Дарья Литвинова
Крик ночной птицы

Детективы Дарьи Литвиновой. Реальные истории от следователя СК

© Литвинова Д. С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Саша Минин никогда не хотел быть участковым, но в полиции был дефицит кадров именно на эту должность. Он заикнулся было, что хотел работать в дежурной части и что работа непосредственно с населением – это совершенно не его тема и желание; «Попозже», – ответили ему и приняли на работу участковым уполномоченным. Саша умел быстро реагировать, принимать решения и анализировать информацию, но абсолютно не ориентировался в тонкостях профессии участкового; наставником ему дали вечно находящегося на больничном майора Кротова, так что вся тяжесть работы обрушилась на новичка с первого дня. Он еще не успел выучить границы своего участка, как жалобы и заявления достигли критического уровня. Минину не с кого было брать пример, как фильтровать заявления, поэтому он рассматривал все подряд и за месяц устал больше, чем за пять лет в учебке. Вот и сейчас, стоя в дежурной части и мечтая только о том, чтобы выспаться, он пытался отмазаться от заявления на выезд: проживающая в подъезде бабка разводит антисанитарию, не реагирует на замечания, из-за двери раздается невыносимая вонь, бегут тараканы, но достучаться до нее и вызвать на разговор невозможно.

– Ну антисанитария разве полицией рассматривается? – Надежда отвертеться угасала с каждой минутой. – Выйдет же она когда-то, вот соседи и пообщаются…

– Это уже шестая жалоба, – с досадой сказал Миронько. – Надо ехать, смотреть. Потом уже на нас начнут жаловаться, что не реагируем.

– Она же не открывает…

– Жаль, Хорина нет, – с ностальгией сказал Петриков. – Он бы уже дверь выломал.

Сотрудники согласно закивали. Участковый Хорин был местной легендой; он не боялся вообще ничего на свете, ненавидел нарушителей Уголовного кодекса и при этом был первым, кто преступал нормы Уголовно-процессуального. Разрешение на обыски, правила допроса, задержание в порядке ст. 91 УПК РФ – да плевать он на все хотел. Хорин мог засунуть подозреваемого в подвал своего дома и продержать там, пока тот не начнет давать показания; заходил в дома без постановлений через окна; изымал все, что хотел, без протокола. С рук ему сходило далеко не все, участковый не вылезал из дисциплинарных взысканий, частенько давал объяснения в прокуратуре и Следственном комитете, но проработал до пенсии, на которую его с облегчением выпроводили день в день.

– Может, повторить его подвиг? – спросил капитан ППС, сдававший документы на регистрацию. – Выбьем ей дверь да посмотрим, что там. Бабка если живая, то уж точно больная.

– Но писать-то она умеет. Потом от жалоб устанем.

– Короче, Сашок, – принял решение Миронько. – Езжай и посмотри. И возьми кого-то, что ли.

После случая в Нижнем Новгороде, когда женщина несколько дней не хоронила труп дочери и жила с ее гробом в квартире, сотрудники не горели желанием в одиночку ездить на такие вызовы; Минин был совсем молодым участковым и еще стеснялся обращаться за помощью к кому бы то ни было, поэтому дежурный, сочувствующий новичкам, принял решение за него и немного приукрасил суть заявления. Через десять минут возле дежурной части уже стоял хмурый «второй номер» из уголовного розыска Ян Краев.

– Мы вдвоем, без эксперта? – уточнил он у участкового. – Тогда поехали скорее. Все планы к черту… За следователем мы будем заезжать или он сам?

– Зачем за следователем?

Краев глянул на лейтенанта с недоумением.

– Там же криминал, мне дежурка сказала?

– Да пока неясно… – Врать Минин не умел. – Там вообще… не первая уже жалоба.

– Не первая жалоба, что криминал?

– Да нет… просто жалоба. Что в квартире непонятно что творится.

– А кто сказал, что там труп? – уточнил Краев.

Минин вздохнул и честно сказал:

– Никто. Просто воняет.

– Так а чего вы меня выдернули?

Работы в розыске всегда не то чтобы хватало – наваливалось через край; ехать узнавать, что случилось в квартире полоумной бабки, «потому что запах», было абсурдом.

– Я сам съезжу, – обреченно сказал Минин. – Извини, что отвлекли.

Краев внимательно посмотрел на лейтенанта. Он и сам был когда-то стажером, а Минина, судя по всему, из-за нехватки кадров сунули работать на участок вообще без прохождения какой-либо практики. Время терять было очень жаль, но и долговязый участковый, с несчастным видом поправлявший под мышкой папочку с бумагами, вряд ли справился бы без помощи.

– Передашь своему начальству, с вас «палка», – буркнул Краев и пошел к машине. – Поехали, посмотрим, что за вонь.

Несмотря на свой отчасти благородный поступок, в машине оперуполномоченный отвел душу сначала на Миронько, а потом нажаловался своему непосредственному начальству: «Пусть посылают ППС, им все равно нехер делать!» – было самым мягким. Минин чувствовал себя очень неловко.

На месте возле «нехорошей двери» топтались двое бабушек-соседок и старший по дому, полный низенький мужчина, который отрекомендовался:

– Мезяковский. Главный.

От двери несло помойкой.

– Стучали? – спросил Краев.

Мезяковский кивнул.

– Не открывает.

– Но она дома, дома, – зачастила бабушка помоложе. – Она вот только зашла, мусор схватила и потащила домой!

– Давно она мусор таскает?

– Да года три уже, – поморщился «главный». – Мы как-то пытались ей помочь, почистить на добровольных началах, но она же не дает. Упала на свой мусор и верещит, не насильно же ее вытаскивать.

– А куда жалобы писали?

– Да везде. В Роспотребнадзор, в санэпидемстанцию… Они говорят, без согласия собственника зайти нельзя, а она не открывает. Сегодня снова вызвали, сейчас подъедут, а вот мы не знали, как открыть…

Минин был в растерянности. Он не сталкивался с такими случаями и не знал, что делать; без согласия жильца он не мог зайти в квартиру, а уж тем более не был полномочен заставить нарушительницу разгребать хлам. Краев тем временем с размаху ударил ногой по двери, так, что она затрещала:

– Полиция! На счет три ломаю дверь! – Бабушки-соседки испуганно охнули, «главный» сделал шаг назад. – Раз! Два!

Замок щелкнул.

– Хорошо, что не железная, – буркнул Краев и потянул на себя створку. Запах гниения, сырости, плесени, тухлятины ударил в носы; все поневоле закашлялись. – Ох, женщина… что ж вы так засрались…

На пороге двери стояла хозяйка квартиры: невысокая, изможденная, в плотном засаленном халате с пропалинами; она сложила руки на груди и независимо смотрела на визитеров. На полу валялись открытые консервные банки, завязанные и рваные мусорные пакеты, откуда торчали пищевые отходы; возле тумбочки, на которой громоздились вперемешку пустые бутылки, использованные памперсы, коробки из-под пирожных, лежала груда обглоданных костей. На стенах плесень и грибок. Минин увидел белые личинки в одном из пакетов, и его передернуло.

– Здравствуйте, – сказал Краев, – жалоба вот на вас. Вы зачем квартиру загадили?

– Где – загадила? – спокойно удивилась женщина, поправляя халат. – У меня нормально все.

– А окошко на время беседы можно открыть?

– Нет. Окна законопачены, я болею.

– Вы зачем с мусорки хлам тягаете?

– Где вы хлам увидели? – недовольно спросила хозяйка квартиры. – Это мне нужно все.

Личинка выползла из пакета с отходами, соскользнула, шлепнулась вниз. Минин выдохнул. Позади хозяйки громоздились такие же горы пакетов, оставляя узкий проход.

– Ну понятно, – сказал Краев. – Одна живете?

– А какая вам разница?

– Тут надо санэпидстанцию, чтоб административку составили, – обернулся оперуполномоченный к Минину, – за нарушение санитарных требований. Вы тут новую эпидемию растите, женщина! Сейчас начнем вас штрафовать.

– За что меня штрафовать?!

– За бардак! Что вы тут развели? А ну-ка, дайте заглянуть. – Краев шагнул в квартиру, переступая через мусор, прошел по коридорчику, глянул комнаты. – Там этого дерьма терриконы, – брезгливо сказал он, возвращаясь. – Короче, пока открыто, ждите службы, пусть протоколы составляют. Женщина, не прекратите хлам таскать, вас выселят!

– Да за что ж меня выселять?!

– За вонь, за тараканов.

– Да у всех тараканы! Что ж, только у меня тараканы?! У меня чисто дома! А вы обувь даже не сняли! Вот кого штрафовать надо!

– И психушку набрать хорошо бы, – резюмировал Краев. – Идем. Это не наша компетенция.

Когда, вернувшись, Минин зашел в свой кабинет, его коллега отбирал объяснение у женщины средних лет; суть была в том, что неустановленные лица предложили ей оформить беспроцентный заем на год по акции, чтобы привлечь внимание к их банку, и пообещали перечислить пятьдесят тысяч на карту в течение дня, а наличными дали пять тысяч прямо на месте. Разумеется, женщина согласилась.

– А выяснилось, что я взяла два кредита, – дрожащими губами говорила она. – Там не было написано, про эти кредиты. А теперь у меня долг больше трехсот тысяч и они квартиру хотят отобрать…

– Квартиру не отберут, – «успокоил» Голиков. – Не имеют права.

– У меня дача есть еще, они о даче знают…

– Вот дачу отберут.

– Да как же так?! – с рыданием воскликнула женщина. – Я же не брала никаких кредитов! А у меня теперь и денег нет, и долги!

– Ну внимательнее же надо быть…

Отобрав заявление и пообещав разобраться, Голиков проводил посетительницу, закрыл за ней дверь:

– Господи, когда они умнее станут! Перед этой двое были, по телефону их на бабки развели, сняли у одного сто пятьдесят, у другого триста тысяч с карты, просто вот за три минуты кто-то на полмиллиона богаче! Пора работу менять.

– Ты заявления принял?

– Конечно, принял. Олегович будет в восторге.

