистка.

Катя посмотрела на берег. На то место, где только что лежал труп. На собаку, копающую песок. На солнечный город, в котором должно было быть спокойно.

– Я не верю в такие совпадения.

Катя стояла на пустынном пляже, держа в руках маленькую, блестящую пуговицу. Светлая, с эмблемой якоря и цифрой семь, она казалась ничем незначительным предметом, пока не стала связующим звеном между загадочным трупом и тем местом, которое когда-то давно было для неё мечтой.

В детстве Катя много думала о лагерях. Не просто о том, чтобы куда-то поехать летом, а именно о том, чтобы оказаться там, в месте, где дети смеются, бегают по пляжу и заводят настоящих друзей. Она помнила, как листала яркий журнал с рекламой «Голубой линии» – элитного лагеря неподалёку от Порто-Верде, где богатые дети проводили каникулы. Там были плавательные бассейны, теннисные корты и катера, и всё казалось сказкой, недоступной обычным детям из простых семей.

Её мама была простой женщиной, которая всё время работала, чтобы свести концы с концами. Они жили в небольшой квартире, и отпуск был лишь мечтой. Поэтому Катя смотрела на фотографии лагеря, вспоминала рассказы старших подруг, которые ездили туда, и загадывала, что когда-нибудь у неё тоже будет шанс оказаться в таком месте.

Но годы прошли, и мир не изменился. Лагерь «Голубая линия» оставался местом для избранных – детей, чьи родители могли позволить себе роскошь беззаботного лета. Катя понимала: это был мир, от которого её жизнь отделяла пропасть.

Теперь, когда перед ней лежал труп мужчины с хирургически удалённой печенью, и рядом с ним была пуговица от этой самой «Голубой линии», она ощущала, что эта история касается не только преступления, но и всего того, что ей когда-то казалось далеким и недосягаемым.

Катя вспомнила, как в детстве она представляла, как шаг за шагом идёт по узким тропинкам лагеря, слышит смех сверстников, чувствует запах моря и соленого ветра. Она видела себя среди них, свободной и счастливой. Но теперь, глядя на эту пуговицу, она понимала, что под блестящим фасадом прячется что-то тёмное.

Ветер подул с моря, охлаждая ладони. Катя сжала пуговицу, словно пытаясь удержать тот светлый образ детства, который уже ускользал от неё.

Вечером, вернувшись домой, Катя вышла на балкон своей квартиры с бокалом вина. Город погружался в мягкий сумрак, огни зажигались в окнах, отражаясь в темной глади моря.

Она смотрела на ночной Порто-Верде, на маленькие огоньки лагеря вдалеке, и мысли роились в голове, как мёртвые волны на берегу.

«Что, если всё не так просто? – думала она, – если за этим фасадом благополучия и безопасности скрывается нечто страшное?»

Катя сделала глоток вина и крепче обхватила бокал руками. Её сердце забилось быстрее. Что-то было не так. И это чувство не отпускало её.

Пуговица с места преступления напоминала о том, что в этой истории есть ещё многое, что предстоит понять и раскрыть.

Она знала: завтра начнётся настоящее расследование, но в глубине души она понимала: её не допустят к настоящему расследованию, её голос останется лишь шёпотом среди громких приказов и интриг. Но внутренний голос не давал покоя – он твердил, что именно она должна понять правду, даже если для этого придётся идти против всех.

Глава 3. Солнечный лагерь «Голубая линия».

Добро пожаловать в «Голубую линию» – элитный летний лагерь, который не просто отдых, а инвестиция в будущее. Здесь, на живописном побережье Средиземного моря, где утро начинается с аромата лаванды и солёного ветра, дети влиятельных и успешных семей находят не только радость и развлечения, но и безопасность, развитие и комфорт, которому позавидовали бы лучшие пятизвёздочные отели.

Роскошь без излишеств, уют без суеты

Представьте себе: идеально ухоженная территория, где сочная изумрудная трава пружинит под ногами, а дорожки из тёплого песчаника ведут к современным коттеджам, выполненным в стиле минимализма с элементами средиземноморской архитектуры. Белые стены домов бликуют на солнце, а в тени высоких кипарисов слышен плеск воды и лёгкие шаги босоногих детей.

Песчаный пляж тянется вдоль залива, словно драгоценный шёлковый пояс. Здесь нет громкой музыки или навязчивых аниматоров – только ритм моря, безмятежность горизонта и смех, который отдаётся эхом в прибрежных скалах.

Мир, где всё под контролем

Каждый элемент лагеря продуман до мелочей. Уже у входа гостей встречают приветливые администраторы – в идеально отглаженной форме, с фирменными бейджами, у которых даже улыбка отрепетирована. Рядом – сотрудники службы безопасности: внимательные, вежливые, но с холодным взглядом профессионалов. Вход – только по биометрии, разрешение получают лишь те, кто в списках.

Здесь всё организовано так, чтобы родители, оставляя своё чадо, могли выдохнуть. Ни случайностей, ни стихийности. Только алгоритмы, регламенты и автоматизированные системы.

