Алан Мёррин
Бухта Донегол

Copyright c Alan Murrin, 2024

© C. Чулкова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Ардгласс, графство Донегол, март 1995 года

Когда детектив спросил Иззи, что разбудило ее той ночью, она не могла сказать точно. В ту зиму она вообще страдала бессонницей, просыпалась по три-четыре раза за ночь. Она не стала упоминать, что впервые после двухмесячной размолвки спала в комнате со своим мужем. Захотев в туалет, она вышла на лестничный пролет и посмотрела на залив. В последнее время она часто искала глазами крышу коттеджа на том берегу. Небо заволокло облаками, сквозь которые сочился первый утренний свет. Там над землей стоял черный дым.

– Я уже знала, что произошло на самом деле. Еще до того, как увидела вблизи, я знала, понимаете?

– Но откуда ты могла знать, Иззи? – спросил сержант Фаррелли.

– Когда я увидела дым, то…

– Вы не так поняли вопрос, миссис Кивини, – вмешался детектив. – Как можно, находясь в двух милях от коттеджа и на другой стороне залива, знать, что был совершен поджог?

– Это уже совсем другая история, – сказала она.

1

Октябрь 1994

Уже были отслужены две утренние мессы, и воздух густо пропах фимиамом. Церковь была полна людей, и Иззи оказалась зажатой меж двух потных тел: каждый раз, поднимаясь с колен, она чувствовала, как в нее упираются плечи соседей. Иззи вытащила из рукава скомканную салфетку и вытерла пот со лба. Очень хотелось снять джемпер, но Иззи не была уверена, что прилично будет остаться в топе – кроме того, она боялась, что, стягивая джемпер, случайно оголит живот или спину или, не дай бог, пихнет локтем близстоящих. Нет, в это утро она не могла позволить себе такой разнузданности. Иззи подняла голову и уперлась взглядом в широкую спину Стаси Туми – горделивой, осанистой, плотно укутанной в васильковый кардиган.

Снова опускаясь на колени, Иззи почувствовала потный запах собственных подмышек. Она склонила голову и закрыла глаза. По церкви пронесся шелест молитвы.

– Господи, спаси и сохрани, – вторили прихожане.

Господи, спаси и сохрани.

Чтобы поспеть на мессу в половине одиннадцатого, Иззи с трудом выбралась из постели. Накануне вечером она слишком много выпила, подтверждением чему было сегодняшнее долгое ничегонеделание. Напивалась Иззи редко и не могла доставить Джеймсу удовольствие использовать сей факт против нее. Выскользнув из гостевой комнаты, чтобы заварить себе чай, Иззи сразу же наткнулась на разбросанные по полу картины. Вернувшись накануне вечером со званого ужина, она заявила Джеймсу, что будет спать внизу. Ее заносило из стороны в сторону, и она посбивала со стен все картины. Джеймс попытался схватить ее за руку, а Иззи пихнула его локтем под ребра. Он взвыл от боли и, конечно же, разбудил Найла с Орлой. В голове у Иззи так и застряла эта ужасная картинка, как ее дети стоят на лестничном пролете, с недоумением уставившись на нее.

Заварив себе чай, Иззи прошмыгнула обратно в комнату, не желая сталкиваться с домашними. И вот сейчас она стоит в церкви на коленях, слова коллективной молитвы отдаются в животе голодными волнами, а в голове проносится мысль сожаления о пропущенном завтраке.

– Господи, спаси и сохрани.

Господи, спаси и сохрани.

Она попыталась сконцентрироваться на широкой фигуре отца Брайана за алтарем. На нем сегодня литургическое облачение – идеально чистое и накрахмаленное, с золотой и серебряной отделкой, через шею перекинута епитрахиль с мелко вышитыми виноградными гроздьями и пшеничными колосьями. Когда он будет у нее в гостях, нужно будет обязательно сказать ему: «Брайан, какие прекрасные одежды были на вас в воскресенье и как они вам шли. Не видела ничего более красивого». Она знала, что именно этот момент в своей работе он терпеть не может и вечно мучается, представая перед паствой в подобном виде. Иззи представила его кривую улыбку, когда он услышит эти слова, и легкий смешок.

Господь наш Вседержитель, уповаем быть спасенными волей Твоей.

Кто-то в передних рядах поднялся с места – высокая женщина с копной черных волос прошла к иконостасу и встала перед аналоем. У Иззи даже слегка перехватило дыхание. То была Коллетт Кроули во всем своем великолепии. До того красива, что хочется смотреть на нее до бесконечности. Какая гордая посадка головы. Какая стать, и этот грациозно вздернутый подбородок. Коллетт окинула взглядом паству, и губы ее тронула улыбка, словно она находила все это действо немного забавным. Словно и сама она всех дурачит и вовсе никуда не уезжала. Иззи видела, как Стася Туми тихонько ткнула в бок своего мужа. Нескольких человек разобрал нервный кашель. Иззи поискала взглядом Шона с Энн, но их, кажется, не было на службе.

А потом Коллетт заговорила своим прекрасным бархатным голосом, сдобренным дублинским акцентом. Она читала отрывок из пророка Исайи, но Иззи вслушивалась не в слова, а в сам голос – не простолюдинки или южанки, а какой-то совершенно другой, и Иззи могла слушать его бесконечно. Все остальные тоже глядели на Коллетт, словно она была прекрасным видением. И когда Иззи перевела взгляд на отца Брайана, восседавшего в массивном мраморном кресле, она увидела, с каким приятием тот глядит на Коллетт Кроули.

Последовало ответствование: Воздадим же Господу славу и всемогущество. На взгляд Иззи, уж больно велеречиво – разве у Бога недостаточно славы и всемогущества?

Затем, аккуратно ступая и придерживая длинную юбку, Коллетт спустилась с солеи[1]. В полной тишине все зашевелились, переступая с ноги на ногу. Иззи видела, как напряглись скулы у Стаси Туми, когда она провожала взглядом идущую по проходу Коллетт, и как она расслабилась, когда Коллетт опустилась перед скамьей на колени. Между тем отец Брайан даже не шевельнулся, продолжая сидеть все так же неподвижно, в преисполненной достоинства позе. Руки его покоились на коленях, словно он все еще обдумывал каждое слово, произнесенное Коллетт. Иззи подняла руку, чтобы вытереть пот со лба, но оказалось, что она выронила салфетку. Иззи посмотрела вниз: раскрошившись, салфетка подобно снегу рассыпалась на подушечке для коленопреклонения.

* * *

Когда накануне вечером они ехали в машине по прибрежной Коуст-роуд, она подумала, что Джеймс не свернул на центральную улицу оттого, что не хотел проезжать тот магазинчик. Требовалось подписать бумаги и вернуть их агенту до сегодняшнего полудня, но Джеймс пришел с работы поздно. Развязывая на ходу галстук, он вошел в дом и стал ворчать, что, мол, теперь они опоздают на званый ужин. Она уже неделю как расписалась в купчей и оставила ее на видном месте. И вот они едут по Коуст-роуд и молчат. А ведь свою подпись он так и не поставил.

На выезде из городка дорога круто брала вверх, становясь все ýже и все ближе примыкая к берегу. Справа, ниспадая к Атлантическому океану, тянулись холмы, луна в ущербе (словно кто-то ножом отрезал от нее дольку) зависла низко над заливом[2].

Взяв лежащую под ногами сумку, она щелкнула замком, достала мятный леденец и громко закрыла сумку. Развернула фантик и стала сосать леденец, со стуком гоняя его во рту. Включила радио (заиграла ритмичная танцевальная музыка), выключила радио.

– Должно быть здорово ничего не хотеть от жизни, – сказала наконец Иззи. Она видела, как напряглись его руки, вцепившись в руль. На скуле в ее обозрении заходил желвак.

– Должно быть здорово – быть всем довольным, когда все желания удовлетворены, – продолжила она. – Вот бы и мне так.

– Ты же понимаешь, что этот разговор сейчас некстати.

– А когда будет кстати?

– Не знаю. Может, просто объект неподходящий.

– Да его отдают за сущие гроши.

– Вот именно. И догадайся почему.

– Потому что здание находится в запущенном состоянии. А его всего-то нужно подштукатурить, покрасить и подремонтировать кое-где по мелочи.

– Этот объект прогорел как магазин подарков, как пекарня и как музыкальная лавка.

– Но не как цветочный магазин, которым заправляла я.

– Не так-то много ты на нем зарабатывала.

– Достаточно, чтобы радоваться и чувствовать себя счастливой.

– Послушай, это же пускание денег на ветер. Вот если б они снизили цену, то…

– Хватит! – выкрикнула она – Ты просто не собирался ничего покупать. Думал, что я успокоюсь, если ты просто потрясешь передо мной этой мор-ковкой.

– Негоже избираемому члену городской власти скупать чуть ли не полгорода.

– Полгорода?! Полгорода?! Один-единственный вшивый магазин на главной улице – это, по-твоему, полгорода? Мне надоело оставаться без всего, только бы твои избиратели не посчитали нас слишком богатыми. – Она сердито сплела руки на груди и отвернулась к окну. – К тому же это не сработает. Люди все равно думают, будто у нас полно денег.

– Что совершенно не соответствует действительности.

– Как будто я не знаю. Ты обогатил в этом городе всех, кроме нас самих.

Он вырулил из-за поворота, и луна снова оказалась в поле их зрения.

– Но этот магазинчик мы можем себе позволить, – продолжила она.

Он остановился возле отеля.

– Ты что, хочешь испортить такой хороший вечер? – сказал он.

Она вгляделась в пары, скользящие вверх и вниз по ступеням «Парадайз Лодж». За стеклянными дверьми отеля посверкивали бронзовые перила парадной лестницы.

– Можешь не беспокоиться, я не стану ставить тебя в неловкое положение, – сказала она.

На протяжении всего ужина она позволила Тому Хеффернану подливать ей вина и пялиться на ее грудь, пока сама она бросала сердитые взгляды на сидящего напротив Джеймса. Она курила одну сигарету за другой, и в пепельнице перед ней собралась горка окурков. На ней были черные кюлоты из сатина и топ с глубоким вырезом, а короткий пиджак-болеро в пару к кюлотам она скинула сразу же по прибытии. Обладая узкими плечами и широкими бедрами, она специально подобрала такой наряд – чтобы подчеркнуть верх и замаскировать низ. Обычно Джеймс не скупился на комплименты по поводу ее внешнего вида, но сегодня он старался не сталкиваться с ней взглядом. То есть все за столом восхитились ее сегодняшним образом, тогда как собственный муж сидел с одной и той же порцией виски, купленной в самом начале ужина. Накрыв бокал ладонью, он нервно раскачивал его, словно боясь, что ему сейчас дольют.

Она все гоняла по тарелке говяжью вырезку, а когда подали профитроли, проигнорировала их и вытащила из пачки очередную сигарету. Когда Джеймс заговорил о важности развития всевозможных бизнесов в их городке, она уставилась на светильник под потолком, представляющий собой длинный цилиндр со стекающими каплями стеклянных бусин. Если целую минуту смотреть сквозь сигаретный дым на этот свет, все бусины сливаются в единое целое, и, таким образом, можно абстрагироваться от мужниного голоса. Послышались аплодисменты, а она продолжала сидеть, сплетя руки и опершись локтями о стол. Когда Джеймс сел на свое место, мужчины не преминули подойти и одобрительно похлопать его по спине.

– Ты прав, старик, – сказал Манус Суини. – Чертовски прав. Городские сообщества спасет лишь упорный труд. Нельзя полагаться на государственное финансирование.

– Что ж, Манус, я старался не говорить в лоб, но так оно и есть. Нынче много развелось желающих получить задарма все и сразу. Не хотят работать.

Все закивали, засоглашались, а Иззи повернулась к соседнему столику, за которым сидели Шон Кроули и Энн Дивер. В их компании Энн была единственной женщиной, и большинство мужчин за этим столиком были холостяками и не имели спутниц, которых можно было бы привести на подобное мероприятие. Шон о чем-то доверительно переговаривался с соседом, а сидевшая справа от него Энн выглядела так, словно ее приткнули на крайний стул в самую последнюю минуту. Словно сожалея о неправильном выборе, она все время теребила мочку уха, прикрывая ладонью вычурную сережку из серебра, едва не достающую ей до плеч. Проработав много лет официанткой в отеле «Харбор Вью», она скорее привыкла обслуживать званые ужины, а не присутствовать на них, и Иззи решила улучить момент и поболтать с ней до окончания банкета. Бедняжка Энн: с Шоном не особо пообщаешься, он не умеет вести светские беседы. Конечно, он достаточно воспитан, чтобы не отмахиваться, если заговорить с ним, но на таких мероприятиях он всегда скучает. И снова, в отличие от остальных, пришел без пиджака и галстука.

– Господи, что за чудик, – прошептала ей Тереза Хеффернан. – Столько денег имеет, а не удосужился надеть глаженую рубашку.

Иззи на секундочку призадумалась, а потом сказала:

– Что ж, теперь для этого у него есть Энн.

– Да, но эта-то опять нарисовалась.

– Кто?

– Коллетт.

– В самом деле? – Иззи затянулась сигаретой. – Но она уж точно не гладила ему рубашки.

– Она заявилась сегодня в фабричный офис, такая наглая, и сказала, что ей нужно поговорить с Шоном. Пробыла у него две минуты и вышла недовольная.