– Как бы опять суицидники не пошли…

– Да сплюнь, – ужаснулся Голиков. – Я всем обещаю незамедлительное раскрытие, чуть ли ни всем РОВД сейчас искать кинемся.

Полгода назад в отдел полиции соседнего района обратилась пожилая женщина, которую таким же мошенническим путем «развели» по телефону на крупную сумму денег. Она была очень скромной, неуверенной и не скандальной, и принимавший заявление сотрудник прямо сказал, что шансы поймать преступников нулевые, попрощайтесь с деньгами и идите с миром. Женщина вернулась домой, написала подробную записку и повесилась. На сотрудника едва не завели уголовное дело, поскольку кто-то из родственников покойной оказался журналистом и поднял на уши всю прессу, а по резонансным происшествиям нужны показательные меры реагирования. Дело не возбудили, но из полиции поперли.

– Правильно… лучше перестраховаться. Ты материал относить? – Минин дописал рапорт, расписался. – Не захватишь?

– Что там?

– Ложный вызов. Бабка захламила квартиру мусором, вонь на весь дом.

– Ничего себе «ложный», – фыркнул Голиков. – У меня жила одна такая в подъезде, лет десять назад. Ходить невозможно было, мусор из окон лез.

– И как справились? – полюбопытствовал Минин. – Штрафовали?

– Да нет. Грохнули ее возле мусорки, когда она хлам набирала. А квартиру государство забрало и почистило за свой счет.

Голиков ушел, оставив участкового с широко открытыми от изумления глазами.

Надя Мохова проверила содержимое своего планшета: бланки протоколов, объяснений, чистые листы, запасные ручки; она пришла в полицию недавно и все время боялась что-то забыть.

Сегодня предстоял рейд по неблагополучным семьям, она – первый раз от отдела по делам несовершеннолетних, вместе со специалистом по социальной работе. Надя очень переживала. На практике она пару раз выезжала с сотрудниками, но самой разговаривать с членами состоящих на учете семей ей не приходилось. Вот сегодня шесть адресов, с каждым нужно будет пообщаться, каждую семью проверить. Девушка понимала, что будет не одна, но ей казалось, что основную нагрузку все же несет именно она, как представитель власти.

– Не боись, – хмыкнул ее коллега Сушин, увидев, как она четвертый раз проверяет планшет. – Главное, чтобы не побили.

– В каком смысле?!

– Ну в каком. Детки разные бывают. Меня и за ногу кусали, и шваброй давали по спине. Они же отмороженные.

У Моховой опустились руки.

– Успокойся! – уже в голос заржал Сушин. – Если что, становись за баб из администрации, там об половину швабра поломается. Я глупый был, не знал, что так можно.

– Почему они дерутся? Вы провоцировали их?

– Конечно, провоцировали. Прямо с порога: заходишь, видишь, что родители в хлам, у детей есть нечего, все в синяках; говоришь: «Вы выводы не сделали, детей забираем в приют». Чем не провокация?

– Так а дети зачем дерутся-то? – не могла понять Надя.

– Потому что, Надежда, детям в самой поганой семье лучше, чем в приюте. Запомни и не обижайся, когда они тебя на хер посылать начнут, если ты их изымать вздумаешь.

В тревожном настроении Мохова вышла из отдела, села в машину, на которой планировалось проводить рейд; заехали в администрацию, забрали сотрудника отдела по опеке и попечительству, высокую суровую женщину в очках.

– Участковый не едет с нами? – не здороваясь, спросила она. Мохова неуверенно покачала головой. – Я представление напишу на отдел. Совсем обленились.

Надя понятия не имела, что нужно отвечать, поэтому сидела тихонько. На маршруте к ним присоединился паренек из городского управления по делам молодежи; судя по его виду, он тоже был новеньким и сидел помалкивая. Адреса для посещения назвала водителю сотрудница опеки.

Первый адрес – пятиэтажка, квартира на третьем. Никто не открывает. Рапорт о выходе на адрес; сотрудница опеки по фамилии Кийко пишет свою справку. Второй адрес – малосемейка, половина дома принадлежит гражданке Гуровой, состоящей на учете. Мать открыла дверь – с утра в хорошем подпитии, на руках маленький чумазый ребенок.

– А?

– Гурова, опять пьяная?

– Ну есть такое. А что?

Агрессии нет, гражданка Гурова улыбается, дети все как один грязные, но довольные. В доме захламлено, но в холодильнике есть еда, а на столе – фрукты.

– Ну когда ты за голову возьмешься, Гурова? – спрашивает Кийко. – Когда пить перестанешь?

– Перестану, – кивает Гурова.

– Сколько раз обещаешь!

– Это последний.

Дети без синяков, без царапин, без соплей, выглядят сытыми, двое, потеряв интерес к комиссии, полезли за стол и начали мирно рисовать карандашами. Формально претензий нет.

– Кончай пить, Гурова, я тебя прошу! – Кийко дает подписывать матери объяснение, та размашисто ставит подпись, не глядя. – С учета пора сниматься!

– Пора, – соглашается Гурова. Комиссия уходит с противоречивыми чувствами.

Следующий дом – семья в группе риска, в социально опасном положении. Надя Мохова зашла в открытую дверь первая, поздоровалась; в комнате, куда вел проход, сидели подросток и маленькая девочка, вся заплаканная.

– А мама ваша где? – спросила Мохова. – Вы одни дома?

– Бабка спит. – Подросток указал подбородком на ворох тряпья и одеял на диване. – Мама еще вчера ушла.

– Как тебя зовут?

– Герлецкий. Женя.

– А тебя? – обратилась Надя к девочке. Та помотала головой.

– Тася. Она не говорит.

– Почему не говорит?

– Потому что мама – алкоголик, – резко сказала сотрудница опеки. – Вы что же, описание семьи не читаете? Евгений, у вас есть еда?

Подросток безучастно пожал плечами.

– Я дома не ем.

– Холодильник покажи мне.

В неработающем холодильнике не оказалось ничего, кроме полупустой банки горошка и двух плавленых сырков; парень из управления по делам молодежи открыл морозилку и обнаружил две баклажки пива.

– Мать пьет?

Герлецкий посмотрел на него равнодушно и промолчал. Сотрудница опеки подошла к девочке, та шарахнулась от нее, спряталась за стул.

– Таисия, дай-ка посмотрю тебя? Дай поздороваюсь?

– Женя, а ты почему в школу не ходишь? – спросил парень из управления. – Вот, учителя пишут, много пропусков…

– Пойду, – безразлично сказал Женя. – Потом.

– Так скоро уже каникулы!

– Значит, не пойду.

Добиться чего-то было сложно, как и растолкать пьяную бабку; сотрудница опеки оставила предписание, Мохова отобрала объяснение насчет последнего административного протокола, составленного на парня, и они покинули дом. Следом за ними вышел и Женя, скользнул в другую сторону и быстро, почти бегом припустил по проулку. Через несколько домов жили еще двое пареньков, к семьям которых также проявляла внимание опека: шестнадцатилетний Жора Филин и четырнадцатилетний Марк Марков; они приятельствовали, надо было предупредить. Филина Герлецкий поймал прямо у калитки:

– Щас ПДН подъедет, только что от меня.

– Валим, мои пьяные в хлам. – Жора, пригнувшись, побежал за угол дома, приятель – следом; они повернули в сторону тупика, где в самом конце улицы жил Марков со своей матерью-инвалидом. Марк был самым, если можно так выразиться, благополучным из троицы: он не пил, не пробовал наркотики, всегда ночевал дома и неплохо учился во вспомогательной коррекционной школе; на него был составлен всего административный протокол. Но из-за постоянных приступов эпилепсии у матери, отсутствия родственников, которые могли бы о нем заботиться, а также дохода ниже прожиточного уровня его семья также входила в группу СОП. Когда-то Филин заступился за Марка в драке, после чего тот прибился к двум друзьям, соглашался выполнять мелкие поручения и давал ночевать у себя, если у тех дома были скандалы или пьяные дебоши.

Марк наливал во дворе воду собаке. У него был унылый вид. Матери опять стало плохо, она упала и ударилась головой об угол стола, после чего уже второй день лежала и не вставала. Деньги закончились еще на прошлой неделе.

– Эмка! – позвал Филин через низенький забор. – Бросай ведро, комиссия едет.

Марков посмотрел на него угрюмо.

– Да пусть уже едет. Хуже не будет. Мать лежит, жрать нечего.

– Жрать найдем! А сдадут тебя в соцприют, вот начнется у тебя там жизнь, сортиры по ночам мыть, мыло хавать! Этого хочешь?

– Нет.

– Тогда валим.

Трое подростков крадучись выскользнули через веранду и ушли огородами. В это время Мохова безуспешно пыталась вразумить родителей Филина.

– На вашего ребенка составлено три протокола только за этот месяц! Вы понимаете меня? Где сейчас Георгий, вы знаете?

– На хер он нужен! – плюнул папаша, сидящий за столом. – Когда он уже в армию?

– Да он быстрее сядет, чем в армию пойдет!

– Ну и хорошо, с шеи слезет.

– Ну че ты говоришь такое, – упрекнула мать Жоры, старающаяся делать вид, что трезвая. – Сын твой все-таки. Он в комнате у себя!

– Да его нет дома, женщина! Вы хоть знаете, где он может быть?

– В комнате!

Разговора не получилось, действий – тоже; очередное предписание, очередной рапорт, и комиссия поехала дальше, по адресу Маркова. Там сотрудник опеки некоторое время безуспешно стучала в дверь, потом развернулась:

– Здесь никого. Оставлю записку, чтобы явились завтра…

– А-а, – донесся из-за створки слабый голос. – Что там… кто там…

– Здравствуйте! – встрепенулась Мохова. – Это полиция, отдел…

– Зайдите. Зайдите, зайдите…

Комиссия аккуратно зашла. В длинном коридорчике на раздвижном кресле возле батареи лежала полная женщина в грязном халате, с полотенцем на лбу. Она махнула рукой:

– Вы Марка проверять? Он ушел… вызовите мне врача…

– Какого врача?

– Врача… – Женщина закашлялась. – Пятый день живот рвет… помру. Марк телефон забрал. Я просила, чтобы врача вызвал… удрал он.