Инновации как гарантия здоровья

Знаменитые браслеты – гордость лагеря. Их не снимают даже во сне. Каждый пульс, каждый скачок температуры – всё фиксируется и немедленно передаётся в медицинский центр. На базе разработана собственная нейросеть, обученная по тысячам случаев, способная в реальном времени прогнозировать риски для здоровья.

Дети этого не замечают. Для них браслет – просто стильный аксессуар, словно часть формы. Но взрослые понимают: это – элемент контроля. И гарантия того, что никто не упадёт в обморок от жары, не прогуляет обед и не спрячется в угол с тихим приступом паники.

Команда, которая всё видит

Коллектив лагеря – тщательно отобранный. Не просто по резюме, а по совокупности факторов: стрессоустойчивость, уровень эмпатии, идеальная репутация. Психологи здесь не говорят «детская душа» – они её сканируют. Отслеживают динамику, строят графики, выявляют потенциальные риски конфликтов ещё до того, как дети осознают свои эмоции.

Вожатые, как бы ни были молоды, действуют с точностью наставников. Они почти не оставляют детей без присмотра. Даже во сне срабатывают датчики движения, а ночные обходы фиксируются автоматически.

Родители – всегда в курсе. И всегда снаружи.

Каждый вечер родители получают отчёт. Цифры, фото, комментарии. Камеры, установленные по всей территории, позволяют заглянуть в любую точку в режиме реального времени. Но важно понимать: это всегда вид сверху. Без звука. Без контекста. Без запахов, взглядов, полунамёков.

Снаружи всё выглядит идеально. Настолько идеально, что это вызывает лёгкое головокружение – от слишком правильной картинки. Всё стерильно, контролируемо, безопасно. Настолько безопасно, что любой порыв – бег по траве, спонтанный смех, ссора за ужином – становится событием.

Личность под микроскопом

Каждый ребёнок – объект для наблюдения и развития. Индивидуальные программы учитывают не только интересы и склонности, но и возможные отклонения от «оптимального поведения». Разговоры анализируются – сначала людьми, потом алгоритмами. Даже рисунки с занятий по арт-терапии проходят распознавание эмоционального состояния.

Здесь нет случайностей. Если кто-то уединяется слишком часто – психолог вызывает на «дружескую беседу». Если кто-то заводит «подозрительно мало друзей» – меняют активности, окружение, тему обсуждения на тренинге.

Но несмотря на контроль – дети смеются

Они играют, поют, плавают, дружат. Они чувствуют, что их слышат. Их утешают, когда надо. И дают свободу, когда это возможно. В этом лагере есть всё: сцены, костюмы, фейерверки, морские прогулки, художественные студии, диджитал-классы и собственный ботанический сад.

Но что-то ускользает. Что-то странное – в их одинаковых часах, в выученной улыбке вожатой, в том, как вдруг резко обрываются разговоры при приближении взрослых.

Таков фасад «Голубой линии» – безупречный, выверенный, блистающий на солнце. Островок безопасности, развития и счастья.

Но идеальные фасады часто скрывают за собой то, что не должно попасть в объектив камеры. Или на страницы брошюры. Или в вечерний отчёт родителям.

Что-то, что под слоем благополучия растёт, как водоросли под зеркальной гладью залива. И рано или поздно – поднимается на поверхность.

Тишина, в которой неуютно шептать

Даже в самых оживлённых уголках лагеря – в игровых зонах, на спортивных площадках или в столовой – чувствуется едва уловимая пауза. Пауза между словами, взглядами, жестами. Будто всё подстраивается под невидимый ритм. Как будто лагерь – живой организм, который сам знает, что, когда и как должно происходить.

Дети, несмотря на свободу выбора, словно избегают спонтанности. Их шаги уверенные, речи – чёткие, движения – продуманные. Здесь не кричат, не перебивают, не спорят по-настоящему. Конфликты гаснут быстро – порой слишком быстро, чтобы быть естественными. Как будто что-то или кто-то купирует вспышки эмоций на уровне рефлексов.

Ценности, вписанные в регламент

Каждое утро здесь начинается не только с зарядки, но и с минут размышлений. «Личностный круг» – так называется практика, где дети делятся своими целями, настроением, победами и «зонами роста». Всё звучит правильно, воспитанно и… одинаково.

Многие дети говорят как взрослые: формулируют мысли в терминах продуктивности, эффективности, саморазвития. Они точно знают, что значит «эмоциональная осознанность», «рефлексия» и «коммуникационная гибкость». Словно живут в мире, где нужно постоянно соответствовать.

Иногда, в редкие моменты тишины – когда солнце только касается линии горизонта, а тени становятся длиннее, – можно заметить, как кто-то из них просто сидит и смотрит в никуда. Без телефона, без браслета, без темы для разговора. Просто – в настоящем моменте. И это молчание вдруг кажется почти запрещённым.

Где кончается забота и начинается наблюдение?