– Может, узнала, что у Шона появилась другая. – Иззи до сих пор не могла переварить новость, что Шон связался с тихой, домашней Энн, которая большую часть своей взрослой жизни пробыла вдовой. Да, они с Шоном почти одногодки, хоть в этом есть какая-то логика, но в остальном она была полной противоположностью Коллетт.

– Говорят, он не дает Коллетт видеться с детьми, – сказала Тереза.

– Правда? – удивилась Иззи. – Пожалуй, это уже перебор. Как можно отлучать мать от собственных детей?

Тереза шагнула к своей пепельнице и стряхнула в нее пепел.

– Что ж, значит, у него имеются на то веские причины, – сказала она.

Иззи хотела было возразить, но ее отвлек Джеймс. Он заговорил, тыча пальцем в стол:

– Моим родителям никто ничего не приносил на блюдечке. Им все пришлось добывать собственным трудом.

– Они откуда родом? Из наших мест? – поинтересовался Манус Суини.

– Нет. Из городка севернее нас. Жили на одной улице. Кажется, даже были пятиюродными братом и сестрой.

Все замолчали.

– Четвероюродными, – поправился Джеймс, и все засмеялись. Иззи видела, как в глазах мужа блеснул холодный огонек.

Со сцены послышалось в микрофон: «Раз-раз, проверка звука», тренькнули гитары, брякнули цимбалы.

– Не понимаю, зачем говорить, будто твои родители ничего не получили от государства, – сказала Иззи. – Разве ты не рос в доме, что выделил для них горсовет?

Джеймс отвел от нее взгляд.

– Да, но на этом помощь государства заканчивалась, – сказал он. – Все остальное они зарабатывали сами.

– Господи, да когда уже начнутся танцы, – пробормотала себе под нос Иззи.

– Люди тогда жили в основном просто, скромно, – продолжил Джеймс. – И вот именно таким я и хотел бы помогать. Тем, кто привык напрягаться.

Иззи взглянула на мужа, такого из себя «простого и скромного». Ей вдруг захотелось схватить винную бутылку, подойти к нему и хрястнуть ею по его простой, скромной башке.

Из микрофона вырвался пронзительный свист, и у Иззи заложило уши.

– Прошу прощения, – сказал мужчина на сцене. – Надеюсь, это вас немного встряхнуло. – Издав смешок, он стал наигрывать начальные аккорды «Лживого сердца»[3].

– Обожаю это песню! – сказала Иззи. – Эй, кто пойдет со мной танцевать? Том. – Вскочив, она схватила Тома за руку и случайно опрокинула стул. Том поднялся и повел ее к танцполу. Рука его лежала у нее на крестце, и Иззи очень надеялась, что Джеймс заметит это.

* * *

Вернувшись к аналою, отец Брайан стал читать из Евангелия, сказав затем, что проповеди сегодня не будет, так как он ездил на отпевание в соседний город и не успел подготовиться. Иззи знала, что он врет, потому что весь день четверга он просидел у нее на кухне – курил, разговаривал, пил с нею чай и ни словом не обмолвился про похороны. Но все-таки хорошо, что проповеди не будет. Они отменялись лишь несколько раз в году, но сегодня это очень кстати – десять минут экономии времени.

Между тем служба продолжилась, прихожане вторили нарастающим многоголосием. Казалось, это никогда не кончится, и она знала, что не выдержит такого долгого стояния.

Агнец Божий, ты берешь на себя все грехи мира.

Уф. По спине Иззи стекла струйка пота.

Господи, я недостоин принять Тебя, но только скажи слово, и я исцелюсь.

К горлу подступила желчь.

– Извините, – обратилась она к соседке справа и стала пробираться мимо сидящих прихожан, стараясь не поднимать головы и ни на кого не смотреть. На крыльце ей пришлось протиснуться через небольшую толпу мужчин, которые то ли опоздали, то ли были слишком пьяны, чтобы войти внутрь. Над дверью висел работающий громкоговоритель. Иззи поспешила к воротам, догоняемая голосом отца Брайана.

2

Отругав трехлетнюю Джессику, ударившую по лицу своего годовалого братика, Долорес Маллен подхватила орущего сына и засунула его в манеж. Она собралась поставить кассету с фитнесом и включила телевизор. Передавали рекламу. Женщина, словно чокаясь, поднимает крошечный бокал с синей жидкостью для отбеливания и выливает ее на кухонное полотенце. «Господи, сколько можно», – подумала Долорес. Она глядела, как жидкость впитывается в полотенце, и думала о том, что у нее не пришли месячные. Задержка как минимум на десять дней. Возможно, это из-за диеты, но не на десять же дней. «Черт», – громко сказала она. Последние месячные были в конце августа, когда все собрались на семейный барбекю в честь дня рождения Мадлен, то есть полтора месяца назад. У них с Доналом трое детей – подросток и два малыша, а теперь на подходе и четвертый? Донал требовал, чтобы она похудела, и Долорес только-только восстановила форму после рождения Эрика…

Она опустилась на огромный диван и провела пальцем по гладкой велюровой обивке, где, несмотря на все ухищрения и химию, еще виднелась пара пятен в форме детских ладошек. Она взглянула на Джессику: та уже успокоилась – сидела на полу в дальнем конце комнаты и пыталась расчесать волосы кукле крошечной расческой.

– И не надо на меня так смотреть, дорогуша, – увещевала куклу девочка, и голос ее эхом разносился по комнате, отталкиваясь от белых стен, плиточного пола и панорамных окон, за которыми простиралось море.

Проект дома, как назло, был выбран такой, чтобы она до скончания веков протирала все эти огромные стеклянные поверхности. Да, конечно, у них очень просторно и всегда много света. Четыре комнаты внизу, две наверху, их еще заполнять и заполнять. И как только она умудрилась не беременеть десять лет, а теперь вот – третий раз подряд? Долорес тут же отогнала от себя недобрую мысль. В конце концов, были и выкидыши, и, возможно, он опять случится. Не стоит ли сначала убедиться, а потом уж сказать Доналу? Он никогда не был осторожен, а летом совсем потерял к ней интерес – обычно верный признак того, что появилась другая женщина. Поэтому, когда он снова вспомнил про нее, у нее не хватило духу отказать.

Послышался шум подъезжающей машины. Иногда по утрам к Долорес наведывалась одна из сестер, но сейчас возле дома остановился блестящий черный BWV. Открылась дверь, наружу высунулась женская ножка в черном сапоге на высоком каблуке, затем появилась и ее обладательница. Когда она выпрямилась, Долорес увидела, что это жена Шона Кроули. Долорес подивилась, почему та не подвязала свои густые черные волосы и как она вообще умудрилась разглядеть за ними дорогу. На женщине была длинная клетчатая юбка, водолазка и поясная сумка на бедре. Долорес натянула поверх короткого топа худи и пошла открывать дверь.

– Привет, Долорес, – сказала гостья, и Долорес тотчас же осознала, что та выглядит вполне себе элегантно. Кожа на лице была бледной и гладкой, взгляд синих глаз – острым и пытливым.

– Привет, – ответила Долорес.

– Вы меня помните? Я Коллетт.

Гостья улыбнулась, и вокруг ее глаз и рта образовались мелкие морщинки. Долорес видела ее прежде, знала, что она замужем за Шоном Кроули, но с какой стати она должна ее помнить?

– Здравствуйте, Коллетт, – ответила она.

– Я тут решила узнать насчет коттеджа.

Она снова улыбнулась, и Долорес подивилась, насколько улыбка преображает эту женщину, еще сильнее обозначая высокие скулы и аккуратную линию подбородка. Долорес вспомнила, что она не накрашена, и защитным жестом застегнула молнию на худи и сплела руки на груди.

– А что насчет коттеджа? – переспросила она.

Гостья кинула взгляд через плечо в сторону белого каменного домика на холме.

– Но ведь это вы его владельцы? – уточнила она.

– Да.

– И сдаете его?

– Да, но только не в это время года.

– То есть сейчас он пустует?

Джессика протиснулась между ног Долорес, и та подхватила ее на руки.

– Да вы заходите, – сказала Долорес и распахнула дверь, пропуская Коллетт в холл. Ее каблучки застучали по плиточному полу.

– У вас красивый дом, Долорес. Всегда любуюсь на него, гуляя вдоль моря. Представляю, какой у вас роскошный вид из окон. – Она заглянула в гостиную, чтобы убедиться в справедливости своих слов. – Так сколько у вас детей? – Она ткнула пальцем в пухлую ножку Джессики. Улыбнувшись, та смущенно уткнулась носом в материнскую шею.

– Эта – вторая, – ответила Долорес. – А Эрик, который в манеже, третий. Их нужно разводить по углам, а то начинают безобразничать. – Сморщив нос, Долорес потерлась им о носик дочери. – Верно я говорю?

Девочка уперлась лбом в лоб матери и обхватила ее ручонками за шею.

– Я помню только Мадлен, – сказала Коллетт. – Несколько лет назад она участвовала в нашей постановке при городском центре.

– Точно, – кивнула Долорес. – Сейчас ей уже тринадцать. Учится в средней школе Святого Джозефа.

Между тем малышка на ее руках ухватилась за золотой кулон «Долли» и начала тыкать им в шею матери.

– Прекрати, Джессика. – Долорес попыталась разжать детские пальчики.

– Послушайте, Долорес. Не хочу вас долго задерживать, но меня интересует ваш коттедж на предмет аренды.

– А где вы сейчас остановились?

– Вот уже две недели как проживаю в мини-гостинице, но там не очень удобно. Хочу устроиться с бóльшим комфортом.

Было непонятно, почему эта женщина не может переехать к собственному мужу, но Долорес слышала, что какое-то время эти двое жили раздельно.

– Вообще мы никогда не сдавали коттедж зимой. Как в августе съехали жильцы, мы там особо и не прибирались. Они могли оставить там все в полном беспорядке.

– Можно посмотреть его? Хочу понять, подойдет он мне или нет. Не прямо сейчас, конечно. Там есть отопление, электричество?

– Да, все есть, – сказала Долорес. – Донал же электрик, все своими руками сделал. Вы бы видели, в каком состоянии был дом, когда он нам достался! Пришлось перекладывать крышу, менять трубы и все такое. Обошлось недешево.

– А кто был прежний хозяин?

– Англичанин. Бывал тут неделю в год, но отказывался продавать дом, даже когда мы уже начали отстраиваться. Иначе мы бы выбрали тот участок, оттуда виды красивей. Мы тут уже пять лет прожили, когда он наконец согласился.

Долорес чувствовала, что гостья внимательно рассматривает ее. Продолжает улыбаться, но при этом изучает каждый миллиметр ее лица.

– Может, я прямо сейчас посмотрю? – спросила Коллетт.

– Я сейчас не могу, не с кем детей оставить. Да и вообще – уж лучше приходите, когда Донал будет дома. Я не могу решать сама, не посоветовавшись с ним. Возможно, невыгодно сдавать дом в это время года. – Но Долорес прекрасно знала, что деньги им не помешают. – Ведь если вы останетесь там надолго, то с июня мы запросим цену в три раза выше.

– К июню я уже съеду, – сказала Коллетт. – Может, дадите мне ключи? Я сама быстренько схожу и гляну? Минут на пять, не дольше. Просто понять, подходит мне дом или нет. И уж потом вы поговорите с Доналом.

Из гостиной послышался детский крик.

Долорес подошла к тумбочке, выдвинула ящик и пошарила там рукой. Внутри громыхнули ключи. Она вытащила связку и протянула Коллетт.

– Тот, что желтый, от входной двери. Замок туговат, так что потяните дверь на себя, когда будете поворачивать ключ. Есть заезд с главной дороги, но вам нет смысла лишний раз кататься. В конце лужайки увидите тропинку, по ней и подниметесь. Сейчас сыро, поэтому будьте осторожны.

Коллетт улыбнулась, посмотрела прямо в глаза Долорес и сняла с ее пальца кольцо с ключами.

– Спасибо, Долорес, – сказала она. – Я скоро их верну.

Долорес хотела окликнуть ее, забрать ключи, но вместо крика из ее груди вырвался жалобный, усталый вздох.

* * *

Коллетт начала спускаться вниз через палисадник, утопая каблуками в мягкой земле. На мгновение у нее промелькнула мысль вернуться назад, сесть в машину и доехать до коттеджа по дороге, но она даже не замедлила шаг. Остановившись у подножия холма, она оглянулась и увидела в дверях Долорес, стоявшую с ребенком наперевес.

Холм был столь крут, что снизу она могла видеть лишь скат шиферной крыши. Она помнила, что прежде ее выстилали соломой, но, очевидно, Маллены не захотели с этим морочиться. В склоне холма были выдолблены ступеньки, и, аккуратно взбираясь наверх, Коллетт хваталась руками за пучки травы, чтобы удержаться и не упасть. Наверху она прошла через проем в каменной стене, разгораживающий два участка. Вблизи стало заметно, что белая штукатурка на здании осыпалась, обнажив старые камни. Синяя краска на двери отшелушилась, и сквозь нее проглядывало серое, вымытое непогодой дерево. Потянув на себя небольшую латунную ручку, Коллетт повернула ключ в замке и открыла дверь. В лицо ей ударил спертый воздух.