– Куда? – спросила Кийко. – Когда он был?

– Да только что… придурки его пришли… – Она снова надрывно закашлялась. – Филька с Женькой… сказали, что вы едете, он удрал. Врача…

В это время трое подростков думали, где взять денег.

– Таксиста грабанем, – решил в итоге Филин. – Только надо, чтоб на рейсе давно был.

– В смысле?

Марк тревожно посмотрел на Филина, на Герлецкого:

– Как – грабанем?

– Как! Поедем, остановимся в заброшках; я сзади накину удавку, буду держать. Вы пока его прошерстите.

– Тупая идея, – сказал Герлецкий. – А если у него только безналичка?

– Тогда просто покатает нас. Хотя бы сколько-то да будет.

– Я не хочу никого грабить.

Марков мотал головой. Он даже отступил на шаг, чтобы показать, насколько ему не нравится эта идея. Герлецкий смотрел на него равнодушно; он догадывался, что Филин все равно уломает пацана.

– Не хочешь грабить – можешь душить. Мы прошмонаем.

– Я вообще не хочу в это встревать! Ребята! Можно что-то другое найти, я еду могу у продавщицы попросить…

– Давай мозги не делай, – грубо сказал Филин. – С нами, нет? Если нет, вали домой, там как раз мусора приехали.

– С вами, но…

– Без «но».

Таксиста они нашли скоро; Филин сделал вид, что интересуется работой, оставив подростков на остановке метрах в ста. Они разговорились с владельцем подержанного «Опеля»; меньше чем через десять минут Филин дал сигнал своим подельникам.

– Нас в Бурково, там покажу куда.

Герлецкий посмотрел на приятеля с сомнением, но промолчал, Марков стоял с несчастным лицом.

– Давай, бро, ты вперед, – сказал Филин Герлецкому. – Меня укачивает. Садись. – Он с усилием пихнул Маркова в салон. Тот сел; Филин обошел машину, сел позади водителя. Марк двинулся к окну и стал смотреть в него, до белых костяшек сцепив пальцы рук. Он очень жалел, что не остался дома. Было тяжело, противно, душила ненависть к вечно болеющей бесполезной матери, но дома не было так тягуче, изнуряюще страшно.

Филин тоже смотрел в окно, но мысли у него были совсем другими. Он прикидывал, что, если отобрать у водилы не только лаве, но и машину, можно добраться до Белой Калитвы, а там у него недавно откинулся дружок, занимается техникой; недавно звонил, вроде на лад дело пошло. Пока спохватятся искать машину, ее уже разберут…

Герлецкий смотрел прямо перед собой и ни о чем не думал. Ему все осточертело уже давно. И если выбирать между приютом и преступлением, он выберет преступление.

Лана готовила рис с говядиной, когда муж позвонил и сказал, что задержится, отвозит клиентов в Бурково. Очень далеко; женщина привыкла, но все равно огорчилась. Опять ждать его за полночь. Они познакомились четыре года назад, когда Олег еще работал на заводе; вскоре от завода осталось здание, от работы – обида за сокращение, долги и «Опель Кадет» на память. Олег стал таксовать сразу же, сначала просто катался в поисках клиентов, потом пошел в фирму. После его официального оформления Лана сразу перестала переживать: ведь такси вызывают по телефону, телефон можно отследить, а значит, совершать преступления в отношении таксистов невыгодно, потому что легко попасться. И руководство фирмы контролирует безопасность своих водителей, отслеживая подозрительные заказы. Это сказал ей Олег, и о том, что это чушь собачья, Лана не имела понятия. Она очень верила своему мужу.

– Бурково, – сказал таксист. – Дальше куда?

– А вот тут поверни…

Филин знал эту местность, потому что до десяти лет прожил в поселке со своей бабкой. Сразу за указателем было здание заброшенной свинофермы, а перед ней – небольшие домики, тоже пустующие. Таксист повернул, поехал медленнее: дорога была разбита.

– И притормози. Я до ветру выйду.

Филин сделал вид, что потянулся к двери, и когда таксист поставил авто на «ручник», прыгнул вперед и захлестнул у него на шее самодельную удавку из капронового шнура. Мужчина схватился руками за шнур, попытался протиснуть пальцы между ним и горлом; Филин надавил. Герлецкий кинулся шуровать в бардачках: купюры, кошелек – все шло в карман, какой-то браслет, мелочь он тоже вытряхнул на руку. Таксисту удалось левой рукой открыть дверцу, он рванулся, и Филин не удержал удавку; мужчина упал на землю, стал натужно кашлять, поднимаясь. Филин выскочил из машины, рявкнув Маркову:

– Сюда!

Марков вылез из машины, руки у него тряслись; он сунул одну в карман и сжал ножик, который всегда носил с собой – с тех пор, как на него напали старшеклассники и отбили почку. Герлецкий тоже выскочил, обежал машину и вскрикнул: мужчине удалось подняться и он взмахом кулака попал ему по скуле. Филин прыгнул на спину таксиста сзади, снова попытался душить, но тот вывернулся, сбросил подростка с себя и перехватил его, заломав руку.

– Марк!!! – заорал Филин. Марк словно стряхнул с себя оцепенение и побежал на помощь приятелю.

В два часа ночи Лана решила набрать мужу; телефон не отвечал, хотя гудки шли. Она походила по комнате, поправила одеяло дочери. Маленькая Милана спала, раскинув ручки. Олегу было уже сорок, когда родилась дочка, и он носил своих «маленьких девочек» на руках в буквальном смысле; Лана была очень счастлива с ним. Так счастлива, что невозможно представить.

Ситуация изменилась: теперь таксист сидел на Филине и душил его, а Герлецкий колотил кулаками по голове мужчины, пытаясь одновременно оттащить его от приятеля.

– Помоги! – крикнул он.

Нож в руке Маркова как будто сам выпрыгнул вперед, к налитой вене на шее таксиста.

Телефон мужа не отвечал и в три. Лана заснула.

– Блин, блин, блин! – безостановочно повторял Марков. – Что делать теперь! Блин!

Его трясло, зубы стучали; в кулаке паренек по-прежнему сжимал нож, только теперь окровавленный. Филин озадаченно смотрел на тело таксиста, а Герлецкий молча курил, сплевывая сквозь зубы.

– Блин, да что теперь будет!

– Заткнись! – вполголоса рявкнул Филин. – Нож вытри об траву и выкинь. Только далеко выкинь… вон, сбегай, где деревья.

– Закопать, может? – Марков дрожащими руками вытирал нож травой, трясся.

– Закопай. Жека, – Филин повернулся к Герлецкому, – давай его оттащим куда-нибудь. Сука, че возбухать полез…

Он пнул труп.

– Здесь бросим, – сказал Герлецкий и сильно затянулся, выдохнул дым. – До утра кто полезет?

– А патруль если?

– Да какой патруль… Конец мира.

Вернулся Марков, вытирая рот: его стошнило. Кричала ночная птица, протяжно, тоненько. Остывал двигатель старенького «Опеля», а рядом – тело его хозяина. Трое еще недавно подростков, а теперь убийц молчали, думая каждый о своем.

– Валить надо, – прервал тишину Филин. – Давайте в машину.

В половине шестого Лану разбудил плач дочери; она вскинулась, поняла, что уснула сидя, рядом с кроваткой, – ныли плечи и поясница. Взяв Милану на руки, снимая на весу мокрый подгузник, женщина посмотрела на телефон: лежит, световых сигналов о пропущенных вызовах нет. Ерунда какая-то. Она надела сухое на Милану, поставила на ножки и взяла мобильный: так и есть, никто не звонил. Немедленно набранный номер Олега уже не отвечал.

«Опель» припарковали на обочине недалеко от заправки, когда уже светало. Филин решил сначала разведать, как дела у дружка, прежде чем заваливаться к нему с подозрительной тачкой; он предусмотрительно скрутил номера, сунув их в багажник, проверил все документы, выбросил в мусорку лишнее. Свой план он рассказал Герлецкому, когда Марк отошел по нужде.

– Сойдет, – сказал тот. – А мелкого куда? Видишь, он стремается как.

– Вижу. Да припугнем тюрьмой, молчать будет. Или скажем, что туда же его отправим. Куда таксера.

Лана с дочкой на руках пришла к РОВД в восемь утра. До девяти пришлось подождать, пока выполнялся развод, менялись сотрудники; все это время она каждые пять минут набирала номер мужа в какой-то безумной надежде. Женщина успела позвонить в службу такси, где Олег был оформлен, но там результат дали неутешительный: водитель перестал выходить на связь, в настоящее время GPS-сигнал отключен, машины не видно. Наконец стоящий у входа сотрудник с автоматом спросил, что случилось.

– У меня муж пропал, – сказала Лана. Дочка на руках тревожно залопотала что-то. – Мне нужно заявление на розыск подать.

– Паспорт.

Изучив паспорт, автоматчик объяснил, куда пройти; кабинет Лана нашла быстро, дверь была открыта. За столом сидел мужчина без формы и что-то печатал.

Ветищев, увидев испуганную женщину с ребенком, чертыхнулся. С утра не успел разгрести то, что планировал, а уже ходоки; но не ждать же ей в коридоре до обеда, когда девчонке на руках года два от силы. Оперативник поздоровался и жестом предложил присесть.

– Что случилось?

– У меня муж пропал, – сказала Лана. – Вчера с работы не вернулся.

– Бывает. Кем работает?

– Таксистом. Ночью позвонил, сказал, везет в Бурково заказ. И больше на связь не выходил.

– А в фирму такси не звонили, может, он с ними связывался?

– Звонила. Тоже тишина. У него пропал сигнал.

– Понятно. – Ветищев достал протокол-заявление. – Сейчас приметы мне продиктуете…

– У меня и фотография есть.

– Давайте и фотографию…

Оперативник записал все, что говорила Лана, прикидывая, насколько затянутся поиски и к чему они приведут. Пропавшие с автомобилями всегда были тревожной категорией.

– Хорошо, – сказал Ветищев, закончив писать. – Ориентировки я разошлю прямо сейчас. Искать начнут сразу, не волнуйтесь.