Сотрудники лагеря кажутся безупречными. Улыбки – в нужное время. Поддержка – при малейшем признаке тревоги. Но в их взглядах есть что-то изучающее. Слишком внимательное. Как будто за каждым ребёнком закреплён не просто куратор, а наблюдатель.

Слухи среди детей почти не гуляют – всё слишком контролируемо. Но однажды один мальчик шепнул другому:

– А ты знал, что, если надеть браслет наоборот – он вибрирует?

– Откуда знаешь?

– Проверял. А потом ко мне подошла врач, сказала, что это "небезопасно".

Другие истории не пересказывают вслух, только жестами. Показывают глазами – на камеру, на здание администрации, на тренера, который слишком часто стоит в тени и смотрит в планшет.

Эстетика идеального сна

Даже ночной режим здесь под контролем. Свет в домиках мягко гаснет в 21:30. Температура автоматически регулируется – не выше 23 градусов, не ниже 20. Матрасы ортопедические, простыни пахнут эвкалиптом. Успокаивающая музыка звучит почти неразличимо.

А в это время в диспетчерской сотрудники следят за показателями сна каждого ребёнка – глубина, продолжительность, количество пробуждений. Не для оценки – для корректировки. Если кто-то проснулся среди ночи – через пять минут ему уже предлагают тёплое молоко. Или вызывают психолога. Или просто выключают камеру. Но что происходит потом – никто не знает.

Слишком идеальное – всегда вызывает сомнение

«Голубая линия» словно создана, чтобы отвечать на страхи родителей: тревога за здоровье, за развитие, за социализацию. Всё здесь – как антидот от хаотичного мира снаружи.

Но чем дольше смотришь на этот хрустальный купол, тем явственнее чувствуешь: за ним нет воздуха. Или – он дозирован.

Комфорт, граничащий с изоляцией

Инфраструктура лагеря – замкнутая и самодостаточная. Дети практически не покидают территорию. Внешний мир – это слово, мелькающее в обучающих квестах, карточках по географии и редких разговорах с родителями. Но за воротами – словно и нет ничего: шумных улиц, пробок, новостей, дождей, серости. Только лагерь. Только порядок.

Некоторые дети даже забывают даты. Здесь нет календарей, кроме электронных планов занятий. Время течёт незаметно – утро переходит в полдень, полдень – в тренинг, тренинг – в ужин с контролем калорий и уровня сахара. День похож на вчерашний и на завтрашний, но никто не жалуется. Им просто… хорошо.

Фон, который не виден с первого взгляда

Один из самых красивых уголков лагеря – стеклянный павильон у моря, где проходят медитативные практики. Панорамные окна выходят прямо на воду, а пол покрыт светлым деревом, по которому нельзя ходить в обуви. Здесь дети учатся «остановке внутреннего диалога», «дыханию по квадрату» и «контролю за потоком мыслей».

Но иногда, в моменты абсолютной тишины, в отражении стекла кто-то замечает: в соседнем павильоне, скрытом зеленью, мигают мониторы. Там, где нет детей. Где работают операторы. Смотрят. Сравнивают.

Единственное, что нельзя – остаться одному

Одиночество в «Голубой линии» считается потенциально опасным. Не в прямом смысле, конечно – никто не накажет. Но ребёнку, который слишком часто уходит в себя, снижается уровень активности в расписании. Его направляют к психологу. Он получает дополнительные задания по командному взаимодействию, участие в спектаклях, в творческих кругах.

Нейтральность – запрещена. Ты должен быть или вовлечён, или нуждаться во внимании. Любая попытка отстраниться вызывает реакцию системы. Здесь всегда заметят, что ты молчишь дольше обычного. Или что твой смех звучит иначе.

Праздники по сценарию

Пятничные фестивали – одна из любимых традиций. Музыка, сцена, костюмы, шоу. Улыбки. Танцы. Всё – в точном соответствии с программой. Даже импровизация здесь репетируется заранее.

Но однажды, во время общего концерта, один мальчик начал петь другую песню. Не ту, что была согласована. Он перепутал слова, забыл движение, замешкался. Публика замерла. Вожатая вышла на сцену, обняла его, всё выглядело мягко.

Но на утренней зарядке его уже не было.

Позже кто-то шепнул, что он «неважно себя чувствовал» и его отправили домой. Но отчёт родителям – общий, без имён. И ни фото, ни звонков с ним больше не было.

Идеальные дети. Почти идеальные.

Каждый вечер в лагере – короткие собрания отрядов. Обсуждение, похвала, мотивация. В центре комнаты – планшет, который показывает «индекс участия». Баллы получают за активность, инициативу, хорошее настроение.

Но никто не знает точно, кто эти баллы считает. Алгоритмы? Вожатые? Психологи?

Иногда ребёнок с идеальными результатами вдруг попадает в «зону внимания». Иногда – наоборот. Но никто не задаёт лишних вопросов. Потому что здесь учат: если ты задаёшь вопросы – ты не доверяешь. А если не доверяешь – значит, тебе нужно больше поработать над собой.