Она щелкнула выключателем: голая лампочка озарила комнату холодным светом. Обстановка была составлена из разномастной корпусной мебели, а немногочисленные старые образцы, казалось, были добыты на каких-то распродажах. Да и сама комната была неказистой: под низким потолком предметы казались либо слишком маленькими, либо громоздкими. Впрочем, были заметны некоторые попытки навести уют – пол из отполированного плитняка и встроенный в стену аккуратный камин, сосновый буфет, уставленный старой посудой. Занавески с розово-зеленым рисунком и подхватами в тон обрамляли окно с видом на залив. Отодвинув пластиковую перегородку, она заглянула в душ, пытаясь прикинуть, каким образом сюда может втиснуться человек. Единственная спальня была размером с гостиную: похоже, внутри дома просто возвели стену, и это была единственная реконструкция, произведенная тут за неизвестно сколько столетий. В спальне имелись комод, кровать из кованого железа, а на натянутой между стен веревке болталось несколько проволочных вешалок. У изножия кровати стояла крохотная детская кроватка с белыми металлическими прутьями.

«От кроватки, как и от вешалок, придется избавиться, а лампочки облагорожу плафонами», – подумала она, опускаясь на встроенную под окном банкетку с подушками, обитыми той же самой зелено-розовой тканью. Коллетт выглянула на улицу. Гуляя вдоль берега, она часто гадала, кому принадлежит этот коттедж, и навела в городе справки. Обычно владельцами дач были англичане, но узнав, что этот домик несколько лет назад купили Маллены и обустроили его под сдачу, она стала мечтать о нем. Как будет просыпаться тут по утрам под пенный шум прибоя, как будет глядеть на залив в любую погоду и как будет сидеть у окна и писать.

Она оглядела спальню, которую скорее можно было назвать причудливой и с большой натяжкой уютной. Коттедж не был классически ирландским, как она себе представляла, но даже такой он ей подходил.

Она хотела снова повернуться к окну, но взгляд ее упал на небольшой сосновый сундучок прямо возле ее ног. Коллетт подняла крышку. Внутри лежало постельное белье. Она провела рукой по грубой накрахмаленной простыне, под которой нащупала что-то гладкое. Она откинула простыню, и там лежал журнал. На обложке была изображена женщина с крупной химической завивкой, в одних белых чулках, в туфлях на высоких каблуках и с кружевным чокером на шее. Женщина наклонилась вперед, зажав грудь руками, рот ее был открыт в немом крике притворного испуга, словно фотограф запечатлел момент нападения агрессора. Коллетт с улыбкой пролистала журнал, составленный из домашних фотографий с полноватыми или костлявыми женщинами, разодетыми в пестрое нижнее белье, подобное рождественской мишуре. Они красовались в панталонах с открытой промежностью, демонстрируя свои буйные лохматости, одной рукой указывая на камеру, а другой раздвигая половые губы. Мужчины тут вообще не фигурировали, а в конце имелось множество страниц с номерами для секса по телефону и предложениями эскорт-услуг.

Может, потому Долорес так перепугалась, когда она, Коллетт, попросила ключи от коттеджа? Боялась, что она отыщет этот пошлый журнал? Впрочем, нет: эта женщина сразу выглядела напряженной и испуганной, выпустила иголки. А потом она взяла на руки ребенка, и Коллетт видела, как она успокаивается. Такая худая, холодная, отстраненная. Руки красные, словно только что она возилась в воде. И этот пол в доме, эта плитка – гладкая как каток. Может, вот чем она занимается весь день – скребет пол, пока не вернется муж и не позволит ей переключиться на что-то другое? Коллетт не была знакома с этим человеком, но помнила его. Поэтому, увидев фотографию в холле, снова утвердилась во мнении, что он действительно красив. Обознаться она не могла, так как это была единственная семейная фотография, что попалась ей на глаза. На ней Долорес вяло улыбалась и выглядела усталой. На коленях у нее сидела дочка в крестильном платье с кружевами, неловко протягивая руку в сторону фотографа. Донал сидел в центре – собранный, но отстраненный. И прическа – волосок к волоску.

Коллетт снова уставилась на журнал. Он мог принадлежать как Доналу, так и прежнему жильцу, второпях спрятавшему журнал, или даже подростку. Не вошел ли в эту стадию и ее собственный сын Барри? Может, и он раздобыл подобный журнал и в страхе прячет его под матрас, когда Шейла, работающая у них с самого его младенчества, поднимается к нему в комнату, чтобы прибраться? Даже если он и станет с ней разговаривать, то уж точно не на подобные темы. Ее мятежный сын бодается с этим миром с самого своего рождения. Ронан уже на первом курсе в Тринити, и у него никогда не было периодов гнева. Карл слишком юн для такого. Но Барри – тот винил ее во всем на свете.

В последний раз, когда она звонила домой, трубку снял он, и Коллетт спросила у него, как дела. Она и сама знала, как глупо звучит эта наигранная веселость, вызванная тем, что на самом деле она страшилась его реакции. Он тогда сказал ей: «Отъебись». Да, именно так, сказал: «Отъебись» – и бросил трубку. Только позднее она сообразила, что нужно было дозваниваться до тех пор, пока трубку не снял бы Шон, и они вместе обсудили бы поведение сына. Но когда Барри так сказал, у нее перехватило дыхание. Она так и продолжала сидеть в холле гостиницы с трубкой в руке, слушая частые гудки и уставившись на черную коробочку с прорезью, куда она только что опустила монету в двадцать пенсов. То, что ее сын так жестоко отвергал ее, не было чем-то необычным – глупо было удивляться.

Она тогда попыталась собраться с мыслями, донести их до комнаты, двигаясь медленно и аккуратно, чтобы ничего не расплескать. Усевшись за маленький складной столик, она постаралась изложить свои чувства как можно более простым языком, до того ее ранили слова сына. Это было сродни тому, когда ты упираешься в стеклянную стену, испытывая шок и растерянность оттого, что не можешь прикоснуться к жизни, проистекающей по ту сторону. И когда она излила свою боль в стихотворных строках, только тогда она отступила. Все витиеватости, если надо, можно добавить позднее, на первой же стадии от нее требовалась честность перед самой собой.

Честность перед самой собой. Как только она об этом подумала, с моря набежал ветер и, казалось, приподнял крышу за краешки карнизов, а весь дом словно вдохнул воздуха, став больше, и снова выдохнул. Правда состояла в том, что ее сыновья никогда не навестят ее в этом доме. Ронан мог бы тут появиться, но он только ужаснется, а для Коллетт это невыносимо. Барри не останется тут ни на секунду, да и не следует звать сюда ни его, ни Карла. У них есть их собственный дом, их крепость, построенная их родителями, где все они были по большей части счастливы. Так что стоит ли приглашать их в домик о двух комнатах, чья крыша приподнимается от ветра, а окна гремят от малейшего дуновения?

Она вернула журнал на прежнее место и захлопнула крышку сундука. Ну уж нет, пусть этот дом станет ее личным святилищем. Она может сделать из этого места дом. Она не станет прятаться, а просто уединится. Ей есть чем тут заняться.

3

Найл все никак не мог отыскать свою школьную форму. Накануне мама отправила ее в стирку, поэтому он проверил в прачечной, но не нашел. Отца он не мог спросить, потому что тот давал по телефону интервью в прямом радиоэфире, к тому же он все время сердился, если Найл терял свои вещи, а это происходило постоянно. Он знал, что сегодня отец отправляется в Дублин и должен закинуть его в школу по дороге. Как же он разорется, когда узнает о пропавшей форме!

– Не зря Донегол называют позабытым графством, – ревел в телефон отец.

Найл потихоньку пробрался в сторону гостевой комнаты. Толкнул дверь и втянул носом теплый сонный воздух. Она лежала под одеялом маленькой шуршащей горкой. Мать всегда спала там после ссор с отцом и залеживалась до полуденных часов. Когда он возвращался из школы, она перебиралась на диван в гостиной, закутывалась в плед, и над ней разносились аплодисменты послеобеденного ток-шоу. Он старался обнять ее, спрашивал, как она, а она словно котенок мягко утыкалась лбом в его руку. Она никогда не говорила, что случилось, и в голосе ее появлялась флегматичная хрипотца, словно это была не она, а кто-то совсем другой. Когда все было хорошо, он спешил домой, чтобы пошутить и посмеяться с ней над событиями дня, потому что она была самым смешливым человеком на свете. Но часто кто-нибудь приходил к ней в гости, а он злился, потому что хотел, чтобы мама принадлежала только ему одному. Иногда у них сидела ее подруга Маргарет Бреннан. По словам мамы, Маргарет может протрещать хоть весь день, потому что развелась с мужем. А в последнее время возле их дома стала появляться машина отца Брайана, и они сидели вдвоем на кухне – курили, смеялись и пили чай.

Он наклонился над кроватью и прошептал ей на ухо:

– Мамуль, не знаешь, где моя форма?

Она шевельнулась, но глаза не открыла.

– В гладильной комнате, – сказала она мягким и липким ото сна голосом. Она с трудом размыкала сухие губы, словно отдирая их друг от друга.

– За последние двадцать лет в инфраструктуру города ничего не вкладывали. Нужно исправлять эту ситуацию, – орал в трубку отец.

На кухне Найл потянул на себя тяжелую дубовую дверь гладильной комнаты. Ее всегда следовало придерживать, иначе она громко бухала. Открыв дверь, он успел увидеть мохнатую крысу, подпрыгнувшую вверх и нырнувшую в дыру, куда выходили трубы.

На кухню заглянул отец.

– Какого черта ты кричишь? – На лице его появилось выражение озабоченности. – Найл? Что случилось?

– В гладильной комнате крыса.

Отец посмотрела на дверь.

– Вот черт, – сказал он. – Ну, знаешь, не стоит так переживать.

– Мне нужно забрать оттуда школьную форму.

– Эта крыса боится тебя больше, чем ты ее.

Впрочем, слова его прозвучали не очень-то уверенно. Аккуратно открыв дверь, он потянул за галстук, так что и школьный джемпер, и рубашка, и брюки Найла стопкой упали на пол.

Он торопливо обнял сына.

– Ну все, успокойся. Беги переодевайся, через десять минут выезжаем.

Завязывал галстук Найл уже в машине, руки его все еще дрожали. Он не мог не думать о том, как посмотрел на него отец, когда он закричал от страха. Словно думал, что Найл что-то натворил.

На уроке миссис Маллон прикрепила к стене карту Ирландии, тыкала длинной деревянной указкой в какое-нибудь графство, а дети должны были назвать его сначала на английском, а потом на ирландском. Потом она указывала на реки, озера, горные хребты, и класс хором выкрикивал их названия. Миссис Маллон водила указкой по часовой стрелке, потом против, а потом наугад хлопала ею по какой-нибудь точке, а дети должны были быстро выдать название. Указка убыстряла свой темп, пока у всех не начала кружиться голова, дети раскачивались взад и вперед и хохотали.

Найл повернул голову вправо, увидел, что Карл не смеется, и сразу же умолк. Ему хотелось рассказать Карлу о крысе, но в последнее время тот перестал с ним общаться. Найлу казалось, что, если сказать что-то путное, Карл снова станет благоволить к нему, но он, Найл, стал получать нагоняи от учительницы за то, что болтает на уроке. Миссис Маллон посадила их рядом, потому что они были друзьями, но предупредила, что рассадит, если они начнут безобразничать. Найл уже даже хотел этого, потому что летом что-то такое произошло и Карл отстранился от него.

Он знал, что миссис Кроули бросила мистера Кроули и переехала в Дублин с каким-то мужчиной. Знал, потому что подслушал разговор родителей. И когда летом он приходил к Карлу, все поменялось. Карл предпочитал сидеть дома и играть на компьютере. Пока там была миссис Кроули, она выпроваживала их на улицу, а если шел дождь, придумывала для них какое-нибудь занятие. Однажды она поставила на заднем крыльце два мольберта, застелила бетонный пол газетами и выдала им по рабочему халату, чтобы они могли перемазать друг друга краской, если вдруг захочется. Одна из причин, по которой Найл любил приходить в этот дом, была Коллетт. Обычно она работала у себя в кабинете наверху, то есть писала стихи, и в таких случаях ее не следовало беспокоить. Но иногда она выходила за чем-нибудь и неизменно улыбалась Найлу и спрашивала, как дела в школе. А однажды он прочел ей свое стихотворение, за которое получил приз на школьном конкурсе. Она опустилась на стул и слушала, и по ее лицу Найл понимал, что ей не все равно. Когда он закончил читать, она с улыбкой поднялась и положила руку ему на макушку. Потом подошла к полке, взяла оттуда сборник стихотворений и сказала: «Это тебе, дорогой. Возьми домой почитать». И после этого Карл как-то странно на него посмотрел.

Ему казалось важным сообщить Карлу о том, что его папа с мамой тоже ссорятся. Он все никак не мог выкинуть из головы сам момент ссоры: как папа пытался догнать маму в холле и как он вскрикнул, когда она ткнула его локтем под ребра. На следующее утро папа брился в ванной с открытой дверью, и Найл видел на его правом боку синяк, похожий на кляксу.

И вот на одной из перемен, когда погода испортилась и их не выпустили на улицу, Найл рассказал о родительской ссоре Карлу. Тот сначала молчал, доедая свой сэндвич с ветчиной, а когда закончил жевать, то изрек: «А мы в пятницу вечером ездили в Леттеркенни на “Маску”».

Миссис Маллон снова ткнула в карту деревянной указкой.

– Лох-Несс, – прокричал класс, и Найл обратил внимание, что Карл старается пуще остальных.

Он снова пихнул Карла и прошептал:

– Эй. Знаешь, что случилось сегодня утром?

Но Карл сидел, сложив руки на парте и уставившись вперед.

– Эй. – Найл пихнул друга еще раз. Тот отодвинул локоть.

– Найл Кивини, – громко сказала миссис Маллон. – Ну что, опять взялся за старое?