– Ориентировки?

– Да, на автомобиль отдельно, на супруга вашего отдельно. Сейчас идите домой, а как только что станет известно, вам позвонят.

– Да как же я пойду домой?

– Ну не здесь же вы будете сидеть, – сказал Ветищев. – Работать нам не поможете, а мешать будете.

– А когда вы его найдете?

– Как только станет что-то известно, – повторил капитан, – вам сразу позвонят.

Лана поднялась и медленно, боком вышла из кабинета. Ветищев передал в дежурную часть материал, разослал ориентировки по отделам; когда он писал рапорт, в кабинет зашел дежурный Горин с недовольным лицом.

– Только заступил, кража. Только с кражи – опять ехать.

– А что там?

– Из Бурково звонили, у них убой. Мужик какой-то с ножевыми, тракторист нашел у свинофермы.

– Что за мужик? – насторожился Ветищев при слове «Бурково». – Не моя потеряшка? Мне только что заяву принесли…

– Да давай сверим.

При сверке убитый «мужик с ножевыми» оказался пропавшим Олегом Беляковым. Горин вместе с СОГ отправился на выезд, а еще через пару часов с Борисовским РОВД связались из Белой Калитвы: возле заправки при въезде в город (совершенно случайно, как признался сотрудник ДПС) обнаружен автомобиль, схожий по приметам; номерные знаки отсутствуют. Собственно, и внимание на него обратили из-за этого.

– У нас убой по этому делу. Вы поспрашивайте у местных, кто машину бросил, – попросил Миронько без особой надежды на успех; «поспрашивать у местных» сотрудники белокалитвинской РДПС не успели. Возле машины, на которую пришла свежая ориентировка, нарисовались четыре фигуры; парень постарше начал осматривать авто, а трое других, один из которых постоянно озирался, стояли поодаль. Патрульного автомобиля не было видно, чем воспользовался старший экипажа Власов: он возник перед парнями неожиданно, выйдя из-за заправки.

– Пацаны, а чья машинка, не знаете?

Парней как дернуло током.

– Да откуда? – сказал тот, что постарше. – Просто смотрим.

– Хорошо, – рядом с Власовым выросли еще двое сотрудников. – Документы приготовьте…

Филин давно присмотрел пути отхода и после слова «документы» стартанул раньше, чем сотрудники успели что-то сообразить. Петляя, он проскочил через дорогу и помчался к маленькому проулку, огороженному низеньким забором.

– Стой, стреляю! – крикнул Власов, но Филин уже перемахнул через заборчик и скрылся в петляющем переулке. Власов еще немного пробежал следом, но безуспешно: подросток мог свернуть за любым домом. Злясь на себя, патрульный вернулся на место; двое парней уже лежали на земле, обхватив руками головы, а третий, на вид самый младший, бился в истерике. Впоследствии Марков и стал самым слабым звеном, потому что «колоться» он начал сразу, даже без принуждения: слишком сильный стресс испытала его и без того нездоровая психика. Через несколько часов за подростками приехали сотрудники Борисовского РОВД.

– У нас ЧП. Заложники на Труда, двенадцать, – не по форме доложил дежурный. – Две несовершеннолетние девочки. Угроза жизни.

– Какие еще заложники? – не понял заместитель начальника РОВД Рогов. Он только что закончил доклад по убийству, совершенному несовершеннолетними, и не сразу переключился. – Где?

– Труда, двенадцать, третий этаж, – повторил Миронько. – Мужчина с ножом стоит на балконе, держит девочку, угрожает ее убить. Вторая девочка, по словам соседей, в комнате.

– Твою мать! Что требует?

– Пока ничего.

– СОБР вызвал?

– Так точно. И два наших наряда поехали, Кожин уже на месте, ведет переговоры.

– Из Кожина переговорщик… – Тут Рогов лукавил, как бы заранее снимая с себя ответственность: ведь не он послал туда майора. На самом деле если кто из его отдела и мог достучаться до подобных преступников, то это Кожин и, пожалуй, оперуполномоченный Горин. – Ладно, держи меня в курсе.

На Труда, 12, собралась огромная толпа; любопытствующих полиция немного оттеснила, и непосредственно под балконом стояли два экипажа ППС, майор Кожин и подполковник СОБРа Ханин. Полуголый мужчина на третьем этаже, потрясая здоровенным тесаком, орал собравшимся, чтобы они разошлись. Маленькая девочка, которую он прижимал к себе, беззвучно плакала, даже не пытаясь сопротивляться. Мужчина явно был не в себе, и его состояние становилось все опаснее. Счет уже шел на минуты.

…Было очередное пятнадцатое число месяца. Срок очередного платежа по алиментам на двоих детей. И очередные беззвучные, чтобы не испугать дочек, рыдания в ночной кухне, по стенам которой изредка скользит свет фар проезжающих мимо автомобилей.

Куда они едут в час ночи, интересно?..

Женя вытерла полотенцем слезы и поднялась из-за стола. Спать осталось меньше четырех часов, а силы нужно экономить – и так сколько потрачено на попытки держать лицо на почте, когда Анна Михайловна, сочувственно глядя на нее, покачала головой: денежного перевода нет.

Долги за электричество. Задолженность перед родительским комитетом на подарки учителям к Восьмому марта. У Алиски порвались единственные сапоги, Маринка три года ходила с портфелем, который ей достался от соседского Никитки: с затертыми изображениями роботов, плохо застегивающейся «молнией» и постоянно рвущимися лямками; в восьмом классе взбунтовалась, перестала носить учебники вообще, пока Женя не купила в кредит приличную сумку. Неделю назад Алиска отказалась идти в школу, потому что единственная из класса не сдала на посещение музея и какие-то там юбилейные значки. Мелочи. Но какая сумма вырастает из этих мелочей для нее, работницы пивоваренного завода, стоящей на конвейере и получающей ровно столько, сколько позволяет ходить не босиком и не голышом, мыть голову шампунем и худо-бедно жить в своем разваливающемся домике… Отец детей ушел восемь лет назад к красавице по имени Ира и вычеркнул из своей жизни не только жену: денег от него семья не видела уже долгое время. «Ладно! – Женя хлопнула себя по коленям и неловко поднялась. – Как-нибудь… перебедуем… спать. А завтра наберусь сил и позвоню ему…» Она до сих пор помнила свой визит в службу судебных приставов.

– У него задолженность больше трехсот тысяч, – говорила Женя, глядя на пристава непонимающими глазами. – Неужели нет способа как-то заставить его хоть немного заплатить?

– Евгения Петровна, вам же объяснили: он официально оформил справку об инвалидности второй группы, работает по мере своих сил, мы не можем удерживать больше, чем удерживаем сейчас.

– Да как же инвалид, когда он день через день на своей машине грузы перевозит?!

– А вам откуда это известно? – прищурился пристав. Женя пожала плечами. – Официально он инвалид.

– Да какой он инвалид?!

– Евгения Петровна! – Голос пристава стал жестче. – Я вам все объяснил. Гражданин Зворыкин не способен в настоящий момент выплачивать алименты в большей сумме, чем мы удерживаем. Тем более, я так понимаю, практически ежемесячно он передает через своего брата сумму денежных средств в размере… – Он сверился с записями. – В размере от двухсот рублей до трехсот.

Женя от неожиданности уронила носовой платок.

– Извините, – глухо пробормотала она, наклоняясь за платком и выпрямляясь, – двести рублей на двоих детей в месяц, да еще и не каждый – это… алименты?

– А что, – подала голос сидевшая в дальнем углу приставша, до этого разговаривавшая по телефону, – тоже деньги. Некоторым вообще не платят.

Женя обернулась. Эффектно уложенные крашеные волосы с мелированием, светло-розовые ногти с блестящими стразами. Она знала, сколько стоит такой маникюр: чуть больше, чем бывший муж передает на своих дочерей за год. «Тоже деньги…»

– А может быть… к уголовной ответственности его привлечь? Припугнуть… – безнадежно сказала она, вставая со стула.

Пристав пожал плечами.

– Ваше право, пишите заявление. Только состава преступления мы не докажем, а он и по двести рублей платить перестанет…

…Из здания Женя вышла настолько разбитой морально, что едва доковыляла до ближайшей скамейки в парке, опустилась на нее и разрыдалась. Впервые за столько лет она плакала на людях: оттого, что все ее усилия разбиваются о каменную стену непонимания, что она не может и не сможет ничего дать дочерям и что сама она бесполезный и никчемный человек. Отчего-то снова вспомнились стразы на ногтях приставши. «Тоже деньги…»

Именно в этот день она познакомилась с Жорой Пасюковым. Он недавно вышел из тюрьмы, о чем сразу честно рассказал; также он сказал, что ему негде жить, а еще – дал Евгении денег. И выслушал ее сбивчивый рассказ о том, что она устала перебиваться от зарплаты до зарплаты и унижаться, прося мужа помочь. «Ты больше не будешь у него просить, – уверенно сказал Пасюков. – Я тебе помогу».

С тех пор он поселился в квартире Евгении; поначалу жить стало действительно легче: в холодильнике появилось мясо, Алисе купили две пары обуви, а Маринке – костюм и сумочку; Женя перестала считать копейки. И когда Пасюков спустя полгода начал пить, Женя закрыла на это глаза. Закрыла глаза, когда он первый раз поднял на нее руку. Когда разбил зеркало и бегал с осколком по квартире в поисках ее спрятавшегося любовника.

…А сегодня ей позвонили из полиции и сказали срочно приехать домой. С вечера Пасюков был трезвым и собирался на работу. Что там стряслось…

Алисе было страшно, как никогда в жизни. После неожиданного сильного удара она отлетела к дивану, больно ударилась спиной и некоторое время лежала так, хватая воздух ртом, восстанавливая дыхание; в это время в сознании отпечатывались картинки: отчим хватает худенькую невысокую Маринку, она визжит, он дает ей хлесткую пощечину; выбегает на балкон, приставляет к горлу сестренки нож; кричит что-то; его голова трясется; рядом с его ногой – пустая бутылка. Все случилось неожиданно. Они вернулись из школы; им было весело, потому что впереди намечались выходные у бабушки; сестры не ожидали, что отчим будет дома, поэтому не смогли вовремя перестать смеяться. Отчим был пьян, грязно обматерил их, а когда они испуганно затихли, вдруг вылетел из кухни с ножом и с силой, кулаком в висок ударил Алису. Она, наверное, ненадолго теряла сознание. Голова болела невыносимо. Девочка попробовала тихонько встать; сквозь шум в ушах возвращались звуки.