Такой становится «Голубая линия», если смотреть чуть внимательнее. Лагерь, в котором всё правильно. Всё удобно. Всё прозрачно

Но даже самая прозрачная вода может скрывать глубину, в которой нет дна.

Глава 4. Без вскрытия.

– Печень удалена, аккуратно. Без признаков борьбы, без следов насильственного вскрытия – кроме самого разреза. Инструмент – тонкий, хирургический. Чистота полости – не характерна для уличного убийства. Это не обычный нож. Это было сделано с пониманием анатомии и протокола.

Доктор Сантильяна, главный патологоанатом при городской больнице Порто-Верде, говорил ровно, почти лениво. Он стоял в белом халате, в чистой прохладной комнате, рядом с телом, лежащим под лампами, и делал пометки в планшете.

Напротив – Моралес. Следователь с вечно усталым лицом, сутулой спиной и пепельной сигаретой, которую он не мог выкурить в помещении, но держал между пальцами по привычке.

– Никакой борьбы? – уточнил Моралес, глядя на серое лицо мужчины на столе. Оно всё ещё казалось странно спокойным.

– Ни гематом, ни кровоподтёков, ни даже царапин. Как будто он просто заснул.

– Внутри – всё чисто?

– Остальные органы на месте, да. Но печень… как будто вынули по протоколу. Даже с подшиванием сосудов. Это делал не дилетант. А ещё интересный момент – следы послеоперационной промывки. Похоже, промывали формалином или раствором натрия. Очень профессионально.

Моралес молча кивнул. Он ненавидел такие случаи – не потому, что они были сложны, а потому что требовали думать не как полицейский, а как врач. А он врачом быть не хотел. Никогда.

Он достал из внутреннего кармана блокнот, сделал короткую запись. Вздохнул.

– То есть, мы пишем: убийство с хирургическим изъятием органа?

– Если хотите звучать драматично – пишите. Я бы написал: «неестественная смерть с анатомической модификацией».

– Вот и прекрасно, – пробормотал Моралес. – Спасибо, доктор.

Он вышел из морга, закуривая сразу, как только дверь за ним закрылась. На улице уже было жарко, солнце припекало, а на горизонте тянулись к морю пальмы, будто ничего не происходило.

Доклад он делал начальнику коротко, почти машинально:

– Мужчина, 45–50 лет. Личность не установлена. Печень удалена профессионально. Судя по всему, убийство. Мотив неясен. Следов борьбы нет. Убийца – человек с доступом к медицинским инструментам и анатомическими знаниями.

Комиссар слушал с отсутствующим выражением. Затем откинулся в кресле и сказал:

– Что, чёрт побери, ему сдалась эта печень?

– Пока не знаем. Но если начнут исчезать другие органы – это уже будет паттерн.

– Не устраивай мне хоррор-сериал, Моралес. Действуй. Определи личность, проследи камеры, работай по улицам. И держи прессу подальше.

– Понял.

Он уже собрался уходить, когда услышал:

– Ах да, и Орлову свою прижми. Слишком любопытна.

Моралес усмехнулся про себя. Орлова и правда была слишком любопытной. И слишком настойчивой для младшего инспектора.

Через три дня Катя снова стояла у корпуса патологии. Но не из-за мужчины с вырезанной печенью. Сегодня всё было сложнее.

Из «Голубой линии» поступило сообщение: умер ребёнок.

Мальчику было тринадцать. Его звали Луис. Он умер ночью, во сне. Без звуков, без крика, без видимой причины. Просто не проснулся.

Официальный диагноз: острая печеночная недостаточность. Сертификат о смерти был заполнен быстро. Лагерь передал тело в морг – с указанием на «естественную причину».

Катя была здесь не по протоколу. Она приехала сама, без команды, без приказа. Просто потому, что почувствовала – это не совпадение.

Она встретила мать мальчика – Марису, женщину в дорогом платье, с надушенной кожей и остекленевшими глазами. Она сидела на скамейке, обняв сумку, и молча смотрела в пол.

– Мне очень жаль, – сказала Катя мягко. – Я понимаю, сейчас тяжело. Но я должна задать вопрос…

– Нет, – перебила та. – Никакого вскрытия. Это было в лагере. Это… это стресс. Он был чувствительный. У него уже были проблемы с почками. Это записано у врача.

Катя хотела возразить, но женщина подняла глаза – и в них было то, что остановило любую попытку: фанатичное отрицание.

– Это несчастный случай, – повторила Мариса. – Я не позволю резать моего сына.

Катя смотрела на закрытую дверь морга. Внутри лежал ребёнок. Мёртвый. Тринадцать лет. И в справке – «естественная смерть».

Она уже видела, как такие «естественные» смерти становятся пылью в архивах.

Катя вышла на улицу и прислонилась к стене, закрыв глаза. Она думала об этом мальчике. О том, как он, возможно, засыпал, чувствуя, как внутри него останавливается что-то жизненно важное. Как он, быть может, даже звал кого-то во сне. И никто не услышал.