На большой перемене он играл с одноклассниками в футбол. Играл так себе – без толку носился по полю, стараясь не оказываться на траектории полета мяча. Когда прозвенел звонок, все выстроились в два ряда и стали ждать, когда миссис Маллон уведет их в класс.

Карл стоял впереди Найла и разговаривал с Лукой Ханли. Он недавно задружился с ним и стал водить его к себе домой после уроков. Найл слышал, как они обсуждали компьютерные игры, а потом стали строить планы на выходные. Решив рассказать Карлу о крысе, Найл постучал ему по плечу, но тот не обернулся, продолжая разговаривать с Лукой.

– Эй, Карл. – Найл старался говорить спокойно, но Карл не отвечал. Найл пнул его сзади по ботинку, но тот не отреагировал. Тогда Найл толкнул его в плечо.

– Эй, хватит меня пинать. – Карл обернулся.

Найл улыбнулся, давая понять, что это какое-то недоразумение, хотя сам уже был готов расплакаться.

– Да ты и пинать-то толком не умеешь, тюфяк. Прямо как твоя мамочка.

Тогда Найл пнул его со всей силы.

– Ну да, ну да. Зато моя мама дома, а не сбежала в Дублин с чужим мужиком.

И тут Карл повалил его на землю. Пальцы его сомкнулись на шее Найла, а потом он схватил его за волосы. Ребята обступили их с криками: «Давай, бей!» Оба мальчика пытались ударить друг друга коленом в живот, но находились в слишком крепкой сцепке, катаясь по мокрой земле.

– А ну прекратите! – раздался голос миссис Маллон. Толпа расступилась. Учительница ухватила Найла за капюшон анорака, и он видел, как Карл, шатаясь, поднялся на ноги. Его лицо приобрело землистый цвет, покрылось красными пятнами, а по щекам катились слезы.

– Зачем ты это сделал? – спросил Карл.

В его скулы вдавились черные камешки – до того сильно Найл прижал его к земле.

4

«Шторы задернуты, и это в дневное-то время. Странно», – подумал Брайан. Он нажал на кнопку звонка, подергал ручку, но дверь оказалась закрыта. Он оглянулся на ее красный «Ниссан», припаркованный перед домом, и уж было решил, что она отправилась гулять. Он такого не ожидал и был готов расстроиться, что не повидается с ней. После того как в воскресенье она убежала со службы, он собирался позвонить ей и заглянуть в гости, но ему потребовалось несколько дней, чтобы собраться с духом. Сейчас он решил уехать и позвонить ей из дома, а если она не ответит, набрать по рабочему телефону Джеймса. Потом он вспомнил, что заднюю дверь обычно не запирают. Он только отступил назад, как загремел замок и дверь немного приоткрылась.

– А, это вы, – сказала Иззи безразлично, глядя на него через щелочку. Они стояли лицом к лицу, но голос ее звучал словно издалека. Он не успел и рта раскрыть, как она открыла дверь и двинулась по коридору, по дороге прикрыв дверь в гостиную.

– Пойдемте на кухню, – позвала она.

– Я привез часть ваших книг, – сказал он, направившись следом. – Только они в машине. Не забыть бы достать перед тем, как уеду.

– Не беспокойтесь – вернете, когда сможете.

Она стояла к нему спиной, наполняла чайник водой из-под крана. Такая худенькая, со сведенными лопатками. Он представил, как положит на них свои руки, накроет их своей громадой. Она подвязала волосы в аккуратный хвостик, обнажив коричневый мышиный пушок на шее. Воспользовалась дешевой детской резинкой, хотя обычно носила ободок и заправляла соломенные пряди за уши.

– Ну, и как вам? – спросила она.

– Вы о чем?

– О книгах.

– А. Неплохо. Особенно понравился Родди Дойл[4]. До того грустный, ну просто очень, но все равно здорово. Ведь он описывает события глазами ребенка, верно? От этого повествование становится еще более пронзительным. А вот Дорис Лессинг[5] я не смог осилить. Ну полная безнадега.

– Ну, знаете ли, Родди Дойл немногим веселее.

– Да, но в нем есть некая легкость, и юмор присутствует. И опять же близкая мне тема.

Она поставила между ними чайник.

– Вы же понимаете, о чем я.

Она смотрела не на него, а куда-то в угол комнаты, и на мгновение ему показалось, что она его не слушает.

– Так вы заметили? – сказала она.

– Да, я видел, как вы ушли.

– Мне так стыдно, – сказала она, прикрыв глаза. – Думала, что потеряю сознание, потому и ушла. А то бы свалилась на кого-нибудь прямо в церкви. Но сразу же почувствовала себя лучше, когда глотнула свежего воздуха. Просто на меня находит иногда. Я справлюсь.

Лицо ее было расслабленным, не выражало никаких эмоций. Он не проработал в приходе и полугода, но уже несколько раз был свидетелем того, как она проваливалась в депрессию. Никогда он не видел ее до такой степени отстраненной. Она потянулась к сигаретам, вытащила одну. Он достал из внутреннего кармана блейзера зажигалку и дал ей прикурить.

– Джеймс дома? – спросил он. Все ее проблемы всегда были из-за Джеймса.

– Он в Дублине, – сказала она и выпустила облачко дыма, словно от самого упоминания мужа сдулась подобно шарику.

Положив сигарету на край пепельницы, она разлила чай по чашкам.

– В эти выходные у меня четыре крещения и одно венчание, – сказал он. – Представьте, каково.

– Боже, храни их всех, – сказала Иззи, возвращаясь к своей сигарете. Затянувшись, она уперлась подбородком в ладонь и опустила глаза. А потом вдруг посмотрела на него, в глазах ее плясала смешинка.

– Это примерно как похороны на той неделе?

Он рассмеялся и стряхнул с сигареты пепел.

– Да, тут вы меня подловили.

– Это ж надо – так беспардонно врать пастве в глаза.

– Ну, ну, я не совсем чтобы врал. Я действительно занимался церковными делами. Я тут кое-что разрабатываю, вернее только подбираюсь, но пока рано выносить это на суд людей. Нам сверху пришла директива.

– О.

– Похоже, что скоро правительство проведет еще один референдум касательно разводов. Джеймс, наверное, говорил вам.

– Он ничего не рассказывает мне о работе.

– Ну, нас попросили поднять эту тему, прочитать внушительную проповедь о святости брака – так, чтобы собирающиеся разводиться до смерти напугались.

– Вы это серьезно? Боитесь, что народ начнет пачками разводиться сразу же, как только закон вступит в силу?

– Абсолютно. А потом еще целый год никто не будет жениться.

– И что вы думаете по этому поводу?

– Ну… Только никому не говорите, а то меня пристрелят, но мне кажется, что истовому католику необязательно находиться в браке. В то же время брак – одно из семи таинств, и… То есть если ты создал семью, то нужно беречь ее.

– Но если будет легко развестись, кто станет беречь семью? Хотя в моей юности, например, считалось позором остаться незамужней. Поэтому и выходили за первого встречного.

Она уже говорила ему нечто подобное и прежде.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он.

Пастырское окормление – вот как это называется. Когда отправляешь духовные и эмоциональные требы кротким и сокрушенным духом. И хотя он никогда не относил Иззи к этой категории, именно ее из всех прихожан он навещал чаще всего.

– Нет, – ответила она, покачав головой.

– Как прошел званый ужин?

– Я поела и потанцевала. – Она стряхнула пепел с рукава. – Каждый год одно и то же: мужчины расхваливают друг друга, а их жены делают вид, что им весело.

– Говорят, Джеймс произнес великолепную речь.

– Неужели? Речь как речь. Про помощь простым людям, про отказ от финансирования со стороны ЕС, но иногда с точностью до наоборот – в зависимости от того, куда дует ветер.

Он улыбнулся.

– Должно быть, ваш муж все правильно делает, если так долго продержался в своем кресле.

Она возвела очи к потолку.

– Он чем-то огорчил вас? – спросил Брайан.

Она сузила глаза и так странно на него посмотрела, словно пытаясь понять, шутка это или нет. Она даже подалась вперед, но потом снова откинулась к спинке стула.

– Святой отец, я не говорила вам, что у меня был свой бизнес?

Он даже поморщился – никогда прежде она не называла его «святым отцом».

– Нет, не говорили. И когда же такое было?

– Вскоре после замужества. У меня был цветочный магазин на центральной улице. Возле аптеки. Сейчас помещение пустует и довольно давно выставлено на продажу. Да вы, наверное, не обратили внимания.

– Отчего же. Я знаю дом, о котором идет речь.

– Когда я приехала сюда, в городе не было ни одного цветочного магазина, и я подумала, что разумно было бы открыть такой. Да вы и сами знаете – всегда кто-нибудь рождается, умирает или играет свадьбу.

– Да, это прибыльный бизнес, – сказал он.

– К тому же на тот момент я не знала, куда себя деть. Хотела сразу забеременеть, но не вышло, так что… – Она махнула рукой, не желая продолжать. – Я умирала от скуки. Я ведь была пришлой и мало кого знала, а те, кого знала, уже имели детей. Джеймс работал в фонде, получал приличное жалованье, но ведь лишние деньги никому не помешают. И я решила взять в аренду помещение. Пошла в банк, взяла кредит, заплатила аренду вперед за три месяца. Джеймс не стал противиться, но и не проявил особого интереса, полагая, что я сама откажусь от этой идеи. Ему не нравилось, когда я занимаюсь чем-то другим, кроме как глажу его рубашки или варю для него картошку. У него прибавилось дел – он стал больше заниматься политикой, задерживался на совещаниях, и все такое. – Она притушила в пепельнице сигарету. – На своем бизнесе я не обогатилась, но на мои деньги был куплен участок, на котором и построили этот дом.

– И что же произошло потом? – спросил он.

– Джеймса выбрали в городской совет, появилось больше денег, и он решил, что нам теперь не нужен этот магазинчик. Помню, как он поднялся утром ко мне в комнату. Я лежала в постели. Он взял из кроватки Орлу, обнял ее и сказал, что переуступил аренду Марку Карру, тем самым сделав мне большое одолжение. А я тогда только и думала о том, как бы поскорее вернуться на работу. Пять лет строишь бизнес, а потом у тебя его так запросто отнимают. Марк открыл там сувенирную лавку с местными поделками для туристов. Прогорел меньше чем за год.

– И вы сожалеете о своем выборе?

– Надо было сильнее сопротивляться, но я тогда была вымотана, еще не оправилась после родов.

– Нет, я не об этом. Вы ведь остались дома, заботились о детях. Занимались самым важным делом, которое только может быть на свете.

Она вздохнула.

– Я оказалась бы не первой мамочкой, которая отправилась работать. Но я обожала свою дочь. Я хотела обеспечить ее всем, чем только можно.

– Вы дали ей нечто более ценное – свое присутствие, любовь и ласку. Вы полностью отдались своему материнскому призванию, вместо того, чтобы…

– …поступить как Коллетт Кроули?

Он вытащил из пачки сигарету и снова затолкал ее обратно.

– Порою ко мне приходят за советом, и…

– Уж ей он точно понадобится. Вы первый раз с ней повстречались?

– Да. Когда я приехал сюда, она уже вышла из общины.

– Господи, а ведь она хороша, – сказала Иззи. В ее тоне сквозили завистливые нотки.

– Порою человеку важно услышать, что он прощен. И он тоже должен уметь себя прощать.

– Неужели все так просто? То есть бросила мужа и детей, убежав с женатым человеком, а для оправдания всего-то нужно почитать Евангелие на мессе? Супер. Возьму на вооружение.

– Я не знаю подробностей, что она там такого сделала, а чего не сделала. Я просто знаю, что эта женщина…

– Я вас умоляю. Просто мне кажется, что некоторые ведут себя как хотят, и им все сходит с рук.

– Вы так действительно думаете? – спросил он.

Она уронила руки на стол, словно ее вдруг покинули силы.

– Эта женщина потеряла ребенка, – сказал он. – Такое невозможно пережить.

– Я и не говорю, что она не страдала, – ответила Иззи.

– А по-моему, хорошо, что она вернулась. Артистичные, музыкальные люди – большая ценность для сообщества. Я слышал, что она многим тут занималась. Состояла в хоровом, драматическом кружках. И вот что она мне принесла. – Он вытащил из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и развернул его. – Она хочет, чтобы я опубликовал это в приходской газете.

Он видел, как расширились ее глаза.

– «Писательский кружок, – прочитала она вслух. – Хотите открыть в себе творческий потенциал, воспользовавшись силой слова? Поработайте с профессиональным писателем Коллетт Кроули и осуществите свои амбициозные планы. Может, вы хотите написать роман или издать стихотворный сборник? Пообщайтесь с другими творческими людьми, послушайте конструктивную критику, погрузитесь в писательское мастерство. Продолжительность мастерских – девяносто минут, стоимость – восемь фунтов. Занятия начнутся в среду, десятого октября, в половине восьмого вечера и будут проходить в городском общественном центре». – Иззи подняла на него глаза. – Что еще за мастерские?

– Думаю, просто занятия. Очень полезное дело для города, особенно учитывая, что скоро зима. Людям будет чем заняться.

– И вы думаете, что они придут?

– Коллетт определенно очень талантливый человек. Ее книги где только не выходили.

– Я понимаю, что она талантлива, только…

– Только – что? – спросил он. – Может, и вам стоит попробовать.

– В самом деле? А вы придете?