– Я сказал: уходите все к черту! – надрывно орал отчим с балкона. – Уходите!

– Убери нож, – спокойным голосом отвечал снизу Кожин. Он знал, что СОБР уже проник в дом через окна второго этажа. – Отпусти детей, и расходимся.

– Разошлись быстро!

Поведение непредсказуемо; причина такого поведения – майор склонялся к белой горячке, специалист рядом говорил о возможном обострении психического заболевания. Так или иначе, нож был у горла девочки, любое неосторожное движение – на руках труп. Конечно, после этого с Пасюковым церемониться уже никто не будет, но приносить в жертву ребенка – не выход.

– Пасюков! – тем же спокойным голосом продолжил Кожин. – Убери нож, давай поговорим.

Алиса не знала ничего о готовящемся к штурму СОБРе, не знала, кто разговаривает с ее отчимом снаружи, да из-за оглушения и не слышала голоса Кожина; ее возраст, теоретическая неориентированность в действиях в подобных ситуациях, испуг, боль от удара – все смешалось в один клубок, который мешал мыслить здраво. Все затмил страх за свою жизнь и жизнь сестры; она медленно, тихо встала, сделала шаг, второй… Отчим продолжал орать, не замечая ее действий. Третий шаг, она наклонилась, взяла бутылку в руку… еще шаг к ненавистному отчиму, вот он, его затылок… Алиса размахнулась…

Ханин первый заметил девочку сзади и мгновенно дал сигнал к штурму. Но в момент, когда бойцы снесли дверь, Алиса ударила отчима по затылку; тот присел, развернулся и выбросил вперед руку с ножом. В следующую секунду он уже лежал скрюченный на полу, на нем сидел СОБРовец, рыдающая Марина схвачена другим бойцом, а Алиса с непонимающим выражением лица и широко открытыми глазами упала сначала на колени, потом завалилась на бок. Ее подхватили, но было бесполезно что-то делать: захотел бы Пасюков, он бы не ударил более точно, чем случайный выпад, – нож вошел в левое подреберье.

Все были огорчены. Операции СОБРа не должны заканчиваться так печально. Помедли Алиса – и отчим бы благополучно уехал лет на пятнадцать в тюрьму; расскажи ей мама или прочитай она где-то, что в таких случаях заложникам обязательно придут на помощь, – все могло бы кончиться по-другому. Все решил страх за сестру и трагическая случайность с ударом ножа. Связанного Пасюкова утащили в машину; он не понял, что произошло, и продолжал орать, чтобы все уходили.

– М-да, – мрачно сказал Ханин, оглядывая место происшествия. – Херово.

– Матери дозвонились, едет, – сообщил поднявшийся в квартиру сотрудник ППС Киров. – Правда, еще до… ситуации дозвонились.

– Медик есть внизу?

– Две скорых.

– Пусть одна останется, перехватит ее. Нам только второго трупа не хватало.

Пасюков оказался и алкоголиком, и психически больным одновременно – страшная смесь. На первом же допросе он заявил, что ничего не помнит; когда ему показали фотографии Алисы, отрицал свое участие в происшедшем, потом разрыдался. Женя не рыдала, она была удивительно спокойна, что, по опыту следователя, было опасным признаком: в таком состоянии чаще всего и помирают от сердечных приступов, уж лучше бы орала.

– Вы не забудьте, – не удержался он, когда Евгения подписала протокол. – У вас младшая дочь сейчас нуждается в психологической помощи.

Женя кивнула.

– У вас есть куда повести ее? Есть психолог?

Женя развернулась и вышла из кабинета. Следователь развел руками. Психологическое сопровождение потерпевших в нашей стране нуждается в огромных доработках, и не его в этом вина.

– Надежда, – в кабинет зашел начальник ОДН Харов, – Филин, Марков, Герлецкий – знакомые фамилии?

– Мои поднадзорные, – кивнула Мохова. За последнее время она многих запомнила наизусть.

– На учет ты ставила их?

– Нет.

Харов пожевал губами.

– Плохо.

Обычно он не матерился, поэтому Надя недоуменно вскинула брови; начальник побарабанил пальцами по стенке.

– А почему не ставила?

– Оснований не было.

– Административки были на них?

Сушин уже понял: что-то не так; он потихоньку подобрал те материалы, которые могли бы вызвать вопросы, разойдись начальство на проверку, спрятал в тумбочку; прибрал на столе, сел ровно.

– Да, были протоколы. – В силу своей неопытности Мохова докладывала бодро, подробно, не замечая, что Харов уже наливается гневным румянцем. – На каждого отдельная папка у меня, со всеми решениями судов. Там штрафы в основном небольшие.

– Так какого ты хера в КНД не направляла решение о постановке на учет?! – взорвался наконец начальник. – У тебя и протоколы были, и семьи у них проходят как СОП, а ты все жопы им подтираешь! Пиши объяснение, почему они не на учете!

– Товарищ подполковник, – решил вмешаться Сушин, – разрешите спросить… случилось что?

– Случилось, мать его! Эти три урода зарезали таксиста! И давай теперь, отписывайся, почему по ним даже работу не проводили, когда у нас протоколов хоть жопой жри!

– А когда задушили? Может, мы задним числом…

Харов бросил на него испепеляющий взгляд.

– Нет. Мохова, пиши объяснение. Материалы по этим троим мне в кабинет через десять минут.

– Я что не так сделала? – дрожащим голосом спросила Надя, когда начальник вышел из кабинета. – Что мне в объяснении писать? Что теперь будет?

Сушин развел руками.

– Да как обычно. Выслушаешь от прокурора, что работать не умеешь. Может, взыскание влепят, если нужно будет перед руководством отчитаться.

– За что взыскание, я же работала?

– Что ты работала? Ты на учет преступников не поставила. А поставила бы, они бы ничего не совершили.

– Да как же так!

– Пойди в розыск, спроси, что там за дела.

Краеву с Гориным было совершенно не до пэдээнщицы, даже несмотря на «корпоративную этику». Филина искали без всяких результатов, Герлецкий пошел в отказ, а Марков плакал без остановки, и были опасения, что его заберут в больницу еще до избрания меры пресечения. Когда Надя Мохова попросила рассказать, в чем подозреваются подростки, Краев окрысился на нее, что ей должно быть виднее.

– Напали на таксиста, задушили его, деньги забрали, – немного сгладил грубость коллеги Горин. – Ты следователю характеристики напиши, он просил.

– Отрицательные?

– Нет, ёпта! – фыркнул Краев. – Положительные!

– Там будут отрицательные, – растерялась Мохова. Краев посмотрел на сотрудницу диким взглядом.

– Ты сколько работаешь?

– Второй месяц…

– Твою мать, понабрали детей по объявлению! Что эта, что участковый новый… работнички… Пиши отрицательные характеристики на троих и отдай следователю, нет, лучше мне лично отдай, а то еще обвиняемым отнесешь!

– А когда надо?

– Вчера надо!

Видя, что девушка совсем перестала понимать, что от нее хотят, Горин снова вмешался:

– Сейчас напиши, пожалуйста. Их под стражу нужно отправлять, там без характеристики никак. Пиши как можно хуже.

– Но тогда спросят, почему я их на учет не поставила…

– Они на учете не стояли?! – Краев присвистнул. – То есть моя соседка, которая на мопеде курицу сбила в пятнадцать лет, у вас на учете, а эти отморозки – нет?

– Не было необходимости…

– А после чего она возникает?!

– Надя тебя зовут, да? – спросил Горин. – Надя, иди и напиши на них характеристики, пожалуйста… Ты чего на нее взъелся? – спросил он напарника, когда девушка вышла. – Видишь же, что только начала работать.

– И что? Я когда только начинал работать, на меня все хвосты свесили и никто не смотрел, что новенький. А этим: вонь в квартире – съезди и помоги, три отморозка человека убили – а ПДН ни сном ни духом, не удивлюсь, если за нее сейчас придется характеристики писать! Полный дурдом.

– Ты знаешь, кстати, что Маркову будут избирать домашний арест?

– В смысле? – изумился Краев. – Он же в горло Белякову нож всунул.

– Ну, ему всего четырнадцать, мать болеет, без него не сможет, и он ревет все время. Боятся, что в тюрьме он руки на себя наложит.

– Туда ему и дорога.

– Ну ответственность-то никто не хочет брать. Да ему бежать некуда, – махнул рукой Горин. – Малолетка, ни денег, ни родственников.

– Да на хер ему родственники? Побежит куда и утопится. А нам потом ищи.

– Это само собой.

После того как Надя Мохова отдала характеристики, она снова поехала в составе комиссии в рейд; она не обижалась на коллег, точнее, проглотила обиду и старалась сосредоточиться на поднадзорных. Очередная квартира: в маленькой комнате душно, пахнет несвежим бельем, прелостью, лекарствами; воздух как будто сгустился возле стоящей в углу кровати. Окна закрыты, возможные щели прижаты плотными шторами.

– Проходите, проходите…

Маленькая суетливая женщина провела комиссию в комнату, пригласила присесть на диванчик, спохватилась:

– Да вы все не поместитесь… Борька, дай стул! Борька!

– На. – В проеме двери показался сутулый парень, с большим носом, запущенной кожей на лице. Он шваркнул стулом об паркет.

– Здравствуй, Боря, – сказала Кийко, которая снова была в составе выездной комиссии. – Как дела?

Парень посмотрел на нее с презрением и промолчал.

– У нас уже лучше, – заторопилась мать, – школу пропускать перестал, оценки подтянул… правда, Борь? – Тот дернул плечом. – Курит вот только, ну сейчас все курят…

– Ты перестал по притонам ходить?