А может, наоборот – всё было быстро. Слишком быстро, чтобы кто-то понял.

Она вспомнила про пуговицу. Про тело мужчины без печени.

А теперь – мальчик без печени.

В справке написали «отказ». Но если внутри мальчика ничего не осталось – кто бы знал? И кто бы проверил?

Глава 5. За воротами.

На следующий день, как только солнце поднялось над холмами Порто-Верде, Катя уже ехала по извилистой дороге, ведущей к лагерю «Голубая линия». У неё не было санкции, не было повода, который устроил бы начальство. Её никто не посылал, никто не звал. Она ехала по наитию, по упрямому внутреннему голосу, который с каждой минутой звучал всё громче: там что-то не так.

Официально смерть Луиса – несчастный случай. Диагноз звучал почти буднично: острая почечная недостаточность. Такие вещи случаются. Особенно в жару. Особенно, если у ребёнка были проблемы с почками.

Но Катя не верила в совпадения. Мужчина без печени и мальчик с внезапно «отказавшими» почками? С интервалом в три дня? И ни одного вскрытия?

Её старая машина гудела на подъёме, солнце било в лобовое стекло, а в голове крутились обрывки: пуговица, лицо мальчика, разговор с матерью, медицинские отчёты, слишком правильные формулировки, слишком много «естественного» в том, что пахло тщательно скрытым искусственным вмешательством.

У ворот лагеря её встретила та же картина, что и раньше: высокая стена, выкрашенная в бежевый цвет, камеры под козырьками, чёткая разметка на асфальте. Как и в прошлый раз, охранники были вежливы, но непроницаемы.

– Вы не записаны. Без предварительного уведомления и пропуска администрация никого не пускает.

– Я из полиции, – сказала Катя и показала удостоверение.

– Мы понимаем. Но вас нет в списке. Комиссар не звонил, ордера нет. Мы не можем впустить.

Катя кивнула. Она этого ожидала. Но даже от ворот можно было многое увидеть. И – услышать.

Она медленно отошла к тени высокого дерева у боковой стены. Там, в нескольких метрах от главного входа, была почти неприметная калитка для персонала. Её тоже охраняли, но не так строго, и за ней находился тенистый внутренний двор с лавками и фонтаном – место, где дети обычно ждали своих вожатых после занятий или просто болтали между собой.

Катя присела у стены. Она не собиралась проникать внутрь. Но у неё был слух. И терпение.

Через десять минут из-за калитки донеслись голоса.

– …я тебе говорю, он сам так сказал. Что ночью кто-то вошёл.

– Бред. Луис вечно придумывал всякое.

– Ага, конечно. А что, ты не видел, как он в тот день ходил? Он весь как будто… сонный. И говорил, что у него плечо болит. Прямо в этом месте – будто его укололи.

Катя затаила дыхание.

– Да у него всегда всё болит.

– Не-не, он сказал: «Мне во сне что-то вкололи». Прям так и сказал. Я подумал – прикалывается. А потом он умер. И ещё голова у него болела, очень сильно. Он жаловался, что шум слышит, как будто гудит в ушах.

– Может, это солнце было. Или он просто простыл?

– Не знаю. Но он боялся. Ты помнишь, как он начал говорить, что здесь «волки» ходят?

– «Волки»?

– Ну, типа взрослые, которые делают странные вещи ночью. Он говорил, что они кого-то «отбирают». Я думал, он фильм пересмотрел.

Катя слушала, замирая от каждой фразы. Детские голоса звучали естественно, искренне – как всегда, когда взрослые не слышат.

Один из мальчиков снова заговорил:

– Если кто-нибудь спросит – я ничего не знаю. Поняли?

– Ага. – Несколько голосов почти хором.

– Потому что мама сказала: лучше молчать. И в лагере тоже. Никаких разговоров с чужими. Они сказали, что Луис умер от болезни, и всё.

Катя закрыла глаза. Она почувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое чувство – смесь тревоги, гнева и горечи. Её начинало трясти не от жары, а от бессилия: всё перед ней, всё рядом, и всё – за стеной.

Она достала из сумки маленький блокнот и быстро сделала пометки: «Луис жаловался – укол в плечо», «сильная головная боль», «ночной визит», «волки», «внутренний страх».

Этого было мало, но это был след. Намёк на то, что Луис мог быть не жертвой болезни, а жертвой чьих-то рук.

На обратном пути Катя не включала музыку. Машина катилась медленно, она почти не касалась руля, позволяя дороге самой вести её вниз – обратно к Порто-Верде. В голове снова всплывали обрывки:

волки – кто это? Вожатые? Врачи? Кто-то, кто приходил ночью?

укол – токсин? препарат? или нечто другое?

головная боль, шум, сонливость – признаки отравления?

Катя понимала, что никто из официальных лиц не даст ей разрешения на копание в лагере. Она слишком «мелкая фигура». Но если ещё один ребёнок умрёт, а она не сделает ничего – она этого себе не простит.