– Нет, священники не могут присутствовать на подобных мероприятиях – только народ отпугивать. Люди не смогут до конца раскрыться и быть честными. Это как явиться на причастие, а там нет решетчатого оконца.

Услышав хруст шин по гравию, он выглянул в окно.

– Кто там? – Иззи вернула ему страницу с текстом.

Он видел, как перед домом останавливается старый серебристый «Форд Эскорт» миссис Маллон.

– Да что ж такое! – сказала Иззи и поспешила в коридор.

Миссис Маллон вышла из машины, и через несколько секунд с заднего сиденья выбрался мальчик в анораке с натянутым на голову капюшоном и школьным рюкзаком за плечами. С крыльца послышались голоса, но отец Брайан не мог разобрать слова. Затем хлопнула дверь, и, легонько подталкиваемый в спину матерью, на кухню вошел Найл. Он взглянул на отца Брайана из-под капюшона: лицо опухло от слез, вид растерянный, а под глазом красовался синяк.

5

Иззи сидела в машине, уставившись на герб графства на здании городского общественного центра. По крайней мере она полагала, что этот герб принадлежит Донеголу. Она никогда прежде не разглядывала столь близко этот щит с зелеными и золотистыми полосками, потрепанную птицу на его верхушке, красный крест посередине и латинскую надпись[6] на развернутом свитке – одному Богу известно, что там написано. Направляясь на машине в эту сторону, она полагала, что проедет мимо, вывернет на главную дорогу и направится домой. Откроет буфет, где с прошлой зимы лежат альбомы и наполовину израсходованные тюбики с краской, и закинет туда купленные сегодня днем в газетном киоске блокнот и ручку. Но домой ехать не хотелось, и ей больше некуда было пойти, кроме как на семинар.

Когда Джеймс вернулся из Дублина, она продолжала играть с ним в молчанку. Утром залеживалась в постели, поджидая, когда он уедет на работу. Под вечер, оставив в духовке ужин для Найла, она уезжала из дома еще до возвращения Джеймса. Летом, когда они ссорились, разминуться было не трудно. День был длинным, и можно было до самой темноты играть в гольф или отправиться на Лох-Эске[7], часами гулять по лесу, отмахиваясь от мошкары. Но чаще она парковалась в Маунтчарльсе[8], сидела в машине и читала под включенное радио. В такие вечера она всегда могла продлить удовольствие на часик-другой, глядя вдаль, наблюдая, как море с небом истекают закатной кровью. Джеймс легко пугался, и ей доставляло удовольствие думать, что он обязательно начнет себя накручивать – то ли она разбилась на машине, то ли уехала от него или утопилась в приливной волне. Но всякий раз она не доводила дело до апогея, включая двигатель и возвращаясь домой.

Зимними же вечерами перекантоваться на улице было сложно. А поскольку она не хотела видеться с мужем, приходилось посещать неинтересные занятия. Однажды она записалась в кружок по вязанию, где другие женщины были старше ее лет на двадцать. Иззи вязала вместе со всеми предметы одежды, которые никто из ее семьи не станет носить. Потом она отсылала джемперы сестре, проживающей в Гэлвее[9], чтобы та доводила их до ума. Занятия по письменному творчеству ей были интересны хотя бы тем, что она сможет подзадорить Джеймса. Одно дело рисовать пейзажи и натюрморты, а вот за словами труднее спрятаться, и Джеймс будет гадать, что же такого она могла выплеснуть на бумагу.

Иззи потянулась к ключу зажигания, но убрала руку. Оглянулась: машин на парковке было не так чтобы много, аншлага не будет, но она точно будет не одна, так что если ей не понравится, можно будет спокойно извиниться и уйти.

Она толкнула дверь, и вся деревянная коробка содрогнулась. Бóльшую часть здания занимал концертный зал. Помещение с низкими потолками, в дальнем конце – сцена, на которой при ее появлении стихла благостная беседа. Присутствующие сидели кружком при свете вмонтированных в пол светильников, при этом самый дальний угол оставался в тени. Иззи направилась к сцене, слыша, как стучат ее каблуки о деревянные доски. Стульев было десять, а занято всего половина. Увидев Иззи, Коллетт расплылась в улыбке.

– Привет, Иззи, – сказала она.

– Привет, Коллетт, – ответила та.

– Садитесь где хотите, сегодня такая возможность имеется.

Иззи опустилась на красный пластиковый стул и вытащила из белой холщовой сумки тетрадь и ручку.

– А я как раз рассказывала, что директор попросил нас прибраться за собой. Завтра тут будет проходить розыгрыш лотереи. Как видите, сегодня мы не очень удобно устроились. Надеюсь, что на следующей неделе у нас появятся столы и что включат зимнее отопление.

Иззи оглядела присутствующих. Эйтне Линч, Фионнуала Данливи, Томас Петтерсон и Сара Конноли, единственная не местная. Иззи не была с ней знакома, но ей несколько раз указывали на нее как на жену Тони Коннолли, отельера, владеющего гостиницами по всему северо-западу. И всякий раз Иззи поражалась, какой у этой женщины насупленный вид. Она знала, что некоторые сторонились Коллетт и ни за что бы не пришли сюда. С другой стороны, можно прийти хотя бы из любопытства – чтобы поглазеть на нее и передать по эстафете все грязные подробности.

– Сегодня, – сказала Коллетт, – мы просто познакомимся друг с другом, обсудим, каким видом письменного творчества занимаемся, как пытаемся усовершенствоваться и чем мы можем заняться на протяжении следующих нескольких месяцев. Пожалуй, начнем с нескольких упражнений.

Коллетт положила ногу на ногу, сцепив руки замком на коленях. На ней длинная юбка, поднятые рукава пузырятся на предплечьях, оголенные руки белеют в темноте. Какая горделивая осанка и какое выразительное лицо – Иззи в жизни не видела более уверенного в себе человека.

Кашлянув, Томас Паттерсон сказал:

– Вы употребили очень интересное слово, Коллетт. Упражнения. Не расскажете, что под этим подразумевается?

Врач на пенсии, проживший в Ардглассе всю свою жизнь, Томас был известен своей артистической жилкой. Он был фотографом-любителем и снимал город на протяжении нескольких десятилетий. Устраивал персональные выставки, на которых местные почитали своим долгом присутствовать. Прежде Томас был их семейным врачом, и Иззи всегда считала его приятным человеком. Впрочем, как любой ученый муж, привыкший к аудитории, он говорил с некоторым нажимом и довольно напыщенно.

– Видите ли, Томас…

– Просто когда я слышу слово «упражнение», на ум сразу приходит аэробика или ритмическая гимнастика, от которых учащается пульс.

– Томас, упражнения, о которых идет речь, вовсе не…

– Но это же не быстрая ходьба или что-то вроде этого?

– Дайте же человеку сказать. Как она может ответить, если вы все время перебиваете? – У Фионнуалы Данливи были кривые зубы, и возникало ощущение, что при разговоре она плюется. Она сидела, скрестив руки на толстом животе, поверх которого, словно ярмарочные кокосы, лежали ее груди.

– Спасибо, Фионнуала, – сказала Коллетт, и краешки ее губ слегка дрогнули, словно она едва сдерживает смех. Иззи и сама была готова расхохотаться. Она представила, как перескажет эту сценку Джеймсу, а потом вдруг вспомнила, что они не разговаривают.

– Прошу прощения, Коллетт, – изрек Томас. – Мы вас слушаем.

– В порядке ответа на ваш вопрос, Томас…

– Я извиняюсь, что перебиваю, Коллетт, – сказала Эйтне. – Вы упомянули проблемы с отоплением. Можно спросить, когда его наладят?

Фионнуала неодобрительно зацокала языком.

– Обязательно напомню об этом директору. Также попрошу столы и дополнительное освещение. Надеюсь, к следующей неделе все вопросы будут решены.

– И попросите, чтобы отопление не включали до упора. Это даже хуже, чем холод. Радиаторы высушивают воздух, и мы будем уходить отсюда обезвоженные.

– Обязательно попрошу, Эйтне.

Эйтне Линч, стареющая хиппи, жила на краю города в коттедже под соломенной крышей, от вида которого у Иззи всякий раз шел мороз по коже. Она полагала, что та должна быть рада любому бесплатному отоплению.

– Возвращаясь к вашему вопросу про упражнения. Я воспринимаю писательские навыки именно как ремесло. Может, от наших упражнений и не будет учащаться пульс, но в определенном смысле мы прокачаем свои творческие мышцы для более сложных занятий. Можете считать это своего рода разминкой, – с улыбкой глядя на Томаса, сказала Коллетт. – Порой у нас имеется замысел, представление, что именно мы собираемся сказать, но при этом мы не способны облечь наши мысли в слова. Поэтому надеюсь, что наши совместные упражнения помогут преодолеть страх перед чистым листом.

– У меня точно есть такая проблема, – сказала Эйтне. Подняв кисти рук, она потерла кончиками пальцев друг о друга, словно призывая духов. – Во мне живут идеи и голоса, которые нужно канализировать, но когда доходит до дела, ничего не получается. – И она потрясла в воздухе сжатым кулаком.

– Надеюсь, что наши мастерские помогут вам справиться с этой проблемой. Возможно, термин «мастерские» покажется вам незнакомым. Впервые я услышала его, когда была писателем-резидентом в Сакраменто. Американцы более склонны к восприятию писательства как ремесла, как навыка, который можно развить. И я хочу, чтобы мы с вами перестали думать, будто талант – это нечто дарованное Богом. Напротив, писательству может научиться каждый. Надеюсь, что если мы вместе поработаем над тем, что ценно для нас, поделимся друг с другом, сопровождая наши обсуждения конструктивной критикой, делая это уважительно и руководствуясь желанием помочь, мы научимся лучше писать. И я сама тоже надеюсь чему-то научиться у вас.

«Просто удивительно, – подумала Иззи. – Вроде бы искренне все говорит, но не совсем чтобы уверенно». Они с Коллетт никогда не были, что называется, близкими друзьями, но при каждой встрече Иззи всегда хотелось поговорить с ней. Пообщавшись с Коллетт всего несколько минут, ты словно попадал в теплый поток обаяния и дружелюбия. В глазах этой женщины сквозили ум и интеллигентность, которые поглощали тебя целиком, и Иззи всегда уходила от нее приободренной. Но сегодня слова Коллетт казались заученными, словно она талдычила их по бумажке. А ее улыбка не могла затушевать тоски в глазах.

– Если я поэт, это не значит, что и вы тоже должны писать стихи. – Коллетт развела и свела руки. – Если вы тяготеете к прозе, напишите короткий рассказ или начните работать над романом. Главное – подобрать верную форму самовыражения. Единственное условие: в течение недели вы должны немного потрудиться и представить на занятиях написанное. Уединение и ежедневный труд и есть составляющие хорошего профессионала.

– Но, Коллетт…

– Минуточку. – Коллетт предупредительно подняла руку. – Вопросы потом, Томас. Сейчас я хочу, чтобы вы выполнили первое упражнение. Попытайтесь поработать в потоке сознания.

– В потоке чего? – вымученно переспросила Сара Конноли.

Всякий раз, когда Иззи встречала Сару, та всегда была одна, а когда встречала ее мужа, тот обычно был с другой женщиной.

– В потоке сознания. Попрошу вас потратить пять минут на написание чего бы то ни было – не останавливаясь и не задумываясь на тем, что вы пишете.

Сара издала сдавленный стон.

– Не стоит переживать, Сара. У вас все получится. Вернее, может и не получиться, если вы станете задумываться. Забудьте о грамматике, правописании и пунктуации. Пусть слова сами льются из-под пера.

– А о чем писать? – поинтересовалась Сара.

– Я же вам говорю – ни о чем. Вы свободны в своем выборе. – Коллетт развела руки и осенила всех своей улыбкой.

Иззи посмотрела на Фионнуалу Данливи: та подозрительно уставилась на Коллетт, борясь со жвачкой, прилепившейся к ее задним зубам.

– Какой результат предполагается получить от подобного упражнения? – спросил Томас.

– Мы обсудим это позднее, Томас. Скажем так: таким образом мы попытаемся снять внутренние блоки, чтобы подумать о вещах, которые в обычных обстоятельствах обходим своим вниманием. Попрошу приготовиться.

Все положили свои блокноты на колени, с ручками наготове.

– Начали! – скомандовала Коллетт.

На тот случай, если Коллетт захочет взглянуть на ее работу или показать остальным, Иззи решила зашифровать свое послание, проставляя вместо мужа и сына «он» или «они». Упражнение требовалось делать быстро и не задумываясь, и результат оказался неожиданным. В одном месте она написала «призрачная мысль», и даже сама этому подивилась. Два раза проскользнула фраза «Боже упаси», хотя она представления не имела, от чего ее нужно было спасать. Слова писались словно сами собой, ручка со скрипом носилась по бумаге. Иногда Иззи поднимала голову и видела остальных участников, задумавшихся на секунду. В комнате воцарилась серьезная атмосфера, и в упражнении участвовала также и сама Коллетт.

У Иззи уже начала болеть рука, как раз когда Коллетт наконец скомандовала: «Стоп!»

Все оторвались от своих блокнотов – в расширенных глазах мольба, как у детей, которых внезапно разбудили. И только Сара продолжала писать.

Если точнее, Иззи видела Тони Конноли в баре одного из своих же отелей: средь бела дня он выпивал в компании какой-то женщины.

– Ну как вам? – спросила Коллетт. – Иззи?

– О… – Иззи опустила глаза на свой блокнот. – Я бы сказала, что в основном вышла какая-то чепуха.