– Он перестал, перестал! Ох, – от кровати, из-под одеял, послышалось ворчание, потом тихий, мяукающий плач, – я сейчас, сейчас…

Женщина просеменила к кровати, откинула одеяла, плач стал немного громче. Борис смотрел себе под ноги, губы его кривились.

– Борис, почему ты не ходишь на занятия с психологом?

Снова подергивание плечом без ответа.

– Если ты пропустишь еще одно занятие, я буду ходатайствовать о принудительном посещении. Со всеми последствиями.

Сотрудница лукавила: никто не мог без официального изъятия ребенка из семьи заставить его делать что-либо принудительно; но Таржины об этом не знали, поэтому мать поспешно сказала:

– Он больше не пропустит. Вы уж не судите строго. Он вот, за сестрой помогает ухаживать, может, и пропустил чего.

Сестра Бориса, одиннадцатилетняя Виталина, родилась с гидроцефалией и букетом сопутствующих диагнозов. Последние шесть лет она только лежала на кровати, еще могла самостоятельно глотать, но уже не могла сидеть или поворачиваться. Она постоянно лежала на кровати в углу, у батареи, и только глазами, кажется, определяла свое присутствие в этом мире. Надя Мохова посмотрела на ребенка и невольно вздрогнула: большая голова, худенькое тельце с безвольными скрюченными конечностями; девочка посмотрела прямо на нее, потом глаза закатились.

– Вот столько времени требует, – продолжала мать, поворачивая Виталину, чтобы проверить, сухая ли она. – А у меня еще бабулька… мама моя… в станице живет, тоже съезди, а за пенсией… а в магазин… Бориска помогает, вот, сам справляется… я пеленку поменяю сейчас, вы подождите…

Комнату наполнил запах нечистот; женщины стали поспешно собираться.

– Я предупредила, – еще раз повторила сотрудница администрации на выходе. – На особом контроле. На следующей неделе заеду еще раз.

– Заезжайте.

На улице представители комиссии задышали во все легкие, словно прогоняя из себя страшный запах убогости и болезни, пропитавший квартиру. Надя Мохова все еще вспоминала глаза девочки-инвалида.

– Обратите внимание на этого парня, – сказала Кийко. – Пристальное.

Мохова кивнула. Она уже не знала, как пристальнее относиться к своим поднадзорным – разве что в тюрьму их всех посадить, чтобы были под контролем. За последнее время она осунулась, похудела: сильно уставала на работе, да еще и пережитый стресс после выговора по делу о трех малолетних убийцах давал о себе знать – она стала тяжелее засыпать. Все хором говорили не принимать работу так близко к сердцу, но Наде становилось только хуже.

– Сегодня Борисовский районный суд вынес решение о заключении под стражу одного из обвиняемых по уголовному делу об убийстве таксиста; второго обвиняемого выпустили из зала суда под домашний арест. Третий фигурант уголовного дела объявлен в розыск. Напоминаю…

«Как – выпустили?»

Лана думала совсем недолго. Ей было очень страшно, но еще сильнее была ненависть. К убийцам и к тем, кто выпустил их на свободу, и к тем, кто писал такие законы.

В гараже мужа были пластиковые канистры с бензином. Ей было тяжело нести Милану, но она не хотела отпускать от себя тельце дочери. Милана улыбалась, что-то щебетала, хватаясь за волосы и за щеки мамы. Лане было плохо от того, что она собиралась сделать, но для себя она не видела другого выхода. Через полчаса они уже стояли возле ворот РОВД.

– Я хочу сделать заявление! – крикнула Лана. Естественно, никакой реакции. – Я хочу сделать заявление! – Она увидела двух выходящих из здания людей в форме. – Эй! Смотрите сюда! Смотрите сюда!

Головы повернулись. Лана поставила ребенка рядом с собой:

– Тихо, и не шевелись! – Руки словно сами откручивали пробку, сами поднимали канистру с воняющей жидкостью; она ливанула раз, другой, потом, пробормотав: «Прости», плеснула бензином на испуганно таращащую глаза Милану. – Это бензин! – закричала женщина. – Я подожгу себя и ребенка, если вы не выполните мои условия!

Еще пару раз на себя, один раз на дочь – и вот она подхватила Милану на руки, прижала к себе и достала из кармана зажигалку. Время остановилось.

Замкомандира взвода ППС Жижков и начальник следственного отдела Ляпин, которые как раз выходили из РОВД, на секунду оцепенели; потом мозги заработали в разных направлениях: Жижков соображал, как выбить зажигалку без риска для ребенка, Ляпин вспоминал, где находится огнетушитель и кого зовут в таких случаях первым, спецслужбы или пожарных.

– Спокойно! – крикнул Жижков. – Оставайтесь на месте! Мы вас выслушаем!

Подъехал уазик с дежурной группой, стал разворачиваться на парковку; Ляпин замахал им, чтобы остановились. Женщина что-то начала говорить.

– Не слышно!

– Я хочу добиться справедливости! Моего мужа убили, а его убийцы на свободе! Сегодня выпустили еще одного! Я на все готова, чтобы была справедливость!

– Чего она хочет?! – не понимал Жижков. Из окон РОВД начали высовываться головы любопытствующих; граждане, проходящие мимо, останавливались в отдалении. Собиралась толпа. Ляпин нырнул в здание и быстро сообщил о происходящем дежурному, тот – начальнику; из РОВД выбежал наряд ППС, стали «цепочкой» в десятке метров от Беляковой. Толпа продолжала собираться, и не из одних граждан: появились сотрудники следствия, розыска, пара участковых.

– Что у нее там, зажигалка?

– Воняет как! – Когда налетал ветер, бензиновые пары обдували лица собравшихся. – Как ребенка оттуда вытащить?

– Шмальнуть бы в нее. Зачем она ребенка потащила?

Белякова говорила еще что-то; напряжение в толпе росло, уже раздавались угрожающие выкрики со стороны гражданских лиц; подъехавший к РОВД Кожин увидел женщину с канистрой и понял, что спокойно поработать не удастся.

– Что происходит? Что случилось? Что собрались? – громко задавая вопросы, Кожин протискивался сквозь толпу. Он не растерялся, въехал в ситуацию с самого начала, но своей реакцией как бы снимал напряжение: люди на момент переключились с женщины, вцепившейся в ребенка, и сама женщина обратила внимание на него. А ситуация была аховой. Если в канистре действительно бензин, то травмы в любом случае будут. Понятно, что навалятся толпой, потушат, уж ребенка-то точно, но много ли надо тому ребенку ожогов; а если эта ненормальная его выронит? И это будет не попытка самоубийства психопатки, а «сотрудники РОВД не предотвратили трагедию». Что она не пошла обливаться под прокуратуру!

– Что делать? – вполголоса спросил Жижков, когда Кожин оказался на линии сотрудников, образующих живое ограждение. – Она вся в бензине.

– Давно стоит?

– Минут двадцать.

Женщина периодически быстро оборачивалась назад; руку с зажигалкой она держала по-прежнему возле своего живота, у одетых в колготки ножек ребенка. Но варианты обезвредить ее сзади оставались.

– Говорили с ней?

– Да. Ничего не понятно. Это жена того таксиста, которого убили.

– Зовут как?

– А я откуда знаю?

– Мать твою… Ну вы издеваетесь.

Никогда не угадать, что сделает в следующий миг человек, доведенный до крайности; а женщина явно относилась к этой категории. То, что она стоит двадцать минут, – либо скоро в ней закончится то, что сподвигло ее на опасный шаг, и она вернется в прежнее свое состояние, либо она вот-вот зажжет огонь. Кожин в очередной раз отметил с досадой, что в штат необходимо набирать квалифицированных психологов: не оперативникам, не участковым и не замкомандира взвода патрульно-постовой службы, насколько бы они ни были хороши, работать с суицидниками.

– У вас ребенок не замерзнет? Ветер.

Кожин намеренно не смотрел женщине в глаза, говорил спокойно, достаточно громко, рассматривал девочку; та не хныкала, испуганно молчала. Дико напрягала невозможность обратиться по имени.

– Давайте поговорим.

– Я все сказала.

Голос у женщины был хриплый, низкий.

– Ее зовут Лана Белякова, – материализовался справа Горин. – Я комитетским звонил.

Сказав это, оперуполномоченный тут же исчез; Кожин сосредоточился.

– Лана. Вы понимаете, что облили бензином ребенка?

– Да, – без эмоций сказала женщина.

– Уберите зажигалку. Ваш ребенок не должен страдать.

– Я знаю, что на меня вам наплевать, – тем же тоном продолжила женщина. – На мои требования. Может быть, хоть так вы меня услышите.

– Что вы хотите?

– Я все сказала.

Совершенно идиотская ситуация: не говорить же, что его не было в момент речи! Краем глаза Кожин увидел, что подъехало телевидение. Замечательно.

– Лана, послушайте меня. Убийцы вашего мужа понесут наказание. Для этого не нужно калечить дочку.

– Одного убийцу вы не поймали, второго выпустили. Если это не остановить, вы оправдаете третьего. Теперь о моем погибшем муже узнают люди и не дадут вам этого сделать.

В принципе, для привлечения внимания к делу она сделала все. С двух сторон толпу уже снимали. Резонанс обеспечен.

– Лана, посмотрите вправо.

Женщина дернула головой, как испуганное животное, увидела камеру, прижала ребенка крепче.

– Видите? – спокойно продолжал Кожин. – Вас снимает телевидение. Скажите свои требования на камеру. Труп уже ничего не скажет и бороться не сможет. Скажите свои требования и бросьте зажигалку как можно дальше от себя.

Впоследствии он еще выслушает от своего начальства, что необходимо было не допустить съемку, разогнать журналистов; но это будет потом. Сейчас он внимательно смотрел, как репортер, тоже не лишенный сострадания человек, просит жестами отдать ребенка; как Белякова отрицательно качает головой и сначала неуверенно, потом все более сильным голосом начинает говорить на камеру; как оперуполномоченный Горин, обежавший здание и теперь прячущийся за углом позади женщины, выжидает удобный момент.