В тот вечер она снова вышла на балкон своей квартиры с бокалом вина, но уже не ощущала вкуса.

На этот раз она не просто подозревала – она знала: это не совпадение.

Луису кто-то сделал укол ночью, и на утро он был уже обречён. Убийство, спрятанное под медицинским термином.

И, возможно, это только начало.

Глава 6. Хименес Моралес.

Он снова сел за стол. Отодвинул в сторону пепельницу, хотя знал, что через пару минут потянется к ней снова. Локтями упёрся в колени, уставился в одну из старых вырезок на стене. Фото. Размытое, обрезанное. Девочка. Двенадцать, может, тринадцать. Светлые волосы, в глазах – какая-то нелепая наивность. Ни имени, ни места – он помнил всё наизусть, без записей.

Клара Эспиноса, пропала весной. Нашли через шесть дней – в канаве за чертой города. Сломанные пальцы. Пустой взгляд. Никаких следов ДНК. Ни одной камеры. Ни одного свидетеля. Всё было вычищено – как будто кто-то прошёлся скальпелем по самому горлу правды.

Моралес работал по этому делу сорок девять дней без остановки. Без выходных, без нормального сна. Он ходил по домам, копался в мусоре, подслушивал на исповеди, ездил к бабушке девочки, жил у её школы, говорил с одноклассниками. Обыскивал канализацию. Трижды. Подкупал тех, кто не хотел говорить. Давил на тех, кто слишком много знал.

И всё – в пустоту. Её убили аккуратно. Продуманно. Без суеты. Вскрытие показало: смерть наступила не сразу. Её держали, возможно, два дня. Никто не слышал криков. Никто не слышал мотора машины, в которой её увозили. Словно её забрали в другой мир, а потом вернули – уже без дыхания.

В отделе крутили пальцем у виска:

– Да брось, Хименес. У тебя на столе другие дела.

– Родители сами виноваты. С кем она гуляла?

– Нет тела – нет улик. Забей. Он не мог.

Каждый день, приходя домой, он чувствовал: она здесь. В кресле. В кухне. Смотрит. Молча. Не обвиняя – просто… ждёт. Как будто говорит: «Ну? Ты ведь умеешь. Так раскрой.»

А потом дело закрыли. Перевели в архив. Комиссар тихо позвал его к себе, налил ему виски и сказал:

– Есть вещи, Моралес, которые не для тебя. Это был кто-то… с уровнем. Это не улица. Не грабёж. Это что-то другое. Забудь.

Он ушёл. Не спорил. Но не забыл.

Он вырезал фото Клары из досье, приклеил на стену, поставив над ней надпись от руки:

«НЕТ СЛЕДОВ – ВСЕГДА ПРИЗНАК СЛЕДА».

Потом пошли слухи. Про некое закрытое учреждение, где учат "одарённых". Про детей, пропадающих без объяснений. Про новые препараты, которые якобы испытывают на подростках. Всё неофициально. Всё как дым.

Он пытался нарыть что-то. Пару раз почти вышел на след – и каждый раз всё рассыпалось: свидетели исчезали, источники замолкали, документы – сгорали. Даже адрес, где, по слухам, держали девочку, оказался стертым – словно никогда не существовал.

И тогда он понял:

это было делом не улицы, а лаборатории. Не крови – а расчёта. Не ярости – а системного зла.

С тех пор прошло восемь лет. Он продолжал работать. Закрывать дела. Собирать кости. Пить. Молчать. Но иногда, в тишине, среди очередных улик, он чувствовал: почерк тот же. Холодный. Точный. Без следов. Без эмоций. Словно кто-то играет в бога – и выигрывает.

Он взглянул на фотографию снова.

– Я тебя не забыл, – прошептал. Он и не собирался.

Хименес Моралес проснулся ближе к полудню – как и всегда, без будильника, без снов, без сожалений. Солнце уже ползло по комнате, забираясь под рваные жалюзи, оставляя на неубранной кровати полосы, как следы когтей. Он щурился, не торопясь открывать глаза полностью, будто реальность всё ещё можно было отогнать на пару минут.

Голова гудела. Сухость во рту напоминала наждачную бумагу. Где-то под ребром ныла старая травма – то ли печень, то ли память. Он перевернулся на бок, выронил неловко локтем папку с протоколами – та упала на пол, расплескав бумаги. Рядом валялась пустая бутылка рома. Дешёвого. Как и всё, что оставалось в его жизни.

Он сел, медленно, осторожно, как будто каждое движение давалось с боем. Потом встал, не поправляя рубашку, пошёл на кухню. Включать свет не стал. Вода из-под крана – прохладная, металлическая – казалась единственным живым в этой комнате. Он пил её жадно, стоя босиком на прохладной плитке, и чувствовал, как вместе с ней в горло стекает хриплая необходимость жить ещё один день.