– Но вы не сдавались, и это главное. – Коллетт перевела глаза на Сару, продолжавшую писать. – На ваш взгляд, что-то из написанного может оказаться отправной точкой для какого-нибудь рассказа или стихотворения? Сара?

Но Сара не ответила: не отрывая глаз от своего блокнота она продолжала писать как одержимая.

– Знаете, Коллетт, – сказала Эйтне. – Интересно, что вы спросили именно об этом. Я и сама удивлена тому, что во мне всколыхнулось. – Она держала перед собой блокнот, словно намереваясь зачитать, что она там такого написала, но затем подняла руку к горлу, не позволяя себе заговорить.

Но Иззи заметила, что все внимание Коллетт было сконцентрировано на Саре. Она протянула к ней руку, и пальцы ее дрожали. Дрожь утихла, лишь когда она дотронулась до руки Сары.

– Все хорошо, Сара. Остановитесь, – сказала Коллетт.

Всем было очевидно, что Сара плачет. Более того, она и сама оказалась этим шокирована. Очевидно, в душе ее вскрылась какая-то рана, выплеснулась на бумагу и ужаснула ее.

– Простите, – сказала Сара. Захлопнув блокнот, она схватила сумку, повесила ее через плечо и, переступая через ноги участников, исчезла в темноте коридора.

– Ничего страшного, – тихо сказала Коллетт. – Вы даже не представляете, как часто такое происходит. Она вернется.

Гулко хлопнула дверь.

«Она не вернется», – подумала Иззи.

* * *

На следующее утро она проснулась под глухой шум радио на кухне и под топот Найла по лестнице: он бегал туда-сюда и совсем запыхался, выполняя распоряжения отца. Иззи молча полежала с открытыми глазами, вычленяя звуки, среди которых основной нотой звучало ворчание мужа. Разница состояла в том, что сегодня его присутствие не ранило и не раздражало.

Иззи вылезла из кровати, надела вчерашние брюки с блузкой, всунула ноги в домашние туфли и спустилась вниз.

Найл сидел за столом и ел хлопья. Взглянул на нее исподлобья точь-в-точь как его отец в ожидании неприятного разговора.

– Привет, солнышко, – сказала она.

– Привет, – ответил сын.

– Советую поспешить. Пусть лучше папа довезет тебя до школы, чем придется голосовать на дороге.

Расплывшись в улыбке, Найл побежал наверх одеваться.

Иззи приглушила радио, села за стол и налила себе чаю. Завязывая на ходу галстук, на кухню вошел Джеймс и при виде нее остановился, так и не затянув узел.

– Ну? – сказала она, сделав глоток чая.

– Ну… Найл! Поторопись, мы уезжаем.

– Как съездил в Дублин?

– Все как обычно.

Она видела, что снова обескуражила его. Они ругались вот уже двадцать лет, но он так и не научился предугадывать, когда именно она прекратит боевые действия. Она и сама не знала, когда это произойдет, но даже по ее меркам оттепель наступила неожиданно быстро.

Он затянул узел на галстуке.

– Где ты была вчера вечером? – спросил он, беря в руки свою чашку с чаем.

– Только представь – я была на занятиях по писательскому мастерству.

– Занятия по писательскому мастерству?

– Именно так.

Он призадумался, поспешно допивая чай.

– И кто там был?

– Все те же, что и во всех других кружках. Фионнуала Данливи, Эйтне Линч, Томас Паттерсон и жена Тони Конноли.

– О, эта страдалица.

– Она психанула и убежала вся в слезах.

– Правда?

– Правда.

– Прямо-таки расплакалась?

– Ревела белугой.

– И кто же организовал вам такие занятия?

– А ты как думаешь? Коллетт Кроули, конечно.

Глаза у него расширились от удивления.

– И что же ты написала?

– Написала стихотворение о том, какой ты поганец.

Он рассмеялся.

– Не сомневаюсь. Ну и как, хорошее получилось стихотворение?

– Еще бы. Все были в восторге, когда я прочитала его вслух.

– А рифмы там есть?

– Разумеется, – ответила она.

– Не терпится послушать.

– Послушаешь сегодня вечером. В постели.

Он поболтал в чашке остатки чая.

– Я слышал, что она живет на Коуст-роуд.

– О чем ты?

– Снимает коттедж у Донала Маллена.

– Коллетт? Ты уверен?

– По крайней мере, так сказал Том Хеффернан.

– В это время года? Господи, да она там околеет. Там хоть есть водопровод?

– Нет, – сказал Джеймс. – Она умывается водой из бочки.

– Что?!

– Собирает дождевую воду и ею умывается.

– Ты шутишь?

– Точно тебе говорю. Том Хеффернан так и сказал: собирает дождевую воду и ею умывается.

– Возможно, она использует ее для каких-то других целей. Артистичные натуры, они такие.

– О да. Поэты, они такие, – сказал он многозначительно, и оба они рассмеялись.

На кухню вошел Найл, натягивая на ходу рюкзак.

– Найл, а пошли завтра вечером пить чай в отель? – спросила Иззи. – Как тебе такая идея?

Найл перевел взгляд на отца. «Бедный ребенок, – подумала Иззи. – Каждое утро просыпается и не знает, будут сегодня общаться его родители или нет».

– Орла приедет завтра утром, так что забронирую столик на четверых, – сказала Иззи. – Отлично проведем время.

Найл с Джеймсом ушли, и Иззи осталась одна на кухне, прислушиваясь к тихой говорильне по радио, урчанию холодильника и тиканью настенных часов. В остальном в доме стояла абсолютная тишина, существуя отдельно и сама по себе, словно комната, в которую можно войти. Блокнот Иззи лежал перед ней на столе. Она погладила пальцем холодную гладкую обложку, открыла блокнот и прочитала накорябанные накануне вечером строчки, непонятные никому, кроме нее самой. Прочитала и захлопнула блокнот.

6

Донал был обескуражен дружелюбием Коллетт – широкая улыбка на лице, распахнутый навстречу взгляд.

– Здравствуйте, Донал. Проходите, – сказала она.

Он заколебался – непонятно, кто тут гость, а кто хозяин.

– Просто решил поздороваться, – сказал он, – и отдать вам это. Его по ошибке бросили в наш почтовый ящик. – Он протянул ей серый конверт из мраморной бумаги с дублинским штемпелем. Она взяла его обеими руками, улыбка исчезла с ее лица.

– А я как раз хотела попросить вас кое-что вынести, – сказала она, указывая на пространство за дверью, где, прислоненные к стене, стояли четыре части разобранной детской кроватки. – Я уже несколько раз передавала через Долорес.

Он взглянул на разобранную кроватку. Она даже сложила в пакет все болтики и приклеила его к боковине скотчем.

– Можно было не утруждать себя, – сказал он. – Я просто оттащил бы ее в гараж.

– Ничего страшного, мне это не составило труда, – сказала она. – Просто она занимала много места в спальне, а здесь очень компактно уместилась.

Да, только теперь ему будет неудобно все это оттаскивать. К тому же он сердился на Долорес за то, что та совершенно ничего не рассказывала про их новую арендаторшу. А когда он упомянул, что отнесет ей письмо и заодно поздоровается, Долорес молча отвернулась к раковине и начала усиленно отскребать противень.

Коллетт переехала сюда уже как две недели, а он все время откладывал свой визит. По припаркованной у коттеджа машине он знал, когда она находится дома, а, завидев его на улице, она всегда приветственно поднимала руку. Но он имел о ней только смутное представление: какая-то творческая личность, замужем за богатеньким рохлей. Живут порознь. Вот и все, что он знал. И было непонятно, почему она поселилась в его коттедже. С другой стороны, дом пустовал бы до лета, а в свете наметившегося ребенка деньги не помешают.

– Я сейчас подгоню машину, – сказал он, – и махом отвезу все в гараж.

Но он видел, что она его не слушает. Устроившись за столом, она вскрыла конверт и погрузилась в чтение письма. Конверт лежал на клеенке – как оказалось, она купила новую клеенку с желтыми грушами. Она подлаживала тут все под себя. К холодильнику магнитиками прижаты фотографии, везде – на стульях и на посудном шкафчике – валяются книги. Пожалуй, помещение не помешало бы проветрить от сигаретного дыма, а пол – подмести. Возле мусорного ведра стояли пустые винные бутылки.

По комнате пронесся холодный сквозняк, и конверт заскользил по клеенке.

– Как у вас с отоплением? – спросил он, подойдя к металлическому радиатору и потрогав его рукой. Холодный. Радиатор висел под окном, выходящим на залив. Стояла высокая вода, и волны докатывались почти до песчаных дюн: они выплескивались на берег, стараясь захватить его, а потом обессиленно отступали.

– Никогда не надоест смотреть на это, правда? – сказал он.

– Что? – переспросила она, откладывая письмо. Она уже положила босые ноги на стул, и ее длинная шерстяная юбка соскользнула, обнажив голени. Кончиками пальцев она дотронулась до нижней губы, словно это было хранилище чего-то очень нежного и сокровенного.

– Вид из окна. Никогда не надоест смотреть.

– Совершенно с вами согласна, Донал.

– Плохие новости? – спросил он и тотчас же об этом пожалел. Он присел на корточки и крутанул вентиль на радиаторе.

– Не хотите чаю, Донал? – спросила она, поднявшись и подойдя к кухонному шкафчику. Сверкнули белые ноги, запачканные пятки, и он вспомнил, где видел ее прежде. На том дурацком рождественском представлении, на которое все обязательно должны были прийти и еще заплатить пять фунтов за видеозапись. Его дочь исполняла тогда танец снежинки с сонмом других снежинок, а в конце Коллетт вывела детей на сцену. И она была босая. Он подумал тогда, что она просто хочет сравняться с ними по росту, но и без обуви она казалась очень высокой. Это был очень эксцентричный поступок. Когда они ехали домой в машине, Долорес сказала: «Имея столько денег, Шон Кроули мог бы купить ей обувь».

– Я не буду пить чай, Коллетт, – сказал он. – Стравлю воздух в батарее и поеду.

– Простите?

– Радиатор не греет. Нужно спустить воздух.

– А. Да, конечно, – сказала она.

– Вы что, не заметили, что батареи не греют?

– Нет. Я их и не включала.

– Но скоро они вам понадобятся. У вас не найдется какой-нибудь тряпки?

Она принесла ему кухонное полотенце, и он обернул его вокруг трубы над полом. Крутанул вентиль, и на полотенце капнуло немного масла.

– Сейчас проверю вторую батарею и уйду, – сказал он.

– Спасибо, Донал.

Он подошел к двери в спальню.

– Вы не возражаете?

– Нет, конечно. Заходите, – сказала она.

Постельное белье переплелось в косу, простыня на резинке слетела, обнажив пожелтевший матрас. На полу – высокая стопка книг, превращенная в прикроватный столик с пепельницей наверху, в которой подобно червячкам свернулись два окурка. Комната в таком же беспорядке, как и у его Мадлен: из ящиков вываливаются предметы одежды, комод заставлен всевозможными спреями и флаконами. Там же стояло дерево для украшений, с которого свисали браслеты и ожерелья. Он дотронулся до серебряного браслета, тот тихонько звякнул и закачался. Окно в спальне выходило на их дом. Сквозь отсвечивающие стекла невозможно было разглядеть внутреннюю обстановку, и создавалось впечатление, что в доме никто не живет. Он чувствовал, что она смотрит на него, но, когда обернулся, она продолжала читать письмо.

Стравив воздух в батарее, он вернулся на кухню. Она сидела за столом, ее длинные волосы разметались по спинке стула. Она подобрала их рукой, сдвинув набок, и он увидел мягкий изгиб плеча. То был странный жест: так отодвигают занавеску, желая выглянуть наружу. Рука ее замерла и осталась лежать на волосах, голова наклонена вниз.

– Как поживают ваши дети, Донал?

Этот вопрос прозвучал столь прямолинейно, что он было подумал – уж не в курсе ли она о беременности Долорес? Но нет, ведь живот еще практически не видно. Может, Коллетт как-то догадалась? И ожидает, что он похвалится этим?

– С детьми все прекрасно, – ответил он.

– Я знаю только Мадлен. Она участвовала в постановке, которую мы готовили в городском центре. Она тогда была еще совсем маленькой, и у нее был такой дивный высокий голос.

– Они танцевали танец снежинок, – сказал он.

– Совершенно верно.

– Ну да, – сказал он, вытирая руки о полотенце. – Теперь ей тринадцать, и она уже не такая лапочка.

– О! – Коллетт отпила из чашки, широко раскрыв глаза. – Так она у вас бунтарка, Донал?

– Можно сказать и так.

– Нужно беречь наших бунтарей и бунтарок, потому что в итоге именно они и будут нас защищать. По крайней мере, я на это надеюсь, – сказала она. – У меня тоже есть свой бунтарь, мой средний сын Барри. Мы отправляли его в школу-пансионат в Дублине, но его оттуда выгнали. Теперь учится в школе Святого Джозефа, потому что это единственное место, где его согласились принять.

– Меня эта школа вполне устраивала.

– Я вовсе не хочу принизить ее, Донал. Школа отличная, и спасибо, что его приняли. Просто мы хотели, чтобы он пожил вдали от дома и научился независимости. И дисциплине. Меня-то он совсем не слушает. Знали бы вы, как он меня ненавидит. Просто непостижимо, в нем столько гнева, и он весь направлен на меня.

На губах ее заиграла экзальтированная улыбка. Она закрыла глаза, а когда открыла, то уже выглядела как обычно.