– Одному убийце удалось скрыться. – Голос Беляковой звучал все громче. – И вместо того чтобы приложить все усилия, чтобы поймать его, наши правоохранительные органы выпустили второго убийцу! Я боюсь, что оправдают и третьего. В моих руках сейчас наша дочь. И я не хочу, чтобы она выросла, зная, что убийцы ее отца остались безнаказанными.

– Никакой логики, – пробормотал Жижков.

– Я прошу обратить внимание на меня! – Белякова сжимала дочь сильнее, но та так и не издала ни звука. – Я прошу справедливости! Я хочу, чтобы убийцы понесли наказание, пусть даже такой ценой!

– Но ваш ребенок…

– Пусть на их совести будет кровь не только моего мужа!

Горин начал тихонько выходить из-за угла. Жижков замер, потом подтолкнул Кожина; тот боялся только одного: чтобы репортер или оператор не привлекли к крадущемуся оперативнику внимания Беляковой. Но те вели себя профессионально и даже глазом не повели.

– И чтобы весь мир увидел, – почти крикнула Белякова, – до чего доводят людей…

Н-на! – Горин, тихонько, с сосредоточенным видом все это время, почти не дыша, подкрадывался к женщине, прыгнул, схватил ее правую руку и резко выкрутил; она закричала и выронила зажигалку, Горин дал по ней носком ботинка, и та отлетела к ногам Жижкова; капитан торопливо наступил на пластик, посмотрел на Кожина:

– Поднимать или отпечатки?

– В пакет, – махнул рукой майор, подбегая к женщине; ребенка уже забрала какая-то женщина в гражданском, наверное, с телевидения; Горин заламывал руку Беляковой и держал ее за шею, сгибая к земле. Она не сопротивлялась, только начала плакать. Несло бензином.

– Веди ее к нам, – сказал Кожин. – Лана, вам есть с кем оставить ребенка?

– Бабушка…

– Хорошо.

Подбежал Сушин из ОДН, сказал, что девочку отдали подъехавшей скорой…

– …И что теперь будет?

Глаза у Ланы были сухими и покрасневшими. Ей нужно было покурить, но еще не принесли другую одежду, а рисковать никто не хотел.

– Предъявят тебе покушение на убийство, – пожал плечами Краев. Он приехал с вызова и сразу оказался в гуще событий: Белякову завели в его кабинет. – Какого ты хера ребенка бензином обливала?

Лана дернула плечом.

– Ну вот, теперь поедешь к следователю, там будешь рассказывать. Прав тебя на ребенка лишат, саму посадят. Оно стоило того?

В РОВД не смолкали телефоны. По двум телеканалам в срочных выпусках дали репортаж с места происшествия, даже без монтажа, и теперь руководство требовало объяснений. Естественно, уже досталось всем, кто был на месте и не предотвратил видеосъемку, и это было только первой волной.

– Тут вещи принесли. – В двери показалось лицо Голикова. – Пускать можно? Бабушка вроде.

– Вещи забери, пусть ждет стоит.

– Мама, – тихо сказала Лана. – Дайте увидеть ее.

– Успеешь.

– Тут это… спрашивает, что с девочкой? Иди поговори, я посижу. – Оперативник сменил его, сев за стол напротив. Краев вышел в коридор, плотно закрыл за собой дверь. Немолодая женщина с бледным лицом стояла возле стены, держа в руках большой пакет.

– Что с Ланой, что с Милочкой?

– Милочка – это внучка ваша?

– Да, да…

– Лана облила себя и ее бензином, стояла с зажигалкой. Удалось обезвредить.

– Да что вы говорите такое…

– Выпуск новостей вечерний посмотрите. Девочку отвезли в больницу, в дежурной части спросите куда, они оставили координаты. Это с одеждой?

– Господи, да как же так…

Женщина закрыла рот рукой. Краев взял пакет.

– Идите, идите, – сказал он. – Мало ли, что там в больнице понадобится. Внучке вы сейчас важнее.

Несмотря на все смягчающие обстоятельства, Лане Беляковой вынесли приговор по п. «в» ч. 2. ст. 105 УК РФ – «Покушение на убийство малолетнего». Ее отправили отбывать наказание на восемь лет, и это даже для представителя обвинения было довольно сурово; прокурор ждал слов «условно». Милану отдали под опеку бабушке.

– Так она не в аффекте была? – спросил Горин, услышавший спустя несколько месяцев результат задержания.

– Экспертиза показала, что нет. Но лично мне казалось, – сказал Кожин, – что она была в безумии.

Минина вызвали в дежурную часть, когда он уже собирался идти домой; рабочий день в полиции ненормированный, но сегодня был редкий случай, когда участковый закончил с бумагами, планерку не проводили, а вызванный на вечер человек позвонил и попросил перенести визит. Участковый сдался не сразу.

– Без выезда никак? Или завтра с утра зайти?

– Нет. Соседи уже трижды звонили.

– Ну как обычно, позвонят, потом спать лягут…

– Надо съездить, – повторил дежурный. – Там ситуация… в квартире вонь, никто не выходит, а неделю назад были громкие крики. Как при драке. Ну тогда никто не стал выяснять, вроде быстро закончилось. А сейчас родственник тревогу забил, что никто не открывает.

– А я там что сделаю? – глупо переспросил Минин. – Уже не дерутся.

Дежурный посмотрел на него насмешливо.

– Там уже передрались, – хмыкнул он. – Теперь трупом воняет. За опером зайди, там Краев сегодня на сутках.

Участковый прошел через двор к корпусу уголовного розыска и следствия, нашел кабинет Краева, заглянул; тот печатал что-то, сверяясь с лежащими рядом бумагами.

– Там выезд, – не заходя в кабинет, сказал Минин. – Дверь закрыта, обстановка странная, соседи беспокоятся.

– Опять ты, – не высказал радости Краев. – Опять воняет?

Минин кивнул.

– Они там совсем разума лишились? Опять мне бабкин мусор разгребать?

– Нет, в квартире сильно кричали, а потом перестали. Неделю назад, – уточнил Минин. Оперативник посмотрел на него как на ненормального.

– И какого хера мы сейчас понадобились? Будут еще раз кричать, тогда поедем.

– Там как получилось… Приехал родственник, а ему дверь не открывают и запах; он у соседей спросил, не знают ли чего. Те сказали, что уже неделю тишина. А до этого кричали.

– Так а чего они неделю назад не позвонили?!

Минин пожал плечами.

– Шандец, – подытожил Краев. – Ладно, едем. Третий раз придешь по такому поводу – сразу проси другого опера.

Машина дежурки привезла их к высоткам в дальнем квартале города, где только пару месяцев назад торжественно открывали новый жилой комплекс.

– А дом-то из дорогих, – отметил Краев, направляясь к подъезду. – Если не будет ключей, дверь мы так просто не сломаем, МЧС надо будет звать.

Минин тревожно посмотрел на оперативника:

– А мы имеем право?

Краев пожал плечами.

– Я еще ни разу не ломал. Так все выходили. Но надо же начинать.

Они поднялись на восьмой этаж; запах было слышно еще с пятого. На лестничной клетке толпились соседи. Дверь была массивной, металлической, со сложными замками; Минин огляделся.

– Скажите, запасные ключи есть у кого?

– Жена сейчас привезет, – шагнул к нему дядька с дрожащими губами. – Это дочки моей квартира. У меня дубликат был.

– Давно дочку не видели?

– Да вот, с субботы… Потом звонил – трубку не берет, решил поехать, а тут запах…

– А лет сколько дочке?

– Шестнадцать… я, понимаете, женился второй раз, она против была… Я ей тогда квартиру купил, чтобы сама жила, чтобы не ссориться, вроде помирились…

– А с кем она проживала, знаете? – спросил Минин. Дядька помотал головой.

– Мне говорила, что одна живет, я же проверять не полезу… взрослая уже… Мила, Мила, давай ключи, вот и жена… – К нему быстро подошла испуганная женщина, протягивая связку. – Вы сами откроете?

Краев посмотрел на участкового, который не проявлял желания приближаться к двери, взял ключи; два поворота верхнего замка. Минин вспомнил, что он тоже на выезде, и теперь заглядывал через плечо. Краев медленно открыл дверь наполовину. Посередине коридора, на массивном металлическом светильнике-треугольнике, висел мужчина; почерневший язык уже не помещался во рту и вывалился за пределы губ, лицо вздулось и потемнело, под трупом на полу – неровное темное пятно, рядом опрокинутый стул с витой спинкой. Минин охнул, но не растерялся и развернулся к собравшимся снаружи:

– Двое, вы и вы, заходим, будете понятыми, остальным не двигаться! Место происшествия не топтать!

– Звони в дежурку, – негромко сказал Краев, аккуратно проходя по стеночке мимо висельника. – Пусть вызывают комитетского. – Он заглянул в первую дверь налево – ванная комната, чистая, только полотенце сброшено на пол; быстро осмотрел прилегающие туалет, кухню: на кухне беспорядок, перевернута пепельница с окурками, пепел рассыпан по подоконнику, на столе бутылка водки, вторая – в раковине, разбита. Комната рядом: на кровати смятое белье, скомканное одеяло; рядом с кроватью – труп девушки, лицом вниз, одна рука неестественно торчит. Краев присмотрелся: из-за гниения не разобрать, но вроде ссадины на опухшей шее. В комнате следы борьбы, перевернуты стулья, разбито стекло в шкафчике. – Игорь, ты звонишь?

– Да, – отозвался Минин из коридора.

– Скажи, два трупа, предварительно убой и суицид. Эксперта пусть захватят.

На секунду в проеме двери показалось испуганное лицо участкового, но тут же исчезло, и его голос довольно уверенно передал фразы Краева. Понятые, держась за рты, маячили где-то поодаль. Краев подошел к балконной двери, раскрыл ее; свежий воздух ворвался в квартиру.

– Где там дядя? Я опрошу его быстро, а ты иди по соседям. – Оперативник подозвал Минина к себе, сделал голос тише: – Ты опрашивай полноценно, но в записях акцент делай на том, что после криков никто из квартиры не выходил. Чтобы не нарисовались у нас другие подозреваемые.