Огляделся. Та же сцена, что и вчера, и позавчера. Старый, потрескавшийся диван, на котором он когда-то спал с женщиной, имя которой забыл. Кофейная кружка с засохшими остатками эспрессо – она смотрела на него как обида. Мятая футболка с невыводимым пятном на спине стула. И – стена. Главная стена. Обклеенная вырезками, схемами, фотографиями. Газеты, доклады, записи с пометками от руки. Лицо с серого снимка в углу – убитая девочка. Ниже – мужчина, найденный с перерезанным горлом. Красные линии маркера, стрелки, вопросы. Это было всё, что у него оставалось: распадающаяся комната и преступления, которые никто не хотел брать.

Он закурил. Первую сигарету, не вынимая изо рта, даже когда чиркал зажигалкой. Затянулся глубоко, до рези в горле. Не морщился. Привык.

Если кто и мог вести расследования на автопилоте – то это был он. Моралес не верил в "призвание" или "талант". Он считал это удобной сказкой – для тех, кому повезло, и тех, кто оправдывал собственную беспомощность. У него не было таланта. У него была память на чужие страхи, нюх на ложь и умение чувствовать, где именно пахнет смертью, даже если бумага твердит обратное.

Он знал, как зайти в глухой квартал, не вызвав подозрений. Знал, как уговорить стучащего доносчика, как поймать взгляд свидетеля, который врёт, и как – заставить его вспомнить. Он умел слушать между строк. Умел давить. А если надо – и идти в обход. Устав для него был чем-то вроде сборника рекомендаций, а не правил. И именно это делало его лучшим.

Да, он мог исчезнуть на трое суток – без объяснений, без связи. Да, мог сдать отчёт, в котором половина строк написана между двумя запоями. Да, он был неудобным, грубым, пахнущим табаком одиночкой. Но когда в отделе дело заходило в тупик, когда все остальные разводили руками – его звали.

Потому что Моралес вытаскивал мертвецов из тьмы.

Комиссар однажды сказал:

– Если бы ты был хоть на десять процентов дисциплинированнее, ты бы уже командовал отделом.

На что Моралес, не оборачиваясь, бросил:

– Тогда бы у нас было на десять процентов больше нераскрытых дел.

Он не играл в политику. Он делал работу. И именно за это его терпели.

– Правила нужны тем, кто не умеет думать, – сказал он однажды молодому инспектору, закуривая на крыльце. – А если ты умеешь, тебе правила только мешают.

Он говорил это спокойно. Без бахвальства. Без вызова. Как аксиому, проверенную кровью, потом и сотнями часов допросов.

И сейчас, глядя на стену, на свежие вырезки, он чувствовал – где-то начинает вонять по-настоящему. Новый случай. Новая аномалия. Он ещё не знал, что именно, но нутро уже нашёптывало:

Там что-то не так. Очень не так.

И это значило, что пора включаться. Очищать кофе-машину. Надевать рубашку. Перезаряжать диктофон.

Потому что Хименес Моралес не жил ради жизни. Он жил ради моментов, когда истина распадается на части, и только он умеет собрать её снова.

Он не был женоненавистником, но скептически относился к «чрезмерной инициативе». Особенно, если она исходила от младших сотрудников. Особенно – от тех, кто считал, что может раскусить дело по одному взгляду.

Когда он впервые услышал фамилию Орлова, он только хмыкнул:

– Эта, что с собаками? Волонтёрша с губами?

А когда узнал, что она интересуется телом с пляжа, он только вздохнул.

– Очередная фантазия. Женская интуиция – это когда фактов нет, но надо что-то почувствовать.

Он пришёл в участок ближе к двум дня. В мятой рубашке, не бритый, с лёгким перегаром – но всё равно, каким-то чудом, от него не несло отторжением. У него было то самое обаяние, которое не купишь – ленивая харизма, как у уставшего бармена, который уже видел всё, но всё ещё может улыбнуться, если ты платишь наличными.

На рабочем столе его ждали две папки: первая – рутинное дело о краже в супермаркете, вторая – обновления по неустановленному трупу мужчины без печени. Он потянулся, взял вторую, пролистал без интереса. Всё, что нужно было знать, он уже знал: печень удалена, хирургически, чисто. Всё остальное – крошки.

– Значит, какой-то псих решил собрать анатомическую коллекцию, – пробормотал он себе под нос. – Ну не каннибал же.

Он не знал ещё, что думает по этому поводу. Убийство выглядело как нечто слишком чистое. Без надрыва, без истерики. Профессионально. Но кому нужна человеческая печень?

Пока он не знал ответа. А значит – он не суетился.

Кати он не ждал. Но она появилась – в шесть вечера, на фоне ржавого неона над дверью, с открытым блокнотом, в джинсах и чёрной майке. В ушах её звенели те самые массивные кольца, а глаза сияли странным напряжением.

– Моралес, можно вас на минуту?

Он посмотрел на неё с выражением человека, которому только что предложили добровольно пойти на зубного.

– Только если ты принесла выпивку.

– Нет. Я принесла информацию.

Он не встал. Остался сидеть, откинувшись в кресле.