– Вот как обстоят дела, – продолжила она. – Но он не всегда будет меня ненавидеть, просто у него период такой. Представьте только всю эту энергию, но не обращенную в ненависть.

Он не знал, что ответить, но было очевидно, что она и не ждет от него никакой реакции. Взгляд ее был устремлен на раскрытую книгу, лежащую обложкой вверх. Ее пальцы снова были на губах, на этот раз закрывая весь рот, словно она велела себе молчать.

– Он был у нас в экзаменационных билетах, – сказал Донал.

– Кто?

– Йейтс[10]. – Он кивнул в сторону книги. – В школе Святого Джозефа мы изучали не только столярное или токарное дело.

– Простите, если обидела вас, Донал. Я не хо-тела…

– Это ведь он написал «Озерный остров Иннис-фри».

– Совершенно верно. – Она взяла в руки книгу. – Я много читаю Йейтса. Несчастная, потерянная душа.

– Это же он был влюблен в Мод Гонн?

– Был без ума от нее, – сказала Коллетт. – А когда она его отвергла, то он попытался завести роман с ее дочерью.

– Господи. Чертовы протестанты, ну никакой им нет веры.

Эти слова вызвали у нее улыбку, и по его телу разлилось тепло. Он опустил глаза, чувствуя, как пылают щеки.

– Пойду подгоню фургончик и вывезу кроватку, – сказал он.

– Очень вам благодарна, Донал.

Он вышел на улицу. Проходя мимо окна, он видел, что она снова взяла письмо и стала читать его более внимательно, шевеля губами. Все время, пока он был там, она думала только об этом письме. И пока он ловил взглядом каждое ее движение, она даже ни разу на него не взглянула. Ему так хотелось развернуться, войти в кухню, встать позади нее и намотать на кулак ее волосы. Он хотел ее внимания.

7

Коллетт взглянула на букет через зеркало заднего вида. Головки цветов – экстравагантное сочетание желтых роз, эвкалипта и гипсофил – мягко покачивались на ходу. Утром она съездила за ними в Донегол и заодно заглянула в винный магазин при супермаркете Ардгласса[11]. Ее частые визиты туда не остались без внимания миссис Дохерти. Всегда суровая и замкнутая, в прошлый раз она с такой неохотой и медленной сосредоточенностью пересчитывала деньги, что Коллетт уж было подумала, что совесть не позволит ей произвести акт купли-продажи. Но, конечно же, деньги миссис Дохерти взяла, а Коллетт, со своей стороны, решила, что, пожалуй, лучше тратить остатки отложенных денег в другом месте.

Сворачивая на центральную улицу Ардгласса, она сосредоточилась на дороге. Слева по тротуару шагала группа мальчишек в темно-синей форме школы Святого Джозефа – плечи опущены, руки засунуты в карманы, движения синхронные, как у стайки рыб. Подъехав ближе, в центре группы Коллетт заприметила своего сына. Бросила взгляд на часы на панели – до большой перемены оставалось минимум полчаса. Наверное, они направлялись на аллею возле небольшого кафе, где обычно покуривали школьники. Проехав вперед, она притормозила возле тротуара и, глянув в зеркало, едва узнала своего сына. На лице его играла лукавая, вороватая улыбка.

Ребята прошли мимо, и она опустила стекло и тихонько позвала:

– Барри!

Она медленно тронулась с места, чтобы не отстать, и снова крикнула:

– Барри Кроули, я знаю, что ты меня слышишь.

Один из мальчишек толкнул Барри в бок и кивнул в сторону Коллетт. Отделившись от остальных, он подошел к машине.

– Что тебе надо? – сказал он.

У него была новая прическа – длинная, рваная, с падающей на глаза челкой. Прямо как один из братьев Галлахеров[12], которыми все теперь заслушиваются.

Она остановила машину.

– Барри, что ты тут делаешь?

– А тебе-то что?

– Немедленно возвращайся в школу, а то позвоню отцу и скажу, чем ты тут занимаешься.

– Как будто он тебя послушает.

– Барри, что ты сделал со своими волосами?

И тогда он наклонился к ней, словно собираясь просунуть голову в окно, в уголках губ собралась слюна. Он положил руки на оконный проем, и она увидела грязные полукружья под его ногтями.

– А пошла ты, старая шлюха, – сказал он и пошел прочь.

– Барри, не думай, что тебе сойдет это с рук. Ты как со мной разговариваешь? – Она тихонько тронулась с места. – А ну вернись! – И тут из магазина Дохерти вышел Чарли МакГиан, в каждой руке его было по сумке с продуктами. Отступив назад, он метнулся в одну сторону, потом в другую, многозначительно подняв брови и глядя в сторону удаляющейся банды. И тут он увидел Коллетт. И тогда она вжала педаль в пол и не успела опомниться, как уже оказалась на другом конце Ардгласса. Кинула взгляд на цветы: желтые розы нежно выглядывали из коричневой бумаги.

Она аккуратно проехала узкий мост, и перед ней открылась дорога с видом на залив, в центре которого примостился маяк. Подъезжая к дому Иззи, она позавидовала видам из ее окна. Начиная с этого места и пропадая за горизонтом, простиралась вдаль длинная береговая линия. На том берегу из-за холма выглядывала печная труба коттеджа. Коллетт постаралась оправиться после стычки с Барри, понимая, что сейчас ей придется общаться с женой политика, привыкшей к тому, что люди ищут ее благосклонности. Поэтому нужно включить все свое обаяние, чтобы затушевать эффект неожиданности.

Иззи открыла дверь, взяла цветы и восхитилась ими, но Коллетт прочитала в ее глазах смятение, несмотря на гостеприимную улыбку.

– Проходите, Коллетт, – сказала она. – Удобней будет в гостиной. Сейчас я заварю чай.

Иззи двинулась по коридору, а Коллетт шагнула в комнату, тянувшуюся вдоль всей боковой части дома. Тут было два окна, но света все равно не хватало. В гостиной стояло два дивана, и Коллетт опустилась на тот, что был обращен к двери. По бокам от второго дивана стояли торшеры с длинной бахромой на абажурах. Во всю стену тянулся огромный шкаф-витрина: справа были выставлены хрустальные вазы и салатницы, слева – цветные фигурки мальчиков в гольфах и ангелоподобных девочек в косынках. Боковые столики под кружевными салфетками были заполнены фарфоровыми балеринами, замершими в момент исполнения жете или плие. На столике подле нее худенькая высокая девушка в розовой юбочке тянулась к воображаемому листку на воображаемом дереве.

– Любуетесь моими Лладро?[13] – сказала Иззи.

Коллетт подняла голову: Иззи внесла в комнату поднос с чаем. Она знала, что это испанское слово произносится как йадро, но не стала поправлять хозяйку.

– Мне нравится эта фигурка, – сказала Коллетт, указывая на девушку.

– О, ею я особенно горжусь. – Иззи поставила поднос на кофейный столик. – Надо же, уже стемнело. – Она включила верхний свет. – Дни уже такие короткие.

– И не говорите, – согласилась Коллетт. – И опомниться не успеешь, как день закончился. – После долгого молчания в коттедже слова отдавали странным привкусом во рту.

Иззи опустилась на диванчик рядом.

– Спасибо вам огромное за прекрасные цветы, мне очень приятно. Немного красок в пасмурную погоду способны согреть душу. Вы, наверное, не помните мой цветочный магазин на центральной улице?

– Отчего же, помню. Хорошо было иметь его в нашем городке.

– Да, но и забот с ним хватало. А потом появляются дети, и все сразу меняется. – Иззи взяла в руки заварной чайник. – Вам покрепче или послабее?

«Сколько в ней энергии», – подумала Коллетт.

– Без разницы, я не привереда.

Бледной струйкой Иззи разлила чай, поставила чашку на блюдце с разноцветными лепестками и протянула Коллетт.

– У вас столько милых безделушек, Иззи.

– Большую их часть я получила за игру в гольф. В частности, весь уотэрфордский хрусталь. Джеймс тоже выиграл несколько. А остальные нам подарили. Видите ли, официально Джеймс может принимать ограниченное число подарков, он безумно щепетилен в таких вещах. Поэтому народ старается отблагодарить нас как-то по-своему. Хрусталя и фарфора у нас набралось сверх меры, уже собралась почти вся коллекция «Белик»[14]. Также люди знают, что я люблю Хаммель[15], поэтому мне и их дарят.

Поднявшись, Иззи направилась к витрине. Легкий верх, тяжелый низ – казалось, эта женщина скроена из двух половинок. Ее широкие бедра покачивались при ходьбе. Она включила подсветку витрины и так любовно коснулась некоторых фигурок, что Коллетт не удержалась от улыбки. Коллекция была безвкусной, но такая увлеченность очаровывала.

– Не стану называть вам их цену, это грех, – заметила Иззи. Она снова села на диван, огладив руки и колени. – Ну и как, вы потихоньку обживаетесь? – спросила она.

– О да. Сняла небольшой коттедж. Там становится холодно, но я справлюсь.

– Вы уж там не замерзните, холод – это очень неприятно. У вас хватает одеял и прочего?

– О, я закаленная.

Иззи кивнула с улыбкой.

– А как ваша работа при университете?

– Там была грантовая система, деньги выделялись лишь в течение полугода, пришлось собрать массу документов. Но теперь полгода закончились, и я могу вернуться к собственной работе.

– И как она продвигается?

– Как обычно. Тружусь. Люди думают, что если любишь писать стихи, то каждое утро сам несешься к столу. А ведь в иные дни приходится заставлять себя, отказываться от других занятий.

– Неужели вам тоже сложно? А вы ведь уже настоящий профессионал. А я, знаете, сажусь иногда делать домашние задания, которые вы даете, а в голове совершенная пустота.

– Такое происходит почти со всеми.

– Знаете, пока вас не было, в городе мало что переменилось. Вы, наверное, думали, что не узнаете его после возвращения, а он каким был, таким и остался. – Иззи говорила, уставившись в чашку. – Впрочем, у нас появился новый священник. Да вы его знаете. Я про отца Брайана. Просто глоток свежего воздуха, знаете, огромное приобретение для всех нас. Именно такой нам и нужен. Предыдущий был слишком слащав, и ему не особо доверяли. – Иззи кинула на Коллетт хитрый взгляд. – А ведь прежде он был членом Гарды[16].

– Вы о ком?

– Об отце Брайане. Он много лет работал в Дублине, а потом, как говорится, услышал глас Божий.

– Должно быть, ему есть что рассказать.

– Да, но он не любит об этом распространяться.

Взгляд Иззи бродил по комнате.

– А вы в какой части Дублина проживали?

– В Тереньюре.

– Правда? А он – из северной части. Вроде бы из Драмкондры.

– Он мне кажется добрым и общительным человеком.

– О да, и большой шутник. Даже Джеймсу нравится. Что говорит уже само за себя.

– И как он?

– Неплохо. Довольно трудно привыкает к новому приходу, я полагаю, но, по его словам, народ у нас доброжелательный и старается, чтобы…

– Да нет, я имела в виду Джеймса. Как поживает Джеймс?

– А-а, Джеймс поживает прекрасно. Как всегда, весь в делах. Постоянно разъезжает по разным местам. И совершенно не хочет переключаться на что-то другое. Он просто одержим всем этим.

– Политикой?

– Городом, жителями и их заботами. Так вкладывается, словно управляет целой страной. Всегда во что-то погружен. – Иззи задумчиво постучала ногтями по чашке. – И скоро вы сможете развестись.

– Простите?

– Я слышала, что в следующем году будет проводиться референдум. Если дело пойдет в нужную сторону, вы сможете развестись.

– Кто сказал, что я хочу развестись?

– Может, и нет. Я это говорю на всякий случай.

– Странно слышать, что посторонние люди могут собраться и решить, что мне делать с моим браком.

– Ради бога, простите, Коллетт, не обращайте внимания на мои слова. У меня есть дурацкая привычка говорить что попало.

Коллетт опустила голову и начала задумчиво крутить на пальце обручальное кольцо. Она знала, что Иззи курит, но пепельницы поблизости не было видно, и в комнате не пахло сигаретами. Она подумала было, что, может, стоит вытащить из сумки табак и положить его на стол как намек, но ей казалось неприличным закуривать в этой старательно обставленной комнате.

– Как поживают ваши мальчики? – спросила Иззи.

Эти слова произвели на Коллетт такой эффект, словно кто-то подошел сзади и положил ей на плечи две тяжелые руки. Она подняла голову и всмотрелась в Иззи. Свет за окнами постепенно угасал: наступало то время дня, когда она начинала торговаться с собой и знала, что, когда закончится этот разговор, поедет в коттедж и нальет себе вина.

Она поставила блюдце с чашкой на стол.

– С Ронаном все хорошо. Он учится в Тринити, изучает бизнес. Мы постоянно говорили ему, что он может уехать и заниматься чем хочет, но, мне кажется, Шон намерен привлечь его к работе на фабрике, чтобы он прикипел к ней. А Ронан, он очень уступчивый, никогда и ничем нас не расстраивал. Когда я жила в Дублине, мы с ним часто виделись, обедали вместе. И он никогда не упрекал меня в случившемся. Чего не скажешь о Барри. Тот ненавидит меня всеми фибрами своей души.

– Ох уж эти подростки, – сказала Иззи. – Самый трудный возраст. Наша Орла приезжает из школы-пансионата только по выходным и сразу же начинает со мной цапаться.

Коллетт была удручена этими словами Иззи, ее попыткой сравнить их ситуации.