– А если…

– Что – если? Классическая картина: убил девчонку, повесился от страха. Или от угрызений совести. Но знаешь, бывают такие, фантазеры, начнут рассказывать, что из квартиры банда выходила в час ночи…

– А если выходила?! – не мог понять Минин.

Оперативник вздохнул:

– Ладно, ты опрашивай дядьку, я пойду по соседям.

Картина, исходя из совокупности опросов, была печальной: девчонка после переезда пошла в разнос, злоупотребляла спиртными напитками, последнее время жила с одним и тем же мужиком старше себя; покойник страдал приступами ревности, неоднократно поколачивал свою подружку, но она в полицию не обращалась, зато через некоторое время хвасталась новыми драгоценностями, телефоном или сумочкой; в прошлое воскресенье пара вернулась домой за полночь, явно под хмельком, как успела заметить консьержка. Они начали ругаться еще на первом этаже, покойник кричал что-то про «твоего Артурчика». Потом, по словам соседей, половину ночи из квартиры слышались крики, но по привычке никто не обратил внимания; больше живыми парочку никто не видел. «Замечательно», – подытожил про себя Краев. Примерно то же самое сказал ему выехавший на место происшествия новенький следователь Купчин:

– Самое быстрое раскрытие года!

– Вроде того. Мы больше не нужны, наверное? – Оперативник огляделся в поисках Минина. – Материал сейчас участковый тебе отдаст, где-то он ходит. Или остаться?

– Да нет необходимости. Езжайте.

– Приглядывай только за папашей, – сказал Краев. – Он в квартиру не заходил, с сердцем плохо стало.

– А раньше ему не было плохо, когда он девчонку без контроля сюда заселил? Бросают без надзора, нам потом катайся. Шестнадцать лет, а уже убита из ревности, куда мир катится!

Краев пожал плечами:

– В общем, я предупредил. Мы поехали.

Только Минин успел выйти из патрульной машины, как к нему подошел Жижков, заместитель командира ППС, одетый по «гражданке»; он поздоровался и сказал:

– Ты же обслуживаешь Жмайлова, три?

– Я, – кивнул Минин. Он не помнил наизусть всю свою территорию, но Жмайлова, 3, располагался через два дома от РОВД, и странно было бы его не знать. – А что случилось?

– Там позвонили сейчас, разборки какие-то. Давай пройдемся, глянем?

– Пешком?

– А зачем машину гонять?

– Так я без формы, как я туда официально пойду?

– А ты что, без формы не сотрудник?

Минин сомневался, но все же пошел следом за Жижковым, который, насвистывая что-то себе под нос, уверенно направлялся к дому номер три. Толпу они заметили издалека: разнополые граждане что-то возмущенно кричали, доказывали друг другу, разводили руками. «Надо было по форме идти», – тоскливо подумал Минин. Они подошли ближе.

– Уча… – начал представляться лейтенант, но Жижков дернул его за рукав.

– Здравствуйте, граждане! – довольно развязным тоном сказал он. – Что за митинг?

– А ты хто такой? – раздалось из толпы. – На хер иди.

– А ты «по форме» хотел, – хмыкнул комвзвода. – Так че, по какому поводу собрались? Я тут хату купил недавно…

На него тут же накинулись со всех сторон; Минин перестал что-то понимать довольно быстро, но Жижков был закаленным и информацию фильтровать умел даже из воздуха. Через пару минут он уже знал: в квартире пятнадцать, что во втором подъезде, поселился наглый мужичонка, мусор выбрасывает на лестничную площадку, по ночам врубает музыку до четырех утра, водит пьяных и голых баб шлюшной наружности, и управы на него нет.

– Еще машина его весь двор перегородила! – крикнула какая-то женщина из толпы. – С коляской не проехать! Вон, белая, страхолюдная!

Минин посмотрел, куда показывали; возле подъезда стоял светлый «Джилли».

– А что он, дома?

– Сейчас нет! Скоро придет, и опять начнется! А у меня дети маленькие!

– В подъезде вонь стоит!

– Вот мразь какая, – сказал Жижков. – Мне такой сосед на хер не нужен. Давайте так! Напишем сейчас пару объяснений, а я грамотно заявление накатаю да сегодня же в полицию отнесу! Пусть припугнут его!

Поднялась суета, впрочем, довольно организованная. Кто-то написал объяснение сам, у кого-то их отобрал Минин. Жижков еще раз погрозил кулаком в сторону «Джилли», клятвенно пообещал разобраться и, не прощаясь, пошел прочь; Минин поспешил за ним, и вскоре оба оказались на парковой аллейке, ведущей к полиции.

– Видишь, – шагая по выложенной камнями дорожке, наставлял участкового Жижков. – Ты и объяснения отобрал, и на место вышел, и в конфликт ни с кем не вступил. Сейчас черканешь рапорт, что такого-то в квартире по месту прописки не оказалось, следовательно, факты не подтвердились, и живи спокойно.

– Надо было хотя бы подождать его, предупреждение сделать…

– Да на черта тебе это? Видел, какая толпа? Они бы, если поняли, что мы из полиции, с живых бы не слезли. А клиент борзый, с ним если говорить, то с глазу на глаз.

– Но они опять пожалуются!

– И пусть жалуются. Может, к тому времени он от них устанет да прекратит хулиганить. И шлюшных баб водить. Может, тебя на другой участок переведут. Главное, на сегодня отработали.

Минин чувствовал себя Иудой от полиции. К нему обратились за помощью, а он всех надул и сбежал. Но Жижкова это совершенно не беспокоило, он перевел разговор на тему своей невыплаченной ипотеки, и потихоньку участковый переключился с тяготящих его мыслей.

Начало июля незаметно сменилось сентябрем, менялись и лица граждан, обращавшихся за помощью в РОВД, но события иногда повторялись, как и участвующие в них сотрудники. Как, например, Краев, который зашел в дежурку по своим делам, а получил приглашение на выезд в составе оперативной группы на знакомую улицу.

– Какой-какой адрес?

– Да куча заявлений оттуда была, устали объяснять, что это не к полиции. Там бабка квартиру захламила.

– Точно! – вспомнил Краев. – Я еще ездил туда с малахольным нашим, участковым-новичком. И что сейчас?

– Вроде как не выходит уже больше двух недель, и воняет еще сильнее.

– Да ну на хер. Это ж туда лезть и среди мусора ее искать. Пусть уже догнивает до конца, потом все вместе экскаватором выгребут.

Миронько укоризненно посмотрел на оперативника.

– Ну ты это… Человек, может, умер.

– Да ты не видел эту квартиру. Помереть – то лучший выход.

…В знакомом дворе Краев встретился с Мининым, который прибежал с другого происшествия – разбитых цветочных колпаков в палисаднике. Он кивком приветствовал участкового.

– А я еще раз сюда приезжал, – сказал Минин. – Где-то с месяц назад. Она мне дверь открыла, обещала убраться.

– Убралась, – пожал плечами Краев. – Надеюсь, там изнутри дверь закрыта.

От Следственного комитета дежурил самый старший из сотрудников Виктор Мокин; он откровенно не любил выезжать на подобные происшествия, поскольку давно уже занимался преступлениями экономической направленности и копание в грязи осталось в далекой следственной молодости. Сейчас он стоял неподалеку от подъезда и разговаривал с главным по дому.

– Слушай, – обратился он к Краеву, – ну смерть естественная, мне тут делать нечего.

– Мы еще дверь не вскрыли.

Краев изначально недолюбливал всех следователей комитета, а Мокина в особенности.

– Ну вскроем, и что поменяется?

– А вдруг она там с топором в башке лежит?

Мокин поморщился:

– Кому она нужна?

– Черным риелторам! – влез Минин, вспомнивший рассказ Голикова о схожем происшествии. – Убили, чтобы квартиру отжать!

На участкового с изумлением посмотрели и следователь, и оперативник. Если Краев и говорил о топоре в голове, то только чтобы позлить комитетского и не дать ему уехать раньше времени, спихнув весь материал на участкового как «скоропостижку». Неожиданная, да еще и искренняя поддержка его версии, влекущая за собой потенциальный геморрой с раскрытием преступления, ему была совершенно не нужна.

– Какие риелторы? Ты газет начитался?

– А что! – продолжал Минин. – Было уже такое! Убили бабку, а квартира потом государству перешла! Она тут так всем надоела, что все возможно! Она и мне жаловалась в прошлый раз, что ее затравили.

Мокин посмотрел на участкового с ужасом.

– Ты рапорт писал об этом?

– Нет, была устная беседа. Для профилактики.

– Вот и забудь тогда. Если только у нее реально топор из башки не торчит. Если торчит, пойдешь свидетелем.

– Или подозреваемым, – буркнул Краев. – Идем, вон слесаря притащили.

Бодренький пожилой слесарь предупредил, что вскроет дверь, но на месте не останется и объяснения давать не будет: много вызовов, так что никаких показаний и повесток. «Условия он ставит», – возмутился было Мокин, но оперативник попридержал его: пусть вскрывает да едет, другой пользы от него все равно не будет. Дверь была вскрыта на раз-два. Запах стал невыносимым.

– Слушай, – отходя на два шага назад, сказал следователь. – Мы тут трупным ядом траванемся. Оставь дверь, пусть проветрится хоть немного.

– Да она не проветрится, там окна закрыты.

– Твою же мать, ну выбей окно! Ай, – махнул рукой Мокин и вышел на улицу. Минин заглянул внутрь квартиры: тяжелый запах гниения вперемешку с ароматами мусора, дышать было абсолютно нечем. Бабки он не увидел.

– Что там? – спросил из-за спины Краев. – Есть труп?

– Не вижу. Сейчас, попробую в спальню пройти. – Минин закашлялся.

– Ты воздух не вдыхай! Да и выйди вообще, сейчас санэпид подъедет, в масках зайдут, посмотрят!

Минин покачал головой, хотел ответить, что нужно найти покойную, но закашлялся еще сильнее. В ту же секунду кто-то схватил его за плечи и потащил назад, поставил у стенки в подъезде; здесь воздух был более живительный.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.