– Слушаю.

Катя подошла ближе, достала блокнот, открыла страницу, и начала:

– Я была у лагеря. Вчера. Просто послушала, что говорят дети. Они говорили, что Луис – мальчик, который умер – жаловался, будто во сне ему сделали укол. В плечо. А наутро у него жутко болела голова. Он слышал шум, гул. И говорил, что боится «волков». Это его слово – волки.

Моралес слушал, не перебивая. Он даже не моргнул.

– И?

– Вы не находите это странным? Ребёнок умер от «почечной недостаточности». Но никто не сделал вскрытие. Мать отказалась. А Луис буквально накануне говорил, что его как будто укололи.

Моралес вздохнул. Медленно. Театрально. Потянулся к пепельнице, которой не было. Затем к карандашу. Покрутил его в пальцах.

– Ты знаешь, сколько подростки говорят чуши? Я в двенадцать лет верил, что моя соседка – ведьма, потому что у неё было три кошки и она не улыбалась.

– Это не чушь, – отрезала Катя. – Я видела, как они говорили. Они не врали. Они испуганы. А ещё – это второй труп за неделю. Первый – мужчина без печени. Второй – ребёнок с тем же отказавшим органом. И ты не находишь, что это… как бы… связано?

Моралес усмехнулся.

– Ты сама сказала: отказала печень. Не удалена. Не вынута. А пуговицу на пляже мог принести кто угодно. Бомж, собака, ветер. Лагерь – это логистика, мусор, дети, персонал.

Он замолчал, и Катя поняла, что сейчас последует вывод.

– Тебе хочется, чтобы это было делом. Интересным. Потому что ты устала от пьяных туристов и драки у баров. И это нормально. Но мы – не в сериале. Это жизнь. А в жизни дети умирают. И не всегда – по чьей-то воле.

Катя стояла молча. Упрямо.

– Я понимаю, – сказала она. – Но я прошу тебя не списывать это в архив.

– Оно уже в архиве, – отрезал он. – Но я присмотрюсь, ладно? Если всплывёт ещё один труп – ты получишь моё личное извинение и бутылку вина. Хорошего, не как мой ром.

Катя сжала блокнот и пошла к выходу. Уже в дверях она обернулась:

– Моралес, иногда подозрения – это не фантазии. Это защита. Просто никто её не принимает всерьёз, пока не становится поздно.

Он посмотрел ей в спину, когда она ушла. И только потом, когда она скрылась за углом, произнёс почти шёпотом:

– Пусть ты ошибаешься, девочка. Ради всех.

Глава 7. Сердечная линия.

Отпуск начался с молчания.

Катя проснулась не от будильника, а от солнца, которое медленно наползало по комнате, скользя по белым шторам. В квартире стояла тишина, и впервые за много дней не нужно было никуда спешить. Не нужно было надевать форму, не нужно было проверять электронную почту, отвечать на сухие сообщения начальства или сталкиваться с вежливым равнодушием коллег.

Просто солнце. Просто тишина. Просто она сама.

Катя провела ладонью по лбу, скинула тонкое покрывало и надела майку. На кухне закипел чайник, и на плиту легла любимая сковорода с овсянкой и медом. Она любила такие утра – когда у тебя есть ты, тёплая еда и ни одного приказа.

Через сорок минут она была уже в приюте. Лежала на тёплом полу, пока один из самых старых псов – Тито, черно-белый метис с обрубленным ухом – положил свою морду ей на колени. Катя гладила его мягко, почти ритмично, будто его дыхание и её собственное синхронизировались.

– От тебя хотя бы никто не требует рапортов, – прошептала она.

Она проводила весь день среди собак, помогая с кормлением, прогулками, уборкой. Сменила кроссовки, не следила за волосами, не смотрела в телефон. Ей казалось, что, наконец, всё немного утихло внутри. Что за последний месяц тревога, копившаяся с каждым «естественным» трупом, ушла хотя бы на время.

Прошла неделя. Семь дней без формы. Без протоколов. Без «Орлова, ко мне». И Катя уже почти поверила, что можно выдохнуть.

Почти.

Телефон зазвонил в 6:13 утра.

Катя взяла его вслепую, даже не открыв глаз. Только когда услышала голос, пришло пробуждение:

– Ну что, Орлова, как проходит отпуск?

– Моралес? – её голос был хриплым, ещё не разлепившимся от сна. – Что случилось?

– У нас дежавю. Женщина. Мёртвая. Без сердца. Совсем. Как с тем мужчиной, помнишь? Только не печень, а сердце. Почти хирургическая точность. Всё чисто, красиво. Ты же любишь совпадения?

Катя села в кровати. Пульс подскочил.

– Где?

– Пляж у «Санта Мария». Закрытая бухта, вилла. В охраняемом секторе. Личность пока устанавливаем. Похоже, туристка или эмигрантка. Но главное – сердце, Катя. Его просто нет.

Моралес сделал паузу. Потом добавил с привычной ленцой:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.