– И есть еще Карл, – продолжила она. – Я не разговаривала с ним почти полгода, и это притом что последние полтора месяца живу буквально в трех милях от него. Я и звонила, и письма писала. Что только не делала – разве что на дорогу не ложилась, чтобы меня переехали. Мне просто необходимо повидать своего сына. Но я не могу слоняться возле его школы как какая-нибудь сумасшедшая. Хватит уже с него острых эмоций.

– А вы не советовались с адвокатом?

– Мне бы не хотелось доводить дело до этого.

– Но если Шон не дает вам видеться с детьми, то…

– Мне нужна ваша помощь.

Иззи молча уставилась на нее.

– Мой Карл дружит с вашим Найлом, – сказала Коллетт. – И я подумала, что, может быть…

– Они уже не дружат как прежде.

– Как это?

– Если честно, я думала, что вы здесь по другой причине. Когда я увидела цветы, то подумала, что вы принесли их в качестве примирения.

– Неужели Карл что-то натворил?

– Они подрались. Вцепились друг в друга на школьном дворе. Уна Маллон привезла Найла домой с подбитым глазом.

– Неужели Карл начал первым?

– Нет, они оба хороши, но Найлу несвойственно затевать драки.

– На Карла это тоже непохоже.

– Найл сказал, что Карл сторонится его вот уже несколько месяцев, а когда я спросила, из-за чего они подрались, он сказал, что из-за вас.

– Из-за меня?

– Карл подзадорил Найла, а тот что-то сказал про вас, вот и началось.

– Но что Найл может знать обо мне? – спросила Коллетт.

– Должно быть, услышал что-то от других мальчишек.

– Но что могут знать мальчишки о…

Коллетт заметила, как Иззи переменилась в лице, словно видела свою собеседницу в первый раз.

– Не будьте такой наивной, Коллетт. Вам перемывают косточки в каждом доме.

«Старая шлюха» – вот как назвал ее Барри.

– Я во многих вещах оказалась наивна, но готова это исправить. Мне нужен час общения с сыном. Чтобы поговорить с ним, объяснить случившееся от своего лица. Вы могли бы свозить ребят куда-нибудь, где нет риска столкнуться с нашими местными? Назовите только время, и я появлюсь там как бы случайно. Заберу Карла, поговорю с ним, а через час верну обратно. Вы не представляете, Иззи, каково это – сидеть ночами одной в коттедже, понимая, что твоя семья находится от тебя на расстоянии вытянутой руки.

– Тогда почему вы вообще уехали?

– Я столько всего неправильного сделала. Даже не представляете, сколько ошибок совершила. Связалась с мужчиной, который оказался последним трусом. Думала, что уеду, заберу с собой Карла, а Шон не станет противиться, увидев, что оба мы стали счастливее. Когда ничего из этого не вышло, я два месяца жила у матери, а нужно было сесть в машину и поехать домой, к своим сыновьям. Я все неправильно себе представляла.

– Но, Коллетт, неужели вы думаете, что я поеду куда-то, чтобы организовывать для вас тайные встречи? А что потом? Дети не умеют хранить секреты. Ваш сын вернется домой и расскажет все своему отцу. Что тогда будет с вами?

– Вы не знаете Карла. Но даже если он и проболтается, может, хотя бы тогда Шон начнет со мной общаться, и мы вырулим в нужную сторону. годняшнем положении вещей у меня вообще нет шансов увидеть сына. И вы не организовываете мне никаких тайных встреч. Вы просто поможете матери встретиться с собственным сыном. Уж не думаете же вы, что я его похищу?

– Нет, я уверена, что ничего такого вы не сделаете.

– А что, если б ваш Джеймс не давал вам общаться с Найлом?

– А что, если Джеймс об этом прознает? Тогда не только ваш брак начнет трещать по швам.

– Ясно. – Коллетт поднялась с дивана. – Вы не хотите неприятностей.

Сцепив руки на коленях, Иззи сидела с опущенной головой.

– Ладно. – Коллетт вытащила из кардигана ключи от машины. – Не хотите мне помочь, не надо, но я должна была попытаться. И не будем больше возвращаться к этой теме. Не хочу, чтобы между нами пробежала черная кошка или чтобы вы перестали приходить на занятия. Мне очень приятно с вами общаться, правда. Постарайтесь забыть об этом разговоре, и я тоже забуду.

Иззи молча кивнула, уставившись на поднос с чайной парой, и Коллетт вдруг почувствовала себя дылдой, нависающей над этой женщиной. Она пробежала взглядом по толстощеким фарфоровым фигуркам, разыгрывающим на стеклянных полках пасторальные мотивы. Она снова повернулась к Иззи: та сидела, скрестив ноги, прямая как струна. Коллетт еле удержалась, чтобы не сказать вслух, что она знает, кому из них стоит подать на развод.

8

В пятницу в гавань вернулись рыбацкие суда с уловом, и к полуночи в пабах загудело веселье. Когда наступило время закрытия, хозяин «Рил Инн» запер двери и приглушил неоновое освещение снаружи, чтобы пропойцы продолжали куролесить, не привлекая внимания представителей Гарды. Среди посетителей был и местный мясник Майкл Бреслин. В свои сорок пять он по-прежнему жил с матерью. По этому поводу он пошучивал, что, мол, теперь вряд ли откажется от холостяцких привычек. Чаще всего, закончив работать и сняв перепачканный кровью фартук, он шел домой, споласкивался над раковиной, надевал рубашку и кардиган и отправлялся в паб.

Сегодня Майкл устроил показное выступление, собрав вокруг себя группу выпивох, внимательно наблюдавших за ним, чтобы потом спародировать эту сценку. Майкл был крупным детиной и обладал тягучим донегольским говором. Такого легко было пародировать. Он рассказал, как по дороге на финал всеирландского чемпионата сломался автобус, и ему пришлось смотреть матч в келлском[17] клубе. Потом, сдабривая деталями следующую историю, он поведал, как едва не получил тепловой удар в Италии на Кубке мира. Последовали хохот, похлопывания по спине и возлияния.

В четыре утра Донал Маллен начал прощаться, и все приветственно подняли за него бокалы. Но стоило ему выйти за дверь, как народ заговорил наперебой, какой же он хитрый кобелина, коль заполучил Коллетт Кроули. Теперь может пойти в коттедж и залезть ей под юбку, позабыв про свою костлявую женушку. Или может поиметь их обеих. Теперь у Донала Маллена есть выбор – ведь так и бывает, когда у тебя появляется на-на-на… Все были слишком пьяны, чтобы выговорить слово «наложница». И все подняли бокалы за прекрасную Коллетт.

Майкл напился как никогда и подумывал отправиться домой, но вместо этого продолжал липнуть к барной стойке. Потом его посетила мысль о Коллетт Кроули, которой так одиноко в своем коттедже, отчего он и сам почувствовал себя одиноким. От этого ему показалось, что он больше никогда не сможет говорить, не сможет открыть рта. Он пытался смеяться в правильных местах и в правильных местах вступать в разговор, но ему хватало сил, лишь чтобы устоять на ногах, а все благодаря мыслям о Коллетт. Когда было пора уходить и всех их выдворили на улицу, Майкл отправился вовсе не домой, где его мать уже видела вторые сны. Вместо этого он сразу же свернул направо и зашагал по Шо-роуд. Ночное небо было затянуто облаками, погода стояла довольно теплая для этого времени года, так что Майкл даже не стал натягивать пальто, сделав это лишь когда начал подниматься вверх по Коуст-роуд.

За спиной светили огни пристани, а дальше, куда ни глянь, тянулись поля, окутанные саваном темноты, подобно бескрайнему океану. Но всякий человек, случись ему увидеть сейчас Майкла, сказал бы, что этот мужчина точно знает, куда идет. Да, ноги его заплетались, но вели по дорожке в сторону коттеджа, и не было сомнения, что у него есть цель. И когда он наконец подошел к двери, то резко остановился, словно иначе прошел бы сквозь стену.

Достигнув точки назначения, он протрезвел даже больше, чем хотелось. Его немного подташнивало, как бывало, если он перебрал. Просто в другие времена он ворочался бы сейчас в кровати, утрамбовывая выпивку в желудке, а не стоял бы средь ночи возле жилища женщины. Да он, собственно, уже и не знал, что тут делает. Он попытался понять, зачем прошел три мили и оказался на окраине города, но никакого объяснения на ум не приходило. И тогда он три раза постучал в дверь костяшками пальцев.

Тишина. Кашлянув, он снова постучал три раза. Внутри послышался шорох.

– Кто там? – прозвучал голос, испуганный и раздраженный.

Он попытался заговорить, но из горла вырвалось лишь жалкое бульканье. Он сделал вторую попытку.

– Это я, Коллетт, – сказал он.

– Кто «я»?

– Я, Майкл Бреслин, – сказал он, и эти слова показались смешными даже ему самому. – Можно с тобой поговорить?

– Майкл, какого черта ты тут делаешь в такую рань?

Щелкнул замок, и она немного приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Даже в темноте глаза ее сияли голубой прохладой.

– Можно войти? – спросил он.

– Зачем, Майкл? Что тебе надо?

А когда он не нашелся с ответом или хоть с каким-то объяснением, она сказала:

– Топай домой к своей матушке, Майкл, пока я не вызвала людей из Гарды.

И дверь захлопнулась перед самым его носом. Майкл развернулся. Теперь город казался гораздо дальше, чем был. Сделав несколько неуверенных шагов, он отправился домой.

* * *

После игры Иззи согласилась пообедать в гольф-клубе с Терезой Хеффернан, но уже пожалела об этом. Обе они играли из рук вон плохо, в основном потому, как полагала Иззи, что Тереза без конца сплетничала. Погода стояла ветреная, и, чтобы быть услышанной, Терезе приходилось кричать. Про то, что Берт Харви сделал пристройку к дому без разрешительных документов, и теперь совет графства собирается ее снести. Что сын Фионнуалы Данливи разбил машину, въехав в стену.

– От наркотиков у него совсем башка съехала, – прибавила Тереза. – Еще повезло, что на нем самом даже царапины не осталось.

Иззи уже начала подумывать, что это у Терезы тактика такая – всех забалтывать. Иначе почему она выиграла на последних девяти лунках? Иззи злилась на себя, а теперь, видя перед собой скомканные салфетки, два чайника и металлические корзинки с недоеденными сэндвичами, она злилась еще больше оттого, что вообще слушает Терезу, фонтанирующую сплетнями про Коллетт Кроули.

– И ты этому поверила? – сказала Иззи.

– Эндрю дружит с помощником мясника, и тот рассказал, будто в прошлую субботу ночью Майкл ходил к ней, и она его впустила. И несколько человек тоже видели, как он шел в ту сторону после закрытия «Рил Инн», – сказала Тереза. – Ну, вообще-то она в отличной форме.

– То есть ты хочешь сказать, – перебила ее Иззи, – что веришь, будто Майкл Бреслин ходил ночью в коттедж и Коллетт позволила этому жирному олуху вскарабкаться на нее?

– Не нападай на меня. – Улыбка исчезла с лица Терезы. – Я просто передаю, что слышала.

– Нечего ходить и распространять такую пургу.

– Да ладно тебе, – сказала Тереза. – Это же просто прикол.

– Прикол? Да он наверняка до смерти напугал бедолагу. Только представь, если тебе начнут долбить в дверь средь ночи.

– Ну, попытка не пытка, – ответила Тереза, уставившись в чашку.

– Господи, да займется тут кто-нибудь делом в конце концов? И не дозовешься ведь. – Иззи схватила пустые корзинки и протянула их в сторону официантки с кудрявым конским хвостиком. – Ходит мимо и не обращает внимания.

– Но ты, конечно, знаешь Коллетт лучше моего, – сказала Тереза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Солея (греч. «возвышение») – возвышение перед иконостасом на одну-две ступени от пола, во всю ширину храма. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

Вернуться

2

Имеется в виду залив Донегол.

Вернуться

3

«Лживое сердце» (англ. «Your Cheatin’ Heart») – песня американского исполнителя кантри-музыки Хэнка Вильямса (1923–1953).

Вернуться

4

Родди Дойл (род. в 1958 г.) – ирландский писатель, драматург и сценарист.

Вернуться

5

Дорис Мэй Лессинг (1919–2013) – английская писательница-фантаст.

Вернуться

6

Mutuam habeatis caritatem – «Поддерживайте между собой любовь и милосердие».

Вернуться

7

Лох-Эске, или Лох-Иск – небольшое озеро в графстве Донегол.

Вернуться

8

М а у н т ч а р л ь с – деревня в графстве Донегол.

Вернуться

9

Гэлвей (Гэллуэй) – портовый город на западном побережье Ирландии.

Вернуться

10

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский англоязычный писатель, поэт, драматург.

Вернуться

11

Ардгласс – прибрежная рыбацкая деревня в графстве Донегол.

Вернуться

12

Братья Галлахеры – основатели британской рок-группы «Оазис» (90-е годы XX века).

Вернуться

13

Lladro – испанская компания по производству фарфоровых статуэток и изделий.

Вернуться

14

Belleek – ирландская фарфоровая компания.

Вернуться

15

Hummel, или Hummel figurines – серия фарфоровых фигурок компании Гебеля, навеянная картинами францисканской монахини Марии Иннокентии Хаммель (1909–1946).

Вернуться

16

Гарда, или Гарда Ширхана – национальная полицейская служба и служба безопасности Республики Ирландия.

Вернуться

17

Келлс – город в 65 км от Дублина.

Вернуться